Аннотация: Можно выиграть войну, но бой за право быть собой будет продолжаться всю жизнь... "Параллельная" версия "Сновидца". Вайми совершенно каноничный, но его мир другой и не виртуальный.
Рассвет ещё не наступил, но ночь уже начала терять свою густую, бархатную черноту, превращаясь в прозрачный пепельно-синий полог. Вайми не спал. Он лежал на спине, на голом камне у входа в пещеру, служащей ему временным пристанищем, и смотрел в убывающую тьму. Его густо-синие глаза, широко раскрытые, впитывали последние отсветы звезд. Днем он прищурился бы от малейшего луча, но сейчас его зрение было острым и всевидящим.
Он не просто просыпался - он возвращался. Возвращался из мира снов, которые были для него ярче и реальнее яви. На его задумчивом, резко очерченном лице лежала тень тихой муки: очередной прекрасный образ, так ясно видимый за мгновение до этого, таял, оставляя после себя лишь горькое эхо. "Почему? - беззвучно шевелились его губы. - Отчего то, что я могу вообразить, не может просто... быть?"
Резким, почти звериным движением он мотнул головой, отбрасывая тяжелую черную гриву волос со лба. Одно мгновение - и он уже стоял на ногах, бесшумный, как тень. Его высокое тело с плавными изгибами темно-золотых мускулов вытянулось в том самом томном, старательном потягивании, которое он позволял себе лишь наедине с собой или когда знал, что на него смотрит Лина.
Его день начинался не с завтрака или умывания, а с проверки границ своего мира. Бесшумным скольжением он обошел небольшой уступ, заглянул в расщелины, прислушался. Уши, более чуткие, чем у любого лесного зверя, уловили шелест просыпающейся ящерицы в пяти метрах ниже и отдаленный зов ночной птицы. "Всё на месте", - констатировал он про себя короткой, точно сформулированной фразой.
Вернувшись, он взял в руки лук. Пальцы сами нашли знакомые зазубрины на древке. Он не проверял тетиву - он чувствовал её упругость кожей ладоней, чуть более светлых, чем всё его тело. Затем - колчан, кинжал у пояса. Пёстрый четырехцветный шнур на бедрах был его единственной одеждой, а радужные бусы, вплетенные в волосы Линой, - единственным щитом от меланхолии.
Он присел на корточки у края обрыва, глядя на просыпающийся лес внизу. В голове уже складывался план: проверить силки к югу, дойти до Серебряного ручья, может, найти те синие цветы, запах которых Лина назвала "вкусом лунного света". А ещё... ещё нужно было залезть на ту сосну, что выше всех, и посмотреть, как первый луч солнца разорвет туман над долиной. Рискнуть жизнью ради одного мгновения красоты? Конечно. Ибо иначе - зачем вообще жить?
Он вдохнул прохладный воздух, полный ароматов ночной сырости, и его мальчишеский рот тронула чуть заметная улыбка. Внутри, сквозь привычную горечь от несовершенства мира, пробивался знакомый напор любопытства и решимости.
"Ладно, Мечтатель, - мысленно обратился он к себе. - Покажи им сегодня, что ты не "братишка", а охотник. Иди и узнай что-то новое".
И с этими словами Вайми растворился в предрассветных сумерках, бесшумный, как падающая звезда, и такой же стремительный. Его день начался.
* * *
Движение было его естественным состоянием. Он не бежал - он струился между стволами деревьев, его цепкие босые стопы бесшумно обнимали корни и камни, читая землю, как открытую книгу. "Где и ногу не сразу поставишь", для него было единственно верным путем. Он не искал легких троп, он искал впечатлений - и каждый извилистый маршрут давал их с избытком.
Его нос, короткий и слабо выступающий, уловил сладковатый запах разложения. Не меняя темпа, Вайми свернул к источнику - небольшой полянке, где среди папоротников росло семейство грибов-биолюминофоров. Они мерцали бледно-голубым, как осколки далекой звезды, упавшие на землю. Он замер на мгновение, его диковатое лицо озарилось незримым светом. "Отчего так? - пронеслось в голове. - Отчего эта гниль рождает такую красоту? И почему она должна угаснуть с рассветом?" Рука сама потянулась сорвать один гриб, чтобы изучить, но он остановил себя резким взмахом. Нет. Пусть живет. Эхо красоты все равно лучше, чем ничего.
Он двинулся дальше, к южным капканам. По пути его пальцы сами собой срывали стебли и листья, плетя их в причудливый венок. Это было не для красоты, а "для незаметности" - инстинкт охотника, слившийся с эстетикой мечтателя. Пока его руки работали, ум был занят тактическими расчетами. Он знал, что брат, Вайэрси, и его друзья уже проснулись и начнут обход с востока. "Пусть. Я не буду младшим братишкой, которого находят в конце". Он ускорился, тело само находило самые быстрые и скрытые пути.
Первый силок был пуст, лишь примятая трава выдавала отчаянную борьбу. Второй - тоже. Но у третьего, возле старого валежника, ждала добыча. Не крупный зверь, а кой-раг - небольшой, но ядовитый грызун с иглами вдоль хребта. Увидев Вайми, зверек ощетинился и зашипел.
В глазах юноши не было ни жалости, ни злобы. Лишь холодная, отточенная ясность. "Никогда не жалел своих убийц". Мысль пронеслась, не оставляя следа. Он даже не стал использовать лук. Одним плавным, почти ленивым движением он высвободил кинжал. Кой-раг прыгнул, но Вайми был уже не там. Его тело качнулось в сторону, рука с клинком описала короткую дугу. Всё заняло меньше секунды. Он не смотрел на результат - его интуиция уже сообщила об успехе. Протерев лезвие о мох, он вернул кинжал в ножны. Тактический план, рожденный за миг, был выполнен безупречно.
Он оставил тушу - мясо было отравлено, а шкуру портить не хотелось, - и двинулся к Серебряному ручью. Солнце уже поднялось выше горизонта, и свет резал его глаза. Он прикрыл веки, и его лицо с высокими скулами и твердо очерченным ртом снова стало хмурым и задумчивым. "А ты?.. - мысленно обратился он к Лине. - Ты тоже щуришься сейчас?"
У ручья он нашел то, что искал - те самые синие цветы, чей аромат она сравнила с лунным светом. Он сорвал несколько, стараясь не повредить стебли, и вплел их в свой маскировочный венок. Запах был сложным, горьковато-сладким, и на мгновение ему показалось, что он уловил в нем отголосок своих собственных снов. "Почему даже то, что я вспоминаю - гораздо красивее, чем на самом деле?" - снова заныла знакомая мысль.
Он стряхнул её, как стряхивал с плеч назойливых мошек. Впереди была цель - высокая одинокая сосна на гребне холма. Та самая, "за рассветом".
Путь занял у него меньше двух часов, как в прошлый раз - он был свеж и полен сил. Цепкие руки и ноги, не ведающие страха высоты, нашли опоры там, где, казалось, не мог удержаться и муравей. Он карабкался не как человек, а как неведомое существо из его же грез, живое воплощение дерзкого совершенства.
И вот он на вершине. Мир раскинулся у его ног, залитый золотым огнем утра. Туман в долине и впрямь рвался на клочья, и каждый клочок горел радужным сиянием. Вайми замер, его громадные глаза сумеречного существа впитывали этот пир красок. Он дышал бесшумно, его грудь почти не вздымалась. Он не просто видел - он чувствовал этот рассвет кожей, впитывал каждой порой. На его лице не было восторга - лишь сосредоточенное, почти суровое размышление и тихая, щемящая грусть от того, что эта красота - лишь бледное подобие той, что живет в нем.
"Вся красота этого мира - лишь отдаленное эхо того, что мне видится", - прошептал он.
Он просидел так больше часа, пока солнце не поднялось слишком высоко и не стало слепить ему глаза. Затем, одним резким движением, он поднялся во весь рост на узкой вершине, отбросив волосы назад. Венок из синих цветов и листьев был теперь на его голове - дар Лине, который он скоро вручит.
Он не чувствовал усталости. Голод? Он мог подождать. Сейчас же в его сознании уже складывался новый план, новая цель, новое "если бы...".
Взяв с собой запечатленный в памяти рассвет и горьковатый запах синих цветов, Вайми Анхиз, Мечтатель, начал спускаться вниз, к миру, который он так яростно стремился понять и который так же яростно отказывался принять.
* * *
Спуск был стремительным, игрой, почти полетом. Он не выбирал легкий путь, а отдался инстинкту, скользя по отвесным скалам и спрыгивая на упругие ветви нижерастущих сосен, чувствуя, как воздух свистит в его черных кудрях. Твердая, почти роговая кожа на подошвах лишь кратко касалась коры, прежде чем тело устремлялось дальше. Это было безумием, танцем на грани падения, и именно в такие моменты Вайми чувствовал себя наиболее живым - когда красота риска вторила красоте открывшегося ему утра.
На опушке, где запах хвои смешивался с ароматом влажной земли, он замер, как по команде. Его острый слух уловил незнакомый звук - не зверя, не падения шишки. Металлический лязг и приглушенные голоса. Чужие.
Всё его расслабленное великолепие мгновенно сменилось холодной, звериной собранностью. Он стал тенью, бесшумно струившейся между стволами, его глаза, суженные от дневного света, теперь впитывали каждую деталь. Через мгновение он их увидел.
Трое. Не Аниу. Их кожа была бледной, одежда - грубой и закрывающей все тело, что вызывало у Вайми смутное отвращение. "Как они могут чувствовать ветер?" - пронеслось в голове. На поясах - длинные, неуклюжие на его взгляд, клинки. Охотники? Бродяги? Один из них, самый рослый, точил свой меч о камень, издавая тот самый скрежет.
Их речь была гортанной и непонятной, но одно слово, брошенное в сторону леса, где он прятался, заставило его кожу под серебристо-золотым загаром похолодеть. "Хищник".
Так они его называли. Иностранцы. Чужаки.
Вайми не шелохнулся. Он мог бы уйти, раствориться, и они никогда бы не узнали, что были в шаге от него. Но любопытство - его главный двигатель - заставило остаться. Он наблюдал, анализировал: их движения были тяжелыми, шумными, лишенными плавной грации Аниу. Они полагались на зрение, игнорируя звуки и запахи. "Слепые котята", - с легким презрением подумал он, но тут же одернул себя. Всё же, это были люди, хоть и странные. Они были гостями в его лесу, и он решил вручить им подарок.
Это была не утварь и не оружие. Небольшая деревянная фигурка птицы, вырезанная Линой с удивительным, пусть и грубоватым, изяществом. Линии крыльев были полны такой стремительности, что казалось, вот-вот она сорвется с места. Это было красиво. Это было эхом того совершенства, что он носил в себе.
Не решаясь выйти к ним, он аккуратно бросил птицу так, что она упала у ног одного из чужаков. Поначалу тот даже не заметил этого! Но затем его взгляд упал на предмет, лежавший перед ним. И в этот миг рослый незнакомец, закончив точить меч, резко встал и брезгливо пнул фигурку ногой. Деревянная птица отлетела в сторону и с треском ударилась о камень, теряя одно из изящных крыльев.
Что-то холодное и острое, как лезвие его кинжала, пронзило Вайми. Он не думал. Его тело среагировало само.
Он вышел из укрытия. Не скрываясь, не таясь. Просто шагнул в луч солнца, пробивавшийся сквозь кроны. Высокий, почти обнаженный, с темно-золотой кожей, отливающей серебром, и черной гривой волос, в которую были вплетены синие цветы. Он стоял, безмолвный, его густо-синие глаза, широко раскрытые в тени деревьев, были теперь прищурены, но в них читалась не угроза, а холодное, безжалостное любопытство.
Чужаки ахнули, вскинув свое неуклюжее оружие. Их лица исказились смесью страха и ненависти. Рослый что-то крикнул, тыча мечом в его сторону. Слово "Хищник" прозвучало снова, уже как брань.
Вайми не двигался. Его взгляд скользнул по их лицам, затем упал на сломанную фигурку у его ног, и снова вернулся к ним. На его лице не было ни страха, ни гнева. Лишь ясное, безжалостное понимание. Они уничтожили красоту. Даже не поняв этого. Даже не заметив.
"Отчего так? - прозвучал в его голове тихий, ясный вопрос. - Отчего они носят железо, но не видят хрупкости дерева?"
Он сделал шаг вперед. Всего один. Но этого хватило. Его молчаливая, совершенная уверенность была страшнее любого боевого кличa. Чужаки попятились, спотыкаясь о корни. Они что-то кричали, но он уже не слушал. Он видел лишь их глаза - полные того самого страха перед неизвестным, которого он никогда не испытывал сам.
Повернувшись к ним спиной - высшее проявление презрения, на которое он был способен, - Вайми бесшумно шагнул обратно в чащу. Он не оглядывался, зная, что они не посмеют последовать. Он оставлял их с их страхом, их железом и сломанным эхом красоты.
Через несколько минут, уже далеко от того места, он остановился, прислонившись ладонью к гладкому стволу березы. Только сейчас он позволил себе выдохнуть. Не страх отступал - ему не было места. Его переполняло другое. Глухая, знакомая ярость от непонимания. Ярость на весь этот мир, который упорно отказывался соответствовать его внутреннему видению.
Он сжал кулак, чувствуя, как под кожей играют твердые мускулы. Шрам на правом предплечье, косой и рваный, будто вспыхнул.
- Я не позволю, чтобы всё, пережитое мной, изменило меня, - прошептал он в тишину леса. - Я хочу остаться таким, каким был. Таким же мечтателем.
И, оттолкнувшись от дерева, он снова пустился в путь. К Лине. К тому месту, где, как он верил, его сердце, носимое в её ладони, было в безопасности. Ему нужно было увидеть её лицо. Прямо сейчас.
* * *
Он бежал, не чувствуя под собой ног. Не от страха - тревожная энергия, рожденная столкновением с чужаками и сломанной красотой, требовала выхода. Ему нужно было движение, скорость, чтобы стряхнуть с себя липкий налет чуждости, который оставили на нем те люди в грубых одеждах. И ему нужно было видеть Лину.
Её хижина стояла на отшибе, на краю большого озера, под сенью древних плакучих ив. Именно здесь, в этом месте, где вода и земля встречались, смягчая резкие границы, Вайми чувствовал, как его собственные острые углы сглаживаются.
Он замер на опушке, прежде чем выйти на открытое место. Его зрачки, суженные от бега и солнца, расширились, впитывая знакомую картину. Лина сидела на берегу, свесив босые ноги в воду. Её спина была обращена к нему, длинные волосы струились по плечам, и даже в неподвижности было столько безмятежной грации, что у Вайми на мгновение перехватило дыхание. Весь внутренний шторм - ярость, недоумение, жажда - начал стихать, сменяясь странной, щемящей нежностью.
Он подошел бесшумно, но она, казалось, почувствовала его приближение кожей. Не оборачиваясь, она произнесла тихо, почти в такт плеску волн:
- Опять носился там, где смерть дышит в затылок, Мечтатель?
Её голос был таким, каким она произносила его имя только наедине - томным, чуть насмешливым и бесконечно теплым. У Вайми от этого звука, как всегда, вспыхнули уши. Он сбросил с плеча наплечную сумку и сел рядом, их плечи почти соприкоснулись.
- Они сломали твою птицу, - выдохнул он, глядя не на нее, а на воду. Его слова были короткими обрубками, как всегда, когда речь шла о чем-то, что ранило его глубоко. - Деревянную. Была красива. Крыло... отломили. Просто так.
Он замолчал, сжимая и разжимая пальцы. Его живое лицо было открытой книгой, и сейчас на его страницах читались боль и та самая хладнокровная ярость, которую он проявлял к врагам.
Лина повернула голову. Ее глаза, цвета спелой лесной ягоды, изучали его - взъерошенные волосы, в которых ещё торчали стебли синих цветов, напряженную линию плеч, жесткую складку у губ.
- Ты их убил? - спросила она без тени осуждения или страха. Просто констатация.
- Нет, - он резко мотнул головой. - Они... не тронули меня. Они кричали "Хищник". И боялись. - Он наконец посмотрел на неё и в его густо-синих глазах плясали отблески воды и недоумение. - Отчего так, Лина? Отчего они носят железо, чтобы ломать, а не глаза, чтобы видеть?
Она не ответила сразу. Её пальцы коснулись цветов в его волосах.
- А это для меня? - её губы тронула улыбка.
Вайми смотрел на неё, и казалось, впитывал её спокойствие, как губка. Кивнул, снова не в силах вымолвить слова. Он снял венок и протянул ей. Жест был неловким, почти мальчишеским, таким контрастным его обычной ловкой уверенности.
Лина приняла дар, поднесла к лицу, вдыхая аромат.
- Они пахнут... далеким небом. Спасибо.
Она наклонилась и легонько коснулась губами его щеки. У Вайми перехватило дыхание. Весь мир - и чужаки, и сломанная птица, и яростные вопросы - сузился до этого прикосновения.
- Ты весь дрожишь, - прошептала она, отодвигаясь.
- Не от страха, - тут же выпалил он, хмурясь. - Я никогда... - он искал свое, придуманное слово, чтобы точнее выразить состояние. - Это... несогласие. Внутри. Мир не должен быть таким.
- А каким он должен быть? - её вопрос прозвучал мягко, как риторический.
- Таким, как в моей голове! - вырвалось у него с внезапной страстью. Он вскочил на ноги, снова задвигался, его руки совершали резкие взмахи. - Там нет... сломанных крыльев! Там красота не умирает от одного движения ноги! Там всё имеет смысл, а не просто существует! Я... - он замолкает, сжав кулаки. - Я хочу остаться тем, кто это видит. Таким же мечтателем. Но он... - он ткнул пальцем в сторону леса, где остались чужаки, - он постоянно пытается меня изменить. Заставить смириться.
Лина смотрела на него, на это прекрасное, диковатое существо, застрявшее между двумя мирами, и в её глазах была не жалость, а понимание.
- А ты смирись, - сказала она просто.
Он застыл, пораженный.
- Смирись с тем, что ты - Мечтатель, - продолжила она. - С тем, что видишь иначе. И что иногда... - она подняла сломанный цветок из венка, - крылья ломаются. Но запах от этого не становится менее прекрасным.
Вайми смотрел на неё, на сломанный стебель в её пальцах, и казалось, что-то внутри него сдвигалось. Не сдавалось, нет. Но принимало новый тактический план. Битва была не с миром, а за свое право видеть его по-своему.
Он тяжело выдохнул и снова опустился рядом с ней, на этот раз положив голову ей на колени. Он закрыл глаза, чувствуя, как ее пальцы вплетаются в его черные кудри. Он был цепким охотником, безжалостным к врагам, но здесь, у её ног, он был просто... Вайми. Тем, кто носил её сердце в своей ладони. И это, возможно, было самой большой и самой непонятной красотой из всех, что он когда-либо пытался постичь.
* * *
Тишина, окружавшая их, была живой и насыщенной. Она состояла из плеска воды, шелеста ивовых ветвей и ровного дыхания Лины. Вайми лежал с закрытыми глазами, ощущая, как её пальцы разглаживают напряженные мускулы на его плечах. Тихое несогласие внутри него еще не утихло, но теперь оно стало глубже, тяжелее, превратилось из яростного шторма в упрямое, холодное течение.
Он открыл глаза и уставился в переплетение ветвей над головой. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, отбрасывали на его лицо движущиеся узоры.
- Они ещё вернутся, - произнес он тихо, но с абсолютной уверенностью. - Те чужаки. Их было трое. Они шли с юга. И шли целенаправленно.
Его ум, отточенный охотой и интуицией, уже складывал разрозненные детали в единую картину. Их оружие, не походное, а готовое к бою. Их взгляды, вышаривающие что-то в лесу. Не просто бродяги.
- Они ищут что-то. Или... кого-то.
Лина не переставая, водила пальцами по его волосам.
- Может, просто забрели.
- Нет, - отрезал он, и в его голосе прозвучала привычная упрямая твердость. - Их шаг был... тяжелым. Как у того, кто несет груз далекой дороги. Они не забрели. Они пришли.
Он внезапно поднялся, движение его было резким, полным новой энергии. Меланхолия испарилась, сменившись холодной аналитической яростью. Его глаза горели.
- Я должен знать. Должен понять. Почему они здесь? Что им нужно от наших лесов?
- И что ты будешь делать? - спросила Лина, глядя на него с той смесью тревоги и принятия, которую он никогда не мог до конца расшифровать. - Пойдешь один против троих? Снова?
- Я не буду с ними драться, - сказал он, и его губы тронула чуть заметная улыбка, лишенная веселья. - Я буду смотреть. И слушать. Я хочу знать их слова. Хочу понять, о чем они говорят. Почему они... такие.
Он потянулся к своей наплечной сумке, вытащил оттуда заостренный уголек и небольшой, почти плоский камень с гладкой поверхностью - его импровизированный дневник. Он начал наносить на камень резкие, угловатые знаки. Это были не руны Аниу, а его собственные символы, "слова для краткости", которые он придумал, чтобы фиксировать мысли и наблюдения. Он рисовал три схематических фигуры, отметку направления, знак вопроса. Потом изобразил сломанную птицу и перечеркнул её.
- Я не позволю им вселить в меня страх, - прошептал он, больше для себя, глядя на свои записи. - И не позволю им безнаказанно ломать мой мир. Даже если они не знают, что ломают его.
Он встал во весь рост, его темно-золотое тело напряглось, как тетива лука.
- Мне нужно найти Вайэрси.
Лина подняла брови. Это было... неожиданно.
- Твоего брата? Ты же говорил...
- Я знаю, что говорил! - он сморщился, словно от горького вкуса. - "Не хочу, чтобы меня гладили по голове". Но он... старший. Он наш вождь. Он знает внешний мир лучше. Он общался с караванами. Может, знает этих людей. Их обычаи. - Вайми говорил быстро, стремительно выстраивая логическую цепь. - Это не просьба о защите. Это... сбор сведений. Тактический ход.
Он посмотрел на Лину, и в его взгляде читалась та самая безжалостная решимость, которую он проявлял в бою.
- Я не позволю неизвестности диктовать мне правила. Я должен всё понять. Чтобы защитить. Все это. - Его широкий жест охватил и озеро, и лес, и её.
Собрав свои вещи, он на мгновение задержался, его взгляд упал на венок из синих цветов, лежавший у её ног.
- Я вернусь, - сказал он просто. И в этих словах не было обещания, это была констатация факта, такая же неоспоримая, как восход солнца.
И снова он растворился в зеленой мгле леса, но теперь его движение было иным - не бегство от ярости и не порыв к красоте, а целенаправленное, неумолимое скольжение охотника, идущего по следу. След вел его к брату, к неприятному, но необходимому разговору. К новой загадке, которую он был полон решимости разгадать, чего бы это ему ни стоило. Внутри него снова бушевала буря, но теперь это была буря любопытства, подпитанного холодной яростью защитника.
* * *
Вайми не бежал теперь. Он шел, и каждый его шаг был обдуманным и твердым, как удар точильного камня о сталь. Встреча с братом была необходимостью, тактической неизбежностью, но она отзывалась в нем глухим, неприятным гулом. Он прокручивал в голове возможные диалоги, заранее злясь на снисходительные интонации Вайэрси, на его вечную готовность видеть в нем не охотника, а "братишку".
Лагерь Аниу раскинулся в древнем дубовом редколесье, где мощные стволы служили естественными колоннами, а густые кроны - надежным укрытием. Воздух здесь пах дымом очагов, дубленой кожей и сладковатым запахом кореньев, которые женщины толкли в ступах. Для Вайми этот запах был запахом детства, но сейчас он казался ему удушающим, символом замкнутого мира, который отказывался видеть дальше своих границ.
Его появление не осталось незамеченным. Многие соплеменники смотрели на него с привычной смесью восхищения его силой и недоверия к его "странностям". Кто-то из ровесников крикнул ему вдогонку: "Эй, Бродяга! Опять новые слова придумал, пока по вершинам лазил?" Вайми проигнорировал вызов. Его взгляд был прикован к высокой фигуре у центрального костра.
Вайэрси, старший брат, был вылитым, более грубым оттиском Вайми - те же плавные, но более тяжелые мускулы, та же темно-золотая кожа, но волосы, коротко заплетенные в боевые косы, и лицо, на котором забота и ответственность высекли морщины, которых не было у младшего. Он чинил сеть, его движения были размеренными и точными.
Вайми подошел и остановился в нескольких шагах, демонстративно отказываясь от привычного приветствия.
Вайэрси поднял на него взгляд. Его глаза, того же густо-синего цвета, но более притушенные житейским опытом, сузились.
- Грива твоя вся в листьях и цветах, - произнес он без тени улыбки. - И смотрит Мечтатель на меня, как на врага. Что случилось?
- Чужаки, - выдохнул Вайми, опускаясь на корточки напротив брата. Его поза была неестественно напряженной, он словно готовился к прыжку. - Трое. К югу от Серебряного ручья. Бледные, в грубых тряпках с головы до ног. С железом.
Вайэрси отложил сеть. Его лицо стало серьезным.
- Увидели тебя?
- Да.
- И ты жив. Повезло. Это не бродяги, Вайми. Судя по твоим словам - люди из-за Великого Моря. Их называют найрами. Они сильны. И опасны.
- Они сломали красивую вещь, - сквозь зубы проговорил Вайми, игнорируя предостережение. - Деревянную птицу. Не увидели в ней ничего. Они... они слепы.
- Их глаза видят иначе, - холодно парировал Вайэрси. - Они видят землю, которую можно вспахать, лес, который можно срубить, и рабов, которых можно подчинить. Для них это и есть красота. Твои сны их не интересуют.
- Почему они здесь? - Вайми встал, не в силах усидеть на месте. Его руки совершили резкий взмах. - Что им нужно?
- Возможно, разведка, - Вайэрси следил за его метаниями с невозмутимым спокойствием, которое бесило Вайми ещё сильнее. - Доходили слухи, что их вожди жаждут новых земель. Наших земель. Ты принес важную весть, брат. Но теперь оставь это нам, старшим. Мы разберемся.
Это было то самое, чего Вайми боялся. Гладящее по голове снисхождение.
- Оставь?.. - его голос прозвучал как щелкнувшая ловушка. - Они пришли в мой лес. Назвали меня "Хищником". Сломали то, что было красиво. И я должен "оставить" это? Сидеть сложа руки, пока вы, "старшие", будете "разбираться"?
- Ты безрассуден, Вайми! - в голосе Вайэрси впервые прозвучала сталь. - Это не охота на кой-рага! Это война. Война, которую не выиграть одной ловкостью и острым зрением. Сюда придут не трое. Они придут сотнями. Может быть, даже тысячами. А нас, Аниу... мало.
- А ты уже сдался? - бросил Вайми, и его слова повисли в воздухе, острые и ядовитые, как иглы того самого грызуна. - Прежде чем увидел их сам? Я не позволю им изменить меня. И не позволю им изменить эту землю. Я буду сражаться. Один, если придется.
Он резко развернулся, чтобы уйти, но голос брата остановил его:
- И что ты будешь делать? Один против сотен?
Вайми обернулся. На его задумчивом, хмуром лице горел тот самый "невидимый свет", который бывал лишь в минуты наивысшей ясности.
- Я не буду драться с сотнями. Я буду вашими глазами и ушами. Я буду тем, кого они не увидят, но кто будет видеть их. Я узнаю их. Пойму их слабости. Их страхи. - Он ткнул пальцем в свой собственный висок. - Оружие - здесь. И здесь. - Он положил руку на грудь, где билось его яростное, непокорное сердце. - А не только в куске железа.
Он больше не ждал ответа. Он ушел тем же упрямым, безмолвным шагом, каким пришел. Вайэрси не пытался его остановить. Он лишь смотрел всему удаляющейся фигуре брата, и в его обычно спокойных глазах читалось нечто новое - не просто тревога, а смутное, нежеланное уважение.
Вайми шел прочь от лагеря, и каждая клеточка его тела кричала о действии. Он не просто бунтовал против брата. Он бунтовал против всей неизбежности, которую несли с собой эти бледные люди в грубых одеждах.
План уже складывался в его голове, стремительный и безрассудный. Он не будет ждать. Он станет тенью, которая будет преследовать тени. Он заставит этих "Слепых котят" из его сна увидеть настоящего Хищника. И впервые его яростное стремление защитить свой внутренний мир слилось с холодной, безжалостной необходимостью защитить мир внешний. Он возвращался к Лине. Ему нужно было ее молчаливое понимание, её тихое "смирись с тем, кто ты есть", чтобы превратить его ярость в оружие.
* * *
Возвращение к озеру было... иным. Он не летел стремглав, не срывал кору с деревьев в порыве ярости. Его бег был подобен течению подземной реки - невидимый, неслышный, но неумолимый. Каждый мускул, каждый нерв был натянут тетивой, но теперь эта тетива была направлена не в пустоту отчаяния, а в конкретную, пусть и призрачную, цель.
Лина всё ещё сидела у воды, но теперь она не смотрела на озеро. Она смотрела на тропу, по которой он ушел, как будто знала, что он вернется именно сейчас. В её руках был тот самый венок, и её пальцы бережно расправляли помятые синие лепестки.
Вайми вышел из чащи беззвучно, но она вздрогнула, почувствовав его. Ее глаза встретились с его горящим взглядом, и она всё поняла без слов. Не вставая, она протянула к нему руку.
Он подошел и опустился перед ней на колени, совсем по-мальчишески, положив голову ей на колени. Но это была не просьба об утешении, а скорее ритуал, зарядка перед битвой. Он вдыхал её запах - смесь озерной свежести и дикого меда - и чувствовал, как последние клочья дыма от гнева на брата рассеиваются, оставляя после себя чистый, холодный уголь решимости.
- Они придут, - прошептал он, и его губы коснулись ткани ее платья. - Вайэрси подтвердил. Их много. Они хотят эту землю.
Лина не ответила "я боюсь" или "что мы будем делать?". Её пальцы снова утонули в его черных кудрях.
- А ты? - спросила она своим тихим, бездонным голосом. - Что ты хочешь?
- Я хочу, чтобы они исчезли, - сказал он с детской, безжалостной прямотой. - Но они не исчезнут. Значит... - он поднял голову, и его лицо было так близко к её, что он видел каждую золотую искру в её зрачках. - Значит, я стану их кошмаром. Тенью, которую они не смогут поймать. Голосом в темноте, который они не смогут понять.
Он взял её руку и прижал ладонью к своей груди, к тому месту, где под гладкой золотой кожей бешено билось сердце.
- Ты сказала: "Смирись с тем, кто ты есть". Я - Мечтатель. И я вижу то, чего они не видят. Их страх. Их слабости. Я буду охотиться не на их тела. Я буду охотиться на их уверенность. Пока они не поймут, что эта земля им не принадлежит. И никогда не принадлежала.
В его словах не было бахвальства. Была холодная, математическая ясность, как в тактическом плане, который его разум выстраивал за секунды. Он видел это, как наяву: засады на узких тропах, шепот в ночи, стрелы, приходящие из ниоткуда.
Лина смотрела на него, и в её глазах не было страха. Была грусть. Грусть от того, что его мечты, его хрупкий, прекрасный внутренний мир, теперь вынужден надевать доспехи из колючей брони.
- Ты не позволишь им изменить себя, - повторила она его же слова как заклинание. - Но не изменишься ли ты сам, защищаясь?
Он замолчал. Этот вопрос вонзился в него больнее, чем клинок. Его густо-синие глаза, такие ясные в своей решимости, на мгновение помутнели от сомнения.
- Я... не знаю, - признался он с редкой для себя уязвимостью. - Но я не вижу другого пути. Сидеть, сложа руки и смотреть, как они ломают мой мир - это уже значит измениться. Стать тем, кто позволяет несправедливости свершиться... Я не могу.
Он встал, отряхнулся. Его движение было полным новой, сосредоточенной энергии. Он подошел к своей сумке, достал камень с пометками и добавил на него несколько новых угловатых символов: три фигуры, перечеркнутые волнистой линией, означающей "тень", и знак, похожий на раскрытый глаз.
- Мне нужно идти, - сказал он, поворачиваясь к ней. - Сейчас. Пока их след свеж. Пока они не успели удалиться.
Лина кивнула. Она поднялась и, подойдя, поправила на его голове радужные бусы в его волосах - её работу, его талисман.
- Тогда возвращайся, Мечтатель, - прошептала она. - Возвращайся и расскажи мне, какие новые слова ты придумал для их страха.
Она не стала его удерживать. Она понимала, что это та цена, которую он платил за право оставаться собой. Цена, которую платили они оба.
Вайми посмотрел на неё ещё один долгий момент, впитывая ее образ, как пустынный цветок впитывает редкую росу. Потом развернулся и шагнул в подступающие сумерки. Его высокая, почти обнаженная фигура сливалась с тенями, становясь их частью.
Он не оглядывался. Он шел на свою первую настоящую войну. Войну, которую он объявил не ради завоевания, а ради сохранения. И его оружием были не лук и кинжал, а его яростное сердце, его безжалостный ум и его упрямая, непоколебимая мечта о мире, который должен быть.
* * *
Сумерки сгущались, поглощая последние отблески солнца, и Вайми чувствовал, как его собственное зрение обостряется, наполняясь силой. Лес, который днем был просто скоплением форм и цветов, теперь раскрывался перед ним как сложнейший механизм, полный шепотов, шорохов и невидимых нитей жизни. Он стал частью этого механизма - бесшумной, движущемся по неведомым чужакам законам.
Он вышел на след быстро - не по отпечаткам, которые их грубая обувь оставляла на мягкой почве, а по сломанным ветвям, по запаху чужого пота и метала, что висел в воздухе едва уловимым, но отвратительным шлейфом. Они даже не пытались скрыть своего пути, такие уверенные в своей силе. "Слепые котята", - снова, уже без злобы, с холодным презрением подумал он.
Он настиг их у небольшого ручья, где они разбили примитивный лагерь. Костер, разложенный бездумно и ярко, резал его ночное зрение, но он заставил глаза адаптироваться. Он устроился на массивном суку старого дуба, нависавшего над полянкой, слившись с корой, как ещё одна тень. Его дыхание стало бесшумным, тело - недвижимым. Он был всем: стволом, листьями, тишиной между звуками.
И он начал наблюдать.
Они ели свою пищу - жесткую, безвкусно пахнущую - и говорили на своем гортанном языке. Вайми не понимал слов, но он читал их как открытую книгу по жестам, интонациям, гримасам. Рослый, тот самый, что сломал птицу, был лидером. Его имя, как Вайми понял, было Гром. Иронично. Его движения были тяжелыми и властными. Двое других - поменьше, один юнец с вечно испуганными глазами, второй - хитрый, с быстрыми, блуждающими взглядом, которого они звали Лис.
Они говорили о дороге, о добыче, и затем Гром ткнул пальцем в сторону леса.
Лис что-то ответил насмешливо, но в его глазах мелькнула тревога. Юнец и вовсе беспокойно огляделся.
И тогда Вайми понял свою силу. Он был для них не просто врагом. Он был загадкой. Мифом. Призраком. Их страх был осязаемым, как запах их костра. И этот страх был ключом.
Он пролежал так несколько часов, не двигаясь, впитывая каждую мелочь. Как они спят - по очереди, но часовой-юнец постоянно клевал носом. Как они ставят оружие - всегда под рукой, но не готовое к мгновенной атаке. Их слабые места были как на ладони: недоверие друг к другу, зависимость от зрения, полное непонимание леса.
Внутри него бушевали противоречивые чувства. Любопытство, холодное и аналитическое, требовало узнать больше. А та ярость, что клокотала под грудной костью, требовала действия. Спуститься вниз. Тихо, как подкрадывается смерть. Наказать за сломанную красоту. Он представлял, как его клинок бесшумно найдёт горло Грома, как лук отправит стрелу в глаз Лису...
Но он не двигался. Потому что другой, более глубокий инстинкт подсказывал: это было бы ошибкой. Убийство троих ничего не изменит. Оно лишь распалит их гнев и привлечет сотню других, ещё более жестоких. Но если они уйдут, унося с собой историю о невидимом Призраке, о лесе, который сам наказывает пришельцев... Это будет куда действеннее.
Его рука сжала ствол, и он почувствовал под пальцами шершавую кору. Его кору. Его лес.
Он решил дать им шанс. Шанс уйти.
Медленно, бесшумно, как змея, он сполз с дерева и подобрал с земли несколько мелких, гладких камушков. Он метнул первый в сторону от лагеря. Камушек щелкнул о ствол сосны.
Часовой-юнец, вздрогнул и вскинул голову, уставясь в непроглядную для него тьму.
- Кто там? - его голос дрожал.
Вайми бросил второй камень, теперь с другой стороны. Шорох в папоротниках.
Юнец в панике разбудил остальных. Они вскочили, схватив оружие, вращаясь на месте, их глаза вылавливали из тьмы лишь мнимые угрозы.
- Это он... - прошептал юнец. - Призрак...
- Молчи! - прошипел Гром, но и в его голосе сквозила неуверенность.
И тогда Вайми сделал главное. Он не закричал, не издал боевой клич. Он просто... выдохнул. Короткий, низкий, почти звериный звук, который прорезал ночь, и от которого кровь стыла в жилах. Звук, не принадлежавший ни человеку, ни известному им зверю. Звук самого леса.
Этого хватило.
Он видел, как их лица исказились ужасом. Они сбились в кучу, спина к спине, тыча оружием в непроглядную тьму. Их уверенность, их железная мощь - всё рассыпалось в прах перед лицом неизвестности.
Не дожидаясь рассвета, они в панике свернули лагерь и, спотыкаясь, бросились прочь, назад, к югу. Их следы были уже не уверенной поступью, а следами беглецов.
Вайми следил за ними с вершины дерева, пока последний звук их бега не затих вдали. Он не чувствовал триумфа. Лишь холодное, тяжелое удовлетворение. Он не пролил крови. Но он посеял семя. Семя страха, которое, он знал, прорастет и принесет горькие плоды для тех, кто посмеет прийти следом.
Он посмотрел на восток, где небо начинало светлеть. Рассвет, ради которого он обычно проделывал долгий путь, сегодня казался ему блеклым. Красота мира снова померкла перед лицом той суровой необходимости, в которую он теперь одел свои мечты.
"Я не изменился, - попытался убедить себя он. - Я просто... защищаю форму, чтобы содержание оставалось нетронутым".
Но, спускаясь с дерева, чтобы идти к Лине, он ловил себя на том, что его мысли - уже не о синих цветах и не о серпе луны. Они о тактике, о психологии врага, о следующих шагах. Его внутренний мир был цел, но его границы теперь охранял не мечтатель, а безжалостный страж. И он с горькой ясностью понимал, что это, возможно, и есть самая большая цена, которую ему придется заплатить.
* * *
Возвращался он на рассвете, но не с гордым чувством победителя, а с тяжелой, негнущейся усталостью, оседающей в костях, словно свинцовая пыль. Тот холодный расчет, что двигал им ночью, испарился, оставив после себя горьковатый привкус и странную пустоту. Он не сражался - он манипулировал. И часть его, та самая, что часами могла любоваться игрой света на крыле бабочки, с отвращением отшатнулась от этого.
Лина ждала его на том же месте, у воды. Она сидела, обняв колени, и смотрела на рассекающую озерную гладь утреннюю рябь. Она обернулась, едва заслышав его бесшумные шаги, и её глаза, всегда читавшие его как открытую книгу, сразу уловили новую, чужеродную тень в его взгляде.
Он не бросился к ней, не искал утешения. Он остановился в нескольких шагах, и его поза, обычно такая раскованная или исполненная яростной энергии, теперь была скованной, почти скорбной.
- Они ушли, - произнес он, и его голос прозвучал хрипло, будто от того самого шепота, что он издал ночью.
Лина молча поднялась и подошла к нему. Ее пальцы осторожно коснулись его щеки, провели по линии скулы, словно пытаясь стереть невидимую копоть.
- Ты ранил их?
- Нет, - он резко мотнул головой, и тяжелые черные кудри взметнулись. - Я... напугал. Они убежали. Как... зайцы. - В этом сравнении сквозили презрение и какая-то недоуменная жалость. Охота на зайца не требовала ни хитрости, ни отваги.
Он закрыл глаза, и его лицо, такое живое и открытое, на мгновение исказилось гримасой боли.
- Я издал звук, Лина. Не наш. Не звериный. Чужой. Чтобы их напугать. Я стал... историей для пугливых детей.
Лина не стала говорить, что это было мудро или правильно. Она просто обняла его, прижалась лбом к его груди. Он стоял неподвижно, его твердые мускулы не поддавались, как камень.
- Ты защищал, - тихо сказала она в его кожу, ощущая ее прохладу в утреннем воздухе.
- Нет, - его ответ был горьким и ясным. - Я не защищал. Я угрожал. Это другое. Защищать - это... стоять на пороге и смотреть на врага. Угрожать - это прятаться в листве и кричать зверем. - Он отстранился, и в его густо-синих глазах бушевала буря из стыда и ярости, направленной на самого себя. - Я придумал новое слово сегодня. Для того, что я сделал. "Теневая ложь".
Он повернулся и пошел к озеру, опустился на колени и погрузил руки в ледяную воду, словно пытаясь смыть с них невидимую грязь. Он смотрел на свое отражение, на это диковатое, задумчивое и хмурое лицо, искажаемое рябью.
- Я всегда верил, что красота - это правда, - прошептал он, глядя на свое дрожащее отражение. - А сегодня я использовал ложь, как оружие. И это сработало. Отчего так? Неужели чтобы сохранить одно, нужно стать мастером другого?
Лина села рядом на корточки, её плечо касалось его плеча.
- Может, не "стать мастером", - сказала она осторожно. - А просто... узнать, что оно существует. Чтобы... выбирать.
- Выбирать?.. - он горько усмехнулся. - Выбор между позволить им сломать всё или самому стать тем, кто ломает, пусть и тихо? Это не выбор, Лина. Это ловушка.
Он лег на спину, уставившись в светлеющее небо, и его взгляд снова стал взглядом Мечтателя, но теперь в нем была не тоска по недостижимому, а боль от столкновения с реальным.
- "Я хочу остаться таким, каким был", - процитировал он свои же слова, звучавшие теперь как наивная детская клятва. - Но каким я был? Тем, кто видел только красоту? Я был слеп. Или тем, кто видит и красоту, и уродство, и научился использовать оба? Кто я теперь?
Он замолчал. Вопрос повис в воздухе, не требуя немедленного ответа. Ответа, которого у него не было.
* * *
Он провел там весь день, неподвижный, как в свои минуты глубочайшей меланхолии. Но это была не меланхолия. Это был суд. Суд над самим собой. Он перебирал в памяти каждую секунду прошедшей ночи, каждый миг холодного решения, каждый клочок испуганного лица юнца. Он не жалел о содеянном. Он пытался понять, что это сделанное значит для него самого.
К вечеру он поднялся. Движение его было медленным, лишенным привычной стремительности. Он подошел к своему луку, лежавшему на траве, и взял его в руки. Не для того, чтобы проверить тетиву, а просто почувствовать знакомый изгиб, шершавость дерева. Простое. Чистое. Оружие, а не "теневая ложь".
- Они вернутся, - снова сказал он, но теперь в его голосе не было вызова, лишь усталое предвидение. - Или другие, подобные им. С большим количеством железа. И большей жестокостью.
Он посмотрел на Лину, и в его взгляде буря поутихла, сменившись холодной, бездонной решимостью.
- И мне придется снова сделать выбор. Какой - я не знаю. Но я знаю, что не позволю ни им, ни... этому, - он сделал жест, указывая на собственную грудь, где клокотала ярость и стыд, - изменить то, что я люблю. Даже если для этого мне придется стать призраком. Настоящим.
Он не улыбнулся. Он просто повернулся и пошел в лес, не как охотник и не как тень, а как человек, несущий на своих плечах груз, которого не было там вчера. Груз первого компромисса с миром, который отказался соответствовать его мечте. И этот груз, он чувствовал, был куда тяжелее, чем любая ноша из его наплечной сумки.
* * *
Прошло несколько дней. Вайми больше не лежал в меланхолии у порога, но и прежней безудержной легкости в нем не осталось. Он двигался по лесу с прежней ловкостью, но теперь его движения были лишены беспечности - каждый шаг был осознанным, каждый взгляд анализировал округу не только на предмет дичи или красоты, но и на предмет укрытий, путей отступления, следов чужаков. Он не просто жил в лесу - он патрулировал его.
Он пытался вернуться к привычным ритуалам. Сидел на закате, глядя, как багрянец заливает вершины деревьев. Но теперь за красками неба он невольно искал дым костров на горизонте. Собирал цветы для Лины, но его нос, вдыхая их аромат, одновременно выискивал в воздухе чужеродные запахи железа и человеческого пота. Его собственный мир, когда-то безраздельно принадлежавший ему, стал полем потенциальной битвы, и он не мог вычеркнуть это знание.
Однажды вечером он принес ей не венок, а странный, сложный узор из переплетенных стеблей, перьев и сухих ягод. Это не было просто украшение - это была абстрактная карта, сплетенная из природных материалов, где извилистый ручей из синих травинок огибал "холм" из мха, а "тропы" из темных веточек были перекрыты "заслонами" из колючек.
- Это... для чего? - тихо спросила Лина, принимая хрупкий, но точный макет.
- Чтобы помнить, - ответил он, глядя на узор, а не на нее. - Где можно укрыться. Где зажать врага. Где они не пройдут. Красота... должна быть полезной сейчас.
В его голосе не было смирения, лишь холодная, практическая ярость. Он не смирился с необходимостью защиты - он погружался в неё с головой, превращая в новую форму искусства, в новый язык.
Именно в таком состоянии он снова наткнулся на след. Свежий. Всего один человек. Не грубый, как те трое, а осторожный, почти бесшумный. Но не бесшумный настолько, чтобы скрыться от слуха Вайми.
Он пошел по следу, не как тень на этот раз, а как хищник, оценивающий другого хищника. Он нашел его у подножия обрыва - не чужака из-за Моря, а своего, Аниу. Но не из его общины. Странника. Его звали Каэлен, и Вайми знал его лишь по слухам: он жил отшельником где-то на севере, слыл знахарем и... торговцем информацией.
Каэлен был старше, его золотая кожа была испещрена не боевыми шрамами, а морщинами, а в глазах светился не боевой пыл, а спокойная, всепонимающая усталость. Он сидел у костра и жевал какой-то корень, словно ждал.
- Я знал, что ты придешь, Золотой, - сказал Каэлен, не глядя на него. Его голос был похож на шелест сухих листьев. - Слух о том, как ты призраком прогнал найров, уже летит по лесу быстрее птицы.
Вайми остановился на краю света от костра.
- Что тебе нужно, старик?
- Предложить сделку, - Каэлен поднял на него взгляд. - Ты хочешь защищать. У тебя есть ярость и ловкость. Но тебе не хватает знания. Ты не знаешь врага. Я - знаю.
Он вытащил из складок своей простой одежды свиток тонко выделанной кожи. На нем были начертаны странные символы и схематические карты.
- Я знаю их язык. Знаю, как они мыслят. Знаю, какие отряды уже стоят на берегу Моря и куда они направят свои глаза после первых заморозков. Ты можешь быть их кошмаром, мальчик. Но кошмар без стратегии - всего лишь дурной сон, который забывается к утру.
Вайми смотрел на свиток, и внутри него всё сжалось в тугой, болезненный узел. Это было именно то, что ему было нужно. Но цена... Он чувствовал ее кожей.
- А что ты хочешь взамен? - его голос прозвучал хрипло.
- Тебя, - просто сказал Каэлен. - Вернее, твои глаза и уши. Я дам тебе знание. А ты будешь приносить мне сведения. Не только о найрах. Обо всем. О движении зверей, о новых растениях, о настроениях в общинах Аниу... Твоя любовь к наблюдению, твоя проклятая жажда "понять" - это ценнее любого клинка. Я сделаю из тебя не просто охотника, а разведчика. Того, кто видит картину целиком.
Вайми стоял неподвижно. Это было... искушение. Легализация его "теневой лжи", возведение её в ранг ремесла, искусства. Получить знание, чтобы лучше защищать. Но чтобы получить, нужно было отдать. Отдать часть своей свободы, часть своих открытий этому циничному старику, который торговал правдой, как другие торгуют шкурами.
"Я не позволю, чтобы всё, пережитое мной, изменило меня", - снова прозвучал в нем его девиз. Но что было "изменением"? Отказ от помощи и слепое блуждание в темноте? Или принятие этой помощи и превращение в то, чем он, возможно, никогда не хотел быть - в часть сети Каэлена, в инструмент?
Он посмотрел на свои руки - цепкие, сильные, с твердой кожей на ладонях. Руки охотника. Руки мечтателя, способные плести венки и чувствовать малейшую шероховатость коры.
- Я не хочу быть твоим инструментом, - выдохнул он.
- Все мы чьи-то инструменты, мальчик, - покачал головой Каэлен. - Ты - инструмент своих мечтаний. Я - инструмент выживания нашего народа. Твой брат - инструмент власти. Выбери, в чьих руках ты будешь более... эффективен.
Это был самый тяжелый выбор в его жизни. Тяжелее, чем решить, драться или бежать. Это был выбор пути.
Вайми молчал долго. Потом подошел к костру, сел напротив старика и протянул руку.
- Дай мне посмотреть, - сказал он тихо.
Каэлен беззвучно улыбнулся и протянул свиток.
Вайми развернул его. Его глаза, приспособленные видеть серп и тень на вечерней звезде, теперь скользили по чужим символам, по линиям чужих крепостей и маршрутов чужих отрядов. Он не понимал всего, но понимал достаточно. Это был язык силы. Язык войны. Язык, на котором он теперь должен был научиться говорить, чтобы его тихий язык красоты не был стерт навсегда.
Он поднял взгляд на Каэлена. В его густо-синих глазах не осталось ни ярости, ни сомнений. Лишь холодная, бездонная решимость и горечь первого, добровольно принятого рабства.
- Я буду твоими глазами, - сказал Вайми Анхиз, Мечтатель. - Но я останусь своими руками. И своим сердцем. Любой ценой.
И в тишине ночи, под переливчатый шепот листьев, была заключена сделка. Не между друзьями и не между врагами. Между двумя одинокими стражами рушащегося мира.