Ибо всё - океан, всё течет и соприкасается, в одном месте тронешь - в другом конце мира отдаётся.
Ф. Достоевский
Время же идёт только в природе, а в человеке стоит тоска.
А. Платонов
Посвящается А. К.
Как плачут рыбы
Рыбы прячут в молчании душу.
Рыбы плачут, когда им плохо.
И рыдают ночью в подушку.
И кусают свой рыбий локоть.
Рыбам тоже бывает больно.
Рыбе рыбу бывает жалко.
Рыбы ночью гуляют в поле:
рыбам в море темно и жарко.
Рыбам страшно, что всюду тесно.
Рыбам страшно, что всюду влажно.
Рыбы ходят по краю бездны.
Рыбы плачут, когда им страшно.
Рыбий голос пропал от горя.
Рыбы плачут беззвучно в море.
Март 2014
noluntas
Теперь, когда горлом не лёд, но ребячий посвист,
планетку не рвёт по швам, будто резонанс.
И мир, выдыхая липкий, горячий космос,
старушкой у церкви молится не за нас.
Теперь, когда звёзды потухли в карманах брючин,
над нами зияет дыра, плюс ожог бедра.
Заправив себя коньяком, а корабль - горючим,
уйдём бороздить океаны, начав с ведра
и полураспада памяти в атмосфере
незапертых комнат; снаружи скулит октябрь
безмозглым щенком, забытым в холодном сквере
и лижущим твои руки не выше локтя.
Но пальцы на ощупь находят знакомый номер:
от крика контуженых цифр трещит архив.
Заминка длиной в секунду: "ты как?" - "я в норме", -
и корчится в муках трубка. Словесный рахит.
Не то чтоб ломались судьбы и грызлись ногти.
В душевном заграннике - новый красивый штамп.
Полёт аварийно прерван на полуноте,
и оба пилота с повинной вернулись в штаб.
Так эпос сжимается в стих, а точнее - в опус.
Так мелкой монеткой меняют в мильон кредит.
Зима уезжает на море, в бессрочный отпуск.
...а снег всё идёт. И в глазах, как тогда, рябит.
18 марта 2014
***
Голос, стянутый в узел тугим канатом,
пропускает дыхание, но затрудняет речь.
В ладони сжимая холодный, застывший атом
пространства твоих волос, а спускаясь - плеч,
я стал словоблудцем свободы: медвежье ухо
слышит пчелиное "жжу" либо песнь сверчка
где-то за печкой. Стол. Табурет. Разруха.
Вдоль плеча скользят поцелуи, увы, смычка.
В угасающем звуке - последнее буйство пепла,
нежелание тела остыть, догорев звездой.
Из того, что я слышал, лучшее - как ты пела,
пока я бил копытом и фыркал, тряся уздой
на манер парусов, раскатав белозубый Роджер
по овалу лица, не свистя и не дуя в ус.
Море больше не ждёт - и я это море прожил,
набегая волной на песок нелюбивших уст.
Лишь откуда-то с юга летит сумасшедший ветер,
и на подступах к горлу становится ледяным.
Торжествует охотник: сбежавший из клетки вепрь
умирает в капкане; все роли соблюдены.
Апрель 2014
***
Анне С.
И камень способен смеяться, пряча лицо
в земле, шевеля губами солому букв.
Косноязычный ручей не спеша, с ленцой
льнёт к берегам, русло во льды обув.
...белые тигры, спящие подо льдом.
В чреве консервной банки мудрейший окунь
стал понимать, что отличает дом
от городской рефлексии дверей и окон.
Первоапрельской шуткой, сапфиром глаз
снег обещает прохладу и белизну.
Хрупкость движений: следы, по которым нас
не отыскать. Всякий, поймав блесну,
будет нырять в попытках достигнуть дна,
но тяга к полётам сильней притяженья и прочих
причин оставаться песком, чешуёй бревна,
причин обращать в бесконечность короткий прочерк
в графе "я любил". Клеймо превзойдёт печать
по части страдания: память надёжней писем.
Входит в привычку юродствовать и скучать.
Ртуть по квартире. Жгучий, холодный бисер.
...белые тигры. Серая полоса:
тень исчезает в полдень строкой сонета
в недрах тетради. И дрогнули полюса,
сон перепутав с явью, как Кастанеда.
А по соседству - крики семейных драм,
званый обед - перемирие - детский праздник.
Солнце уже не спасает, но по утрам
мир за окном живой. Оттого - прекрасный.
7 апреля 2014
Украина 2014
Не опускай глаза, поднимая руки.
Битва гремит, орёт в черепной коробке
тех, кто устал быть узником мясорубки,
в холод могил загоняя живые пробки.
Не отводи глаза от прицела твари.
Не хорони свободу в небесной тверди.
Мертворождённые в красном, гнилом отваре,
нам ли бояться жизни, стыдиться смерти?
Не закрывай глаза: солнце стало чёрным.
Солнце сгорело заживо от удара,
мир облизав огнём и свинцовым штормом,
эгоцентричным плевком поперёк радара.
...не открывай глаза. На воротах рая
будем распяты все: брат напротив брата.
Здесь умирают, даже не умирая.
Здесь выживают, не возвратясь обратно.
Апрель 2014
***
Всех верней часы на кремлёвской башне.
Мавзолей - Вождю, а народу - баньши.
Это - жертва слабых родным пенатам:
оттого уваженье сильней к пернатым,
осознавшим простор. Трепыханье флагов
на ветру непременно рождает лагерь.
Октябрят значки, пионер в пилотке
мне противней морды подводной лодки.
Тем страшнее триумф браконьеров воли,
что садятся гадить в пшеничном поле
на глазах у детей, журналюг и прочих:
за судьбу - алтын, за отчизну - прочерк.
В каждом доме мир, в каждом доме пляски:
инвалид танцует вокруг коляски,
медвежонок, обнявшись с матрёшкой, - танго,
в хит-парадах побед зажигают танки.
Смех и радость - людям, врагам - прощенье.
И, земле обратное дав вращенье,
закрутив в клубок человечью пряжу,
по воде уйдём до святого пляжа.
Апрель 2014
***
Лицо приобрело естественный окрас
листвы. Нахмурив лоб, становишься уродлив
на фоне голубей, загадивших как раз
разбитого окна китайский иероглиф.
То были письмена нефритовых чернил,
таинственный узор. Считай - крупнорогатый
моральный экзорцизм, который учинил
здесь некто, заболев внезапной пропагандой
искусства. Лучше - так, чем биться головой
в бюст рослой медсестры, орудующей уткой
с упорством вратаря, когда на угловой
к воротам прёт фанат, махая ватной курткой.
И если атаман - стерпевший всё казак,
то будет выбрит чуб, а шашка выйдет в дамки.
Здесь старец Гиппократ завёрнут был в косяк,
чтоб здравоохранять того, кто едет в танке.
Но химия нужна. Как говорится, бром -
всему не голова, но минимум - головка.
Покуда не рискнул адамовым ребром,
в пилотке без штанов ты выглядишь неловко.
15 мая 2014
Echos
Светлане Кудрявцевой
Как живётся? Да вроде дышится.
Год от года грубеет кожица.
Каменею, моя владычица:
так противно, аж сердце ёжится.
Ты-то думала, мол, скучается?
Горько плачется, пьётся-курится?
Развлекаюсь, моя начальница:
хохочу во всю глотку-улицу.
Здесь трамваи улыбкам учатся -
холод рельсов забавой тянется.
Бронзовею, моя попутчица,
а лицом - распоследний пьяница.
Только ночью, бывает, щемится
между рёбер (бог даст, исправится).
Пропадаю, моя волшебница.
Златокудрая, милая странница.
...всё, что пылью в глаза бросается -
волчьим воем да Богу воется.
Так и было, моя красавица.
Так и будет, моя невольница.
19 мая 2014
Echos. Wholeum
Светлане Кудрявцевой
Время года спустя, на руинах календаря,
усмиряя всю жизнь в одной бесконечной сумме
неделимого надвое, каждый из нас, говоря
друг о друге, сможет не врать, ибо в эрго суме
нет критерия правды. Стыдливость щенячьих глаз,
намочивших подушку; средних значений возраст,
серебрящий виски - но ты, кажется, сбереглась
в парикмахерской, и слава богу; в прихожей воздух
пропитался котлетами; муж, что готов к восьми
даже после работы; в октябре расцветают розы.
...мы - неделимое. Если зайдёшь, возьми
свою фотографию и дедовы папиросы,
чтобы - как на войну провожаешь. Одной трубой
в крематории больше ли, меньше, - в дыму не всё ли
равняется пеплу? Если уж мы с тобой
надобывали пуд цианистой соли
поодиночке, если, разинув пасть,
смерть ожидает любого из нас на ужин, -
поцелуй меня в щёку и отправляйся спать:
я на передовой. Безумен. И безоружен.
3 июня 2014
Мандельштаму
И налетит пламенных лет стая...
сильное время
крепкие корни
мёртвое племя
мёртвые кони
дивное место
новая сага
чёрная месса
райского сада
добрые боги
гаснущий лучик
песни о боли
право не слушать
право не слышать
звон колоколен
скользкая крыша
острые колья
радуга плети
за горизонтом
высушит плечи
выпадут зёрна
в липкую почву
с лёгкой ладони
чёрную почту
в маленьком доме
вносят наутро
высохший завтрак
влажная пудра
вечное завтра
11 июня 2014
Жить, pt. 2
Жить не в гробу, но - в панцире Буратино:
стукнув по дереву, плюнуть на все приметы
разом. Вспомнив, что детство необратимо,
измазать в чернилах оценки, лицо, примеры.
Оставить серьёзность - осени, чьи цыплята -
профессора математики, клювы в цифре.
Жить - это чистить перья, а не цепляться
за аплодисменты, как клоун, застрявший в цирке.
Жить - это скрябать мышью в чьём-то грядущем,
за-между рёбер воруя пшеницу скуки.
Быть дорогой из жёлтого камня, а не идущим
по ней человеком-галстуком, руки в брюки,
в город мечты, где львы обретают смелость
с первым глотком валерьянки, согласно сказке.
Жить - превратить всё то, что вообще имелось
за душой, в семь лепестков для чужой раскраски.
3 июля 2014
***
Свет одиночных камер.
Смех детородных пугал.
Кто потрошит руками
бесчеловечный уголь?
Дом на костях Адама.
Кровь у ворот Эдема.
Висельникам Майдана -
ржавая диадема
памяти. Слабый голос
не оставляет эха:
в глотку набив иголок,
выхаркать в звёзды эго,
приоткрывая вечность,
превозмогая жалость
к ближнему, - просто вычесть,
высверлить острым жалом.
Тянутся к горлу плети
чёрного осьминога.
Здесь умирали дети.
Здесь ни крупицы бога.
Грай одичавших пугал.
Мрак одиночных камер.
Стены сожмутся в угол.
Время сожмётся в камень.
Июль 2014
***
Ты сможешь забыть обо мне - об очередном
из тех, кто, бросив воинственный клич Тибета,
сорвался с горы, на губах закусив: тебе-то
останется солнце! Всей памяти - об одном
открытии правд за глаза в телефонном бунте
бродяжьего сердца. Неслыханный ураган -
и крыши в Париже, и взорванный к чёрту бункер
залепит дыру в чернозёме назло врагам,
на радость граниту, для смеху ослепшим курам,
не видевшим главного: как проступает соль,
как кто-то обязан уйти, молодым и хмурым,
зубами зажав бесконечно немую "соль",
боясь темноты одеял и, не выключая
растерзанной лампы, луч отшвырнув в окно.
В надтреснутой кружке - вчерашняя муть отчая.
И время с пространством как будто бы заодно.
А птицы на полшестого - не жди дуэта:
пронзительный звук бемоля - с насмешкой трель.
Разбившись о память, смертельно больной апрель
уснул, позабыв ладони в объятьях лета.
Июль 2014
***
На плече не рука, а горение тростника.
Впереди не года, а живая (твоя) вода:
намываешь песок. (Льёшь - свинец; поцелуй в висок
так горяч...) Дом хрустальный высок:
не добраться и влёт. Не оплавить намёрзший лёд
на обрубке крыла. (Так ждала!.. ну скажи: ждала?)
Время года - зима. Вот - мой посох, моя сума:
только ты не сходи с ума.
Ты рисуешь метель. На двоих - пятьдесят недель
на постели в снегу, - ну а я всё бегу, бегу...
Заглянув поутру - не узнаю. (Живу?.. умру?..)
Поиграем в игру?
Крепко спит в колыбели сынок. (На губах - замок.)
Погремушку в руках зажал. (Думает - кинжал.)
Людоеды-врачи забирают с собой ключи.
(Не молчи!) Не молчи...
К маме ходят враги. Мальчик плачет: "Беги, беги!.."
К маме ходят друзья. Мальчик стонет во сне: "Нельзя..."
...недокуренный дым. Это я молодым (седым)
нарезаю круги:
на воде, на полу, под глазами. (Кто там, в углу?)
Рот скривила луна бездыханностью валуна.
Становлюсь на её краю - и пою в аду (в раю),
стиснув флейту-иглу.
Бог не может быть зол: он смешной нацепил камзол.
Бог спасёт от беды: он святой нацедил воды,
дал от кашля травы. "Будет дождь, - говорит. - А вы
мне в церквушке оставите зонт?"
...отбываем свой срок, не считая ни дней, ни строк.
Голос, всхлипнув, затих. До утра, через сны - "Liebe dich".
Бог не может быть скуп: он срывает молитву с губ.
Он не может быть строг.
Он двоих сбережёт от огня. (Но зачем - меня?
Обгорел изнутри: отскреби, оторви... сотри.)
Он пускается в пляс: сквозь стихи, сквозь безумство клякс.
Двери крестятся. Лязг.
Руки сводит озноб. Сводит счёты июльский зной.
На иконах - расписанный заживо, расписной,
двуголосьем распетый (распитый), - навис стеной:
молча смотрит на тело, бьющееся струной.
...будь со мной.
Просто - будь.
(Со мной?..)
Июль 2014
Пятая каста
М. И. Мягковой
Чего уж не ждём - так это взаимовыручки
живого и писчего, замеждустрочье зрящего.
Не каждому трётся Бог о бок, но каждый выучил
молитву, что вводит подкожно небесный врач, его
благородие. Вровень - победа, чужбина, разлука ли:
подкова в пасьянс - благодарность за право выборов
тропинки в дремучем лесу, где всю жизнь аукали
в тоске по золе и друг другу, до правды выгорев.
Нас ждут на балу - а корабль уплывает в титры;
мы рвёмся в пернатое воинство небосвода,
успев прокричать, что кошки - всё те же тигры,
обласканные заботой и несвободой.
И, взгляд исподлобья на нас уронив, Медуза
не станет считать чужие, до слёз, потери.
Мы - пятая каста: бельмо на глазу индуса, -
застынем в камнях монументом глухой тетере.
12 июля 2014
Петербургские строфы. Вместо письма
I.
Дважды открывший клетку
птице, летящей прочь,
дважды рождённый к лету,
дважды погибший в ночь, -
дважды крестившей воду,
вызнавшей из глубин
чувств моих - несвободу, -
ибо, пока любим,
слову "свобода" внемлю,
только слетая с губ
твоих, поцелован в землю,
в вечность, куда бегу,
не открывая правды,
чтобы смутить лжеца.
...утро. Рассвет. С веранды
дочка зовёт отца.
II.
Августовская проза
снегом занесена:
всё, что сильнее проса -
холод могил зерна.
Чтобы не дать побега,
не разродиться в плод,
вычерти план побега!
Похорони оплот
рук моих, беспокойных
в трещинах-венах льдин!
Вместо тугих оконных
решёток - всего один
взгляд на прощанье! выкрик!
стон! с хрипотцою всхлип!
...утром до сажи выгорит
снятый в потёмках клип.
III.
Правда не в том, что пальцы,
приподнимая край
юбки, с упорством палицы
рвутся в известный рай.
Правда не в том, что руки,
жаждущие тепла,
суть инструмент ворюги
битого в кровь стекла
под ноготками. Правда
не в перспективе плеч,
запахе винограда
мест, куда мягко лечь:
мест, о которых позже
вздрогнешь среди зимы.
...утром - тела без кожи,
просто сплошное "мы".
IV.
Солнце сожгло ресницы,
высушило стихи.
Всё, что тебе приснится -
овцы и пастухи.
Постриг в монашьи будни;
женщины... так сильны
(как замечает Бунин),
когда вооружены
слабостью. И на этом
ты воздвигаешь храм:
слава глупцам-поэтам,
жертвам и мастерам
слова! Такой свободы
просит твоя душа?
...утром, сомкнувшись, своды
рук не дают дышать.
V.
Ты не одна: на пару с
кем-то, всегда в тени,
ты расправляешь парус
сморщенной простыни.
Ветер полощет рыбу,
не потроша реки;
молча несёт к обрыву
судно, и моряки -
не чета капитану -
прыгают за корму,
с привкусом соли тайну
не открыв никому.
Вместо распятья - образ
блуда на две сосны.
...утром - сжигаешь хворост.
Память. Деревья. Сны.
VI.
Так освети улыбкой
сотни дремучих чащ!
Время ползёт улиткой
между хрустальных чаш
глаз твоих, и - обратно,
не оставляя след.
Нежно и необъятно,
пальцами на весле,
влагой от губ на твёрдом -
мясо к кости - плече,
вновь подпуская к бёдрам,
криком зайдясь в ключе
нервной, тревожной скрипки, -
выдохнешь буйство нот.
...утром - пиши открытки,
не размыкая ног.
VII.
Но говорить о вечном,
пробовать на зубок
время, в его конечном
счёте, могут лишь Бог
и поэт, как синоним Бога,
выхлестав языком
гордость! Вся жизнь - дорога
к звёздам, а мне знаком
путь бестелесной тени:
следствие пустоты.
Ты расстаёшься с теми,
кто с пустотой на "ты",
я - разбиваю стёкла.
Треснул рубеж зеркал.
В небе, мертво и мокро,
гаснущий луч сверкал.
Август 2014
Робинзонада
Это - не остров. Хуже: огромный город,
тысячеглав, а всё же - необитаем.
Чёрная гладь воды, отсыревшим горлом
каналов текущей повсюду в межорбитальном
пространстве. И астронавта от гуманоида
не отличить в перегаре тоски столичной.
В глохнущем ухе надрывно лопочет нота,
ставшая в твоём голосе лишней.
Страх резонанса? будущего? вокзала?
Прыгнув на рельсы, я теперь тоже - поезд,
сам себе уголь; видимо, ты сказала
что-то про печку, в которой смеётся повесть
о счастье, с мёртвым душою ведя дебаты.
Ночью, на двадцать четвёртом, обрушив в костность
прошлое, - ты ли, губами оплавив даты,
пару имён выдыхала сигналом в космос?
Ты ли, горячей ладонью взъерошив перья,
сердце нащупала под воробьиной кофтой?
Жизнь - просто фраза, звучащая как "теперь я
счастлива", с привкусом вмёрзшего в нёбо кофе.
В каждой неделе - семь бесконечных пятниц
плюс ожиданье субботы, и это - грустно;
время - херовый доктор по части пьяниц
и бывших любовей. А мне как-то ближе Крузо
с его ощущением времени как отметин
на дереве. Но добровольной робинзонада
вряд ли бывает, если на документе
о возвращении выведено: не надо.
10 августа 2014
Романс No. 4
Помнишь Франкфурт-Москва? Куролесил Ганс.
А машина, катившая в Аргентину
чувств, свихнула крыло. Габарит погас.
Трубадуру - ослу, петуху, кретину, -
не до струн: плоть сдавил до крови, сильней! -
до беспамятства отсветом путеводным
хищный жрец носоглоток, платков, слюней,
крайний в очереди за теплом животным.
Видно, встал в звукоряд не с того конца,
надорвав барабан в баснословном буйстве.
Подлежащему камню весь мир - коса;
лишь сказуемость точит в прошедшем чувстве.
Аллес гутэ. Я, я. Ауф видерзейн.
Данке. Выход открыт. Утвердив ногами
горизонты соитий, спешу в музей
перечёркнутых клятвами моногамий.
С упоением звонко сверкает плешь
на избытке строки, как неловкость жеста
ломких пальцев объять совершенство плеч,
мокрогубое рабство в цепях сюжетства,
мяутентичность кота - хвостовство в длину
оттянуть все концы: не вздохнув, не охнув.
Хочешь, мартовской осенью загляну
ввечеру, победив, как Малевич, в окнах
безучастный оксид воплем серенад,
подставляя кометам плевков затылок?
Но до смеху слезливая старина
вяжет варежку рта слаще звёзд постылых.
Да и я не Сатурн, чтоб швырять лассо
из колец в направлении женских ручек:
так, для супа - индюк, для ухи - лосось,
бледноусый гусар, а точней - поручик.
Ты едва ли меня позовёшь на чай
в ту квартиру, где ты - пустоте хозяйка,
потому что собрать все твои "прощай"
не способна вовек ни одна мозаика.
Ты и я - натюрморт, но мотив не свеж,
и стихи - подтвержденье тому, что пыли
безразлична игра как бунтарство свеч
против тьмы, что вдвоём, не стыдясь, коптили.
Не отмыть одному. Не отпеть вдвоём
всех покойных чудес. А живое чудо
человекам сподручнее сдать внаём
трём годам возвращения в ниоткуда.
Там любым новостям вторит белый шум.
В переводе - зима, или что-то вроде.
Южный полюс молчит. Да и я пишу
просто так: энтропию помять природе.
11 августа 2014
Памяти Робина Уильямса
Классический костюм и бабочка-пятно.
Заштопанный рукав намокшего базальта.
Мечты, не приводя туда, где так темно,
сластят постылый чай с бессилием бальзама,
пытаясь отогреть простуженную грудь,
растормошить губу на маске капитана.
Но, воском залита, насмешливая грусть
опять кричит стихи сквозь стены где-то тама.
Сверхзвуковой предел? барьер? Но двести лет
назад, не человек, а робот из железа,
как будто невзначай, - смог вытащить стилет
из тысячи стволов израненного леса
и вылечить людской - спасибо, санитар! -
пронзительный недуг протянутой ладони,
упав в неё зерном. Теперь ты нужен там:
Бог задолжал за свет - и выбил пробки в доме.
12 августа 2014
Как приглашение в гости
Навещай меня здесь. Расшифрованной телеграммой,
сплюнутым в трубку звонком, недошедшим письмом,
посылкой безадресной. Нежностью, филигранной
и отточенной до ножа, святой уверенностью в восьмом
чуде света - в радости встреч на пустых перронах,
вокзалах, улицах неважно какого города.
Навещай меня! но не читай стихов, ведь перо нах...
никому не нужно, максимум - врать с три короба:
макаронный спаситель, духовный кормилец ближнего,
давший веру, что мир не укатился к дьяволу в жопу.
Навещай меня здесь - недолюбимого, лишнего,
грубого, неотёсанного.
Чужого.
18 августа 2014
Бегство из Москвы в Петербург (и обратно). Цикл стихотворений
Presto I
Лето рвётся по швам: привяжи две недели -
и получишь сентябрь, а потом - метели,
холода и глинтвейн в две красивых кружки.
Воровской сырок? Званый пир в норушке?
Клептомания душ? Отчего мы сами
узнавали друг друга во сне, в сезаме,
где без нас хватало стихов и песен?
Но, покуда палец, пронзая перстень
наподобье копья, обретает латы, -
рассуждай о любви, попивая латте
с карамельным сиропом в ночной кофейне.
От тебя до меня. От звезды до фени.
Vivo I
По улыбке скользя, это - дождь, а совсем не слезинка
суетливо торопится жить, разводя полюса
наудачу. Собираешься в Грузию? С богом. Теперь лезгинка
ждёт тебя, ибо я свою уже отплясал,
не дождавшись зимы: перегретый ночными жестами
твоих рук, треснет и фарфор у китайских ваз.
Богохульствую, что с меня взять; но в любом божественном
провидении зная оттенок плаксивых вакс,
твой целую каблук. Заспиртован не то что в обидах
на себя и кого-то, скорее - в отсутствии оных,
серой бархатной тенью проецируюсь на обитых
воспоминаниями о тебе стенах, решётках, окнах.
Allegro I
Бьёт огнём февраль, ледяной и жгучий.
Рыба греет плавник о чужой ледник.
Я привык гадать на кофейной гуще
и на корешках непрочтённых книг,
на семи цветах подкаблучной пыли,
на семи ветрах поперёк Невы,
на семи бутылках, что мы распили
на двоих с товарищем. И не вы
мне укажите сроки, в какие стану
потрошить берега ледяной волной.
Оловянный мир. Чужеродный станум.
Состояние ноль.
Однозначность.
Ноль.
Moderato I
Поделённый на количество твоих слёз,
обращённый в ноль бесполезным знаком
равенства "я" и "мы", всё, что произнёс
ранее либо смолчу позднее - лишь корм собакам,
потерявшим хозяйку: невесту в белом,
а затем и смысл в поводке и наморднике.
Конура возле дома, где ты когда-то пела
мне о звёздах, давно потонула в морнике
и крапиве - но не потому, что не с кем
разделить одеяло, подушку, лампу.
Живой - это значит выжил назло огню
и камню, до костного хруста сжимая в скобах
обугленных рук стихи, подарив окну
возможность захлопнуть рот в память о гороскопах,
не предвещавших хорошего; прожил миллионы лет,
как мамонт, не изменяя идее бивня,
завёрнутый в тёплый и волосатый плед
никем не поделенной шкуры, из-под которой видно,
что лучший из всех потомков - влюблённый слон -
стареет на пару с подругой, сажает репу
и нянчит слонят, посвящая борьбе со злом
гниения тыквы оладушки, а не карету.
Andante I
Не меняю ни слова, тем паче - голоса,
чтобы жить в спокойствии. Ниже пояса -
щебетание мантр. Но итог свидания -
платонический флирт, то есть заседание
в строгих брюках, с шампанским, а после - крепкое
оправданье в стихах. Да, бывает редкое
исключение из этого глупого правила,
но постель под - (цензура) - всегда заправлена.
И, в сутулую тьму утыкаясь гроздьями,
запылённые бра мне казались грозными
аппаратами каверзной сублимации
безымянных тел, что ладони мацали.
Adagio I
Время - не лекарь.
Время - зажатая пауза.
Сон без билета.
Море без ветра и паруса.
Мир - пластилин.
Мир - ожидание выстрела.
Сон неделим
на "зародилось" и "вызрело".
Жизнь - водоём.
Жизнь - летаргия безволия.
Мы отдаём
сны за привычку безмолвия.
Largo I
Не на миг, а на вечность: прощай. Поджигай негативы,
запали пионерский прощальный, чтоб - видно в Останкино.
Если в радужной оболочке нет перспективы
для копчёных фазанов, готовых смешить останками
чернозём, то охотник губами взрыхляет почву.
Пепел - даже с приходом зимы - всё же ближе к пеплу,
чем к другим проявленьям осадков, включая почту
по отправке коротких гудков Люциферу в пекло.
Зла вообще без меня в избытке - и это море
мне не выжечь дотла, так что принимай эстафету:
я устал убегать от заботливой старой мойры,
что связала мне шарф и зовёт на гарнир к обеду.
Grave
...но когда впереди замаячит знакомый вокзал
белым пятнышком на краплёных дождями картах
города, королева вспомнит, что где-то живёт вассал,
рассыпавшийся в извинениях, миокардах,
наконец - стихах, поднимавший на хрупкий щит
всё, что, будучи молоды, жертвуем наковальне, -
ибо время, как оказалось, в годах горчит
тем сильнее, чем больше осечек надиктовали
холостым языком, стреляя в нагую грудь:
воробьиное слово немногим приятней стали
тем, что не всколыхнёт, тело швырнув на грунт,
ни пушинки, ни пёрышка злобной вороньей стаи.
Largo II
Пальто брось в прихожей. Вот тапочки. Хочешь - кури;
есть вещи, которых с годами перестаёшь бояться,
и смерть - одна из таких. Была же Мария Кюри,
изучавшая законы распада и постоянства
во времени всякой мерзости, типа радия.
Вижу, тебе не в радость моё занудство, да?
Извини; вот, заело пластинку... Коробит радио?
Выключай. Но тебя здесь затопчут неловким "муу" стада
моих слов. Я ведь - блюдец пастух, от людей отвыкший:
разговаривать помню только с одной посудой.
Вот и чай поспел; мы - вдвоём, под летящей фанерной крышей.
...всё как в сказке. Самой любимой. Самой абсурдной.
Adagio II
Эта серая тень на холодной стене могла
быть когда-то мною - но так и осталась тенью
будущего. А теперь кирпичи пожирает мгла,
перекрывшая воздух комнатному растению.
Поливай да подкармливай: высохший и беззубый
рот шепелявящей гадости мандрагоры
напоминает больше мангал, шутовской Везувий,
где, шипя, задохнулись от злобы мои драконы.
Опускается сумрак - и город стихает под лямкой
ночи, которую тянет из года в вечность.
Мир, готовый расплакаться над каждой твоей подлянкой,
неожиданно умер, глотая горстями вещность.
Andante II
Лазарет, кажется, переполнен. Забирай врача -
и чеши против шерсти в направлении Владивостока.
Там ведь тоже - вода: можно плавать вдвоём, рыча
и захлёбываясь от восторга.
Всё же твари заморские - каждый по-своему зверь,
либо - райская птица с красивой бутылкой-клювиком,
поющая серенады. А мне привычнее быть трезвей
и тише, на пару с Людвигом.
Через год молчаливой войны я разбил часы.
Мог бы разбить и лицо, но - ума хватило
не дозвониться. Так, раскалив щипцы
докрасна, промахнулся Аттила.
Comodo II
Четыре года без тишины.
Четыре века простужены.
Четыре жизни вооружены
словами-ружьями.
Чертили циркулями круги.
Чертям вбивали под кость крюки.
К черте своей подводя других,
страшились ругани.
Чернее ночи прощальный залп.
О чём-то плачет пустой вокзал.
Чего хотели - никто не знал.
Взлетели. Рухнули.
Moderato II
Минуты тишины. Часы висят
на тонком ремешке, вращая стрелкой
с остервененьем жирных поросят,
желающих похвастаться тарелкой
и яблоком пред сиплым холодцом.
Молчание приобретает формы
и запахи войны. На холостом
ходу пакт Риббентропа семафоры
подпишут вряд ли: болен головой,
похмельный поезд одуревшей молью
сжирает рельсы, сплюнув горловой
шаманский звук, пронизанный бемолью.
Allegro II
Дом мой - куст. Обгоревший библейский куст.
Ни пчелы, ни цветочка - короче, пуст,
как пространство, в котором вообще опричь
нас с тобой только время, точнее - клич
металлической стружки, ржавьё секунд.
Две тропы не единожды рассекут
ветхий атлас Господень, тупя карандаш
о молитвы, которым уже не дашь
ни полслова на веру, сойдясь в прямой,
чтоб, за скобки вытряхнув "боже мой",
отчитались бухгалтеры наших душ
за подвод тепла в край сердечных стуж.
Vivo II
Просыпаешься утром, как скрюченный манускрипт:
возраст. С кем-то сплестись в узор не хватает пластики.
Продираешь глаза; на зевке резонирует скрип
сустава. Ребятишки рабочего класса играют в классики
во дворе, привыкая пересекать квадрат
километражами, не забегая в школу.
Вот идёт на работу священник, отец Кондрат:
разговляется, потягивая из баночки пепси-колу.
Отойдя от окна, вдруг подумаешь: чёрт побери,
расточила же камень водичка! И всё же, скольким
ливням я кроме тебя обязан?
...ремешком вокруг шеи обвязан, у самой двери
наступая ногой на звезду, наподдашь осколки.
Presto II
Конец лабиринта? Ниточка коротка?
У минотавра в анализах паразиты?
...Майская ночь. Утопленник коробка,
жующий листву берёзовой Немезиды,
готов до весны протаптывать батальон,
заметив войну за спиной задремавшей музы.
Но флаги с крикливым лозунгом: отольём
мышкины слёзы зерну! - полетели в мусор.
Так был сброшен балласт, самый бесценный из
всех, что бывали, и, невозможно, будут.
Трое ведут по Неве новый "Сент-Луис",
не считаясь с собакой: Аллах, Назорей и Будда.
Август 2014
***
Не отказывайся от памяти, зане
всё, что делает нас людьми - миражи и дюны.
Путь в священный оазис - пятна на простыне
с пирамидами и верблюдами, чьи костюмы
потеряли былую двугорбость, восточный шарм.
Там случился джихад, революция водной глади;
расплескав океаны, болтается третий шар
от Солнца, держась на верёвках и "бога ради".
Но спектакль отменили.
Выцветший манекен
приоткрыл глаза: манекенщица в синем платье
танцевала собачий вальс, вообще никем
для него не став, в лучшем случае - той, кто платит
сама за себя, намекая на "гордость рук,
никакого мошенства". Выбравшись из цилиндра,
кролик зовёт санитаров: смертельный трюк
сорвался, и клоун был признан неисцелимым.
Сентябрь 2014
Продолжение Б.
...а при слове "минувшее", не распахнув и рта,
жертвуя языком, как мышиным писком,
память воскресла: так наступала Орда
и вырезала деревни по чёрным спискам.
Дни улетают в трубу; дымоход забит.
Жизнь богатырским плевком извергает сажу
прощ[а/е]ний, вымазав тщетность чужих обид
улыбкой на постном масле. Под стать пейзажу
прожитых лет, незнакомств и побочных встреч,
стою на перроне: поезд давно уехал.
Можно быть частью речи. Но даже речь
рвётся из горла мёртвым, прогорклым эхом.