Заборы, заборы... За стенами бьётся душа -
ей трудно дышать в лабиринте запутанном этом.
И сложно поверить, что может быть жизнь хороша
в краях, где преград нет для друга, соседа и света.
Алексей:И клетки мембраны, и кожа, и вскоре одежда - Защита от мира, а камень с копьем - от врага. Пещерная ночь, рудиментов кусания скрежет От страха и голода. Не затуши очага, Ворвавшийся ветром, гонимый ненастьем пришелец, От дикого зверя забредший приюта искать. Мерцают убийцы глаза, а кустарника шелест - Свидетельство смерти, что с гостем хозяин снискал. И - камень надолго закрыл его душу без щели...
Прошли времена те давно - рудимент, атавизм
остался... его одолеть оказалось непросто...
За частную собственность мы опасались всю жизнь -
в итоге привыкли к оградам дворов и погостов.
Привычно везде видеть стены, заборы, замки́...
Неужто у нас так насущно скрываться и прятать
от глаза чужого, от чьей-то нечистой руки
свой мир и добро - или это привычка, предвзятость?
Алексей:Уснувший Мюльхаузен. Ветер. Барокко. Темно. Вечерняя стража. Свеча и напев клавесина. И кто-то незваный стучит тонкой тростью в окно. Становится страшно немного за Анну и сына. Кого в эту полночь послала к порогу судьба? И чем он стучал мне в окно? Может, чем-нибудь острым? "Я - Шарль Гуно. Здесь, наверно, живёт месьё Бах?" "Входите дружище, я рад из грядущего гостю!" И - дверь нараспашку, и - родственных душ кавардак...
Гостям из грядущего будет не страшен забор -
живущим же ныне стена может статься преградой,
и близкой душе не попасть в огороженный двор -
хотя и хозяин, и гость были б этому рады.
Глазами в глаза и соседу не прочь посмотреть -
но разве пройдёт взгляд за слой плотно пригнанных досок?
Кто знает - возможно, он стал близким другом бы впредь?
Но с той стороны - лишь негромких бесед отголосок...