|
|
||
В 2005 году российские мужчины в среднем доживали до 59 лет, женщины - до 72. Разрыв в одиннадцать лет, один из самых больших в мире, держится в России до сих пор, а в ряде стран постсоветского пространства ситуация ещё тяжелее.
Обычно это объясняют алкоголем, авариями и "мужским безрассудством". Но если посмотреть глубже, за цифрами смертности стоит другое явление, о котором реже говорят вслух: мужчина постсоветского пространства атомизирован, то есть разобщён, выключен из связей, которые держат человека на плаву.
Атомизация - не врождённое свойство "славянской мужской души". Это результат устройства, в котором мужчина столетиями был средством: для государства, для экономики, для семьи. Инструменту не положено иметь внутренний мир, сеть поддержки и право на слабость.
Эта статья - о том, как постсоветская система производит одиноких мужчин. О социальном капитале, который так и не сложился. Об алкоголе как языке мужского одиночества. И о цене, которую мужчины платят за то, что их научили быть функциями.
Советское государство строило человека не как личность, а как винтик. От мужчины требовалось одно: работа на производстве и армия. Политэкономика устроена так, что мужчина - это рабочая сила, а не субъект жизни.
Социолог Ричард Роуз, изучивший Россию рубежа тысячелетий, назвал такое общество "анти-модерным". В нём нет ни современного рынка, ни доверия к институтам, ни гражданских связей. Люди выживают через неформальные сети - знакомства, блат, семейные кланы.
Эти сети - не признак сплочённости, а её суррогат. Они работают в узком кругу и исключают всех остальных. Человек, входящий в один "круг", не доверяет никому за его пределами, а в самом кругу связь держится на обязательствах, а не на привязанности.
Мужчина в такой системе особенно уязвим. Женщины сохраняли горизонтальные связи: подруги, соседки, материнские сообщества. Мужская же социальность была привязана к институтам - армии, заводу, партии. Когда эти институты рухнули, рухнула и мужская сеть.
Поколение, выросшее при этом порядке, усвоило простой урок: рассчитывать можно только на себя. Помощи не будет, доверять опасно, друзья - это ненадёжно. Урок оказался настолько эффективным, что его передают дальше, уже без всякого государства.
Травма таких поколений отличается от травмы войны или голода. Это тихая, фоновая травма: человек всю жизнь знает, что он сам по себе, что за ним никто не стоит, что его исчезновение никто не заметит до завтрашнего утра.
Важно отделить одно от другого. Атомизация - состояние, при котором человек не имеет связей. Травма - то, что происходит с человеком, когда он остаётся в этом состоянии без опоры. Второе почти всегда следует за первым, но первое создаётся не человеком, а средой.
Мужчина постсоветского пространства вырос в среде, где связи были дефицитом, а не данностью. Он не выбрал одиночество - его к нему приучили, и теперь это выглядит как характер, а не как история болезни.
Исследование Стёклея и коллег, охватившее около восемнадцати тысяч человек в девяти странах бывшего СССР, показало, насколько глубоко засела эта изоляция. Одиночество оказалось распространённым явлением во всех девяти странах - от Азербайджана до Молдовы.
При этом почти в каждом регионе одиночество оказалось связано с двумя вещами: разводом или вдовством и недостатком социальной поддержки. Шансы почувствовать себя одиноким у разведённых и овдовевших были выше в два с половиной - пять раз.
Отдельная и показательная деталь: связь между одиночеством и опасным пьянством обнаружилась в России, Армении и Кыргызстане. То есть там, где мужской алкоголизм - социальная норма, одиночество и выпивка работают в паре.
Удивительно другое. Женщины в этих странах сообщали об одиночестве чаще мужчин. Но это не значит, что мужчинам легче. Это значит, что мужчины реже называют своё состояние одиночеством - даже когда объективно изолированы.
Мужчина, потерявший жену и друзей, не говорит "я одинок". Он говорит "я справляюсь". Атомизированный мужчина не имеет языка, чтобы описать свою беду, и потому не ищет выхода из неё.
Данные Стёклея показывают и другое: разведённые и овдовевшие мужчины теряют связь не только с бывшей женой, но и с её кругом - а он часто был их единственной социальной сетью. Развод для мужчины в этих странах означает не только разрыв отношений, но и резкое сужение всего мира.
Женщина после развода сохраняет подруг, родню, соседские связи. Мужчина после развода часто остаётся с работой и бутылкой. Эта асимметрия - не про "мужскую бесчувственность", а про отсутствие у мужчины собственной сети, независимой от женщины.
Когда говорят, что мужчина одинок "по своей вине", забывают, что его так устроили. Сеть связей, которую женщине дают с детства, мужчине приходится строить самому - без навыков, без примеров, без поддержки. И чаще всего он не строит её вовсе.
Самый страшный документ этой истории - данные о смертности мужчин. Исследование Заридзе и коллег, проследившее судьбы 151 тысячи взрослых в трёх российских городах, показало: при уровне смертности 2005 года до пятидесяти пяти лет не дожили бы 37 процентов российских мужчин.
Для сравнения: среди британских мужчин этот показатель составлял всего 7 процентов. Пятикратная разница в шансах дожить до пенсии - это не генетика и не случайность. Это цена социального устройства.
Мужчины в том исследовании умирали в возрасте 35-74 лет в два с половиной раза чаще женщин: 5 412 смертей против 2 297. Почти три тысячи мужских смертей были напрямую связаны с алкоголем, а половина избыточного риска у пьющих приходилась на внешние причины.
Разрыв в продолжительности жизни между полами исследователи назвали одним из крупнейших в мире. В Москве мужчины в возрасте 55-69 лет умирали более чем вдвое чаще женщин, тогда как в Дании соотношение было почти вдвое мягче.
Мужчина в России не просто живёт меньше женщины. Он живёт в параллельном мире, где смерть в шестьдесят считается нормой, а выживание - вопрос удачи. Такое восприятие само по себе симптом атомизации: общество смирилось с потерей мужчин.
У одинокого мужчины нет собеседника, но есть водка. Исследование Заридзе показало чёткую зависимость: у курящих мужчин 35-54 лет риск смерти за двадцать лет составлял 16 процентов при умеренном употреблении и 35 процентов при употреблении трёх и более бутылок в неделю.
Алкоголь в постсоветском пространстве выполняет работу, которую в других обществах делают разговоры. Выпивка - единственный легальный способ мужчины признать, что ему плохо, не называя это словами.
Исследователи смертности не раз отмечали: всплески мужской смертности в России совпадают с периодами социальной аномии - распада связей и норм. Резкий рост смертности в 1991-1994 годах был связан не только с бедностью, но и с исчезновением смыслов.
Региональный анализ Уолберга и коллег, опубликованный в BMJ ещё в 1998 году, показал: рост смертности в российских регионах в середине девяностых коррелировал не столько с уровнем бедности, сколько с ростом преступности и разрушением социальных институтов.
Мужчина, потерявший работу, статус и связи одновременно, получал три удара сразу. Алкоголь был его способом справиться с потерей - и одновременно способом государства не тратиться на его психику.
Алкоголь выполняет в этой системе ещё одну функцию: он даёт мужчине иллюзию компании. Выпивка с собутыльником - это не разговор, но и не одиночество. Она на час создаёт подобие тепла, которого в жизни мужчины больше нет нигде.
Отсюда понятно, почему антиалкогольные меры в постсоветском пространстве всегда давали резкий эффект на смертность, но не лечили корень. Когда забираешь суррогат тепла, не дав настоящего, человек не становится здоровее - он просто остаётся без единственной опоры.
Суицид - самый жёсткий показатель атомизации. Россия входила в число мировых лидеров по числу самоубийств: 19,7 на сто тысяч населения в 2011 году. И ядром этой статистики были именно мужчины среднего возраста.
Анализ суицидальной смертности в России за полвека показал характерную картину. Уровень самоубийств среди мужчин 30-54 лет держался стабильно высоким десятилетиями, обгоняя даже старшие возрастные группы, где суицид обычно чаще.
Те же данные показали и реакцию на социальные изменения. Антиалкогольная кампания середины восьмидесятых снизила число самоубийств почти на сорок процентов. Распад СССР вызвал рост на шестьдесят процентов за три года.
Мужчины, пережившие молодость в годы сталинского террора, несли повышенный риск суицида всю жизнь, показал когортный анализ. Травма, полученная в юности, не исчезает с возрастом - она переживает вместе с мужчиной.
Это прямой ответ на вопрос о "травмированности". Атомизированный мужчина несёт свою боль в одиночку, не имея ни институтов, ни друзей, ни языка для её описания. Финал такой истории часто пишется не словами, а статистикой смертности.
Атомизация - не только российская история. Данные по девяти странам бывшего СССР показывают: одиночество распространено повсеместно, от Кавказа до Центральной Азии. Различаются лишь пропорции и формы.
В странах, где сохранились крепкие клановые связи, одиночество встречается реже, но носит иной характер: оно настигает тех, кто выпал из клана, - разведённых, переехавших, отвергнутых. В обществах с разрушенными институтами одиночество становится всеобщим фоном.
Мужчина везде оказывается в проигрышной позиции. Там, где связи держатся на клане, он подчинён клану и не имеет собственного выбора. Там, где связей нет, он выброшен на произвол судьбы. В обоих случаях он не хозяин своей жизни.
Украинская исследовательница Анна Роткирх, изучавшая постсоветских мужчин в книге "Мужской вопрос", описала их положение как зажатость между ролью кормильца и невозможностью эту роль исполнить. Мужчина должен - но не может, и потому молчит.
"Должен, но не может" - формула постсоветской маскулинности. Должен зарабатывать, защищать, обеспечивать. Но где взять силы, если общество не даёт ни защиты, ни работы, ни признания? Мужчина остаётся один на один с этим долгом.
Советский и постсоветский порядок построил жёсткое разделение ролей. Мужчина - добытчик и защитник, женщина - хранительница дома. Этот контракт выглядит симметричным, но он держится на одной-единственной опоре: на способности мужчины зарабатывать.
Экономический кризис начала девяностых эту опору выбил. Массовые неплатежи зарплат, закрытие заводов, обесценивание сбережений ударили по мужчине как по кормильцу сильнее, чем по кому-либо ещё: вместе с деньгами исчезла его роль.
Исследователи смертности того периода фиксировали рост смертности именно у мужчин трудоспособного возраста. Уолберг и коллеги связали это не с бедностью как таковой, а с распадом привычного социального устройства: человек терял не только доход, но и статус, и место в сети связей.
Гендерный контракт не отменили, он остался, но без возможности его исполнять. Мужчина продолжал нести роль кормильца, не имея средств для неё. Отсюда стыд, молчание и попытка справиться с позором в одиночку - чаще всего с помощью алкоголя.
Роткирх описала это положение как зажатую роль: мужчина должен, но не может. Парадокс в том, что сама по себе обязанность не отменялась ни на день. Менялись только шансы её исполнить, и эти шансы падали.
Атомизированному мужчине нечем назвать свою боль. В его словаре нет слов для отчаяния, кроме тех, что разрешены: усталость, занятость, "всё нормально". Психическое неблагополучие у мужчин протекает иначе, чем у женщин, и чаще маскируется под раздражение и пьянство.
Исследование Оксюзян и коллег обнаружило любопытный парадокс: российские мужчины сообщают о собственном здоровье лучше, чем женщины, хотя умирают заметно раньше. Мужчина не видит и не признаёт своё состояние - до момента, когда лечить уже поздно.
Тот же парадокс работает с одиночеством. Женщины в странах бывшего СССР чаще признаются в нём, но именно мужчины чаще кончают с собой. Мужское одиночество невидимо, потому что у него нет голоса - только статистика.
Молчание встроено в воспитание. Мальчику с детства объясняют, что слёзы - стыд, жалобы - слабость, а просьба о помощи - унижение. Так ребёнок учится быть одиноким взрослым задолго до того, как столкнётся с настоящей бедой.
К этому добавляется стигма обращения к специалистам. В постсоветском пространстве психотерапия до сих пор воспринимается как признание поражения. Мужчина скорее выпьет с соседом, чем сядет напротив психолога, - и сосед часто оказывается таким же молчаливым.
Атомизация не исчезла вместе с Советским Союзом. Она стала привычкой, передаваемой в семьях: мальчику говорят не жаловаться, не просить помощи, рассчитывать только на себя. Из поколения в поколение передаётся не сила, а изоляция.
Мужчина СНГ и сегодня живёт в системе, где его ценность измеряется функцией: что он зарабатывает, что производит, что охраняет. Внутренний мир мужчины - его чувства, страхи, потребность в близости - никого не интересует.
При этом именно мужские связи оказались важнейшим фактором выживания. Исследования одиночества сходятся в одном: изолированный человек умирает раньше, а социальная поддержка работает как защита от смертности, сопоставимая с отказом от курения.
Постсоветский мужчина оказался в ловушке: ему объективно нужнее других поддержка, а научили его именно тому, как от неё отказываться. Чем тяжелее его положение, тем меньше он способен обратиться за помощью.
Разорвать эту ловушку можно только одним способом: перестать считать мужчину средством. Мужчина не обязан быть солдатом, кормильцем и функцией одновременно. Ему позволено иметь друзей, чувства и право на слабость - и от этого выиграют все.
Атомизация и травма мужчин СНГ - не личный провал миллионов отдельных людей. Это результат системы, которая десятилетиями использовала мужчину как инструмент и не вкладывалась в его связи, чувства и здоровье.
Цифры говорят сами за себя: пятикратная разница в шансах дожить до пятидесяти пяти, разрыв в одиннадцать лет между мужчинами и женщинами, стабильно высокий суицид мужчин среднего возраста. Так выглядит общество, которое потеряло мужчин из виду.
Одинокий мужчина, топящий отчаяние в алкоголе, умирающий в шестьдесят и не имеющий ни одного человека, которому мог бы позвонить, - не "слабое звено". Это человек, у которого отобрали всё, что держит других на плаву: связи, язык для чувств и право просить о помощи.
Хорошая новость в том, что атомизация обратима. Связи строятся, дружба восстанавливается, разговор о чувствах можно начать в любом возрасте. Для этого не нужно ждать, пока государство или общество изменятся первыми.
Мужчина постсоветского пространства не должен доказывать свою ценность ранней смертью. Он не должен быть средством для чужих целей и не должен расплачиваться за чужие ошибки здоровьем и жизнью. Он имеет право на слабость, на поддержку и на длинную жизнь - и ему не за что извиняться за это право.
Первый шаг к выходу - отказ от формулы "сам справится". Сам не справится, и это нормально. Мужчина, который научился просить о помощи, живёт дольше того, кто молчит из гордости. Данные о смертности не оставляют в этом сомнений.
Второй шаг - признать, что связи строятся. Дружба не падает с неба и не держится на крови: ей нужны время, регулярность и общие дела. Мужчина, который в сорок лет начинает заново собирать круг людей вокруг себя, не смешон - он спасает собственную жизнь.
И третий шаг, самый трудный, - перестать быть средством даже для самого себя. Служить можно делу, близким, стране - но не ценой собственного здоровья и связей. Сломанный инструмент не служит никому. Живой мужчина служит лучше.
1. Zaridze D., Lewington S., Boroda A. et al. Alcohol and mortality in Russia: prospective observational study of 151 000 adults. The Lancet, 2014, vol. 383, no. 9927, pp. 1465-1473 (до 55 лет не дожили бы 37% мужчин при уровне смертности 2005 г.; 16%, 20% и 35% риска смерти у пьющих мужчин 35-54 лет).
2. Stickley A., Koyanagi A., Roberts B. et al. Loneliness: Its Correlates and Association with Health Behaviours and Outcomes in Nine Countries of the Former Soviet Union. PLoS ONE, 2013, vol. 8, no. 7, e67978 (около 18 000 респондентов; одиночество у разведённых и овдовевших в 2,4-5,5 раза чаще; связь одиночества и пьянства в России, Армении, Кыргызстане).
3. Oksuzyan A., Shkolnikova M., Vaupel J. W. et al. Sex differences in health and mortality in Moscow and Denmark. European Journal of Epidemiology, 2014, vol. 29, no. 4, pp. 243-252 (разрыв в продолжительности жизни по полу в России более 10 лет; смертность мужчин 55-69 лет в Москве более чем вдвое выше женской).
4. Jukkala T., Stickley A., Mäkinen I. H. et al. Age, period and cohort effects on suicide mortality in Russia, 1956-2005. BMC Public Health, 2017, vol. 17, p. 235 (19,7 суицидов на 100 000 в 2011 г.; спад на ~40% в 1984-1986 гг. и рост на ~60% в 1991-1994 гг.; высокий суицид у мужчин 30-54 лет).
5. Walberg P., McKee M., Shkolnikov V. et al. Economic change, crime, and mortality crisis in Russia: regional analysis. BMJ, 1998, vol. 317, no. 7154, pp. 312-318 (рост смертности в середине 1990-х связан с преступностью и распадом социальных институтов).
6. Rose R. Uses of social capital in Russia: modern, pre-modern, and anti-modern. Post-Soviet Affairs, 2000, vol. 16, no. 1, pp. 33-57 (Россия как "анти-модерное" общество с сетями выживания вместо институтов).
7. Rotkirch A. The Man Question: Loves and Lives in Late 20th Century Russia. University of Helsinki, 2000 (положение мужчины как "должен, но не может": роль кормильца без возможности её исполнить).
|