Фёдор Сологуб был плодовитейшим писателем. Его литературное наследие вполне может составить конкуренцию пудовым собраниям Ленина. При этом Сологуб писал во всех возможных жанрах и формах: романы, рассказы, стихи, статьи, пьесы, сказки. Он экспериментировал с разными стилями: реализм, сатира, символизм, фантасмогория. Однако в истории литературы Фёдор Сологуб, по большому счёту, так и остался автором "Мелкого беса". Хотя книга эта, прекрасно написанная, поистине ужасна. Это не просто плевок, а сгусток плевков. Одно предисловие чего стоит.
Сам-то Сологуб своим главным произведением считал трилогию "Творимой легенды". Он отдал ей много сил и многое туда вложил. Это была квинтэссенция всего его творчества. Неясные, ещё до конца им самим не осознанные идеи обрели эстетическое воплощение. Сологуб любил совмещать сказку и реальность, здесь он сделал это наиболее полно. Одно перетекало в другое. Фантастическое изображалось, сугубо, реалистически, а в описание действительности добавлялись оттенки фантастического. Но первое русское фэнтези совсем не отпечаталось у читающей публики. Рожа Передонова заслонила целый сказочный мир. Это было закономерно. Как можно дарить цветок тому, в кого ты только что смачно плюнул?
Служилую Россию Сологуб ненавидел истово и яростно. Судя по его статьям, Смердякова он видел не в оправдывающем террор интеллигенте, не в ссужающем деньгами боевиков купце, а в русском патриоте. Ненависть его к этой категории превзошла все пределы. В "Тяжёлых снах" он даже отказал представителям патриотического лагеря в праве на элементарное человекоподобие. Генеральские дети у него, как свиньи, валяются на полу. Но ближайшая же история показала, что дети офицеров сражались и умирали как львы, а раболепствовала как раз интеллигенция. И сам Сологуб не был здесь исключением. Можно вспомнить его письмо Луначарскому. У убийц жены (косвенных, а то и прямых) он униженно просит выпустить его из страны.
Сологуб презирал окружающую действительность, она и не занимала его. Рассуждая о причинах поражения в войне, он признаётся, как "где-то читал", что пушки заржавели. На этом "где-то читал" Сологуб строит целую теорию, что против России ополчилась даже Природа. Ему были безразличны не только те, кто сознательно избрал служить, но и подневольно отправленные войну. Сам же пишет, что картины с изображением раненых и умирающих солдат "не трогали, не ужасали" его.
Сологуб был против насилия в виде войны, но допускал и оправдывал политический террор. Он бредил свободой в крайних формах - в виде полной анархии. Даже путь к Богу, на его взгляд, лежал, в первую очередь, через высвобождение, но не покаяние.
Свобода же для Сологуба достигалась через бегство. От социальных условностей, от реальности, даже от жизни. Сологуб был последовательным и принципиальным "врагом жизни". Это единственный подлинный декадент в русской литературе. Реальность, как таковая, вызывала у него стойкое, непреодолимое отвращение. Жизнь для Сологуба - это дебелая девка, грубая и пошлая.
Все его нежити-недотыкомки воплощали пошлость обыденности. Своей абсурдной нереальностью, они раскрывали абсурд реальности. Воплощением иного служил образ Зверя, к которому Сологуб также неоднократно прибегал. Из рассказа в рассказ у него происходит сражение с этим врагом, завершающееся тем, что победитель самв итоге обращается в Зверя. Блок верно указывал, что недотыкомка символизировала "чудовищное жизни". "Зверь" же был ужасом самой Жизни, от которой герои убегали в фантомные миры грёз и с которым безуспешно пытались бороться. От того Смерть казалась здесь спасением. Однако "певцом смерти" Сологуба тоже нельзя назвать.
Он умел не только ненавидеть, но умел и любить. В сборниках своей малой прозы (более достойной внимания, нежели его романы) Сологуб уходит от сатирического высмеивания к лиричности и поэтике; от ниспровержения - к созиданию. Кузмин, как эстет, подмечал формальную неровность сологубовской прозы. В большей степени, это было проявлением духовного метания. Так у Сологуба рядом с гениальным "Лином", "Мудрыми девами" преспокойно соседствуют пошлейшие "Конный стражник" и "Белая собака".
Сологуб страдал тою же болезнью, что и вся его среда - ненавистью к существующей России и жаждой её переустроить. Но он был её частью, потому с разрушением прежнего строя оказался погребён под обломками. В "новой России" Сологубу места не нашлось. Сбылось его собственное пророчество: "Красоте в этом веке надлежит быть оплёванной и поруганной".
Фёдор Сологуб как верный адепт Красоты был вычеркнут из святцев русской классики.