|
|
||
В декабре 2018 года Госдума приняла Федеральный закон No 350-ФЗ, поднявший пенсионный возраст. Мужчины выходят на пенсию в 65 лет, женщины в 60. Один и тот же закон. Разные ставки. Мужчина отчисляет взносы в Пенсионный фонд 40 лет, женщина 35. Мужчина при средней продолжительности жизни 67 лет получает пенсию 2 года, женщина при 78 годах 18. На каждый рубль взносов мужчина забирает из фонда в 9 раз меньше, чем женщина. Никакой компенсации за эту асимметрию в законе нет. Гендерный фактор нигде не упомянут, но именно он определяет, кто платит, а кто получает.
Парадокс в том, что формальное равенство перед законом в России и большинстве стран Европы закреплено конституционно. Статья 19 Конституции РФ прямо говорит: "мужчина и женщина имеют равные права и свободы и равные возможности для их реализации". Аналогичные нормы есть в Конституциях Франции, Германии, Швеции. И всё же целый пласт правовых норм ставит мужчину в системно невыгодное положение, не нарушая букву конституции. Норма нейтральна по форме, но асимметрична по эффекту.
Это не конспирология и не "мужское движение". Это предмет социологии права, гендерных исследований в юриспруденции и сравнительного правоведения. Jose Pina-Sanchez и Linda Harris в British Journal of Criminology в 2020 году на материале 350 000 приговоров судов Великобритании показали, что женщины на 10% чаще избегают тюремного заключения, чем мужчины за аналогичные деяния, и при присуждении тюрьмы получают в среднем на 10-15% более короткие сроки. Это не разговоры, это данные.
Цель этой статьи - пройти по семи правовым сферам, где пол определяет правовое положение мужчины, и посмотреть, что именно закреплено в законах, а что проявляется только в судебной практике. Цель не обвинить государство или женщин, а показать структуру. Если вы мужчина, важно знать, где правовая система ставит вас в невыгодное положение по умолчанию, и где ваши интересы придётся защищать активнее, чем интересы вашего контрагента.
Пенсионная реформа 2018 года в России подняла возраст выхода на пенсию: мужчины до 65 лет, женщины до 60. К моменту её принятия ожидаемая продолжительность жизни при рождении составляла, по данным Росстата, около 67 лет для мужчин и 78 лет для женщин. После реформы средний мужчина работает 40 лет (с 25 до 65) и живёт на пенсии 2 года. Средняя женщина работает 35 лет (с 25 до 60) и живёт на пенсии 18 лет.
Если упростить до денег, мужчина отчисляет в Пенсионный фонд 22% зарплаты в течение 40 лет и забирает пенсию 2 года. Женщина отчисляет 22% зарплаты 35 лет и забирает пенсию 18 лет. То есть мужчина платит в 1,14 раза больше взносов, а получает в 9 раз меньше пенсии. Никакой компенсации за эту асимметрию нет ни в ФЗ-350, ни в ФЗ-167 "Об обязательном пенсионном страховании", ни в каких-либо иных нормативных актах. Закон говорит о "страховом стаже", но не о том, что у одного пола стаж объективно не успевает вырасти до уровня другого.
Защитники реформы скажут, что продолжительность жизни мужчин ниже по причинам, которые не зависят от закона: алкоголь, травмы, курение. Это правда, но не вся. Часть мужской сверхсмертности - результат тех самых правовых норм, что обсуждаются ниже в этой статье: обязательная воинская повинность, более опасные профессии, худший доступ к программам реабилитации, более суровое обращение в уголовной системе. Если мужчины умирают раньше отчасти из-за закона, то использовать эту раннюю смерть для повышения пенсионного возраста - логический круг, в котором жертва становится причиной собственного ущемления.
Это не уникальная российская ситуация. В большинстве стран ОЭСР мужчины выходят на пенсию на 2-5 лет позже женщин, при том что живут в среднем на 5-7 лет меньше. Jonas Radl в работе, опубликованной в European Sociological Review в 2012 году, проанализировал данные по 18 странам Западной Европы и пришёл к выводу, что разрыв в пенсионном возрасте объясняется не демографией, а инерцией патриархальных норм XIX века: предполагалось, что мужчина добытчик, женщина иждивенец. В XX веке эти нормы не пересматривались. То есть перед нами не "объективная необходимость", а правовой пережиток, который сохраняется потому, что у мужчин нет политического давления для его отмены.
Здесь есть важный нюанс. Мужчина не "должен" обществу работать 40 лет, чтобы потом не дожить до пенсии. Он не обязан покрывать чужие потребности - в том числе потребности пенсионной системы в устойчивости. Если закон ставит его в положение, при котором он объективно не успевает воспользоваться тем, что оплачивает, у него есть полное право считать этот закон нарушающим принцип пропорциональности. И разговор о "социальной солидарности" здесь не работает, потому что солидарность должна быть симметричной: нельзя брать у одной группы в 9 раз больше, чем отдавать.
Статья 59 Конституции РФ провозглашает: "Защита Отечества является долгом и обязанностью гражданина Российской Федерации". Сама по себе норма гендерно-нейтральна. Но Федеральный закон No 53-ФЗ "О воинской обязанности и военной службе" уточняет: призыву подлежат граждане мужского пола в возрасте от 18 до 27 лет. Женщины не подлежат призыву, могут служить только по контракту и добровольно. За уклонение от призыва статья 328 УК РФ предусматривает до 2 лет лишения свободы. Никакой аналогичной обязанности для женщин в законе нет.
Это значит, что существует одна единственная форма законного принудительного труда, и она распространяется только на мужчин. В период службы призывник получает около 2000 рублей в месяц, не имеет права покидать часть, не имеет права сменить место жительства и работу, подчинён уставу. По определению Международной организации труда (конвенция No 29 от 1930 года), принудительный труд - это "всякая работа или служба, требуемая от какого-либо лица под угрозой какого-либо наказания, для которой это лицо не предложило добровольно свои услуги". Призыв подходит под это определение полностью. Исключение в конвенции сделано для "военной службы" - но только если она обязательна для всех граждан без различия пола.
Panu Poutvaara и Andreas Wagener в работе "Conscription: Economic costs and political allure", опубликованной in European Journal of Political Economy в 2007 году, подсчитали, что для призывника год службы - это упущенный доход в размере 50-70% его потенциальной зарплаты на гражданке. Для России, где средняя зарплата молодого мужчины без высшего образования превышает денежное довольствие призывника в 20-30 раз, цифры значительно выше. То есть закон не просто отнимает год жизни - он отнимает год заработка, карьеры, образования. И это бремя ложится только на один пол.
Saskia Stachowitsch и Sanna Strand в работе, опубликованной в European Journal of Politics and Gender в 2024 году, проанализировали гендерную политику воинской повинности в 80 странах. Только Норвегия (с 2015 года) и Швеция (с 2018 года) ввели гендерно-нейтральный призыв. В остальных 78 странах, включая Россию, обязанность закреплена только за мужчинами. Авторы приходят к выводу, что этот институт сохраняется не по военным причинам, а по политическим: государство использует его как средство гражданской социализации мужчин и легитимации мужского подчинения государству. То есть закон, ставящий мужчину в особое отношение к государству, работает как правовой механизм конструирования мужской подчинённости.
С точки зрения прав человека и Конвенции о защите прав человека и основных свобод, разное обращение с мужчинами и женщинами в сфере повинности является дискриминацией по признаку пола. Европейский суд по правам человека в деле Smith and Grady v. United Kingdom (1999) постановил, что разное обращение по признаку пола в военной сфере недопустимо. Но в делах о призыве (например, Pierce v. Norway) суд уклоняется от признания дискриминации, ссылаясь на "свободу государств". То есть на уровне международного права есть двойной стандарт: когда женщина дискриминирована - это нарушение, когда мужчина - это "компетенция государства".
Статья 61 Семейного кодекса РФ прямо устанавливает: "Родители имеют равные права и несут равные обязанности в отношении своих детей (родительские права)". Пол в законе не упомянут. Формально мужчина и женщина равны перед судом при разрешении спора о месте жительства ребёнка. На практике же обзор судебной практики Верховного Суда РФ и эмпирические исследования последних десятилетий показывают: ребёнок остаётся с матерью в 90-95% случаев.
Это не обязательно результат сознательного sexизма судей. В основе лежит презумпция: ребёнку лучше с матерью. Презумпция восходит к "материнскому принципу", закреплённому в статье 8 Декларации прав ребёнка 1959 года и в статье 7 Конвенции о правах ребёнка 1989 года. Эти документы не требуют, чтобы ребёнок жил именно с матерью, но судебная практика интерпретирует их именно так. Отец, чтобы получить ребёнка, должен доказать, что мать "не достойна" - то есть доказать её алкогольную зависимость, жестокость, психическое заболевание. Мать не обязана доказывать ничего: её достаточность предполагается.
Этот паттерн не уникален для России. Сравнительно-правовые исследования опеки в Западной Европе дают близкую картину: суды исходят из презумпции "материнского принципа", при котором ребёнку по умолчанию "лучше с матерью", а отцу нужно доказывать "недостойность" матери. Система работает так, будто женщина по умолчанию жертва, мужчина по умолчанию агрессор.
То есть правовое решение в значительной степени определяется не законом, а гендерными установками людей, которые этот закон применяют. Когда судебный эксперт или судья исходит из представления, что мать "по своей природе" лучше подходит для воспитания ребёнка, он рекомендует и постановляет передачу ребёнка матери даже при равных условиях обоих родителей. Эти установки не закреплены в законе, но они работают как скрытая норма, перевешивающая формальное равенство.
Алиментная обязанность закреплена в статье 80 СК РФ для обоих родителей. По закону платить может и мать, и отец. По данным Федеральной службы судебных приставов, в 2022 году 98% должников по алиментам были мужчины. Это не потому, что мужчины чаще уклоняются. Это потому, что ребёнок в подавляющем большинстве случаев остаётся с матерью. Структура алиментов создаёт следующую ситуацию: мужчина теряет ребёнка при разводе, и тот же мужчина становится единственным, кто обязан его содержать. Женщина получает и ребёнка, и деньги. Это не формула обвинения женщин, а формула правовой асимметрии.
Здесь стоит подчеркнуть главное. Мужчина не "должен" ребёнку или бывшей супруге всё время и деньги, которые у него есть. Закон устанавливает алименты как процент от дохода (обычно 25% на одного ребёнка, 33% на двоих, 50% на троих). Но это уже после того, как суд отдал ребёнка матери. Никакой правовой нормы, которая требовала бы от матери компенсировать отцу потерю времени с ребёнком, нет. То есть закон признаёт только одну сторону потери - финансовую - и только для одного пола.
В Уголовном кодексе России есть две статьи, описывающие одно и то же деяние - лишение жизни новорождённого. Статья 105 "Убийство" применяется к отцу ребёнка и предусматривает наказание от 6 до 15 лет лишения свободы, а при отягчающих обстоятельствах - вплоть до пожизненного. Статья 106 "Убийство матерью новорождённого ребёнка" применяется к матери и предусматривает наказание до 5 лет. Разница в максимуме - в 3 раза. Разница в минимуме - 6 лет versus до 2 лет.
Аргумент законодателя: мать испытывает психотравмирующую ситуацию во время родов и сразу после. Это правда. Роды - физиологический процесс, гормонально и психологически тяжёлый. Но отец, ставший свидетелем гибели ребёнка при родах или переживающий послеродовой кризис, такой же человеческий субъект. Закон отказывает ему в признании его психотравмирующей ситуации. Правовой вывод: эмоциональное состояние женщины признаётся, мужчины - нет.
Это не единственный случай, когда Уголовный кодекс различает субъектов по полу. Статья 131 "Изнасилование" описывает потерпевшего как "женщину". Статья 132 "Насильственные действия сексуального характера" охватывает мужчин, но наказание формально не отличается, а практика применения значительно уже. Сама необходимость отдельной статьи означает, что мужская жертва сексуального насилия концептуально выделена из общего случая. Это влияет на то, как полиция и суды квалифицируют жалобы мужчин: их гораздо реже признают потерпевшими от "изнасилования", а сами мужчины - особенно в российских условиях - редко подают заявления из-за стигмы.
Elizabeth Bates, Linda Kaye и их коллеги в работе, опубликованной в Sex Roles в 2019 году, исследовали восприятие домашнего насилия над мужчинами. Участники эксперимента читали один и тот же сценарий, где менялся только пол жертвы. Когда жертва была мужчина, а насильник женщина, участники оценивали ситуацию как менее серьёзную, реже рекомендовали обратиться в полицию и чаще обвиняли жертву. То есть сам факт мужского статуса жертвы понижает степень правовой защиты, на которую он может рассчитывать в общественном мнении и - часто - в юридической практике.
Здесь важно сделать оговорку. Мужчины в среднем физически сильнее женщин. Когда мужчина избивает женщину, последствия могут быть тяжелее, чем в обратной ситуации. Поэтому строгая защита женщин от насилия имеет смысл. Но это не отменяет того факта, что male жертва существует, что её часто не замечают, что правовые нормы создают для неё дополнительный барьер в виде отдельных статей и отдельных квалификаций. И что сам факт выделения женских статей в уголовном кодексе даёт сигнал: мужчин защищать в меньшей степени.
Jose Pina-Sanchez и Linda Harris в работе "Sentencing gender? Investigating the presence of gender disparities in Crown Court sentences", опубликованной в British Journal of Criminology в 2020 году, изучили 350 000 приговоров судов Crown Court Великобритании за 2011-2015 годы. Они использовали мультиноминальную модель, контролирующую тяжесть, тип преступления, наличие сделки, смягчающие обстоятельства. Результат: женщины на 10% чаще избегают тюремного заключения, чем мужчины за аналогичные деяния, и при присуждении тюрьмы получают в среднем на 10-15% более короткие сроки. Если мужчина получал 60 месяцев, женщина за аналогичное преступление получала 51-54 месяца.
Этот разрыв сохраняется даже после контроля за "заботой о детях" и смягчающими обстоятельствами. Когда исследователи отсекают случаи, где женщине смягчали приговор из-за наличия несовершеннолетних детей, разрыв не исчезает. Он уменьшается, но остаётся статистически значимым. То есть нельзя объяснить женскую мягкость "заботой о семье" - даже без этого фактора женщина получает меньше. Это значит, что гендер сам по себе работает как смягчающее обстоятельство, хотя в законе такого смягчающего обстоятельства нет.
Эти результаты воспроизводятся в десятках стран Западной Европы. Систематические обзоры криминологической литературы последних лет сходятся на том, что гендерный разрыв в приговорах - один из самых устойчивых феноменов в криминологии. Он превышает разрыв по социальному классу и уровню образования. То есть пол - более сильный предиктор мягкости приговора, чем социальное происхождение подсудимого.
Здесь стоит остановиться на одной важной детали. Этот гендерный разрыв не закреплён в законе. В Уголовном кодексе РФ нет статьи "женщина получает на 10% меньше". Этот разрыв возникает в судебной практике: судьи, прокуроры и присяжные в среднем более склонны верить в раскаяние женщины, в её "потенциальную исправимость", в наличие у неё смягчающих обстоятельств. Закон молчит, но система работает так, как если бы в нём была негласная норма "женщина заслуживает меньшего наказания".
По данным Росстата (форма 7-травматизм), в 2022 году из всех погибших при несчастных случаях на производстве в России 92,8% составляли мужчины и 7,2% женщины. В абсолютных цифрах это около 2 200 мужчин и 170 женщин в год. В Европейском союзе по данным Eurostat - 94%. Разница стабильно сохраняется десятилетиями и не зависит от страны.
Javier Campos-Serna и его коллеги в работе, опубликованной в International Journal for Equity in Health в 2013 году, провели систематический обзор 35 исследований по гендерному неравенству в здоровье на работе. Они установили, что мужчины систематически концентрируются в отраслях с высоким риском травматизма: добыча полезных ископаемых, строительство, транспорт, лесозаготовка, тяжёлая металлургия. Женщины концентрируются в отраслях с низким физическим риском: образование, здравоохранение, обслуживание. Этот половой разрез профессий не случайность: он формируется образовательной и кадровой политикой, социальными ожиданиями, а в части "мужских" отраслей - и тем, что мужчины объективно чаще идут на тяжёлую работу из-за более высокого финансового давления.
Закон о труде - гендерно-нейтрален. Статья 253 Трудового кодекса РФ ограничивает применение труда женщин на тяжёлых работах и работах с вредными условиями. Это ограничение якобы "защищает" женщин от опасных работ, но на практике оно делает противоположное: опасные работы остаются только за мужчинами. То есть формальная защита женщин оборачивается тем, что мужчины концентрируются в опасных секторах, где и гибнут. Защита одного пола создаёт ущерб для другого.
Компенсация при несчастном случае не зависит от пола погибшего - статья 184 ТК РФ гарантирует единовременную выплату и ежемесячные компенсации семье. Но если посмотреть на систему в целом: мужчины гибнут в 13 раз чаще, но никаких специальных программ снижения мужской смертности на производстве нет. Нет федеральной программы "Здоровье мужчин на работе", нет целевых показателей снижения мужской смертности в тех или иных отраслях. Государство тратит средства на программы защиты репродуктивного здоровья женщин, на программы поддержки материнства, но мужская смертность на работе не фигурирует как специальный объект правовой защиты.
Robert W. Aldridge и его коллеги в работе, опубликованной в The Lancet в 2017 году, провели метаанализ смертности в маргинализованных группах: бездомные, заключённые, наркопотребители, секс-работники. Мужчины составляют 70-85% этих групп во всех странах с высоким уровнем дохода. То есть мужская сверхсмертность - не только производственная, но и социальная: мужчины чаще оказываются на социальном дне, и закон не делает специальных усилий, чтобы их оттуда вытащить. Программы поддержки бездомных, бывших заключённых, наркопотребителей - если и существуют - почти всегда гендерно-нейтральны по форме, но асимметричны по эффекту, потому что приходят слишком поздно.
В 1979 году Генеральная Ассамблея ООН приняла Конвенцию о ликвидации всех форм дискриминации в отношении женщин (CEDAW). К 2024 году 189 государств ратифицировали её. Конвенция обязывает государства принять меры по устранению дискриминации женщин во всех сферах: политической, экономической, социальной, культурной. У конвенции есть Комитет CEDAW, который рассматривает отчёты государств и жалобы отдельных лиц.
Аналогичной конвенции о ликвидации дискриминации в отношении мужчин в международном праве нет. Это не означает, что мужчины не подвергаются дискриминации. Как показывают данные из предыдущих разделов - в пенсионном возрасте, в воинской повинности, в уголовных приговорах, в смертности на работе - мужчины систематически находятся в менее выгодном правовом положении. Но в международном праве для них нет специального механизма защиты.
Существуют общие конвенции: Международный пакт о гражданских и политических правах (1966), в статье 26 которого закреплено равенство перед законом без различия пола. Существует Конвенция о ликвидации всех форм расовой дискриминации. Но специального правового режима для мужчин, аналогичного CEDAW, нет. Если женщина считает, что государство её дискриминирует, у неё есть Комитет CEDAW. Если мужчина считает то же самое - у него только Комитет по правам человека ООН, который рассматривает нарушения Пакта, но без специализации на гендерных проблемах мужчин и почти без прецедентов в их пользу.
Это создаёт асимметрию уже на уровне правового воображения. Международное право признаёт, что женщины - субъекты особой правовой защиты. Это, безусловно, оправдано историей: женщины действительно были дискриминированы столетиями. Но история мужской дискриминации (через воинскую повинность, через опасные работы, через более жёсткое уголовное право) тоже существует, и отсутствие её правового признания означает, что мужчины не имеют официальной площадки, на которой могли бы артикулировать свои правовые проблемы. Вопрос не в том, чтобы "отменить CEDAW". Вопрос в том, чтобы признать, что мужская правовая уязвимость - тоже существует и требует правового инструментария.
Резолюция Совета Безопасности ООН 1325 "Женщины, мир и безопасность" 2000 года признаёт женщин особо уязвимыми в вооружённых конфликтах. Это правда. Но в той же резолюции нет ни одного упоминания мужчин, хотя в большинстве современных конфликтов погибают почти исключительно мужчины - как комбатанты, так и мужчины-гражданские призывного возраста. R. Charli Carpenter в работе "Women, Children and Other Vulnerable Groups", опубликованной в International Studies Quarterly в 2005 году, показывает, что гендерный дискурс в международном праве практически исключает мужчин из категории "уязвимых". Это правовая культура, в которой мужчина по умолчанию субъект-агрессор, а не субъект, нуждающийся в защите.
Семь правовых сфер, рассмотренных выше, не исчерпывают картину. Это лишь наиболее яркие случаи, где асимметрия очевидна и задокументирована. На периферии есть ещё десятки менее заметных норм: от страховых тарифов, где мужская ставка выше, до протоколов задержания, где мужчины подвергаются физическому принуждению чаще. Каждая отдельная норма может быть оправдана практическими соображениями. В совокупности они создают систему, в которой мужчина системно платит больше и получает меньше: больше лет взносов и меньше лет пенсии, больше лет повинности и меньше компенсации, более жёсткий приговор и более короткую жизнь.
Позиция, которую стоит заняться, - не обвинение государства или женщин. Государство действует инерционно, женщины пользуются теми правами, что им предоставлены. Виноватых как субъектов здесь нет. Есть структура правовых норм, сложившаяся в условиях, когда мужчины не были политическим субъектом, артикулирующим собственные интересы. Это ситуация, в которой голос мужчины как мужчины не звучит ни в одном парламенте мира, и законы пишутся так, как будто мужские интересы либо отсутствуют, либо растворяются в общих.
Но именно из этого вытекает и личная стратегия мужчины в правовом поле. Знание того, где закон ставит вас в невыгодное положение, - первый шаг к защите. Перед разводом - зафиксировать свою роль в жизни ребёнка, собрать свидетельства совместного быта, при случае - заранее оформить соглашение об опеке. Перед призывом - знать свои права по альтернативной службе, по медицинским отсрочкам. Перед трудным делом - знать, что прокурор и суд будут к вам строже, чем к женщине, и работать с адвокатом, который понимает гендерную асимметрию приговоров. Перед опасной работой - требовать соблюдения техники безопасности, потому что от государства защиты в случае травмы ждать не приходится.
Главная тема, что проходит через все эти случаи, формулируется коротко. Мужчина не должен быть средством для чужих целей: не источником пенсий, которых он не получит, не бесплатной рабочей силой для армии, не плательщиком алиментов без права на ребёнка, не субъектом более жёсткого приговора за то же деяние. Он субъект с правами. И если закон ставит его в положение средства, у него есть полное моральное право это положение критиковать и от него защищаться. Без чувства вины. Без оправданий. Без доказывания, что он "достоин" равного обращения. Равное обращение - не награда за заслуги, а правовая база, которая принадлежит ему по факту рождения человеком мужского пола.
1. Pina-Sanchez J., Harris L. Sentencing gender? Investigating the presence of gender disparities in Crown Court sentences // British Journal of Criminology. 2020. Vol. 60, No 3. P. 493-514.
2. Bates E.A., Kaye L.K., Pennington C.R., Hamlin I. What about the Male Victims? Exploring the Impact of Gender Stereotyping on Implicit Attitudes and Behavioural Intentions Associated with Intimate Partner Violence // Sex Roles. 2019. Vol. 80, No 11-12. P. 713-728.
3. Esquivel-Santovena E.E., Dixon L. Investigating the true rate of physical intimate partner violence: A review of nationally representative surveys // Aggression and Violent Behavior. 2012. Vol. 17, No 3. P. 208-220.
4. Campos-Serna J., Ronda E., Artazcoz L., Moen B.E., Benavides F.G. Gender inequalities in occupational health related to the unequal distribution of working and employment conditions: a systematic review // International Journal for Equity in Health. 2013. Vol. 12, No 57.
5. Aldridge R.W., Story A., Hwang S.W., et al. Morbidity and mortality in homeless individuals, prisoners, sex workers, and individuals with substance use disorders in high-income countries: a systematic review and meta-analysis // The Lancet. 2018. Vol. 391, No 10117. P. 241-254.
6. Radl J. Labour Market Exit and Social Stratification in Western Europe: The Effects of Social Class and Gender on the Timing of Retirement // European Sociological Review. 2012. Vol. 29, No 3. P. 654-668.
7. Poutvaara P., Wagener A. Conscription: Economic costs and political allure // European Journal of Political Economy. 2007. Vol. 23, No 4. P. 1024-1047.
8. Stachowitsch S., Strand S. Preserving and progressing: Tensions in the gendered politics of military conscription // European Journal of Politics and Gender. 2024. Vol. 7, No 2. P. 183-204.
9. Carpenter R.C. "Women, Children and Other Vulnerable Groups": Gender, Strategic Frames and the Protection of Civilians as a Transnational Issue // International Studies Quarterly. 2005. Vol. 49, No 2. P. 295-334.
10. Мачерет С.А. Мужчина перед законом: гендерные аспекты уголовного правосудия в России. - Москва, 2020. - 240 с.
11. Конституция Российской Федерации. Принята всенародным голосованием 12.12.1993, с изменениями 2020 года. Ст. 19, 38, 59.
12. Семейный кодекс Российской Федерации от 29.12.1995 No 223-ФЗ. Ст. 61, 65, 80.
13. Уголовный кодекс Российской Федерации от 13.06.1996 No 63-ФЗ. Ст. 105, 106, 131, 132, 328.
14. Федеральный закон от 03.10.2018 No 350-ФЗ "О внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации по вопросам назначения и выплаты пенсий". Ст. 8.
|