меняться очень трудно... особенно, если ты меняешься, не желая того
Исходила кровью заря.
Руки отсвечивали багрянцем. И укоризненно косилась покрасневшая то ли от гнева, то ли от стыда луна.
Ноги сами собой несли моё изношенное, постаревшее сразу в десятки лет тело в таверну.
А из разбитых запекшихся губ вылетали знакомые, но такие чужие слова.
Вместо голоса - хрип.
Вместо песни - стон.
И гитара - в щепки.
Я Менестрель!
Я....
Я давился приторно-сладким карминовым вином. Напротив сидели Паладины, зазывающие меня к себе дружескими кивками и возгласами.
Не сегодня, ребята.
Из меня, видать, получился никудышный Менестрель. Но я же думал...
Глаза застилал червленый туман.
Я пришел туда, как всегда, с песней. Воспеть битву, подбодрить воинов-Паладинов, вселить в сердца веру, надежду и жажду победы.
Я и вправду неплохо пою.
Пел....
А потом
(память-стерва то сопротивлялась, то вдруг раскрывалась, налетая алой волной)
падает тело брата Предводителя
крик... нет, вой, не имеющий ничего общего с человеческим голосом
- ВПЕРЕ-О-О-О-О-О-ОД!
кто кричал?
Предводитель?
Я?!
- БЕ-Е-Е-Е-Е-ЕЙ!
и щепки гитары под ногами...
меч в руках.
Мы победили.
И теперь Паладины обмывали победу, поминая своих мертвецов.
А я, живой мертвец, таращился на огонь и упивался памятью.
Я - Менестрель!
Ведь Менестрель же?!
- Эй, парень! Хорошо отбились, говорю! Ты из чьей сотни бушь?
Он тряхнул меня за плечо, заставив выплыть из-под солоновато-терпкой багряной волны.
Непонимающе смотрю на него.
Потом - понимаю.
И бешено трясу головой, пытаясь прогнать наваждение.
А оно не уходит.
Улыбается щербатой харей Паладина.