Она была красива, поразительно красива, и обладала той завораживающей красотой, от которой кружится голова, красотой, совсем не похожей на ангельскую, но в то же время необыкновенной, поистине чертовской красотой, способной покорить любого, сделав его послушной игрушкой в руках дьявола.
Он любил ее. Любил ее неистовой любовью, не знающей границ и условностей. Любил той любовью, в которой ищут радость и наслаждение, а находят лишь боль и страдания. Любовью, которая кажется счастливой, но, при этом, неотвратимо губит, вынуждая просить пощады у неба и искупления своих грехов перед Всевышним.
Она была капризной. Капризной и своенравной, как все женщины мира. Он ― суеверным. Суеверным и отважным, как все мужчины того времени. Ее звали Мария Aнтуньес. Его ― Педро Алонсо де Орельяна. Оба они были из Толедо, где жили с самого своего рождения.
В этой, поистине удивительной истории, произошедшей много лет тому назад, больше ничего не говорится о тех, кто был ее непосредственными героями.
Я же, как правдивый хроникер и рассказчик, не добавил ни единого слова для того, чтобы хоть как-то приукрасить описанные мной события или участвующих в ней персонажей.
II
Однажды он нашел ее одну, плачущей, и спросил:
― Почему ты плачешь?
Она вытерла слезы, пристально посмотрела на него, тяжело вздохнула и снова заплакала.
Тогда Педро подошел ближе к Марии, взял ее за руку, оперся локтем о край мавританского балкона, откуда красавица наблюдала за течением реки, и снова спросил ее:
― Почему ты плачешь?
У подножия балкона, среди скал, где они находились, и где величественно возвышался королевский город Толедо, тихо текла река Тахо. Солнце слабо освещало соседние вершины гор, а вечерний туман обволакивал их легкой сизой дымкой. Лишь монотонный шум речной воды прерывал их долгое молчание.
Мария воскликнула:
― Не спрашивай меня, почему я плачу. О, не спрашивай меня, мой дорогой, потому что ни я не смогу объяснить тебе того, что со мной происходит, ни ты не сможешь понять меня. Есть желания, которые полностью овладевают нашим существом без всякой на то видимой причины, как, например, потребность дышать. Это сумасшедшие идеи, которые полностью поглощают наше воображение. Причем до такой степени, что мы даже не можем найти этому какое-либо внятное словесное объяснение. Это такие таинственные явления нашей загадочной человеческой природы, которые зачастую мы не в силах ни понять, ни до конца осмыслить и осознать. Умоляю тебя, не спрашивай о причине моей боли, потому что, если я раскроюсь и расскажу тебе об этом, то ты будешь безжалостно смеяться надо мной.
Когда она произнесла эти слова и повернулась к нему лицом, он упрямо повторил свой вопрос.
На этот раз красавица прервала свое долгое молчание и ответила своему возлюбленному глухим и прерывистым голосом:
― Теперь я вижу, что ты действительно хочешь знать причину моих страданий. Ну что ж, хотя это и безрассудно, и ты, конечно же, будешь смеяться надо мной, я расскажу тебе о том, о чем ты так настойчиво просишь.
Вчера я была в кафедральном соборе. Там отмечали праздник Пресвятой Девы. Её изображение было расположено у самого большого алтаря на золотой скамейке, светящейся, как в огне раскаленные угли. Завораживающие звуки огромного органа дрожали в воздухе и эхом отзывались во всех уголках собора. В такт этим волшебным звукам хор священников пел "Salve Regina". Я молилась. Тихо молилась, поглощенная своими мыслями... И тут я механически подняла голову вверх и взглянула на алтарь. Не знаю почему, но мой взгляд остановились на каком-то видении.
Нет, не то, ― скорее, это был некий предмет, который я ранее не замечала, и который невольно привлек к себе мое внимание... Не смейся... Этим предметом был золотой браслет, надетый на одну из рук Богоматери, на которой отдыхало ее Божественное Дитя... Я отвела взгляд и хотела продолжить молитву... Но не смогла! Мои глаза невольно возвращались в ту же точку.
Свет алтаря разливался вокруг чудесным сиянием, преломляясь тысячами бриллиантовыми гранями. Миллионы разноцветных искр ― красных, синих, зеленых и желтых ― воздушным облаком блестели и сверкали вокруг камней, подобно вихрю искрящихся огненных атомов, подобно ночным головокружительным и колдовским языкам пламени, очаровывая своим блеском и невероятным беспокойным свечением...
Я вышла из храма, пришла домой, но не в состоянии была отделаться от необычного впечатления, овладевшего моим воображением. Я легла спать, но никак не могла уснуть... Так я провела всю ночь в состоянии сильного возбуждения и не менее сильных чувств и эмоций... На рассвете мои веки невольно сомкнулись и, ты не поверишь, ― во сне я увидела то мелькающий перед глазами, то исчезающий, то вновь возникающий и, снова теряющийся, образ черноволосой и красивой женщины с тем же самым золотым браслетом, украшенным драгоценными камнями. Сначала я подумала, что это Пресвятая Дева, которую я боготворю и перед кем преклоняюсь, но я ошиблась. Это была совсем другая женщина, обычная, такая же, как и я, которая пристально смотрела на меня и вызывающе смеялась мне прямо в лицо. Мне показалось, что она сказала: Ты видишь его? ― И показала свой браслет. ― Смотри, как он блестит! Он подобен кольцу из звезд, сверкающему на небе летней ночью. Ты видишь его? Так знай же, что он никогда не будет твоим. Запомни это. Никогда! Возможно, ты будешь обладательницей более богатых и дорогих украшений, но этой божественной, волшебной и чарующей людское воображение вещью, как этот браслет ― ты не будешь владеть никогда!
Я проснулась в холодном поту, но с той же самой неотступной, колющей, как раскаленный гвоздь, неудержимой мыслью, во что бы то ни стало завладеть тем золотым браслетом, внушенной мне, похоже, самим дьяволом.
― Ты молчишь, молчишь и морщишь лоб... Так от чего же ты не смеешься над моими сумасшедшими желаниями?
Педро судорожно сжал рукоятку своей шпаги, поднял низко склоненную голову и глухо спросил:
― Какая из Дев является обладательницей этой драгоценной вещи?
― Покровительница, ― прошептала Мария.
― Покровительница?! ― в ужасе воскликнул юноша. ― Покровительница нашего Кафедрального собора?!
И на его потемневшем лице в одно мгновение отразилось все состояние его мятущейся души, которую поразило это страшное известие.
― О! Ну почему этот браслет не принадлежит другой Деве? ─ продолжил он горячо и страстно. ─ Почему он не сияет на запястье архиепископа, короля или, наконец, не нанизан на когти самого дьявола?! Я мог бы достать для тебя из-под земли все, что ты пожелаешь, даже если бы это стоило мне жизни, но посягнуть на собственность Пресвятой Девы - Святой Покровительницы нашего собора в Толедо, где я..., где я родился и вырос, ― представляется мне диким и безрассудным!
― Так значит никогда! ― почти беззвучно прошептала Мария. ─ Никогда!
И снова заплакала...
Педро тупо уставился вдаль, наблюдая остановившимся взором за бурным течением реки и за непрерывным потоком вод, быстро несущимся вперед и разбивающимся о подножие огромной башни, расположенной между скалами, где вырос и вознесся до небес роскошный королевский город...
III
О, как прекрасен Кафедральный собор Толедо!
Он подобен дремучему лесу, заросшему гигантскими гранитными пальмами, которые, окутав его своими густыми каменными ветвями, воздвигли над ним огромный и величественный свод. А под его куполом живут и умирают простые люди и богатые королевские особы.
Внутри него ─ в стремительном и безудержном хаотичном потоке ─ смешиваются свет и тени, рождая фантастические видения парящих в воздухе мачт гигантских кораблей, залитых разноцветными лучами солнца, пробивающимися через стрельчатые проемы и умирающими в борьбе с тьмой в самых глухих уголках храма, или мягко сливающимися с зыбким, мерцающим, пламенем горящих свечей.
Он, как огромный каменный мир, служит символом и духом нашей религии и древних традиций, таких же незыблемых, как его высокие параболические своды. Вы даже не можете себе представить, насколько он велик и огромен, как могучий памятник нашим предкам, которые веками беззаветно служили ему верой и правдой, и черпали из него силы для борьбы и святого вдохновения.
В его лоне живут покой и величие. В нем витают светлые образы возвышенной поэзии, а стены пропитаны честью и достоинством, которые защищают его пороги от легкомыслия и мелочных земных страстей. Он весь окутан свежим воздухом гор и чистой атмосферой веры, душевного покоя и согласия.
Но насколько бы величественным, гордым и священным не представлялся он нам в будни, все это не идет ни в какое сравнение с тем, как он преображается и расцветает во время религиозных празднеств и государственных торжеств. В те дни его ступени покрываются великолепными богатыми коврами, а служители собора облачаются в роскошные одежды, украшенные золотом и драгоценными камнями.
В такие дни он становится еще более прекрасным, наполняясь ослепительными огнями тысяч серебряных свечей. В воздухе парит запах ладана, слышится божественное пение хора и волшебные, чарующие, звуки органа, а звон колокола на башне сотрясает здание от его основания до самых высоких игл его купола. В эти мгновения особенно сильно ощущается огромное величие присутствующего в нем Бога и живительное тепло его дыхания, а душа наполняется бесконечной верой в его всеобщее и безграничное могущество.
В тот день, когда произошли описываемые мной события, в кафедральном соборе Толедо завершалось очередное чествование Пресвятой Девы.
Во все время прохождения этого религиозного праздника она особенно сильно охранялась множеством церковных служителей, но к тому моменту они уже почти все разошлись по разных уголкам собора. Когда же был погашен свет часовен и самого большего алтаря, а массивные двери храма, скрипя петлями, закрылись за последним прихожанином, из тени колонн вышел возбужденный человек и с особой осторожностью прокрался к оградительной решетке, отделяющей его от Пресвятой Девы. Он был бледен, бледен и сер, как могильные плиты. В слабых лучах света едва можно было различить черты его лица.
Это был Педро.
Что же произошло между двумя возлюбленными, если они, в конце концов, решились осуществить свой злой замысел и воплотить в жизнь, родившуюся у них безумную идею, когда только одна мысль об этом способна была привести в ужас любого из нас? Вряд ли теперь кто-либо сможет ответить на этот вопрос. Но он все же пришел сюда и был готов, во что бы то ни стало, реализовать свои преступные намерения. И, несмотря на сильное волнение, дрожь в коленях и крупные капли пота, струями текущие по его бледному лбу, он твердо решил довести задуманное дело до конца.
Собор был пуст, абсолютно пуст и погружен в глубокое молчание. Тем не менее, время от времени, слух улавливал различные настораживающие звуки: резкий звук хлопнувшей двери, свист ветра, да еще бог весть какие звуки, которые только может породить наше пылкое воображение, способное увидеть, услышать и почувствовать то, чего нет, и никогда не было на самом деле. Но то, что действительно ясно улавливалось в то время слухом, так это звук молитвы. Он то приближался, то удалялся далеко-далеко, то слышался за спиной, то раздавался совсем рядом. Молитвы звучали то, как чье-то сдавленное всхлипывание, то, как шуршание волочащейся по полу тяжелой ткани, то, как непрекращающееся, постоянно приближающееся или удаляющееся, шарканье чьих-то невидимых ног.
Педро стоило больших усилий сойти с места. Он приблизился к решетке и с огромным трудом преодолел первую, самую высокую, ступеньку часовни. Около этой часовни, где покоился прах королей, находились их каменные изваяния, которые, вооруженные шпагами, как живые, неустанно - день и ночь - охраняли свое святилище, где под тенью пыльных сводов вот уже, казалось бы, целую вечность отдыхали их бренные останки.
― Вперед! ― тихо прошептал Педро, и хотел было сделать еще один шаг... но не смог. Казалось, что его ноги приросли к вековым плитам собора. Он опустил глаза, и от ужаса его волосы встали дыбом... Весь пол часовни был покрыт широкими и темными могильными плитами.
На какое-то мгновение он почувствовал, что чья-то холодная и сухая костлявая рука с огромной силой сжала ему ступни ног. Умирающие огни свечей сияли в глубине храма, как звезды, потерянные среди мертвых теней. Слабым мерцающим светом они осветили его лицо, надгробные статуи, фигуры алтаря и весь собор изнутри вместе с его гранитными арками и тяжелыми каменными скамьями.
― Вперед! ― снова приказал себе Педро. ― Приблизился к алтарю, по лестнице поднялся к золотой скамье и оказался лицом к лицу перед образом Пресвятой Девы. Вдруг все вокруг него превратилось в сонм химер и страшные видения. Все покрылось то ли туманной мглой, то ли еле уловимым иллюзорным светом, постепенно погружаясь в непроглядную бездонную тьму. Только лишь сама Богородица, озаренная мягким золотистым свечением, будто бы тихо улыбалась, оставаясь внешне спокойной и доброй на фоне происходящего кошмара.
Однако, эта немая, неподвижная и как бы успокаивающая на какое-то мгновение, улыбка вызывала у Педро безумный, ничем не объяснимый, страх, ─ более сильный и необычный, чем тот, который он когда-либо испытывал в своей жизни.
Он собрался с силами, закрыл глаза, чтобы не видеть ее лица, протянул к ней свою дрожащую руку и... схватил браслет, ― тот самый золотой браслет, который был благочестивым подношением святого архиепископа, тот самый золотой браслет, стоимость которого приравнивалась к самой жизни.
Казалось, он уже полностью овладел этой драгоценной вещью. Его пальцы уже судорожно сжимали ее с неимоверной силой. Ему оставалось только бежать, безоглядно бежать с нею прочь, но для этого нужно было открыть глаза, а Педро боялся сделать это.
Он боялся увидеть лицо Пресвятой Девы, увидеть королевские гробницы, демонические карнизы, мистические капители, мертвые полосы теней и бледные лучи света, которые, подобно белым гигантским призракам, медленно двигались в глубине проемов, населенных таинственными и внушающими безумный страх видениями.
Напрягшись из последних сил, он открыл глаза, поднял их вверх, и тут из его обескровленных, побелевших, губ невольно вырвался дикий пронзительный крик. Собор был полон статуями, ― статуями, одетыми в длинные, никогда ранее не виденные им одежды. Все они вышли из своих ниш, заполнив все пространство церкви, и пристально, не мигая, смотрели ему прямо в глаза.
Святые, монахи, ангелы, демоны, воины, светские дамы, пажи и простолюдины окружили его у алтаря плотным непроходимым кольцом. У его ног предстали короли, вставшие из могил, мраморные архиепископы, которых он когда-то видел неподвижно лежащими в гробах и на похоронных постаментах.
Между тем, все они, все эти древние мощи, ожившие гранитные статуи, ─ химерические и уродливые существа, наводящие страх и ужас, ─ вылезали из-за каменных плит, взбирались вверх по гранитным опорам, корчились под тяжестью своих каменных балдахинов и, как черви огромного трупа, все ползли и ползли наружу...
Он уже больше не мог терпеть. Виски его сжала невыносимая боль. Кровь ударила ему в голову и кроваво-красной пеленой залила его глаза. Он закричал во второй раз, закричал ужасным, душераздирающим криком, и рухнул без чувств на холодные каменные плиты собора...
А когда на другой день служители церкви обнаружили его тело у подножия алтаря, то в руках он сжимал золотой браслет, и, завидев приближающихся к нему людей, дико закричал, взорвавшись громким, пронзительным и нечеловеческим смехом:
