Дванов Андрей
2025-2026 - Тления

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Создай обложку книги бесплатно
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками
 Ваша оценка:

I. Du fond de l'abime

Несколько лет назад мне довелось жить на дне океана. По правде сказать, я до сих пор не знаю наверняка, действительно ли это был океан или же что-то другое; во всяком случае, мой рассудок так и не смог подобрать этому месту хоть сколько-нибудь подходящего имени. Собственно, никаких известных науке качеств "места" - как отдельного элемента пространства - там не существовало. Не существовало объектов, событий, процессов, ничего. Повсюду была лишь тёмная вода, тяжёлая и беспросветная: я помню её холодные бесчувственные объятия без единого проблеска будущего. Любое движение гибло ещё до возникновения, не приходя в себя; даже световые волны растворились в этом вязком мраке, разбившиеся об него и поглощённые им без остатка: горизонт просто исчез, эта тьма была беспредельной. Звуки тоже отсутствовали; тишина обрушилась на меня и сдавила виски чугунными плитами. Разве что изредка в ушные раковины заползали то ли влажный шепот чьей-то бестолковой мольбы, то ли сдавленное бормотание бессвязного проклятия, щекоча барабанную перепонку шероховатыми согласными. Я помню, как я задыхался, однако не умирал. Я судорожно глотал горькую черноту влаги окружающего пространства; жгло рот, пеленало глаза, моё сознание путалось. Я пытался понять, почему я всё ещё жив; я искал на своём теле жабры, но не находил. Возможно, разгадка заключалась в огромной и уродливой рваной ране, поселившейся в моей груди? Я думаю, что каким-то образом научился дышать через неё. Какая ирония: то, что могло видеться освобождением, оказалось изящнейшим механизмом для удержания взаперти.

То был очень странный период моей жизни. Впрочем, уместно ли здесь говорить о моей жизни? Принадлежит ли ещё жизнь отверженных обитателей безымянных глубин им самим, - или же отныне она принадлежит океану? Что вообще может значить жизнь там, в окружении массивов пронзительной пустоты, посреди молчаливого космоса безвременья? Необозримые морские мили множились и тёмными хладнокровными змеями расползались прочь во всех направлениях. Это бессознательное стремление вовне напоминало принцип существования звёзд: они медленно сгорают в своём пламени, высвобождая внутренний свет; их жизнь - всего лишь умирание со скоростью света. Но, в отличие от звёзд, мне удалось попрать столь незыблемые, столь ненавистные законы физики, как я всегда и хотел: я стал своего рода отрицательным солнцем, ибо от меня во все стороны расходилась тьма. По собственной воле или же вопреки ей, теперь я находился в самой её сердцевине, а она заботливо окутывала меня душным непроницаемым саваном, за пределами которого ничего не существовало и не имело смысла. Я был её причиной и её следствием; я был её семенем и одновременно плодом. Я был изнанкой солнца и умирал со скоростью тьмы. И тем не менее, я жил...

Октябрь 2025

***


II. Autoportrait du neant

Я всегда презирал зеркала. За их банальность и вторичность, за их игривое лицедейство, за их надуманную искренность. Неспособные к творчеству и созиданию, молчаливые наблюдатели, одинаково сторонящиеся любого развития и разрушения, - такие по своей натуре лишь слепо копируют оказавшуюся пред ними форму живой материи, тем самым укореняя в ней уже сложившееся мнение о самой себе. Так создаётся иллюзия понимания и контроля своего внешнего "я", а следом - иллюзия соответствия собственной сущности.

Зеркала суть апофеоз фальши, триумф декораций над ролью. Протагонист и зритель в одном лице, ты устремляешь к зеркалу свой вопрошающий взгляд - но холодная гладь в то же мгновение возвращает его обратно, даже не притронувшись; она отторгает тебя целиком. Ты никогда не увидишь перед собой себя настоящего: только такого, каким ты можешь и хочешь себя увидеть. По сути, зеркала просто льстецы; разумно ли доверять льстецу, если заведомо известна его природа? Зеркала действительно не врут - и это чистая правда; однако они и не опровергают самообман смотрящего. Их толерантность предельна, она доведена в них до абсолюта, - и именно поэтому они равнодушны к истине.

Красота, совершеннейшим образом убеждённая в самой себе, несомненно, будет созерцать в зеркале красоту, - даже если в реальности она лишь плод своего собственного вымысла. Красота, столь же упорно себя отвергающая, напротив, выудит из глубины разве что жалкую посредственность, безликую серость, так и не поняв, что в действительности её черты были отмечены самой Афродитой. Конечно, верно и обратное. Прекрасно знающее себе цену уродство отнюдь не обретёт благородной осанки, просто заглянув в зеркало. Убожество же, отрицающее своё невзрачное обличье, едва ли способно к прозрению; во всяком случае, для открытий такого рода понадобится что-то большее, чем кусок стекла.

Я всегда презирал зеркала - и они отвечали мне взаимностью. С пристальной жадностью я силился рассмотреть в них нечто значимое, нечто существенное и априорное, не подвергаемое сомнению. Но каждый раз, показывая мне себя самого, зеркала демонстрировали мне кого-то другого, кем я не являлся. Это было слишком очевидно, это было на поверхности; я злился от невозможности проникнуть внутрь - по ту сторону зеркала, по ту сторону себя самого. Я не мог довольствоваться их снисходительными подачками и требовал ответов: я желал видеть, а не разглядывать; я жаждал понимать, а не представлять. И вот, однажды настал момент, когда все зеркала вокруг меня вдруг опустели: они больше ничего не отражали. Они просто были.

С тех пор я вижу в них только стекло и амальгаму; я наблюдаю бесформенное, непрерывно движущееся и пульсирующее подобие пространства, ощетинившееся углами и гранями, набухающие абстракции волн и кружево линий, рваные края пятен светотени, неряшливые кляксы спектра - все цвета будущего, которым ещё нет названия. Но моё собственное существование по-прежнему скрыто от меня. Оно непрерывно ускользает прочь: я успеваю уловить лишь тревожное ощущение недостаточности, недосказанности, несовершенства, - я чувствую их физически, будто это они заставляют циркулировать кровь в моём теле. Словно я родился на свет неполноценным, как если бы у меня отсутствовал некий метафизический орган наподобие фильтра, и всю свою жизнь я впитывал воздух существования именно таким, какой он есть на самом деле. Воздух настолько чистый и беспримесный, что, попадая в разум, он мгновенно отравляет - или же очищает? - сам процесс мышления, превращая все мои мысли в яд.

Октябрь 2025


***

III. Fierte

Ce serait la vie francaise, le sentier de l'honneur !

Arthur Rimbaud

Помню времена, когда дикие волны бережно баюкали тебя в колыбели древнейшего из океанов. Дыхание жизни ещё не коснулось мира, земля была безвидна и пуста, а небосвод пока не обрёл цвета. Ты была единственным существом во Вселенной, её вдохновением, её изобилием сердца. Ты улыбалась во сне, одетая в одно лишь лёгкое кружево морской пены, сотканное неким взбалмошным духом из капель первородной крови, ненароком упавшей в воду.

Ты была старшей сестрой Красоты: упоминания об этом бесследно исчезли сразу после начала Истории. Античные манускрипты, иссечённые огненными хлыстами молний, свитки папируса, впитавшие пот и слёзы рабов фараона, глиняные таблички, ставшие пылью в следах Гильгамеша. Но истина недосягаема для времени. Твои черты ничем не уступали самой Красоте, тело твоё было так же грациозно и безупречно, а кожа благоухала тончайшими ароматами райских цветов. Лишь твоих губ касалась едва уловимая тень Сомнения, а в твоих глазах нашли своё убежище Мудрость и Печаль. Ты была так прекрасна, и я полюбил тебя.

Когда-то имя твоё не содержало в себе ни единого звука: оно значило не больше, чем шелест дождевых капель о кроны деревьев. Неосознанная и неосязаемая, ты была невесомее птичьей немоты; но все нимфы и духи леса с нетерпением ждали твоего возвращения, даже если ты покидала их совсем ненадолго. Они встречали тебя светлой радостью наступившего дня, они устраивали в твою честь празднества и сказочные пиры, и солнечный нектар жизни весело плескался в нефритовых кубках.

Минули тысячелетия. Тебя шельмовали как мать грехов, как дьявольское вожделение, и гнали тебя отовсюду, куда бы ты ни пришла: одинокая, изнывающая от голода и жажды, со сбитыми в кровь ногами, беззащитная и непорочная. Ради них ты облачила золото своих волос в грязь и пепел, ты робко простирала руки к равнодушной заре, и её тлеющие угли были твоей постелью. Но всё было напрасно, ибо в их жилах текла шакалья кровь, и они только выли и улюлюкали в ответ, и швыряли в тебя камни, и в тысячный раз скармливали тебя львам.

Это было твоим проклятьем; это и стало нашим откровением. Мы занимались любовью на раскалённом песке Колизея: я помню жар твоего тела, он обвивал меня, пронзал насквозь и возносил к небесам упоения; я сливался с ним в одно целое, искрящееся, невыразимое, и каждый мой атом трепетал в унисон с твоим горячим дыханием. Вдвоём мы могли бы подарить жизнь танцующему Богу; все созвездия мира сплелись в симфонию сердца, и мы читали её наизусть друг другу. В четыре руки мы кропотливо строили храм, зная наперёд, что Герострат сожжёт его дотла, - но это было наше подношение звёздам. О, это сладкое страдание...

А эпохи всё ускоряли свой бег; в конце концов они всегда разделяли нас, ведь отпущенный мне срок так ничтожен, так непозволительно краток. Ты взрослела и крепла, ты набиралась сил, ты преисполнилась горечью, любовью и одиночеством. Всесокрушающая, безудержным потоком ты стремительно проносилась по увядающей земле, очищая её от скверны невежества и кровожадных племенных традиций. Ты опустошала злобные поселения дикарей, сметая на пути всё иссохшее и отмершее, всё косное, отдавшееся упадку и боготворящее собственную слабость. Наконец, ты обернулась вулканом, и безымянный поэт с окраины Помпеев никогда в своей жизни не видел ничего прекраснее тебя в тот день... Я хотел навечно остаться в твоих объятиях - и ты милостиво исполнила моё желание.

Ты была тем пламенем, что закалило твёрдые ладони Прометея; орёл рассказал мне об этом, когда я размышлял о Предназначении. О да, я вспомнил: именно ты была подлинным солнцем Просвещения, пробившимся сквозь глухое темновековье крохотными огоньками свеч и лучин, ты была Озарением. Уползала в летописи постылая мгла догматов и предопределений; суровый горизонт разомкнулся, обмяк, он перестал быть лезвием гильотины. Забрезжил рассвет воли. Но наши самые сокровенные помыслы обретали всё более причудливые, всё более пугающие формы. Не твоя вина, что из всех дорог нас так влечёт ведущая к пропасти. Ведь никогда, никогда на земле не существовало ничего божественнее твоего света: бесчисленные луга и поля грезили о твоих объятьях, чтобы снова и снова родить без счёту вереск, пшеницу и клевер...

Чтобы стать золой.

В яростном исступлении ты обратилась бешеным зверем, сумевшим перегрызть собственную цепь. Бросаясь с континента на континент, разрывая плоть времён, он дробил острыми зубами стальные хребты скал, и выпивал огромные моря в один присест, и пожирал целые народы. Мироздание уже падало навзничь, растерзанное и обезображенное, - но внезапно всё стихло; морок растворился в воздухе. Отравленные надеждой, сквозь тьму и кровь мы плыли на звук твоего голоса, хватаясь за твою боль, как всякая новая жизнь хватается за материнские муки. Лишь в последний момент, на самом обрыве существования, твои заботливые руки успели нас подхватить... а потом ты исчезла.

Десятилетиями таинственные надсмотрщики правды и акушеры человечности с мёртвыми лицами вкрадчиво шептали, что ты покинула нас за ненадобностью, что тебя не было вовсе. Алчущие покоя и одержимые тишиной заливали уши расплавленным воском; но железо, единожды осознавшее собственный клич, уже никогда не замолкнет. В сердце мира тревожно заворочалась и зашевелила отрастающими щупальцами пробуждающаяся древняя жажда. А серебряный родник твоего животворящего света помутнел и зацвёл, в нём завелись личинки и паразиты: он стал источником слабости, и кого-то другую называют теперь твоим именем.

Её грубая кожа покрыта гноящимися струпьями, но молочные ванны и восточные благовония придают ей свежий и полнокровный вид во взглядах юнцов или слепых. Соблазняя первых, она обильно покрывает свой череп румянами из крови безголовых; ради вторых она обряжает обнажившиеся кости в звонкие золотые кандалы. Она выгуливает их на поводке, пьяно покачиваясь из стороны в сторону и выдавая свои немощь и уродство за изящный танец века. Но эхо прошлого стонами вырывается из её груди, ибо дряблые мускулы не в состоянии сдержать приступов бесплодного сожаления.

Годы неприкаянного стыда разъедали её зубы, как кислота, и больше ей не по силам звуки твёрдых сортов. Её выцветшие глаза остекленели, и беспризорное пространство ферментируется под мёртвой тяжестью её взора. Но могильщики не теряли времени даром, они обустроили уютную чумную яму. Лицемерные палачи раскаяния, судьи возмездия и лжесвидетели грехопадения заучивают свои речи; они приветственно хлопают друг друга по плечу, а молот философии равенства уже занесён над действительностью.

Она смертельно боится простыть и укуталась в радугу, учтиво кланяясь и представляясь редкой птицей из тёплых заоблачных гнёзд. Но её крылья давно одряхлели для полёта, а этот аляповатый цветастый шарф самообмана всё туже затягивают на её горле хитрые руки с шестью пальцами. Как в оберег вцепилась она в поблекшие акварели минувших дней - но лишь свободная воля истинного художника сможет заново наполнить пустоту смыслов, давно испитых и обесцененных. Её веки тяжелеют и слипаются для полуденного отдыха: она забыла, что сон разума рождает чудовищ.

А тускнеющее солнце заворожённо режет себя на куски и швыряет их огромной визжащей бородатой свинье. Бедные кварталы тонут в зыбучих сумерках, но из глубины ночи выныривает рогатый силуэт лунного демона, проглотившего звезду. По ту сторону горизонта грохочут сапоги зимних призраков, неупокоенных и свирепых солдат вечной мерзлоты. Безумствуя, западный ветер опустошает нивы и приносит голод; ветер с востока, напротив, хитёр и терпелив, его детище - мор.

А тёмные рукава скользят вдоль величественных залов Луврского дворца, высасывая один за другим каждый оттенок и слой завоеваний человеческого духа, добираясь до безжизненного льняного скелета. Стенающие пирамиды колотит дрожь; они взорвутся осколками в канун десяти казней. Бесформенный саван властно ложится на хрупкие плечи Красоты - и она в ужасе цепенеет, и под ним исходит морщинами и медленно крошится её прекрасное мраморное тело.

И только чёрный камень, пожирающий души, отразится в глазах Джоконды - и на губах её посмертной маской застынет улыбка Гуинплена.

...возвращайся, о Богиня! Позволь нам... вернуться к тебе.

Февраль 2026

***


IV. La mort et les fleurs

Памяти Шарля Бодлера

Это было обычное апрельское утро, когда я нашёл себя прогуливающимся по кладбищу Монпарнас; наверное, я случайно забрёл туда в поисках себя самого.

Я просто искал свою жизнь среди цветов и смерти, среди увядающей добродетели, среди бесплодной красоты.

Я искал своё кричащее сердце в глухих лабиринтах тысячи одиночеств, вслушиваясь в размеренное дыхание камней, такое тягостное для живого и уже такое незначительное для мертвеца.

Я искал своё крохотное имя среди мерцающей звёздной россыпи чужих имён, столь близких и столь неведомых: целые тысячелетия любви и страдания, предназначенные не мне.

Так много имён, прекрасных и нежных, словно траурные цветы, обнимающие их!

Так много одиночества, спокойного и торжественного, как мрамор забвения, смилостивившийся над священным братством его!

Я медленно шёл сквозь шумную толпу благодушных призраков; сталкиваясь со мной, они учтиво обращались в мою сторону: pardon, Monsieur! - и снова торопились по своим делам; неудивительно, ведь это был обычный будний день.

Я медленно шёл, спотыкаясь о собственные воспоминания, и иногда падал на землю, грязно выругавшись или же горько заплакав; ведь это был мой обычный день.

В какой-то момент, когда я снова неловко оступился и чуть не упал, кто-то мягко взял меня под руку; это был ты.

Ты протянул мне бутылку вина: конечно же, она была откупорена, но там оставалось ещё так много пьянительного страдания.

Ты рассказал о сладких ядах сомнений и разочарований, так никем и не испитых: смерть очень спешила в день вашего свидания, ведь у этой старой шлюхи столько любовников! да и к тому же, она трезвенница; как ей понять нас?

Ты предложил мне закончить это вино вместо тебя. "Почему бы и нет? - ответил я. - Я познал этот вкус и полюбил его с тех пор, как живу в Париже; а может быть, вообще с тех пор, как живу..."

Ты странно улыбнулся и медленно растворился в усталом воздухе; на мгновение мне показалось, что в твоих пытливых глазах блеснули слёзы всеведения.

Иногда свободолюбивому духу почти удаётся вырваться, и даже немного приподнять могильную плиту времени, - но слишком тяжелы для него лежащие сверху цветы: их давящая красота тяжелее смерти и даже свободы.

О да! я искал себя: свою собственную жизнь, или хотя бы своё место в чужой жизни, - но ни того, ни другого не существует, пока ты действительно жив.

Тоска о несбыточном: неумолимая субстанция человеческого существования, окружающая и наполняющая тебя, страждущего; стерегущая и пронизывающая тебя, живущего.

Сумерки всех богов и всех идолов мира: ещё не свергнутых, ещё не родившихся.

Беспомощность красоты. Увядание добродетели.

Смерть и цветы.


Апрель 2026


 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"