В просторный зал не спеша входят люди, мужчины и женщины, молодые и не очень.
  Останавливаются у огромной во всю стену картины, на которой плещется море.
  Море - черное.
  Небо над ним тоже сумрачное, тяжелое.
  Когда последний посетитель заходит, смотритель закрывает за ним дверь на ключ, встает спиной к двери, заложив руки за спину, и торжественно объявляет:
 
  - Айвазовский. Следующая: Переделкино.
 
  Все сосредоточенно смотрят на черную воду.
  Она все больше тяжелеет, набухает и начинает сползать за пределы рамы наружу.
  Медленно, очень медленно.
  Вязкая субстанция стекает на пол, как деготь и разливается по залу. Когда черная блестящая масса касается туфель юной девчушки в цветастом платьице, та выходит из оцепенения:
 
  - Меня засосало! Реально!
 
  - Да, впечатляющая картина! - соглашается мужчина справа, поправляет очки, внимательно рассматривая девушку, - а вы уже бывали в Переделкино?
 
  - Нет, - рассеянно отвечает она, озирается, с некоторым замешательством оглядывая собравшуюся публику, - мне вообще-то в Любовь надо.
 
  - О, это совсем другая ветка, совсем! - сразу несколько голосов ей отвечают.
 
  - Да, милая, - печально говорит очкастый, - вы сильно ошиблись!
 
  - Я выйду! - кричит она смотрителю, но тот никак не реагирует, продолжая пристально наблюдать за вытекающей черной массой.
 
  Девушка пытается выбраться из этого черного болота, но ее туфли намертво вклеились в вязкую жижу. Тогда она выдергивает ноги из туфель, чтобы убежать босиком, но падает. Черная субстанция вскипает вокруг нее, и она в несколько секунд в ней растворяется.
  На поверхности остается плавать шляпка с цветастой тальей.
 
  Никто даже не шелохнулся, чтоб помочь девушке встать.
 
  Несколько минут в зале стоит мертвая тишина.
 
  - Видели?! - первым заговорил очкастый, - каково?!
 
  - Да, мощно... - задумчиво отвечает коротышка в темном двубортном костюме.
 
  - Потрясающе! - эмоционально всплескивает руками его жена, - высокая дородная дама в мехах, - до слез, прям, прошибло!
 
  - И меня! - повторяют многие.
 
  Кто-то плачет навзрыд и не может сказать, произносит невнятные всхлипы.
  Все посетители склоняются к черной воде, из их глаз дождем льются слезы, разбавляя вязкую жижу. Вода, разбухая все больше, стремительно увеличивается в объеме.
  Когда рыдания утихают, дородная дама сбрасывает с себя меха:
 
  - Уф, облегчилась! Как это все-таки хорошо! Глубинно продумано! Осмысленно Великим!
 
  - А вы были в Переделкино? - интересуется у нее очкастый.
 
  - Что вы заладили, Переделкино-Переделкино! Там на всем готовом живут, перетертым, перемолотым нашими чувствами. Мы ценители настоящего искусства, а там разврат и пьянство! Конец всему светлому!! - негромко говорит немолодая тощая женщина позади него.
 
  Очкастый поворачивается, меряет ее взглядом и не отвечает, а насмешливо ухмыляется.
 
  Между тем уровень черной массы все прибавляется. Публика стоит в ней, покачиваясь, многие с закрытыми глазами.
  Сбоку от картины, в стене с шумом отрывается круглое отверстие и из него выплывают, как чемоданы на ленте, перевязанные посылки с бирками. На одной из них крупно написано: "Голова".
 
  - Вон та квадратная - с головой - твоя, суслик, - выкрикивает дородная дама, хватая мужа за локоть.
 
  - Нет, не возьму! - отвечает тот, - мне не нужно.
 
  - Я возьму! - тощая тянет руку как первоклассница, мне передайте!
 
  - Да она ж мертвая! Голова! И... - он тоже меряет тощую насмешливым взглядом, - вам не пригодится! Вам бы... хмм... - жена дергает его за рукав и тот замолкает.
 
  Посетители разбирают посылки, достают столовые приборы и начинают с аппетитом есть, а из круглого люка выплывают бумажные салфетки в виде лодок, одна другой больше. Много.
 
  - Я не хочу курицу с рисом! - очкастый отталкивает от себя поднос, одевая маленькую лодчонку, как пилотку, - есть что-нибудь другое?
 
  - Только мясо и курица, рыба кончилась в прошлом сезоне, - монотонно отвечает смотритель.
 
  - А в Переделкино сейчас, небось, форель кушают, - мечтательно говорит очкастый.
 
  - Знаете, а мне уже по горло это искусство! - вскрикивает коротышка, когда вязкое болото добирается до его подбородка, - я бы сейчас не отказался Переделаться - побухать, за барышнями поухаживать.
 
  - Выпей море, Ксанф! - саркастически отвечает очкастый.
 
  - А и выпью! - коротышка смачно прихлебывая, начинает тянуть черную жижу в себя.
 
  Когда вода кончается, "суслик" вылизывает до чиста пол. Где-то наверху зажигаются прожектора, посетители раздеваются, оставаясь в купальниках, а кто и в неглиже. Укладываясь на бумажные коврики, все складывают одежду рядом. Стопочкой.
 
  Море на картине разгладилось, посветлело.
  На душе стало спокойнее, природа как бы говорила им - вот она - жизнь!
  Только начинается!
 
  Смотритель собирает одежду и выходит, закрывая за собой дверь на ключ.
 
  - Хорошо! - сладко потягиваясь, выдыхает очкастый, - а я, пожалуй, искупаюсь!
 
  Разбежавшись от угла, он мягко входит в воду, ласточкой.
  Картина вздрагивает, море колышется, собрав внутри себя мощную волну и выплевывает то, что осталось от очкастого - очки.
 
  - Вот дурак! - коротышка примеривает выброшенное на нос и говорит гнусавым голосом, передразнивая "очкастого", - а вы бывали в Переделкино?
 
  Кто-то смеется, кто-то вздыхает, а тощая говорит с саркастическим гротеском:
 
  - Все там будем!
 
  Пол между тем уже накалился жаром от палящих прожекторов, и когда в потолке вылупились вертолетные крылья вентилятора, все с облегчением вздохнули, подставляя потные плечи и спины приятному освежающему ветру.
  Очень же хотелось свежести впечатлений! Воздуха!
  Желание собравшихся все больше притягивает лопасти к себе, и скоро вращающиеся крылья опускаются так низко, что перемалывают потные тела в фарш.
 
 
 
 
 
  - Переделкино, следующая: Пушкин, - торжественно объявляет смотритель в другом зале.
 
  Посетители сидят за столиками, улыбаясь друг другу, пьют из фужеров напитки красного цвета. Пьют много.
  Мимо них по конвейерной ленте, что идет от круглого отверстия в стене из предыдущего зала, плывут блюда с котлетами. Каждый посетитель выбирает себе по вкусу: с кровью или без.
  Кушают не торопясь, беседуя о всяком разном. Философствуют, читают стихи. Оттого в зале постоянно гудит монотонное "бу-бу".
  Разодетая во все яркое знойная блондинка пристает ко всем с вопросом:
 
  - А вы бывали в Пушкине? Пушкин - это же Хтон, да?
 
  - Это типа оранжереи, - человек в пенсне, похожий на профессора, кивает на зарешеченное окно в следующий зал.
  За решеткой виден огромный раскидистый дуб, перевязанный толстой цепью.
 
  - А зачем дуб привязан к решетке?
 
  - Несколько раз уходил... Возвращали!
 
  - Не понимаю, почему?! Там ведь такая благодатная почва!
 
  - Удобренная, ага, - хихикает брюнет.
 
  - А я, наверное, орхидеей буду, - мечтательно вздыхает сухонькая шатенка.
 
  - Хмм, смотрите, мне золотая коронка попалась!
 
  - Надо же, я думала - золотые уже не носят! - удивляется знойная блондинка.
 
  - Артефакт из прошлой эпохи, - кивает стройный брюнет с седеющими висками.
 
  - Это сейчас фарфоровые коронки - поживут лет десять и уже требуют замены, - поддерживает его профессор, - а моей мамочке, между прочим, кустарным способом поставили позолоченную во время войны, так она с этой коронкой еще шестьдесят лет прожила! Да-да!
 
  - Крупный помол, однако, - сплюнул в блюдце сразу несколько зубов военный в штатском, - вот помню в войну мы мясо коптили на костре...
 
  - Это другое, - перебила его шатенка, - вы же уже мертвых ели? Так ведь?
 
  - Всякое бывало, - ответил ей отставной майор, но в подробности вдаваться не стал.
 
  - А мне вот интересно, распределение сразу после обеда? Или еще ужин будет?
 
  - Нет, после обеда мы делаем море, - обед еще отработать надо!
 
  - - -
 
 Следующую станцию никто не объявляет. В зале пусто, только в дальнем углу раскорячился дуб, привязанный цепью к решетке. Он стар и ветх, что-то буробит сам себе да сучьями скрипит.
 По решетке гулко бьет калитка. Она не закрыта, но никто в нее не входит. Иногда кажется, что прошелестел в ветвях хвост русалки. Добротный глюк. Сейчас таких уже не делают...
 А по утрам восходит солнцем мираж: нерукотворный памятник.
 Это мечта дуба - дать дуба, но... кто ж ему даст...