ВВЕДЕНИЕ
Шпионаж называют второй древнейшей профессией, и это неспроста. В «Искусстве войны» Сунь Цзы , знаменитом учебнике по ведению эффективной войны, большое значение придается шпионажу и созданию секретной шпионской сети. Вся война – это обман, утверждал он, и «будьте хитры! Будьте хитры!» – повторял он, – «используйте своих шпионов для любых дел». Книга была опубликована в 510 году до нашей эры.
Шпионаж всегда завораживал людей, еще со времен появления историй, будь то устных, печатных (журналистика, художественная литература) или экранных. Секретность, манипуляция, обман и потенциальная опасность в совокупности создают вокруг этого занятия ауру романтики и приключений.
Те, кто непосредственно вовлечен в мир шпионажа и контршпионажа, придерживаются совершенно иного мнения, признавая и принимая тот факт, что это в основном скучная работа: сбор информации из технических журналов, компьютеров, чрезмерно длинных отчетов и зачастую саморекламных записок, а затем анализ огромного массива информации для отбора мельчайших крупиц данных, которые могут добавить ценную крупицу золота в досье, которое, возможно, никогда не будет использовано в серьезных целях.
Конечно, как только шпионские истории попадают в руки творческих авторов, большая часть скучной повседневной рутины игнорируется, а любые яркие моменты недели подчеркиваются и приукрашиваются. Точно так же, как персонажи редко посещают туалет в художественной литературе или, к счастью, в кино и телепрограммах, шпионские романы не зацикливаются на заполнении ведомостей расходов, написании бесчисленных служебных записок о назначении утомительных встреч и телефонных звонках супругам, которые подразумевают поездки в продуктовый магазин за молоком и зубной пастой.
Было время, когда шпионская литература была гораздо более захватывающей и яркой, чем сегодня, главным образом потому, что она не имела никакого отношения к реальности. Многочисленные захватывающие шпионские рассказы Э. Филлипса Оппенгейма, приключения «Бульдога» Драммонда Х. К. Макнейла, триллеры Ричарда Ханнея Джона Бучана, романы баронессы Орци о Алом Первоцвете и рассказы Уильяма Ле Кё были призваны развлекать читателей головокружительными приключениями персонажей, чьи жизни были гораздо более увлекательными, чем их собственные. Практически все истории разворачивались среди богатых и сказочных людей. Тайные встречи, романтические свидания и тайная передача украденных документов происходили во дворцах, особняках и замках, а также на яхтах. Женщины в этих книгах были либо молодыми и красивыми, либо старыми и эксцентричными, а герои неизменно были красивыми, патриотичными, смелыми и честными.
Понятие чести среди шпионов высоко ценилось и, возможно, в более ранние времена доводилось до непонятной степени. Его апофеозом стал Генри Стимсон, недавно назначенный государственным секретарем, который закрыл Бюро шифров, поскольку считал его неэтичным. «Джентльмены не читают почту друг друга», — заявил он, определяя свою своеобразную внешнюю политику.
Подавляющее большинство этих шпионских рассказов и романов вовсе не были шпионской литературой, а представляли собой контрразведывательные приключения. Волнение разгоралось, когда раскрывался и пресекался заговор против западных стран или правящих правительств, организованный восточными державами, анархистами, тайными обществами или преступниками.
Этот совершенно фантастический мир шпионских триллеров начал угасать, когда У. Сомерсет Моэм написал в 1928 году роман «Ашенден, или Британский агент». Этот сборник связанных между собой эпизодов ознаменовал рождение реалистичного шпионского романа, в котором обычные люди оказываются в необычных обстоятельствах и просто изо всех сил пытаются справиться с ситуацией.
Бухан, Оппенгейм и другие еще некоторое время продолжали писать свои приключенческие романы (и не стоит заблуждаться, реалистичные они или нет, многие из них были невероятно увлекательными и захватывающими), но зерно было посеяно, и государственный переворот (если использовать метафору) произошел, когда Эрик Эмблер написал свои шпионские романы в конце 1930-х годов. В основном мрачные и пессимистичные, его главные герои были обычными людьми, которые предпочитали поступать правильно, но не делали это своим жизненным призванием и не хвастались этим. Когда ему приписывают заслугу в превращении шпионского романа из любовной истории в реалистическое произведение, Эмблер отдал должное Моэму, чье творчество оказало на него такое сильное влияние. «Прорыв полностью принадлежит мистеру Моэму», — сказал он, отмечая при этом и другие влияния. «В конце концов, много Сименона и достаточное количество У. Р. Бернетта, но только один Ашенден ».
Окончание Первой мировой войны подтолкнуло большое количество британских писателей к созданию шпионских романов о злых намерениях кайзера и неукротимой стойкости и интеллекте различных героев-шпионов, пытавшихся перехитрить его. Эти послевоенные триллеры вскоре превратились в пророческие антинацистские контрразведывательные истории, которые продолжали повышать уровень правдоподобия, особенно среди британских авторов, многие из которых пользовались большим успехом, такие как Грэм Грин и Генри Паттерсон (наиболее известный под псевдонимом Джек Хиггинс).
Холодная война вдохновляла на создание всё более сложных романов и предъявляла всё более высокие требования к точности по мере того, как читающая публика становилась всё более искушенной. Газеты перестали выдумывать статьи, восхваляющие храбрость и блеск одной стороны, побеждавшей шутов на другой. В журналах и газетах публиковались статистические данные и другая информация, а телевидение предоставляло неопровержимые изображения. Кроме того, средства массовой информации и писатели стали более склонны к принятию более высокого уровня моральной двусмысленности, чем это было в других войнах. В литературе редко можно было встретить доброго, великодушного и интеллигентного нациста, в то время как среди советских коммунистов их было предостаточно.
Многие авторы, как британские, так и американские, представляли холодную войну как сложную игру между двумя державами, которые использовали одну и ту же тактику, их шпионы и контршпионы были одинаково безжалостны, но в то же время являлись просто людьми, работающими на свои страны.
Величайшим из этих авторов был Джон ле Карре (псевдоним Дэвида Джона Мура Корнуэлла), чьим прорывным романом стал «Шпион, пришедший с холода» (1963) — мрачная история, в которой утверждалось (и иллюстрировалось), что британцы совершенно спокойно приносят в жертву одного из своих шпионов. Американцы Джеймс Грейди и Брайан Гарфилд пошли еще дальше, продемонстрировав, что для сотрудников Центрального разведывательного управления вполне допустимо убивать своих коллег, в романах « Шесть дней Кондора» (1974) и «Классики» (1975) соответственно.
Чарльз МакКэрри, arguably величайший американский писатель-шпион всех времен, придерживался более ясного видения, прежде всего через своего персонажа Пола Кристофера, понимая, что Запад, и прежде всего Соединенные Штаты, ведут справедливую борьбу против тоталитаризма. Будучи глубоко под прикрытием ЦРУ в течение одиннадцати лет, он привнес в свои произведения такой уровень точности и правдоподобности деталей, который был бы невозможен для любого автора без этого опыта.
Если и можно назвать автора, который соединил эпоху ультрагероических, экстравагантно ярких патриотов, то это Ян Флеминг, чей персонаж Джеймс Бонд, возможно, бросил вызов Шерлоку Холмсу как самому узнаваемому в мире борцу с преступностью. Необыкновенные навыки Бонда и его привлекательность для женщин никогда не задумывались как нечто совершенно реалистичное, что вполне устраивало его читателей и миллионы, стекавшиеся на его киноприключения. Хотя Бонд (как и Флеминг) презирал Советский Союз, его злодеи редко придерживались идеологий, выходящих за рамки их жажды огромных состояний или полного мирового господства — приемлемой замены фашизму и коммунизму.
В современных шпионских романах врагом демократии становится исламский терроризм. Борьба с терроризмом играет важную роль в триллерах (и в реальной жизни), поскольку различные секретные службы заняты предотвращением потенциальных нападений на политических лидеров, военнослужащих, обычных граждан и даже древние достопримечательности, которые каким-либо образом оскорбляют чувства джихадистов.
Поскольку современный шпионский роман стал ультрареалистичным, больше полагаясь на технологии, чем на колоритных агентов-шпионов, можно было бы подумать, что жанр рискует стать скучным, погрязшим в компьютерах и другой футуристической технике, которая исключает человеческий фактор из этих приключений. К счастью, талант и отточенное мастерство большинства современных авторов делают это опасением, от которого не стоит отказываться. Пока Нельсон Де Милль, Ли Чайлд, Дэниел Сильва, Стивен Хантер и другие продолжают работать в этой области (пусть даже лишь изредка), будущее для тех из нас, кто любит борьбу между Добром и Злом, обеспечено.
— Отто Пенцлер
БЕЗВОЛОСЫЙ МЕКСИКАНЕЦ
У. Сомерсет Моэм
один из самых популярных и успешных авторов двадцатого века и самый высокооплачиваемый писатель 1930-х годов, до сих пор читается для удовольствия, хотя его мизантропические произведения печально известны своим жестоким и злобным изображением людей. Он был важной исторической фигурой в мире детективной и триллерной литературы, о чем свидетельствует его новаторское произведение « Ашенден»; Роман «Британский агент» (1928), который по-разному называют романом (неточно) и сборником рассказов, обычно считается первой современной книгой в жанре шпионской литературы.
В «Ашендене» секретные агенты изображены как обычные люди в необычных обстоятельствах, а не как лихие герои, чья жизнь наполнена красивыми, покладистыми женщинами, тайными обществами и захватывающими приключениями.
Именно опыт Моэма во время Первой мировой войны, связанный с британской разведкой, предоставил ему материал для связанных между собой историй о Ричарде Ашендене, известном писателе, который знакомится с британским полковником, известным в разведывательном управлении только как Р., и тот предлагает Ашендену работать секретным агентом.
Считается, что его профессия писателя позволит ему свободно путешествовать, не вызывая подозрений, и что его знание европейских языков окажется полезным. Последний совет, который Р. дает Ашендену перед его первым заданием, производит на автора сильное впечатление: «Если ты хорошо справишься, то не получишь благодарности, а если попадешь в беду, то не получишь никакой помощи».
Ашенден восхищается добротой в других, но научился жить со злом. Его интерес к окружающим ограничивается лишь чувствами учёного к экспериментальным кроликам. Они служат источником вдохновения для будущих книг, и он так же реалистично оценивает их недостатки, как и достоинства. Никогда не скучая, он считает, что только глупым людям нужна внешняя стимуляция, чтобы развлечься; человек интеллекта может избежать скуки, используя собственные ресурсы.
Ашенден, тихий, благородный персонаж, в некоторой степени основан на самом исключительно застенчивом Моэме и, как говорят, послужил прообразом некоторых черт шпиона Яна Флеминга, Джеймса Бонда — хотя и лишь некоторых , поскольку трудно представить 007 застенчивым.
Рассказ «Безволосый мексиканец» был впервые опубликован в декабрьском номере журнала Cosmopolitan за 1927 год; он впервые вошел в сборник «Ашенден, или Британский агент» (Лондон, издательство Heinemann, 1928).
БЕЗВОЛОСЫЙ МЕКСИКАНЕЦ
У. Сомерсет Моэм
«Вам нравятся макароны?» — спросил Р.
«Что вы имеете в виду под макаронами?» — ответил Ашенден. «Это всё равно что спросить меня, люблю ли я поэзию. Мне нравятся Китс, Вордсворт, Верлен и Гёте. Когда вы говорите «макароны», вы имеете в виду спагетти , тальятелле , ригатони , вермишель , феттучини , туфали , фарфалли или просто макароны?»
«Макароны», — ответил Р., немногословный человек.
«Мне нравятся все простые вещи: вареные яйца, устрицы и икра, голубое молоко , жареный лосось, жареная баранина (предпочтительно седло), куропатка, патоковый пирог и рисовый пудинг. Но из всех простых вещей единственное, что я могу есть изо дня в день не только без отвращения, но и с аппетитом, не омраченным излишествами, — это макароны».
«Я этому рад, потому что хочу, чтобы ты поехал в Италию».
Ашенден приехал из Женевы, чтобы встретиться с Р. в Лионе, и, прибыв туда раньше него, провел полдень, бродя по скучным, шумным и прозаичным улицам этого процветающего города. Сейчас они сидели в ресторане в том самом месте , куда Ашенден привел Р. по прибытии, потому что, по слухам, там подают лучшую еду в этой части Франции. Но поскольку в таком многолюдном месте (для лионов, как и для хорошего ужина) никогда не знаешь, какие любопытные уши навострятся, чтобы уловить любую полезную информацию, которая может сорваться с твоих губ, они ограничились разговорами о посредственных вещах. Они подошли к концу восхитительного обеда.
«Выпьем еще по бокалу бренди?» — спросил Р.
«Нет, спасибо», — ответил Ашенден, который был склонен к воздержанию.
«Следует делать все возможное, чтобы смягчить тяготы войны», — заметил Р., взяв бутылку и налив себе по бокалу, а затем еще один — Ашендену.
Ашенден, посчитав протест неуместным, проигнорировал этот жест, но посчитал необходимым высказать своему начальнику замечание по поводу неприличного способа, которым он держал бутылку.
«В юности меня всегда учили, что женщину нужно брать за талию, а бутылку за горлышко», — пробормотал он.
«Рад, что вы мне рассказали. Я по-прежнему буду держать бутылку за пояс и обходить женщин стороной».
Ашенден не знал, что ответить, и поэтому молчал. Он отпил глоток бренди, и Р. потребовал счет. Правда, он был важной персоной, обладавшей властью возвысить или погубить немалое число своих сограждан, и к его мнению прислушивались те, в чьих руках была судьба империй; но он никогда не мог взяться за дело чаевых официанту без очевидного смущения, которое отражалось в его поведении. Его мучил страх выставить себя дураком, дав слишком много, или вызвать ледяное презрение официанта, дав слишком мало. Когда принесли счет, он передал Ашендену несколько стофранковых купюр и сказал:
«Заплатите ему, пожалуйста? Я никогда не мог понять французские цифры».
Жених принес им шляпы и пальто.
«Хотите вернуться в отель?» — спросил Ашенден.
«Вполне возможно».
Год только начинался, но погода внезапно потеплела, и они шли, накинув пальто на руки. Ашенден, зная, что Р. любит гостиную, арендовал для него отдельную комнату, и, добравшись до отеля, они отправились туда. Отель был старомодным, а гостиная — огромной. Она была обставлена тяжелым диваном из красного дерева, обитым зеленым бархатом, а кресла были чопорно расставлены вокруг большого стола. На стенах, оклеенных потертыми обоями, висели большие гравюры на стали с изображением сражений Наполеона, а с потолка свисала огромная люстра, когда-то газовая, а теперь оснащенная электрическими лампочками. Она заливала мрачную комнату холодным, резким светом.
«Здесь очень красиво», — сказал Р., когда они вошли.
«Не совсем уютно», — предположил Ашенден.
«Нет, но, похоже, это лучшая комната во всем отеле. Мне все очень нравится» .
Он отодвинул от стола один из зеленых бархатных стульев, сел и закурил сигару. Он расстегнул пояс и расстегнул тунику.
«Я всегда думал, что сигары мне нравятся больше всего на свете, — сказал он, — но после войны я пристрастился к гаванским сигарам. Ну что ж, полагаю, это не может длиться вечно». Уголки его губ дрогнули, на их лице появилась улыбка. «Недобрый ветер никому не приносит пользы».
Ашенден взял два стула, один для сидения, а другой для ног, и, увидев его, сказал: «Неплохая идея», и, вздохнув с облегчением, отодвинул от стола еще один стул и поставил на него свои ботинки.
«А что это за комната по соседству?» — спросил он.
«Это твоя спальня».
«А с другой стороны?»
«Банкетный зал».
Р. встал и медленно прогулялся по комнате, а проходя мимо окон, словно из праздного любопытства, заглянул сквозь плотные репейные шторы, которые их закрывали, а затем, вернувшись в кресло, удобно закинул ноги.
«Лучше не рисковать больше, чем необходимо», — сказал он.
Он задумчиво посмотрел на Ашендена. На его тонких губах играла легкая улыбка, но бледные, слишком близко расположенные глаза оставались холодными и стальными. Взгляд Р. был бы неловким, если бы Ашенден к нему не привык. Он знал, что Р. обдумывает, как ему следует затронуть интересующую его тему. Молчание длилось, должно быть, две или три минуты.
«Жду сегодня вечером, когда ко мне придет один парень», — наконец сказал он. «Его поезд прибывает примерно в десять». Он взглянул на свои наручные часы. «Его зовут Безволосый Мексиканец».
"Почему?"
«Потому что у него нет волос и потому что он мексиканец».
«Объяснение кажется вполне удовлетворительным», — сказал Ашенден.
«Он вам всё расскажет о себе. Болтает без умолку. Когда я его нашёл, он был в ярости. Похоже, он был замешан в какой-то революции в Мексике и вынужден был бежать, имея при себе только одежду, в которой стоял. Она была изрядно потрёпана, когда я его нашёл. Если хотите ему угодить, называйте его генералом. Он утверждает, что был генералом в армии Уэрты, по крайней мере, я думаю, что это был Уэрта; во всяком случае, он говорит, что если бы всё сложилось хорошо, он бы сейчас был министром войны и кучей всяких мерзавцев. Я нашёл его очень полезным. Неплохой парень. Единственное, что мне в нём не нравится, это то, что он использует парфюмерию».
«А какое отношение ко всему этому имею я?» — спросил Ашенден.
«Он едет в Италию. У меня для него довольно щекотливая задача, и я хочу, чтобы вы были наготове. Я не горю желанием доверять ему большие деньги. Он азартный игрок и слишком уж любит девушек. Полагаю, вы приехали из Женевы по своему паспорту Ашендена».
"Да."
«У меня есть для вас ещё одно предложение, кстати, дипломатическое, от имени Сомервилла, с визами во Францию и Италию. Думаю, вам с ним лучше путешествовать вместе. Он забавный тип, когда начинает вести себя раскованно, и я думаю, вам стоит познакомиться поближе».
«Что это за работа?»
«Я ещё не до конца определился, насколько желательно, чтобы вы об этом знали».
Ашенден ничего не ответил. Они смотрели друг на друга отстраненно, словно незнакомцы, сидевшие вместе в железнодорожном вагоне и каждый из которых гадал, кто и что представляет собой другой.
«На вашем месте я бы оставил большую часть разговора генералу. Не рассказывайте ему о себе больше, чем считаете абсолютно необходимым. Он не будет задавать вам никаких вопросов, я могу вам это пообещать, думаю, он просто из уважения к джентльмену».
«Кстати, как его на самом деле зовут?»
«Я всегда называю его Мануэлем, не знаю, нравится ли ему это, его зовут Мануэль Кармона».
«Из того, что вы не сказали, я понял, что он отъявленный негодяй».
Р. улыбнулся своими бледно-голубыми глазами.
«Не знаю, зашёл бы я так далеко. У него не было преимуществ образования в государственной школе. Его представления об игре не совсем совпадают с вашими или моими. Не знаю, оставил бы я золотой портсигар, когда он был бы поблизости, но если бы он проиграл вам деньги в покер и украл ваш портсигар, он бы тут же заложил его, чтобы расплатиться. Если бы у него был хоть какой-то шанс, он бы соблазнил вашу жену, но если бы вы оказались в безвыходной ситуации, он бы поделился с вами последним коржом хлеба. Слезы потекут по его лицу, когда он услышит «Ave Maria» Гуно на граммофоне, но если вы оскорбите его достоинство, он застрелит вас, как собаку. Похоже, в Мексике считается оскорблением вставать между человеком и его выпивкой, и он сам рассказывал мне, что однажды, когда между ним и баром прошел незнакомый голландец, он выхватил револьвер и застрелил его насмерть».
«С ним ничего не случилось?»
«Нет, похоже, он принадлежит к одной из лучших семей. Дело замяли, и в газетах объявили, что голландец покончил жизнь самоубийством. Практически так и было. Я не верю, что этот лысый мексиканец питает большое уважение к человеческой жизни».
Ашенден, который до этого пристально смотрел на Р., слегка вздрогнул и внимательнее, чем когда-либо, разглядывал усталое, морщинистое и желтоватое лицо своего вождя. Он знал, что не зря сделал это замечание.
«Конечно, о ценности человеческой жизни говорится много всякой чепухи. С таким же успехом можно сказать, что фишки, которые вы используете в покере, имеют внутреннюю ценность, и эта ценность зависит от вас самих; для генерала, ведущего борьбу, люди — всего лишь фишки, и он дурак, если из сентиментальных соображений позволяет себе рассматривать их как человеческих существ».
«Но, видите ли, это счетчики, которые чувствуют и думают, и если они считают, что их ресурсы растрачиваются впустую, они вполне способны отказаться от дальнейшего использования».
«В любом случае, это не имеет значения. У нас есть информация, что некий Константин Андреади направляется из Константинополя с некоторыми документами, которые нам нужны. Он грек. Он агент Энвера-паши, и Энвер очень ему доверяет. Он передал ему устные сообщения, которые слишком секретны и важны, чтобы записывать их на бумаге. Он отплывает из Пирея на корабле под названием « Итака» и по пути в Рим высадится в Бриндизи. Он должен доставить свои депеши в немецкое посольство и лично передать послу то, что ему нужно сказать».
"Я понимаю."
В то время Италия еще сохраняла нейтралитет; Центральные державы всячески старались сохранить его; союзники делали все возможное, чтобы побудить ее объявить войну на их стороне.
«Мы не хотим вступать в конфликт с итальянскими властями, это может иметь фатальные последствия, но мы должны не допустить, чтобы Андреади добрался до Рима».
«Любой ценой?» — спросил Ашенден.
«Деньги не проблема», — ответил Р., его губы исказились в сардонической улыбке.
«Что вы собираетесь делать?»
«Думаю, вам не стоит об этом задумываться».
«У меня богатое воображение», — сказал Ашенден.
«Я хочу, чтобы ты поехал в Неаполь с этим лысым мексиканцем. Он очень хочет вернуться на Кубу. Похоже, его друзья организуют представление, и он хочет быть как можно ближе, чтобы, когда всё будет готово, сбежать в Мексику. Ему нужны наличные. Я привёз с собой деньги в американских долларах, и я дам их тебе сегодня вечером. Лучше носи их с собой».
«Это много?»
«Это выгодная сделка, но я подумал, что вам будет проще, если она не будет громоздкой, поэтому я расплатился тысячедолларовыми купюрами. Вы отдадите эти купюры безволосому мексиканцу в обмен на документы, которые принесет Андреади».
Вопрос сорвался с губ Ашендена, но он не задал его. Вместо этого он задал другой вопрос.
«Этот человек понимает, что ему нужно делать?»
«Превосходно».
В дверь постучали. Она открылась, и перед ними предстал безволосый мексиканец.
«Я прибыл. Добрый вечер, полковник. Я рад вас видеть».
Р. встал.
«Хорошо провели время, Мануэль? Это мистер Сомервилл, который едет с вами в Неаполь. Генерал Кармона».
«Рад знакомству, сэр».
Он пожал руку Ашендену с такой силой, что тот вздрогнул.
«Ваши руки как железо, генерал», — пробормотал он.
Мексиканец бросил на них взгляд.
«Сегодня утром мне сделали маникюр. Мне кажется, получилось не очень хорошо. Я предпочитаю, чтобы мои ногти были гораздо лучше покрыты лаком».
Они были заострены, окрашены в ярко-красный цвет и, по мнению Ашендена, сияли, как зеркала. Хотя не было холодно, генерал был одет в меховую шубу с каракулевом воротником, и с каждым его движением доносился до носа аромат его духов.
«Снимите пальто, генерал, и выкурите сигару», — сказал Р.
Безволосый мексиканец был высоким мужчиной, и хотя он был худым, создавалось впечатление очень сильного человека; он был элегантно одет в синий костюм из шерстяной ткани, с шелковым платком, аккуратно заправленным в нагрудный карман пиджака, и золотым браслетом на запястье. Черты его лица были хорошими, но немного крупнее, чем в натуральную величину, а глаза — карие и блестящие. Он был совершенно безволосым. Его желтоватая кожа была гладкой, как у женщины, у него не было ни бровей, ни ресниц; он носил светло-коричневый парик, довольно длинный, а пряди были уложены в художественной небрежности. Это, а также гладкое, без морщин, бледное лицо в сочетании с его щегольской одеждой, придавали ему вид, который на первый взгляд был несколько ужасающим. Он был отвратительным и смешным, но от него невозможно было оторвать глаз. В его странности было зловещее очарование.
Он сел и подтянул брюки, чтобы они не мешковались на коленях.
«Ну что ж, Мануэль, ты сегодня кого-нибудь разбил?» — сардонически и весело спросил Р.
Генерал повернулся к Ашендену.
«Наш добрый друг, полковник, завидует моим успехам у прекрасного пола. Я говорю ему, что он может добиться таких же успехов, как и я, если только послушает меня. Уверенность — вот всё, что вам нужно. Если вы никогда не боитесь отказа, вы никогда его и не получите».
«Чепуха, Мануэль, нужно уметь покорять девушек. В тебе есть что-то такое, чему они не могут сопротивляться».
Безволосый мексиканец рассмеялся с самодовольным видом, который он не пытался скрыть. Он очень хорошо говорил по-английски, с испанским акцентом, но с американской интонацией.
«Но раз уж вы спросили, полковник, я не против рассказать, что в поезде я разговорился с невысокой женщиной, которая ехала в Лион навестить свою свекровь. Она была не очень молода и худее, чем мне хотелось бы видеть женщину, но она была вполне пригодна для разговора и помогла мне приятно провести час».
«Что ж, давайте перейдем к делу», — сказал Р.
«Я к вашим услугам, полковник». Он бросил на Ашендена взгляд. «Мистер Сомервилл — военный?»
«Нет, — сказал Р., — он писатель».
«Как вы говорите, в мире бывает всякое. Я рад знакомству с вами, мистер Сомервилл. Могу рассказать вам много интересных историй; уверен, мы хорошо поладим. У вас располагающая к себе манера общения. Я очень это чувствую. Честно говоря, я сам по себе очень нервный человек, и если я нахожусь рядом с тем, кто ко мне неприятен, я просто схожу с ума».
«Надеюсь, наше путешествие будет приятным», — сказал Ашенден.
«Когда наш друг прибудет в Бриндизи?» — спросил мексиканец, повернувшись к Р.
«Он отплывает из Пирея на «Итаке» четырнадцатого числа. Вероятно, это какая-нибудь старая бочка, но вам лучше поторопиться добраться до Бриндизи».
"Я согласен с вами."
Р. встал и, засунув руки в карманы, сел на край стола. В своей довольно потрепанной форме, с расстегнутой туникой, он выглядел неряшливым по сравнению с аккуратным и хорошо одетым мексиканцем.
«Мистер Сомервилл практически ничего не знает о вашем поручении, и я не прошу вас ничего ему рассказывать. Думаю, вам лучше подержать всё в секрете. Ему поручено предоставить вам необходимые средства для работы, но ваши действия — это ваше личное дело. Если вам понадобится его совет, конечно, вы можете обратиться к нему».
«Я редко спрашиваю совета у других людей и никогда ему не следую».
«А если вы всё испортите, я надеюсь, вы не будете вмешивать мистера Сомервилля. Ни в коем случае нельзя допускать его компрометации».
«Я человек чести, полковник, — с достоинством ответил лысый мексиканец, — и я скорее позволю себя разрезать на тысячу кусков, чем предам своих друзей».
«Я уже говорил об этом мистеру Сомервиллю. С другой стороны, если все пройдет гладко, мистер Сомервилль обязан выплатить вам оговоренную сумму в обмен на документы, о которых я вам говорил. Каким образом вы их получите — его дело».
«Это само собой разумеется. Я хочу лишь кое-что прояснить: мистер Сомервилл, конечно же, понимает, что я принял порученное вам задание не из-за денег?»
«Вполне», — серьёзно ответил Р., глядя ему прямо в глаза.
«Я всей душой и сердцем на стороне союзников, я не могу простить немцев за нарушение нейтралитета Бельгии, и если я приму предложенные вами деньги, то прежде всего потому, что я патриот. Полагаю, я могу полностью доверять мистеру Сомервиллю?»
Р. кивнул. Мексиканец повернулся к Ашендену.
«Организуется экспедиция, чтобы освободить мою несчастную страну от тиранов, которые её эксплуатируют и разоряют, и каждый пенни, который я получу, пойдёт на оружие и патроны. Лично мне деньги не нужны; я солдат и могу прожить на хлеб и несколько оливок. Есть только три занятия, которые подобают джентльмену: война, карты и женщины; ничего не стоит перекинуть винтовку через плечо и отправиться в горы — и это настоящая война, а не эти маневры батальонов и стрельба из больших орудий — женщины любят меня таким, какой я есть, и я обычно выигрываю в карты».
Эшендену очень понравилась экстравагантность этого странного существа с его ароматным платком и золотым браслетом. Он был далек от образа обычного человека (чьей тирании мы противимся, но в конце концов подчиняемся), и для ценителя барокко в человеческой природе он был редкостью, достойной восхищения. Он был словно пурпурное пятно на двух ногах. Несмотря на парик и безволосое большое лицо, у него, несомненно, был особый вид; он был абсурден, но не производил впечатления человека, с которым стоит шутить. Его самодовольство было великолепным.
«Где твой комплект, Мануэль?» — спросил Р.
Возможно, нахмуренное лицо мексиканца на мгновение помрачнело от резкого вопроса, который, казалось, несколько презрительно отодвинул на второй план его красноречивое высказывание, но он не выдал никаких других признаков недовольства. Ашенден подозревал, что тот считал полковника варваром, нечувствительным к тонким эмоциям.
«Я оставил его на вокзале».
«У мистера Сомервилла есть дипломатический паспорт, так что он может провезти его вместе со своими вещами через границу без досмотра, если хотите».
«У меня очень мало вещей, несколько костюмов и немного льна, но, возможно, было бы неплохо, если бы мистер Сомервилл взял это на себя. Перед отъездом из Парижа я купил полдюжины комплектов шелковых пижам».
«А как же ты?» — спросил Р., повернувшись к Ашендену.
«У меня всего одна сумка. Она в моей комнате».
«Лучше отвезите его на вокзал, пока там кто-нибудь есть. Ваш поезд отправляется в час десять».
"Ой?"
Ашенден впервые услышал о том, что они должны начать играть в тот же вечер.
«Думаю, вам лучше как можно скорее отправиться в Неаполь».
"Очень хорошо."
Р. встал.
«Я иду спать. Не знаю, что вы, ребята, собираетесь делать».
«Я прогуляюсь по Лиону, — сказал лысый мексиканец. — Меня интересует жизнь. Одолжите мне сто франков, полковник? У меня нет сдачи».
Р. достал свою записную книжку и передал генералу запрошенную записку. Затем отправился в Ашенден:
«Что ты собираешься делать? Ждать здесь?»
«Нет, — сказал Ашенден, — я пойду на вокзал и почитаю».
«Вам обоим лучше выпить по виски с содовой перед тем, как идти, не так ли? Что скажешь, Мануэль?»
«Это очень любезно с вашей стороны, но я всегда пью только шампанское и бренди».
«Смешанный?» — сухо спросил Р.
«Не обязательно», — серьёзно ответил другой.
Р. заказал бренди с содовой, и когда его принесли, пока он и Ашенден наливали себе и то, и другое, Безволосый мексиканец налил себе три части стакана чистого бренди и проглотил его двумя громкими глотками. Он поднялся на ноги, надел пальто с каракулевой воротничком, схватил в одну руку свою броскую черную шляпу и, жестом романтического актера, отказывающегося от любимой девушки в пользу более достойной ее, протянул другую шляпу Р.
«Что ж, полковник, желаю вам спокойной ночи и приятных снов. Не думаю, что мы скоро снова встретимся».
«Не устраивай истерик, Мануэль, а если всё-таки устроишь, держи рот на замке».
«Мне говорят, что в одном из ваших колледжей, где сыновья джентльменов готовятся стать военно-морскими офицерами, золотыми буквами написано: в британском флоте нет такого слова, как «невозможно». Я не знаю значения слова «неудача».»
«У этого слова немало синонимов», — возразил Р.
«Встретимся на вокзале, мистер Сомервилл», — сказал лысый мексиканец и, помпезно, покинул их.
Р. посмотрел на Ашендена с той самой легкой улыбкой, которая всегда придавала его лицу опасно проницательный вид.
«Ну, а что вы о нём думаете?»
«Ты меня перехитрил, — сказал Ашенден. — Он что, шарлатан? Кажется, он тщеславен, как павлин. И с таким ужасным видом он действительно может быть тем ловеласом, за которого себя выдает? Что заставляет тебя думать, что ему можно доверять?»
Р. тихонько усмехнулся и вымыл свои худые, старые руки воображаемым мылом.
«Я думал, он тебе понравится. Он тот ещё чудак, правда? Думаю, мы можем ему доверять». Глаза Р. внезапно потускнели. «Не думаю, что ему будет выгодно нас обманывать». Он помолчал немного. «В любом случае, нам придётся рискнуть. Я дам тебе билеты и деньги, а потом ты можешь уходить; я готов на всё и хочу спать».
Через десять минут Ашенден отправился на станцию, неся свою сумку на плече у носильщика.
До прибытия поезда оставалось почти два часа, и он удобно устроился в зале ожидания. Свет был хороший, и он читал роман. Когда приблизилось время прибытия поезда из Парижа, который должен был доставить их прямо в Рим, а Безволосый Мексиканец не появился, Ашенден, начав немного волноваться, вышел на платформу, чтобы его найти. Ашенден страдал от той мучительной болезни, известной как железнодорожная лихорадка: за час до отправления поезда его начали охватывать опасения, что он может его пропустить; он был нетерпелив с носильщиками, которые никогда не доставляли его багаж из номера вовремя, и он не понимал, почему автобус отеля так хорошо справляется с поездкой; даже небольшой переполох на улице сводил его с ума, а вялые движения станционных носильщиков выводили его из себя. Казалось, весь мир замышлял ужасный заговор, чтобы задержать его; люди мешали ему проходить через турникеты; другие, целая вереница, были в билетной кассе, покупая билеты на другие поезда, и они с раздражающей тщательностью пересчитывали сдачу; Регистрация его багажа занимала бесконечно долгое время; а если он путешествовал с друзьями, они шли покупать газеты или прогуливались по платформе, и он был уверен, что их оставят, они останавливались, чтобы поговорить с незнакомцем, или внезапно их охватывало желание позвонить, и они тут же исчезали. По сути, вселенная сговорилась так, чтобы он пропустил каждый поезд, на который хотел сесть, и он не был счастлив, если не устраивался в своем углу, расставив вещи на полке над собой, и у него не оставалось добрых получаса свободного времени. Иногда, прибыв на вокзал слишком рано, он садился на более ранний поезд, чем планировал, но это было очень нервно и причиняло ему столько же страданий, сколько и от того, что он чуть не опоздал.
Подали сигнал к отправлению римского экспресса, но лысого мексиканца нигде не было видно; когда он прибыл, его нигде не было видно. Ашенден становился все более и более измученным. Он быстро ходил взад и вперед по платформе, осматривал все залы ожидания, подошел к грузчику, где оставляли багаж; он не мог его найти. Спальных вагонов не было, но несколько человек вышли, и он занял два места в вагоне первого класса. Он стоял у двери, оглядывая платформу и часы; идти было бесполезно, если его попутчик не появится, и Ашенден решил вынести свои вещи из вагона, когда носильщик крикнул « en voiture» ( вперед!); но, ей-богу! он устроит этому мерзавцу ад, когда найдет его. Прошло еще три минуты, потом две, потом одна; в этот поздний час людей было мало, и все пассажиры уже заняли свои места. Затем он увидел, как безволосый мексиканец, за которым следовали два носильщика с багажом и мужчина в котелке, неторопливо вышел на платформу. Он заметил Ашендена и помахал ему рукой.
«Ах, мой дорогой, вот ты где, я и думал, что с тобой случилось».
«Боже мой, поторопись, а то мы опоздаем на поезд!»
«Я никогда не опаздываю на поезд. У вас хорошие места? Шеф -повар ушел на ночь; это его помощник».
Мужчина в котелке снял его, когда Ашенден кивнул ему.
«Но это обычный вагон. Боюсь, я не смог бы в нём ехать». Он повернулся к помощнику начальника станции с приветливой улыбкой. «Вы должны предложить мне что-нибудь получше, мой дорогой » .
" Конечно, mon General , я посажу вас в освещенный салон. Конечно".
Помощник начальника станции провел их вдоль поезда и посадил в пустое купе, где было две кровати. Мексиканец с удовлетворением посмотрел на него и наблюдал, как носильщики раскладывают багаж.
«Это будет очень кстати. Я вам очень благодарен». Он протянул руку человеку в котелке. «Я вас не забуду, и в следующий раз, когда увижу министра, обязательно расскажу ему, с какой учтивостью вы ко мне отнеслись».
«Вы слишком хороши, генерал. Я буду вам очень благодарен».
Прозвучал свисток, и поезд тронулся.
«Мне кажется, это лучше, чем обычный вагон первого класса, мистер Сомервилл, — сказал мексиканец. — Хороший путешественник должен научиться извлекать максимум пользы из сложившейся ситуации».
Но Ашенден по-прежнему был крайне недоволен.
«Не понимаю, зачем ты так уж старался. Мы бы выглядели полными идиотами, если бы опоздали на поезд».
«Дорогой мой, такой возможности не было ни малейшего. Когда я приехал, я сказал начальнику станции, что я генерал Кармона, главнокомандующий мексиканской армией, и что мне нужно остановиться в Лионе на несколько часов, чтобы провести совещание с британским фельдмаршалом. Я попросил его задержать поезд, если я задержусь, и предположил, что мое правительство, возможно, рассмотрит возможность вручения ему ордена. Я уже бывал в Лионе, мне нравятся местные девушки; у них нет шика парижанок , но в них есть что-то особенное, это неоспоримо. Не хотите ли выпить по бокалу бренди перед сном?»
«Нет, спасибо», — мрачно ответил Ашенден.
«Я всегда выпиваю стакан перед сном, это успокаивает нервы».
Он заглянул в чемодан и без труда нашел бутылку. Поднес ее к губам и сделал большой глоток, вытер рот тыльной стороной ладони и закурил сигарету. Затем снял ботинки и лег. Ашенден приглушил свет.
«Я до сих пор не могу определиться, — задумчиво произнес лысый мексиканец, — приятнее ли засыпать с поцелуями красивой женщины на губах или с сигаретой в зубах. Вы когда-нибудь были в Мексике? Завтра расскажу вам о Мексике. Спокойной ночи».
Вскоре Ашенден услышал по его ровному дыханию, что тот уснул, и через некоторое время сам задремал. Затем он проснулся. Мексиканец, крепко спящий, лежал неподвижно; он снял свою меховую шубу и использовал ее как одеяло; на нем все еще был парик. Внезапно раздался толчок, и поезд с громким скрежетом тормозов остановился; в мгновение ока, прежде чем Ашенден успел что-либо понять, мексиканец уже стоял на ногах, положив руку на бедро.
«Что случилось?» — воскликнул он.
«Ничего. Вероятно, это просто сигнал против нас».
Мексиканец тяжело опустился на кровать. Ашенден включил свет.
«Для человека, который так крепко спит, просыпаешься очень быстро», — сказал он.
«В моей профессии это необходимо».
Ашенден хотел бы спросить его, было ли это убийство, заговор или командование армиями, но не был уверен, что это будет деликатно. Генерал открыл сумку и достал бутылку.
«Не хотите ли немного выпить?» — спросил он. «Нет ничего лучше, чем внезапно проснуться ночью».
Когда Ашенден отказался, он снова поднес бутылку к губам и залпом выпил немало спиртного. Он вздохнул и закурил сигарету. Хотя Ашенден видел, как он выпил почти бутылку бренди, и было вероятно, что он выпил гораздо больше, когда гулял по городу, он определенно был совершенно трезв. Ни в его поведении, ни в его речи не было никаких признаков того, что за вечер он пил что-либо, кроме лимонада.
Поезд тронулся, и вскоре Ашенден снова заснул. Когда он проснулся, было утро, и, лениво обернувшись, он увидел, что мексиканец тоже не спит. Он курил сигарету. Пол рядом с ним был усыпан окурками, а воздух был густым и серым. Он умолял Ашендена не настаивать на открытии окна, потому что, по его словам, ночной воздух опасен.
«Я не вставала, потому что боялась тебя разбудить. Ты сначала сходишь в туалет, или я?»
«Я никуда не спешу», — сказал Ашенден.
«Я опытный активист, это не займет много времени. А вы чистите зубы каждый день?»
«Да», — ответил Ашенден.
«Я тоже так считаю. Эту привычку я перенял в Нью-Йорке. Я всегда думал, что красивые зубы — украшение для мужчины».
В купе стоял умывальник, и генерал энергично, булькая и полоща горло, чистил зубы. Затем он достал из сумки флакон одеколона, налил немного на полотенце и растер им лицо и руки. Он взял расческу и аккуратно поправил парик; то ли он не двигался ночью, то ли он поправил его до того, как Ашенден проснулся. Он достал из сумки еще один флакон с распылителем, сжал грушу, окутал рубашку и пальто тонким облаком аромата, сделал то же самое с носовым платком, а затем, с сияющим лицом, как человек, выполнивший свой долг перед миром и довольный, повернулся к Ашендену и сказал:
«Теперь я готова встретить этот день. Я оставлю тебе свои вещи, тебе не стоит бояться одеколона, это лучший аромат, который можно найти в Париже».
«Большое спасибо», — сказал Ашенден. «Мне нужны только мыло и вода».
«Вода? Я никогда не использую воду, кроме как во время принятия ванны. Ничто не может быть хуже для кожи».
Когда они приблизились к границе, Ашенден, вспомнив поучительный жест генерала, когда тот внезапно проснулся ночью, сказал ему:
«Если у вас при себе револьвер, думаю, лучше отдайте его мне. С моим дипломатическим паспортом меня вряд ли будут обыскивать, но им может прийти в голову обыскать вас, а нам не нужны никакие проблемы».
«Это вряд ли оружие, это всего лишь игрушка», — ответил мексиканец, доставая из заднего кармана полностью заряженный револьвер внушительных размеров. «Я не люблю расставаться с ним даже на час, от него у меня ощущение, что я не полностью одет. Но вы совершенно правы, мы не хотим рисковать; я отдам вам и свой нож. Я всегда предпочту нож револьверу; я считаю, что это более элегантное оружие».
«Смею предположить, что это всего лишь вопрос привычки», — ответил Ашенден. «Возможно, вам удобнее обращаться с ножом».
«Нажать на курок может любой, но чтобы использовать нож, нужен настоящий мужчина».
Ашендену показалось, будто одним движением он разорвал свой жилет, выхватил из-под пояса длинный нож, выглядевший как убийца. Он протянул его Ашендену с довольной улыбкой на своем большом, уродливом и голом лице.
«Вот вам отличная работа, мистер Сомервилл. Я никогда в жизни не видел стали лучше, она затачивается как бритва и очень прочная; ею можно разрезать папиросную бумагу и срубить дуб. В ней нет ничего, что могло бы выйти из строя, а в закрытом состоянии это может быть нож, которым школьник делает насечки на своей парте».
Он закрыл его со щелчком, и Ашенден вместе с револьвером положил его в карман.
«У вас есть ещё что-нибудь?»
«Мои руки, — высокомерно ответил мексиканец, — но, смею предположить, таможенники не станут из-за них поднимать шум».
Ашенден вспомнил железную хватку, которой тот сжал его руку при рукопожатии, и слегка вздрогнул. Руки были большими, длинными и гладкими; на них и на запястьях не было ни единого волоска, а в сочетании с острыми, розовыми, ухоженными ногтями в них действительно было что-то зловещее.
ГДЕ-ТО ВО ФРАНЦИИ
РИЧАРД ХАРДИНГ ДЭВИС
, бесстрашный военный корреспондент высшего класса, был самым успешным репортером своего времени, работавшим, среди прочих, в таких изданиях, как The Evening Sun (Нью-Йорк), The New York Herald , Harper's Weekly и Scribner's Magazine . Он был первым журналистом, освещавшим испано-американскую войну, и, будучи близким другом Теодора Рузвельта, помог создать образ и легенду о будущем президенте как о лидере «Мужественных всадников». Он был не только журналистом, но и авантюристом, часто отправляясь на передовую для освещения событий, вооруженный пистолетами и другим оружием.
Популярный среди писателей и журналистов, красивый Дэвис с квадратной челюстью, как говорят, послужил прототипом для знаменитого американского иллюстратора Чарльза Даны Гибсона и его «Мужчины Гибсона», мужского эквивалента «Девушки Гибсона», олицетворяющей американскую красоту. Он стал главным катализатором того, что в конце XIX века американские мужчины стали носить гладко выбритые бритые лица.
Плодовитый писатель, Дэвис создал более тридцати пяти книг художественной литературы, биографий, исторических трудов и мемуаров. Его самой известной книгой, вероятно, является « Солдаты удачи » (1897), которую он позже превратил в успешную пьесу. В жанре детектива его наиболее читаемой книгой является часто переиздаваемая « В тумане » (1901), состоящая из трех связанных между собой коротких рассказов в стиле «Новых арабских ночей» Роберта Луиса Стивенсона (1882); она содержит две неожиданные концовки.
Будучи опытным журналистом, хорошо знакомым с мировой политикой, Дэвис продемонстрировал это умение в своих художественных произведениях, в частности, в рассказе «Где-то во Франции». Первая мировая война началась всего несколько месяцев назад, когда он написал эту историю о назревающей вражде между Германией и Францией. Рассказ послужил основой для немого черно-белого фильма, вышедшего в 1916 году.
Рассказ «Где-то во Франции» впервые был опубликован в июньском номере журнала Metropolitan Magazine за 1915 год; он впервые вошёл в сборник «Где-то во Франции» (Нью-Йорк, Charles Scribner's Sons, 1915).
ГДЕ-ТО ВО ФРАНЦИИ
РИЧАРД ХАРДИНГ ДЭВИС
Мари Гесслер, известная как Мари Шомонтель, Жанна д'Авреши, графиня д'Орийяк, была немкой. Ее отец, служивший во время франко-прусской войны, был немецким шпионом. От матери она научилась достаточно хорошо говорить по-французски, чтобы удовлетворить даже академика и, среди парижан, выдавать себя за него. Оба ее родителя умерли. Перед смертью, зная, что не оставят дочери ничего, кроме долгов, они отдали ее на обучение на медсестру. Но после их смерти Мари в берлинских госпиталях занималась политиканством, интриговала, без разбора злоупотребляла привлекательными фиолетовыми глазами. Разразился скандал; несколько скандалов. В возрасте двадцати пяти лет ее уволили из муниципальной больницы, и, поскольку теперь — за исключением фиолетовых глаз — она осталась без средств к существованию, в качестве попутчицы немецкого врача она отправилась в Монте-Карло. Там она оставила врача и обратилась к Анри Равиньяку, капитану французской авиации, который, когда закончился его отпуск, сопроводил ее в Париж.
Обязанности капитана Равиньяка держали его в казармах недалеко от аэродрома, но Мари он поселил в своих апартаментах на бульваре Оссманн. Однажды он принес из казармы рулон чертежей и, запирая их в ящике, сказал: «Немцы заплатили бы за них целое состояние!» Замечание было нескромным, но Мари сказала ему, что она француженка, и любой бы ей поверил.
На следующее утро тот же дух приключений, который изгнал её из берлинских госпиталей, привёл её с чертежами в немецкое посольство. Там, сильно потрясённые, они сначала записали её имя и адрес, а затем, возмущённые её предложением, выгнали её. Но на следующий день к Марии зашёл незнакомый молодой немец, который вовсе не был возмущён, а, наоборот, весьма обаятелен. За чертежи он предложил ей очень крупную сумму, и в тот же час они с Марией отправились в Берлин. Мари не нуждалась в деньгах. И аргумент о том, что она служит своей стране, её тоже не впечатлил. Скорее, она любила интриги. И поэтому она стала шпионкой.
Анри Равиньяк, человек, у которого она украла чертежи, был предан военному суду. Обвинение было в государственной измене, но Шарль Равиньяк, его младший брат, пообещал доказать, что виновной была девушка, и с этой целью получил отпуск и потратил много времени и денег. На суде он смог предъявить записи о Мари в Берлине и Монте-Карло; что она была дочерью немецкого секретного агента; что в тот день, когда чертежи исчезли, Мари вместе с агентом немецкого посольства уехала из Парижа в Берлин. Вследствие этого обвинение в продаже военных секретов было изменено на обвинение в «грубой халатности», и Анри Равиньяк был приговорен к двум годам заключения в военной тюрьме в Туре. Но он происходил из старинной и знатной семьи, и когда его забрали из камеры в Шерш-Миди, он был мертв. Шарль, его брат, исчез. Говорили, что он тоже покончил с собой; что его назначили военным атташе в Южной Америке; Что он поступил на секретную службу, чтобы отомстить брату; но что с ним стало, никто не знал. Было известно лишь то, что благодаря действиям Мари Гесслер в списках французской армии древнее и благородное имя Равиньяк больше не фигурировало.
В выбранной ею профессии Мари Гесслер не находила ничего предосудительного. Сама она невысоко ценила себя, а о мужчинах относилась еще хуже. За свои улыбки она видела, как многие жертвовали честью, долгом и верностью; и она презирала их и им подобных. Лгать, уговаривать, отнимать у мужчин секреты, которые они считали важными, и секреты, о важности которых они даже не догадывались, было для нее всего лишь сложной и захватывающей игрой.
Она отлично справлялась со своей работой. Настолько хорошо, что на службе её продвижение было стремительным. Её отправляли на важные миссии в Россию, через Балканы, и даже в Соединённые Штаты. Там, имея удостоверение армейской медсестры, она инспектировала наши военные госпитали и незаметно задавала множество невинных вопросов.
Когда она умоляла разрешить ей работать в любимом Париже, «они» сказали ей, что с началом войны «они» намерены поселить ее в этом городе, и что до тех пор, чем меньше Париж будет о ней знать, тем лучше.
Но незадолго до начала Великой войны, чтобы сообщить о возможном наступлении Италии, её отправили в Рим, и только в сентябре её отозвали. Телеграмма сообщила ей, что её тётя Элизабет больна и что она должна немедленно вернуться в Берлин. Из шифровальной книги, спрятанной под крышкой термоса, она узнала, что ей нужно явиться к генералу, командующему немецкими войсками в Суассоне.
Из Италии она проехала через Швейцарию, а после Базеля на военных поездах была срочно доставлена на север, в Люксембург, а затем на запад, в Лаон. Ее сопровождала компаньонка Берта, пожилая и респектабельная, даже представительная женщина. В секретной службе ее номер был 528. В их пропусках из военного ведомства они были указаны как медсестры немецкого Красного Креста. Только разведывательное управление знало их истинную миссию. С ней также в качестве шофера ехал молодой итальянский наемник Поль Анфосси. Он служил в Бельгийском Конго, во Французском Иностранном легионе в Алжире и говорил на всех европейских языках. В Риме, где он, работая радистом в торговой компании, продавал Мари копии заученных им сообщений, и она нашла его полезным. Когда началась война, она получила для него номер 292 на Вильгельмштрассе. Из Лаона, в одном из автомобилей Генерального штаба, троих шпионов сначала отвезли в Суассон, а затем по дороге в Мо и Париж, в деревню Нефшель. Они прибыли в полночь и в замке одного из шампанских князей обнаружили полковника, командующего разведывательным бюро. Он принял их удостоверения, уничтожил их и заменил на пропуск, подписанный мэром Лаона. Этот высокопоставленный чиновник, объяснил полковник, выдавал много пропусков жителям Лаона, бежавшим в Париж и на побережье. Но поскольку теперь между Лаоном и Парижем находились три немецкие армии, беженцев развернули, а их пропуска конфисковали.
«Из них, — сказал офицер, — мы выбрали для вас один. Он выдан жене графа д'Орийяка, капитана резерва, и её тёте, мадам Бене. В нём содержится просьба предоставить этим дамам и их шоферу, Бриану, охранную грамоту для прохождения через французские военные линии. Если она поможет вам попасть в Париж, вы её уничтожите и примете другое имя. Граф д'Орийяк сейчас находится в этом городе со своим полком. Если он узнает о присутствии там своей жены, он будет искать её, а это вам не пойдёт на пользу. Поэтому, если вы доберётесь до Парижа, вы станете бельгийским беженцем. Вы знатного происхождения и богаты. Ваш замок разрушен. Но у вас есть деньги. Вы будете щедро жертвовать Красному Кресту. Вы добровольно будете работать медсёстрами в госпиталях. С вашей печальной историей плохого обращения с нами, с вашим знатным происхождением и вашими знаниями в области сестринского дела, которые вы, конечно же, приобрели лишь как любитель, вам не составит труда присоединиться к «Дамам Франции» или американцам». Скорая помощь. Все, что вы узнаете от раненых английских и французских офицеров, а также от французских врачей, вы передадите нам по обычным каналам».
«Когда мне начать?» — спросила женщина.
«В течение нескольких дней, — пояснил офицер, — вы останетесь в этом замке. Вы будете держать нас в курсе событий после нашего отступления».
«Отступить?» Это больше походило на восклицание, чем на вопрос. Мари была слишком хорошо подготовлена, чтобы задавать вопросы.
«Мы занимаем новую позицию, — сказал офицер, — на Эне».
Женщина, не веря своим глазам, уставилась на него.
«А мы не въезжаем в Париж?»
— Да , — ответил офицер. — Это всё, что вас касается. Мы присоединимся к вам позже — весной. А пока, на зиму, мы окопаемся вдоль Эны. В дымоходе этого замка мы установили радиостанцию. Мы оставляем её в целости и сохранности. Шофер Бриан — которого, как вы должны объяснить французам, вы привезли с собой из Лаона и который долгое время находится у вас на службе — будет передавать всё, что вы узнаете. Нам особенно важно знать о любых движениях в нашу левую сторону. Если они атакуют спереди со стороны Суассона, мы готовы; но о любой попытке переправиться через Уазу и обойти нас с фланга вы должны нас предупредить.
Офицер встал и повесил на себя бинокль, футляры для карт и пистолет.
«Мы вас сейчас оставляем, — сказал он. — Когда прибудут французы, вы скажете им, что остановились в этом замке потому, что его владелец, месье Иверне, и его семья — друзья вашего мужа. Вы нашли нас здесь, и мы вас задержали. И пока вы можете пользоваться радио, придумывайте предлоги, чтобы остаться. Если они предложат отправить вас в Париж, скажите им, что ваша тетя слишком больна, чтобы путешествовать».
«Но они найдут радиостанцию, — сказала женщина. — Они наверняка используют вышки для наблюдения, и они её найдут».
«В таком случае, — сказал офицер, — вы должны им сказать, что мы бежали так поспешно, что у нас не было времени его обезвредить. Конечно, вы не знали о его существовании, иначе, как верная француженка, вы бы сразу им рассказали». Чтобы подчеркнуть свои следующие слова, офицер указал на нее: «Ни при каких обстоятельствах, — продолжил он, — вас нельзя подозревать. Если они задержат Бриана с поличным, если у них возникнут хоть малейшие сомнения в его отношении, вы должны полностью от него отречься. Если необходимо, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, вы сами должны будете донести на него как на шпиона».
«Ваши первые указания, — сказала женщина, — заключались в том, чтобы сообщить им, что Бриан долгое время находился у меня на службе; что я привезла его из своего дома в Лаоне».
«Он мог годами служить вам, — ответил полковник, — и вы могли не знать, что он был немецким агентом».
«Если ради собственного спасения я на него донесу, — сказала Мари, — то, конечно, ты понимаешь, что потеряешь его».
Офицер пожал плечами. «Радиооператора, — возразил он, — мы можем заменить. Но вам и той службе, которую вы должны оказать в Париже, замены нет. Вас нельзя разоблачать. Вы бесценны».
Шпионка склонила голову. «Благодарю вас», — сказала она.
Офицер возмущенно заикнулся.
«Это не комплимент, — воскликнул он, — это приказ. Не позволяйте себя разоблачить!»
Замок, расположенный примерно в двухстах ярдах от парижской дороги, возвышался на покрытом лесом холме. За исключением передней части, его окружали высокие деревья. Кончики их ветвей касались окон; переплетаясь, они тянулись до самой стены поместья. Там, где стена примыкала к дороге, она уступала место высоким воротам и железной ограде, сквозь которые прохожие могли видеть полосу благородного дерна, шириной с поле для поло, с цветочными клумбами, исчезающими в тени деревьев; и сам замок с его террасой, многочисленными окнами, высокой, покатой крышей, прерываемой башнями и башенками.
Всю оставшуюся ночь с дороги доносился рев и грохот отступающей армии. Она двигалась без паники, беспорядка или спешки, но неустанно. Ни на мгновение не было передышки. А когда взошло солнце, три шпиона — две женщины и шофер, — которые теперь были одни в большом замке, могли видеть и слышать серую колонну стали, прокатывающуюся внизу.
Шпионы знали, что серая колонна достигла Клэя, приблизилась к Парижу на расстояние пятнадцати миль, а затем повернулась к нему спиной. Они также знали, что эхо со стороны Мо, которое с каждой минутой становилось все громче и яростнее, — это французские «семьдесят пятых», подгоняющие серую колонну вперед. О том, что они чувствовали, немцы молчали. В молчании они смотрели друг на друга, и в глазах Мари читались горечь и решимость.
Около полудня Мари встретилась с Анфосси в большой гостиной, которая тянулась вдоль всей террасы, и из окон которой, через парковые ворота, они могли видеть дорогу на Париж.
«Это то, что сейчас проходит, — сказала Мари, — последний наш арьергард. Иди в свою башню, — приказала она, — и передай весть, что, за исключением отставших и раненых, наша колонна только что прошла через Нефшель, и что в любой момент мы ожидаем французов». Она демонстративно подняла руку. «С этого момента, — предупредила она, — мы говорим по-французски, мы думаем по-французски, мы — французы!»
Анфосси, или Бриан, как он теперь себя называл, обратился к ней на этом языке. В его тоне звучала горечь. «Простите, мое величество, — сказал он, — но этот начальник вашего разведывательного управления — тупица . Он растрачивает драгоценную жизнь впустую».
Мари встревоженно воскликнула. Она положила руку ему на плечо, и фиолетовые глаза наполнились беспокойством.
«Не твоя!» — возразила она.
«Конечно!» — ответил итальянец. «Я не могу передать через этот ранцевый радиопередатчик ничего такого, чего бы они не узнали от других: от летчиков, уланов, крестьян в полях. И меня, конечно же, поймают. Мертв я мертв, но жив, а в Париже возможности безграничны. У меня есть почетное увольнение из Французского иностранного легиона. Я опытный радист, и в их Корпусе связи я легко найду себе место. Представьте меня на Эйфелевой башне. С воздуха я перехватываю новости со всей Франции, из Ла-Манша, с Северного моря. Мы с вами могли бы работать вместе, как в Риме. Но здесь, между строк, с пропуском от деревенского су-префекта , это смешно. Я не боюсь смерти. Но умереть из-за того, что кто-то другой глуп, — вот это тяжело».
Мари сжала его руки в своих.
«Не говори о смерти, — воскликнула она, — ты знаешь, что я должна выполнить свой приказ, что я должна заставить тебя пойти на этот риск. И ты знаешь, что мысль о том, что тебе может быть причинен вред, мучает меня!»
Молодой человек быстро отдернул руку. Женщина в гневе воскликнула.
«Почему ты во мне сомневаешься?» — воскликнула она.
Бриан яростно протестовал.
«Я в вас не сомневаюсь».
«Значит, моя привязанность?» — прошептала Мари, в её голосе чувствовалась ласка: «Моя любовь?»
Молодой человек жалобно запротестовал. «Вы очень усложняете мне жизнь, мадемуазель, — воскликнул он. — Вы мой начальник, а я ваш слуга. Кто я такой, чтобы делиться с другими…»
Женщина с рвением перебила его.
«Ах, ты ревнуешь!» — воскликнула она. «Неужели поэтому ты такой жестокий? Но когда я говорю тебе, что люблю тебя, и только тебя, разве ты не чувствуешь, что это правда?»
Молодой человек недовольно нахмурился.
«Мой долг, мадемуазель!» — пробормотал он.
С гневным возгласом Мари ушла. Когда дверь захлопнулась за ней, молодой человек глубоко вздохнул. На его лице отразилось неописуемое облегчение.
В холле Мари встретила свою пожилую компаньонку Берту, которая теперь стала ее тетей, мадам Бенет.
«Я слышала, как вы ссорились», — возразила Берта. «Это крайне нескромно. Графиня д'Орийяк не занимается любовью со своим шофером».
Мари беззвучно рассмеялась и потянула ее дальше по коридору. «Он идиот!» — воскликнула она. «Он убьет меня своим серьезным лицом и самодовольством. Я занимаюсь с ним любовью — да, — чтобы он работал охотнее. Но он и слушаться не хочет. Он завидует другим».
Мадам Бенет нахмурилась.
«Он недолюбливает остальных», — поправила она. «Я его не виню. Он настоящий джентльмен!»
«А остальные, — спросила Мария, — разве они не принадлежали к самым знатным семьям Рима?»
«Я стара и некрасива, — сказала Берта, — но Анфосси всегда так же внимателен ко мне, как и к вам, таким прекрасным».
«Итальянский джентльмен, — ответила Мари, — не служит в Бельгийском Конго, если только выбор не стоит между этим местом и мраморными карьерами».
«Я не знаю, каким может быть его прошлое, — вздохнула мадам Бенет, — и не спрашиваю. Он всего лишь цифра, как и мы с вами. И я умоляю вас позволить нам работать в согласии. В такое время ваши любовные интриги угрожают нашей безопасности. Вы должны подождать».
Мари дерзко рассмеялась. «С Дю Барри, — возразила она, — я могу похвастаться тем, что не жду ни одного мужчины».
«Нет, — ответила пожилая женщина, — это вы должны его преследовать!»
Мари ответила бы резко, но в тот же миг ее внимание отвлеклось. Целую неделю, днем и ночью, она жила в мире, населенном лишь немецкими солдатами. Рядом с ней в железнодорожном вагоне, на перронах, у окон поездов, проезжавших мимо того, в котором она ехала, на железнодорожных переездах, на мостах, на дорогах, идущих параллельно путям, загромождающих улицы деревень и раскинувшихся по зерновым полям, она видела только серо-зеленую форму. Даже ее профессиональный взгляд больше не различал полки, драгунов и гренадеров, уланов и гусаров или ландштурмов. Полосы, знаки отличия, цифры, знаки звания утратили свой смысл. Те, кто их носил, перестали быть личностями. Они перестали быть даже людьми. В течение последних трех дней автомобиль, подобно моторной лодке, борющейся с течением, полз по серо-зеленой реке из людей, испачканных, словно с берега, грязью и желтой глиной. И часами, пока машина была заблокирована, а двигатель бешено ревел и урчал, мимо нее медленно, но неумолимо, словно лава, спускающаяся по склону вулкана, проносилась серо-зеленая река, выставляя напоказ лица с пристальными взглядами, тысячи и тысячи глаз, одни свирепые и налитые кровью, другие полные усталости, тоски по дому, боли. Ночью она все еще видела их: бледные лица под потом и пылью, немые, невнятные глаза, спрашивающие ответ. Она была задушена немецкими солдатами, их массой, поглощена и задушена; она задыхалась в стране, населенной лишь серо-зелеными призраками.
И вдруг, словно по волшебству, она увидела на лужайке, навстречу ей, скакуна в алом, синем и серебряном одеянии. Один мужчина ехал в одиночестве.
Приближаясь уверенно, но настороженно, он спустил поводья, сжимая карабин в руках, его взгляд всматривался в тени деревьев, пустые окна, даже в залитое солнцем небо. Его лицо было новым у двери, новая ступенька на полу. И шпионка знала, что если бы она увидела армейский корпус, он был бы не более значительным, не более угрожающим, чем одинокий конный егерь, разведывающий местность впереди врага.
«Мы спасены!» — иронично воскликнула Мари. «Быстро идите, — приказала она, — в спальню на втором этаже, которая выходит на лестницу, чтобы вы могли видеть всех проходящих мимо. Вы слишком больны, чтобы идти. Вас наверняка найдут в постели».
«А вы?» — спросила Берта.
«Я, — восторженно воскликнула Мари, — спешу приветствовать наш консервант!»
Спаситель был крестьянским юношей. Под белой пылью его щеки выгорели до коричнево-красного цвета, глаза, честные и голубые, от долгих разглядываний неба и горизонта, были сморщены и покрыты мелкими морщинками. Ответственность сделала его старше своих лет, и он был немногословен. Прекрасная дама, которая со слезами радости бросилась ему навстречу и в экстазе счастья прижалась щекой к носу его лошади, не произвела на него никакого впечатления. Он вернул ей бумаги и серьезно повторил ее ответы на свои вопросы. «Этот замок, — повторил он, — занят их Генеральным штабом; они не оставили здесь раненых; вы видели, как последний из них прошел полчаса назад». Он схватил поводья.
Мари вскрикнула от тревоги. «Вы не хотите нас оставить?» — воскликнула она.
Впервые молодой человек позволил себе улыбнуться. «Скоро прибудут и другие», — сказал он.
Он коснулся своего кивера, развернул лошадь в том направлении, откуда приехал, и минуту спустя Мари услышала эхо копыт, разнесшееся по опустевшей деревне.
Когда они пришли, остальные отнеслись к ней более благосклонно. Даже во времена войны красивая женщина остается красивой женщиной. И офицеры штаба, разместившиеся в помещениях, недавно занятых врагом, не нашли в присутствии графини д'Орийяк ничего, что могло бы их огорчить. В отсутствие своей дорогой подруги, мадам Иверне, хозяйки замка, она исполняла обязанности хозяйки. Ее шофер показывал поварам дорогу на кухню, в кладовую и к ящику с углем. Сама она передала генералу Андре ключи от знаменитого винного погреба, а хирургу, чтобы раненым можно было свеже перевязать раны, доверила ключи от бельевого шкафа. После унижений, которые она перенесла, находясь в «задержании» у «Бош» , ее радость и облегчение от того, что она снова оказалась под защитой своих людей, тронули бы каменное сердце. А сердца штаба не были каменными. С сожалением графине разрешили продолжить путь. На это она с благодарностью воскликнула. Она заверила их, что если ее тетя сможет приехать, она немедленно отправится в путь.
«В Париже ей будет комфортнее, чем здесь», — сказал добрый хирург. Он был резервистом, а в мирное время — модным врачом, одинаково комфортно чувствовал себя как в будуаре, так и в полевом госпитале. «Может быть, если бы я увидел мадам Бенет?»
Графиня была вне себя от радости, услышав это предложение. Но они обнаружили мадам Бене в состоянии полного нервного срыва. Действия немцев привели к нервному расстройству. «Хотя мосты в Мо разрушены, — настаивал хирург, — даже с небольшим объездом вы доберетесь до Парижа за четыре часа. Думаю, это того стоит».
Но одна только мысль о путешествии повергла мадам Бене в истерику. Она просила лишь об отдыхе, умоляла дать ей опиат, чтобы уснуть. Она также просила оставить дверь открытой, чтобы, когда ей приснится, что она все еще в руках немцев, и она проснется в ужасе, звук дорогих французских голосов и вид любимых французских мундиров могли ее успокоить. Она хорошо справилась со своей ролью. Мари не испытывала ни малейшего беспокойства по отношению к ней. Но к Бриану, шоферу, новоприбывших было сложнее успокоить.
Генерал послал за графиней своего адъютанта. Когда адъютант закрыл дверь, генерал Андрей резко начал:
— Шофер Бриан, — спросил он, — вы его знаете; можете за него поручиться?
«Конечно же!» — возразила Мари. — «Он же итальянец».
Словно внезапно озарившись, Мари рассмеялась. Казалось, теперь в подозрительности офицера она увидела некую долю здравого смысла. «Бриан так долго служил в Иностранном легионе в Алжире, — объяснила она, — где его и нашел мой муж, что мы стали считать его французом. Французом в той же мере, в какой и мы сами, уверяю вас».
Генерал и его адъютант вопросительно переглядывались.
«Возможно, мне следует сказать графине, — начал генерал, — что мы узнали…»
Сигнал от адъютанта был настолько слабым и быстрым, что Мари едва успела его перехватить.
Губы генерала сомкнулись, словно страницы книги. Чтобы показать, что беседа окончена, он потянулся за ручкой.
«Благодарю вас», — сказал он.
«Конечно, — подтолкнул адъютант, — мадам д'Орийяк понимает, что этот человек не должен знать, что мы о нем расспрашивали».
Генерал Андре нахмурился, глядя на Мари.
«Конечно, нет!» — приказал он. «Честный человек не должен знать, что в его словах сомневаются хотя бы на мгновение».
Мари укоризненно подняла свои фиолетовые глаза.
«Я надеюсь, — сказала она с укором, — что слишком хорошо понимаю чувства французского солдата, чтобы дать ему понять, что его верность поставлена под сомнение».
Офицеры одобрительно поклонились, и, сделав жест любезного прощения, Мария покинула их.
Снаружи, в зале, где за ней наблюдали лишь санитары, с нее словно плащ слетела вся ее любезность. Ее тянуло в разные стороны. В своей работе Анфосси был ценен. Но Анфосси подозревал, что он не имеет никакой ценности; он стал угрозой, смертным приговором.
Генерал Андре сказал: «Мы узнали…», — и адъютант остановил его. Что же он узнал? Мари отдала бы многое, чтобы это узнать. И всё же один важный факт утешал её. Подозревался только Анфосси. Если бы у неё самой были хоть малейшие сомнения, ей бы точно не позволили догадаться, что за её сообщником следят; они бы не стали просить человека, которого самого подозревали, поручиться за невиновность другого заговорщика. Мари было трудно продолжать. С Анфосси под подозрением его полезность на данный момент исчерпана; и принять предложенный ей шанс отправиться в Париж казалось самым мудрым решением. С другой стороны, если бы ей удалось развеять их сомнения относительно Анфосси, желаемых результатов можно было бы достичь только оставаясь на месте.
Их положение внутри линии фронта имело первостепенное стратегическое значение. Комнаты слуг находились под крышей, и то, что Бриан спал в одной из них, было вполне естественно. То, что ему приходилось постоянно подниматься или спускаться по лестнице, чтобы попасть в свою комнату или выйти из неё, тоже было естественно. Беспроводной радиоаппарат, или, как он презрительно его называл, «рюкзачный» радиоприёмник, находился не в выбранной им спальне, а в соседней. В другое время эту спальню занимала горничная мадам Иверни. Чтобы позвать свою горничную из её апартаментов на втором этаже, мадам Иверни достаточно было нажать кнопку. Именно в апартаментах мадам Иверни, на кровати этой дамы, теперь отдыхала мадам Бене. Когда через открытую дверь она видела, как офицер или солдат поднимается по лестнице, она нажимала кнопку, которая звонила в звонок в комнате горничной. Таким образом, задолго до того, как поднимающийся по лестнице мог добраться до верхнего этажа, Анфосси получал предупреждение о его приближении. Это дало ему время, чтобы вернуть на место защитную доску над камином, в которой был спрятан беспроводной радиоприёмник, и уединиться в своей спальне. Такое расположение было идеальным. А информация, полученная Марией в коридорах внизу, уже была передана Анфосси для пересылки по французскому шифру в немецкий генеральный штаб в Реймсе.
Мари была внимательной и очаровательной хозяйкой. Всем, кто ее видел, было очевидно, что ее мысли были заняты исключительно комфортом гостей. В течение дня многие приходили и уходили, но каждого она радушно встречала; каждому, кто уходил, она говорила: « Счастливого пути ». Эффективная, неутомимая, тактичная, она была повсюду: в столовой, на кухне, в спальнях, для раненых, расстилающих матрасы в роскошных салонах шампанского принца; для солдат-шоферов, несущих вино во двор, где автомобили гудели и рычали, а прибывающие и убывающие кричали, требуя права проезда. Всегда очаровательная, а теперь, когда она была единственной женщиной в толпе мужчин, в своем элегантном платье, прикрытом фартуком, с обнаженными головой и руками, невозмутимая видом раненых или далеким грохотом орудий, графиня д'Орийяк представляла собой вдохновляющую и прекрасную картину. Взгляды офицеров, молодых и старых, подтвердили ей этот факт, о котором она и так прекрасно знала. К утру следующего дня её уже признали хозяйкой замка. И хотя она постоянно напоминала персоналу, что присутствует лишь как подруга своей одноклассницы, мадам Иверни, они относились к ней как к хозяйке. Многих из них она уже приветствовала по имени, а к тем, кто постоянно ездил с сообщениями на фронт в Суассон и обратно, она была особенно добра. За одну ночь легенда о её обаянии, о её преданности солдатам всех рангов распространилась из Суассона в Мо, а из Мо — в Париж. В полдень того дня из окна второго этажа Мари увидела, как во двор въехал бронеавтомобиль. За рулём был офицер, молодой и невероятно красивый, и, как было очевидно по тому, как он разворачивал машину, презирающий как закон гравитации, так и смерть. Казалось, что это кто-то важный. Прежде чем он успел выйти, адъютант бросился ему навстречу. Благодаря своей внимательности к деталям, Мари заметила, что молодой офицер, вместо того чтобы передавать информацию, её принимал. Должно быть, она догадалась, он только что прибыл из Парижа, и его коллега либо сообщал ему новости, либо отдавал приказы. Как бы то ни было, новоприбывший проявил большой интерес к тому, что ему рассказали. В один миг он с негодованием ударил кулаком в перчатке по рулю, в следующий — с удовольствием улыбнулся. Разобраться в этой пантомиме было сложно; и, чтобы лучше разобраться, Мари спустилась по лестнице.
Когда она спустилась в нижний зал, вошли двое офицеров. Для шпионки человек, прибывший последним, всегда был наиболее важен; и Мари убедилась, что благодаря своей подруге, адъютанту, встретиться с ним будет легко.
Но шофер-командир бронированного автомобиля всячески осложнял ситуацию. Увидев Мари, он, к ее большому испугу, словно приветствуя дорогого друга, сорвал с головы свою сумку и бросился к ней.
«Майор, — воскликнул он, — сказал мне, что вы здесь, что вы мадам д'Орийяк!» Его глаза выражали восхищение. Он с восторгом одарил её взглядом. «Я мог бы и знать!» — пробормотал он. С уверенностью человека, уверенного в том, что принес хорошие новости, он радостно рассмеялся. «А я, — воскликнул он, — Пьеро!»
Кем же, черт возьми, мог быть «Пьеро», шпионка не могла догадаться. Она знала лишь, что хотела бы, чтобы немецкий снаряд разнес «Пьеро» и его машину вдребезги. Была ли это ловушка, спрашивала она себя, или же этот красивый юноша действительно тот, кого графиня д'Орийяк должна знать? Но, поскольку из его представления было очевидно, что он не очень хорошо знаком с этой дамой, Мари набралась смелости и улыбнулась.
« Какой же это Пьеро ?» — парировала она.
«Пьер Тьерри!» — воскликнул юноша.
К облегчению Мари, он повернулся к адъютанту и объяснил ему, кто такой Пьер Тьерри.
«Поль д'Орийяк, — сказал он, — мой самый дорогой друг. Когда он женился на этой очаровательной даме, я служил в Алжире, и если бы не война, я, возможно, никогда бы с ней не познакомился».
Мари он, очаровательно приложив руку к сердцу, поклонился. Своего восхищения он не пытался скрыть.
«Итак, — сказал он, — я знаю, почему идёт война!»
Адъютант снисходительно улыбнулся и отправился выполнять свои обязанности, оставив их одних. Красивые глаза капитана Тьерри встретились с фиолетовыми глазами Мари. Они смело оценили её и столь же смело выразили своё одобрение.
Юноша в ироничной манере воскликнул: «Поль меня обманул! — закричал он. — Он сказал мне, что женился на самой красивой женщине в Лаоне. А он женился на самой красивой женщине во Франции!»
Для Мари это была не дерзость, а галантность.
Это был язык, который она понимала, и именно такого мужчину, потому что с ним было проще всего договориться, она больше всего презирала.
«Но насчет тебя Павел меня не обманул», — возразила она. Видимо, в замешательстве, она отказалась смотреть ему в глаза. «Он сказал мне, что Пьеро — очень опасный человек!»
Она поспешно продолжила. С супружеской заботой она спросила о Поле. Она объяснила, что неделю провела в замке в качестве пленницы, и с момента мобилизации о ее муже, за исключением того, что он был со своим полком в Париже, она ничего не слышала. Капитан Тьерри смог сообщить ей новости позже. Всего лишь накануне на бульварах он встретил графа д'Орийяка. Тот был в Гранд-отеле, и поскольку Тьерри немедленно возвращался в Париж на машине, он сообщит Полу о встрече. Он надеялся, что тот сможет сказать ему, что скоро его жена тоже будет в Париже. Мария объяснила, что только болезнь ее тети помешала ей в тот же день присоединиться к мужу. Ее поведение стало серьезным.
«А какие у вас еще новости?» — спросила она. «Здесь, на передовой, мы знаем о происходящем меньше, чем вы в Париже».
Итак, Пьер Тьерри рассказал ей все, что знал. Готовились донесения, которые он должен был немедленно доставить в Генеральный штаб, и на данный момент время принадлежало только ему. Как же лучше всего его использовать, чем для разговоров о войне с патриотичной и очаровательной француженкой?
В результате Мария собрала массу фактов, сплетен и догадок. Из них она мысленно отобрала ту информацию, которая представляла бы для ее работодателей по другую сторону Эны жизненно важный интерес.
Теперь ее единственным желанием было избавиться от Тьерри и на четвертом этаже найти Анфосси. Но, пытаясь это сделать, она задержалась из-за возвращения адъютанта. Адъютант передал Тьерри запечатанный конверт.
«31, бульвар Инвалидов», — сказал он. С улыбкой он повернулся к Мари. «И вы будете его сопровождать!»
«Я!» — воскликнула Мари. Ее охватил внезапный ужас.
Но снисходительная улыбка адъютанта успокоила её.
«Граф, ваш муж, — объяснил он, — узнал о вашем задержании здесь врагом и осадил Генеральный штаб, чтобы обеспечить вашу безопасную доставку в Париж». Адъютант взглянул на открытую в руке полевую телеграмму. «Он просит, — продолжил он, — разрешить вам вернуться в карете его друга, капитана Тьерри, и по прибытии присоединиться к нему в Гранд-отеле».
Тьерри воскликнул от восторга.
«Как очаровательно!» — воскликнул он. «Сегодня вечером вы обе должны поужинать со мной в ресторане Ла Рю». Он отсалютовал своему начальнику. «Немного бензина, сэр, — сказал он. — И я готов». Мари он добавил: «Машина будет у ступенек через пять минут». Он повернулся и ушел.
Мысли Мари, хватающейся за любую отговорку, бешено метались. Опасность встречи с графом д'Орийяком, ее предполагаемым мужем, ее не тревожила. В Гранд-отеле много выходов, и, даже не дойдя до него, она могла придумать предлог, чтобы выйти из машины, который галантный Тьерри не заподозрил бы. Но теперь ее беспокоило, как, прежде чем ее увезут в Париж, она сможет передать Анфосси информацию, полученную от Тьерри. Сначала она прекрасно изобразила женщину, переполненную радостью от воссоединения с мужем; затем она в отчаянии воскликнула: «Но моя тетя, мадам Бене! — воскликнула она. — Я не могу ее оставить!»
«Сестры Святого Франциска, — сказал адъютант, — прибудут в течение часа, чтобы оказать помощь раненым. Они также позаботятся о вашей тете».
Мари скрыла своё недовольство. «Тогда я немедленно начну готовиться к отъезду», — сказала она.
Адъютант вручил ей листок бумаги. «Ваш пропуск в Париж, — сказал он. — Вы уезжаете через пять минут, мадам!»
Будучи временной хозяйкой замка, Мария могла свободно посещать любую его часть, и, проходя мимо своей двери, она услышала от мадам Бенет сигнал, что Анфосси находится на четвертом этаже, что он работает и что путь свободен. Тихо, в войлочных туфлях, которые она всегда носила, как объяснила, чтобы не беспокоить раненых, она поднялась по лестнице. В руке она держала ключи экономки, и в качестве предлога планировала вернуться с охапкой белья для прибывших сестер. Но Мария так и не дошла до вершины лестницы. Когда ее взгляд поднялся до уровня четвертого этажа, она внезапно остановилась. Увиденное охватило ее ужас, связало ей руку и ногу и превратило кровь в лед.
Мадам Бене на мгновение уснула на своем посту, и офицер штаба, движимый любопытством, случайностью или подозрением, незаметно и без предупреждения поднялся на четвертый этаж. Когда Мари увидела его, он стоял перед комнатой, где находилась радиостанция. Он стоял к ней спиной, но она заметила, что он придерживает дверь комнаты приоткрытой, что его взгляд прижат к проему и что через него он надавил на дуло своего автоматического оружия. Какова будет судьба Анфосси, Мари знала. И она ни на мгновение не задумывалась об этом. Ее мысли были о собственной безопасности; о том, чтобы она могла выжить. Не о том, чтобы она могла продолжать служить Вильгельмштрассе, кайзеру или Родине; а о том, чтобы она могла жить. В мгновение ока Анфосси донесут, замок зазвонит тревога, и, хотя она знала, что Анфосси ее не предаст, другие могут обвинить ее. Чтобы отвести от себя подозрения, она видела только один выход. Она должна была первой донести на Анфосси.
Подобно оленю, она спрыгнула с мраморных ступеней и, в панике, которую ей и не стоило изображать, ворвалась в комнату к персоналу.
«Господа!» — воскликнула она, — «мой слуга — шофер — Бриан — шпион! В замке немецкий радиоприёмник. Он им пользуется! Я его видела!» С возгласами офицеры встали. Генерал Андре остался сидеть. Генерал Андре был ветераном многих колониальных войн: Кохинхины, Алжира, Марокко. Когда началась Великая война, он служил в разведывательном управлении. Его орлиный нос, густые белые брови и сверкающие, беспокойные глаза дали ему прозвище « Орёл» ( l'Aigle).
В изумлении его взгляд теперь был обращен на Мари. Он смотрел на нее так, словно подумал, что она внезапно сошла с ума.
«Немецкий радиоприёмник!» — возразил он. — «Это невозможно!»
«Я была на четвёртом этаже, — задыхаясь, проговорила Мари, — собирала бельё для сестёр. В комнате рядом с бельевым шкафом я услышала странное жужжание. Я тихонько открыла дверь. Я увидела Бриана, сидящего спиной ко мне рядом с каким-то инструментом. К его ушам были прикреплены приёмники! Боже мой! Какой позор! Какой позор для моего мужа и для меня, которая поручилась за него перед тобой!» Видимо, в муках раскаяния, пальцы женщины переплелись. «Я не могу простить себя!»
Офицеры двинулись к двери, но генерал Андрей остановил их. Всё ещё с недоверием в голосе он потребовал: «Когда вы это видели?»
Мари знала, что вопрос неизбежен, знала, что должна объяснить, как видела Бриана, и все же не видела штабного офицера, который со своим пленником мог появиться в любой момент. Она должна была ясно дать понять, что обнаружила шпиона и покинула верхнюю часть дома до того, как офицер туда пришел. Когда это произошло, она не могла знать, но, скорее всего, он опередил ее всего на несколько минут.
«Когда вы это видели?» — повторил генерал.
«Но только что, — воскликнула Мари, — прошло не более десяти минут».
«Почему ты не пришел ко мне сразу?»
«Я боялась, — ответила Мари. — Если я пошевелюсь, я боялась, что он меня услышит, и, зная, что я его разоблачу, убьет меня — и таким образом сбежит от вас! » Раздался одобрительный шепот. Чтобы добиться тишины, генерал Андре хлопнул рукой по столу.
«Затем, — продолжила Мари, — я поняла, что с наушниками он не мог услышать, как я открыла дверь, и не мог услышать, как я ушла, и я побежала к тете. Мысль о том, что мы приютили такое животное, вызывала у меня отвращение, и я была настолько слаба, что почувствовала слабость. Но только на мгновение. Потом я пришла сюда». Она быстро подошла к двери. «Позвольте мне показать вам комнату, — умоляла она; — вы можете задержать его на месте преступления». Ее глаза, дикие от возбуждения, окинули взглядом весь круг. «Пойдемте?» — умоляла она.
Не подозревая о возникшем кризисе, дежурный санитар открыл дверь.
«Приветствую капитана Тьерри, — механически произнес он, — и не стоит ли ему задержаться еще немного ради мадам д'Орийяк?»
Генерал Андре резким жестом пригласил Марию к двери. Не поднимаясь, он склонил голову. «Прощайте, мадам, — сказал он. — Мы немедленно примем меры по вашей информации. Спасибо!»
Когда она перешла из холла на террасу, слух шпионки внезапно оглушил гул голосов. В них звучали угрозы и ругательства. Оглянувшись, она увидела Анфосси, спускающегося по лестнице. Его руки были подняты над головой; позади него, с автоматом, штабной офицер, которого она застала врасплох на четвертом этаже, вел его вперед. Над сжатыми кулаками солдат, бежавших ему навстречу, взгляд Анфосси был обращен к ней. Его лицо было бесстрастным. В его глазах не было ни обвинения, ни упрека. И с радостью человека, который увидел гильотину и избежал ее, Мари сбежала вниз по ступеням к ожидающему ее автомобилю. С радостным возгласом она вскочила на сиденье рядом с Тьерри. Весело раскинув руки, она скомандовала: «В Париж!» Красивые глаза Тьерри, полные восхищения, встретились с ее взглядом. Он наклонился, резко выжал сцепление, и огромный серый автомобиль, с пулеметом и расчетом рядовых, охранявших его сзади, рванул через парк.
«В Париж!» — воскликнул Тьерри.
В том порядке, в котором Мари видела их в последний раз, Анфосси и штабной офицер вошли в комнату генерала Андре, и навстречу солдатам в холле дверь захлопнулась. Лицо штабного офицера было серьезным, но голос его не мог скрыть радости.
«Генерал, — доложил он, — я застал этого человека за передачей информации врагу. Там радио…»
Генерал Андрей медленно поднялся. Он не смотрел ни на офицера, ни на пленника. Нахмурившись, он уставился на карты на своем столе.
— Знаю, — перебил он. — Мне уже кто-то сказал. Он помолчал, а затем, словно вспомнив о правилах приличия, но не поднимая глаз, добавил: — Вы хорошо справились, сэр.
Офицеры штаба стояли неподвижно в молчании. С удивлением они заметили, что генерал Андрей пока ни разу не взглянул на пленника ни в гневе, ни в любопытстве. Но присутствие генерала шпион ощущал особенно остро. Он стоял прямо, руки все еще были подняты, но тело было вытянуто вперед, и его взгляд был устремлен на отведенный взгляд генерала.
В муках мольбы они задали вопрос.
Наконец, словно против своей воли, генерал повернул голову к шпиону, и их взгляды встретились. И все же генерал Андрей молчал. Затем руки шпиона, словно руки бегуна, завершившего забег и измученного беговой лентой, опустились вдоль тела. Тихим, дрожащим голосом он задал свой вопрос.
«Прошло так много времени, сэр», — взмолился он. «Можно мне не возвращаться домой?»
Генерал Андрей повернулся к изумлённой толпе, окружавшей его. Его голос был тихим, словно голос человека, говорящего над открытой могилой.
«Господа, — начал он, — дети мои, — добавил он. — Немецкая шпионка, женщина, замешанная в скандале с вашим соратником, Анри Равиньяком. Он считал, что его честь под угрозой, и, лишившись чести, отказался жить. Чтобы доказать его невиновность, его младший брат Карл попросил разрешения разыскать женщину, предавшую Анри, и был направлен нами на секретную службу. Он оставил дом, семью, друзей. Он жил в изгнании, в нищете, постоянно подвергаясь опасности скорой и бесславной смерти. В Военном министерстве мы знаем его как человека, оказавшего своей стране услуги, которые она не может надеяться вознаградить. Ибо она не может вернуть ему потерянные годы. Она не может вернуть ему его брата. Но она может и оправдает имя Анри Равиньяка, а его брату Карлу дарует повышение и почести».
Генерал повернулся и обнял шпиона. «Мои дети, — сказал он, — приветствуйте вашего брата. Он вернулся домой».
Еще до того, как машина подъехала к укреплениям, Мари Гесслер разработала план побега. Она покинула замок, даже не взяв с собой сумочку, и сказала, что до закрытия магазинов ей нужно сделать покупки.
На их пути лежал корабль «Ле Винтерм», и она попросила разрешения сойти на нем на мгновение, когда они доберутся до него. Капитан Тьерри с готовностью дал разрешение.
Из универмага скрыться было проще всего, и Мари в предвкушении украдкой улыбнулась. И картина капитана Тьерри, нетерпеливо ожидающего снаружи, тоже не была лишена юмора.
Но прежде чем к Ле-Принтемпу приблизились, машина резко свернула на узкую улицу. С одной стороны, вдоль всей ее длины, тянулась высокая серая стена, мрачная и неприступная. Внутри нее находились зеленые ворота, усеянные железными засовами. Перед ними автомобиль внезапно остановился. Экипаж бронемашины вывалился с заднего сиденья, и один из них ударил по зеленым воротам. Мари почувствовала, как ледяная рука схватила ее за горло. Но она сдержалась.
«И что это такое?» — радостно воскликнула она.
Рядом с ней капитан Тьерри улыбался ей сверху вниз, но в его улыбке читалась ненависть.
«Это тюрьма Сен-Лазар, — сказал он. — Не подобает, — строго добавил он, — чтобы имя графини д'Орийяк стало общеупотребительным, как название парижской улицы!»
Борясь за свою жизнь, Мари прижалась к нему; ее рука, которая всю дорогу лежала на спинке водительского сиденья, ласкала его плечи; ее губы и фиолетовые глаза были совсем рядом с его.
«А почему тебя это должно волновать?» — прошептала она свирепо. «У тебя есть я ! Пусть граф д'Орийяк сам позаботится о чести своей жены».
Очаровательный Тьерри насмешливо рассмеялся над ней.
«Он действительно так считает», — сказал он. «Я — граф д'Орийак!»
ГАЗОВАЯ АТАКА!
МАРТЕ М. К. КЕННА
, уроженка Бельгии, была медсестрой, которая во время Первой мировой войны стала шпионкой на стороне Великобритании и ее союзников. Однако сначала она получила немецкий Железный крест за свою работу с ранеными солдатами — теми самыми солдатами, которые разрушили ее деревню в Западной Фландрии.
После перевода в немецкий военный госпиталь в Рулерсе её завербовал друг семьи в качестве шпионки, и она выполняла свою работу настолько доблестно и умело, что в конце войны была удостоена множества наград, включая членство во французском и бельгийском орденах Почётного легиона. Уинстон Черчилль лично вручил ей свидетельство о храбрости.
Она взяла фамилию мужа, когда вышла замуж за Джона «Джока» МакКенну, британского офицера, который написал за нее мемуары « Я была шпионкой » (1932), к которым Черчилль написал предисловие. Фильм имел большой успех и был приобретен для экранизации, снятой быстро и выпущенной в 1933 году компанией Gaumont British Pictures. Мадлен Кэрролл сыграла Марту, Герберт Маршалл — работника больницы, который убедил ее стать шпионкой (хотя в реальной жизни это была ее подруга), а Конрад Вейдт сыграл коменданта — одну из примерно трех миллионов ролей, которые ему доставались. Обаятельный Эдмунд Гвенн сыграл бургомистра, а великий театральный актер Жеральд дю Морие — доктора; режиссером был Виктор Савилл.
Успех мемуаров вдохновил издателей предложить Маккенне написать художественные произведения о шпионах, на что она согласилась, хотя почти наверняка её муж был настоящим автором тринадцати романов, опубликованных в период с 1935 по 1950 год. После развода в 1951 году книг больше не издавалось. Один из романов был экранизирован в том же году компанией Twentieth Century-Fox в фильме «Шпион-копейщик» (1937); в фильме снялись Долорес дель Рио, Джордж Сандерс и Питер Лорре, а режиссёром выступил Грегори Ратофф.
«Газовая атака!» был впервые опубликован в сборнике «Барабаны никогда не бьются » (Лондон, издательство Jarrolds, 1936).
ГАЗОВАЯ АТАКА!
МАРТ МАККЕННА
В начале января битва возобновилась, и британцы упорно приближались все ближе и ближе, пока на деревню не посыпались непрерывные снаряды. Две женщины получили легкие ранения, и несколько раз мне чудом удалось спастись.
На следующий день после интенсивной бомбардировки комендант города вызвал меня и сказал: «Фройляйн, я отдал приказ эвакуировать всех вас, женщин, в Рулерс. В вашем случае и врач, и я настоятельно порекомендуем вас руководству госпиталя в Рулерсе».
На следующий день, в сопровождении конвоя и с нашими немногочисленными, жалкими вещами, мы в последний раз взглянули на прекрасную деревню из наших детских мечтаний, ибо ее исчезновение должно было стать полным и окончательным.
Вскоре после моего приезда в Рулерс со мной произошли два события первостепенной важности.
К счастью, руководство больницы приняло мое предложение о помощи, и я всерьез занялась сестринским делом. Затем произошло таинственное возвращение Люсель Дельдонш и мое обещание ей шпионить и работать на британскую разведку. О мгновенном успехе и удаче моих первых попыток в этом опасном предприятии я не буду здесь говорить, но эти первые успехи подтолкнули меня к большим усилиям, и очень скоро я обнаружила бесстрашных союзников в этой опасной работе. О повседневной работе по передаче менее важной секретной информации, такой как прибытие и отправление войск, личности и пункты назначения немецких полков и тому подобное, я не буду упоминать, потому что это стало бы утомительным, и читатель, несомненно, воспримет эту детальную работу как должное.
Нас здесь больше интересуют самые важные эпизоды. В середине марта 1915 года моему отцу, который с радостью принял меня и мою мать в Рулере, его владелец, вместе со своей семьей, собирался переехать в город, расположенный дальше от линии фронта, предложил стать владельцем кафе «Карильон». Кафе располагалось в тени высокой серой церкви Рулере на Гранд-Плас, что, попутно, в некоторой степени защищало его от артиллерийского огня союзников.
Широкие ступени вели от Гранд-Плас к красивому фасаду в старинном фламандском стиле, и через него можно было попасть в большое помещение со стойкой, которое использовалось как кафе.
Два верхних этажа в задней части дома были разрушены бомбой и представляли собой лишь кирпичи, щебень и обломки балок, но, несмотря на это, жилья было предостаточно. Мы с матерью долго размышляли над этим предложением. Оно, безусловно, имело много преимуществ: дом был относительно безопасным, с просторными подвалами, а доход от него значительно помог бы семейному дому , поскольку война, к сожалению, сильно сократила состояние отца.
Мужчины будут болтать и хвастаться за крепким алкоголем, рассуждал я, и понимал, что в таком кафе можно собрать много полезной информации. Но с другой стороны, меня не покидала мысль: не слишком ли это очевидно? Не стоит ли мне на самом деле занимать слишком заметное и опасное положение? В то время среди немцев в Бельгии ходили многочисленные преувеличенные истории о «девушках из кафе» и о том, как они страдали, пытаясь заставить солдат говорить. Хотя я опасался, что эти рассказы могут вызвать подозрения, в конце концов я решил, что преимущества оправдают риск.
Поскольку мне больше не нужно было контактировать только с персоналом госпиталя, с которым у меня были прекрасные отношения, но и со всевозможными офицерами и солдатами, которые, вероятно, посещали бы кафе, я решил занять определенную позицию по отношению к захватчику. Часто я выступал в качестве представителя и посредника между горожанами и комендантом города. Поэтому я в некоторой степени пользовался расположением властей, и, не преувеличивая и не переходя границы дозволенного, я должен был, прежде всего, поддерживать эту добрую волю. Слишком дружелюбное отношение на первый взгляд почти наверняка вызвало бы подозрение у немецкой секретной службы, которая отнюдь не была глупой. Но в то же время я должен был суметь завоевать популярность, оставаясь при этом отстраненным, и добиться доверия людей, чтобы они заподозрили меня в последнюю очередь.
С другой стороны, чрезмерное сочувствие к захватчику вызвало бы гнев моих соотечественников, которые справедливо рассматривали дружеские отношения с ненавистным немцем как предательство по отношению к Бельгии.
Поэтому, оказавшись в крайне сложной ситуации, я держалась как отстраненная, несколько замкнутая девушка, которая совершенно искренне и открыто сочувствовала делу союзников и горестям угнетенной Бельгии, но тем не менее не питала неприязни к отдельным солдатам, пока они вели себя прилично.
Я старался дарить улыбки постоянным клиентам и с готовностью организовывал для них стирку, штопку и другие мелкие работы. Принцип « никогда никого не подстрекать, ни с кем не разговаривать; просто давать понять, что ты здесь, и ждать, пока они сами проявят инициативу » стал сутью моей политики.
Удивительно, насколько хорошо сработал такой подход, и очень скоро он начал демонстрировать поразительные результаты.
Только три человека из нашего ближайшего окружения знали разведывательный псевдоним «Лаура», под которым меня знали. Моя мать, конечно, знала, что я «Лаура». Две другие, кто был в курсе дела, — это Ма из столовой, бесстрашная продавщица овощей, и таинственный № 63, который принимал мои сообщения и отправлял их через границу.
Итак, в марте мы переехали в новое здание, и с самого начала кафе пользовалось большой популярностью не только среди военных, но и среди гражданских лиц.
На первом этаже была большая комната с видом на Гранд-Плас, которую мы зарезервировали как частную комнату для званых ужинов и особых приемов. Когда она не использовалась для других целей, ее служили комнатой отдыха для офицеров, и по вечерам это место обычно быстро заполнялось, когда сигарный дым, беспокойные разговоры и споры создавали оживленную атмосферу. Когда наступала моя очередь возвращаться домой из больницы, я брал за правило помогать обслуживать наших клиентов, поддерживая двух горничных, которых мы держали.
Через неделю после того, как мы взяли кафе под свой контроль, я вернулся из больницы несколько раньше обычного, и меня встретила Берта, одна из наших служанок. На ее лице читалась сильная тревога, когда она сказала мне, что только что прибыли три офицера, которые объявили о своем намерении разместиться у нас. Это было последнее, чего я хотел, опасаясь, что такая близость в доме может ограничить мою деятельность. Но ничего не поделаешь, город был переполнен войсками, а у этих троих были желтые квитанции о размещении.
Зал еще не был заполнен, и когда зазвонил звонок, я пошел спросить, каковы приказы, с нетерпением желая увидеть, каким людям предстоит ежедневно работать с нами.
Трое офицеров сидели вокруг дубового стола в центре комнаты, разглядывая пустые бокалы. Снаряжение они свалили в кучу на пол. Двое гауптманов откинулись назад, расстегнув мундиры и покуривая черные сигары. Третий, светловолосый лейтенант, очень опрятный и плотно застегнутый, смотрел на меня, положив локти на стол и подперев подбородок руками. Когда я принес заказанное ими вино, высокий, румяный гауптман с рыжими волосами поднял свой бокал.
«Фройляйн, не окажете ли вы нам честь выпить с вами бокал?» — начал он. Затем, поднимаясь на ноги: «Выпьем за нашу поездку в Париж». Он многозначительно посмотрел на остальных.
«Спасибо, господин, — ответил я, — но у меня был очень тяжелый день в больнице, и иногда мне кажется, что мне совсем не нужна выпивка».
Однако меня определенно заинтриговал тот странный взгляд, который он бросил на остальных, когда упомянул «поездку в Париж». Возможно, это было всего лишь глупое замечание, порожденное горячим желанием, но это острое, необъяснимое чувство, что я нахожусь на следе тайны, начало развиваться во мне уже в те первые дни.
«Значит, вы из большой больницы на Менинской дороге?» — прорычал рыжеволосый мужчина, словно я совершил какое-то преступление.
«Правда, Рыжий Карл, — вмешался ангельский юный голосок, — тебя же сюда не для того отдали под военный трибунал, знаешь ли». Я обратил внимание на волнистые золотистые волосы говорящего и его живые глаза. Он показался мне очень привлекательным, юношеским офицером.
Другой гауптман, высокий, худощавый мужчина средних лет с так коротко подстриженными волосами, что казалось, будто голова обрита, разглядывал меня сквозь большие очки, а на лице играла холодная улыбка.
«Возможно, фройляйн будет так любезна и покажет нам наши покои», — предложил он странно тихим голосом. В этом человеке было что-то напряженное и странное, что заставило меня подумать, что с ним опасно связываться.
Троица молча последовала за мной. Я намеревался выделить отдельному очкастому гауптману, поскольку он явно был старше меня, а единственную оставшуюся комнату оставить на двоих. Но очкастый повернулся ко мне.
«Фройляйн, — сказал он, — я буду делить комнату с господином гауптманом. У нас есть работа, которую мы должны выполнять вместе», — и его глаза заблестели за очками. «Герр-лейтенант может занять мою комнату».
«Великолепно!» — усмехнулся лейтенант. «Красный Карл, если ты сегодня ночью будешь храпеть так же оглушительно, как и в поезде прошлой ночью, думаю, от рук гауптмана ты умрешь ужасной, липкой смертью».
«О нет… ты же не убьешь меня, правда… зловещий старый дьявол?» — ответил Красный Карл, громко расхохотавшись. «Я слишком ценен для тебя, да?»
Я проводил их двоих в их комнату, а затем вернулся к лейтенанту, который меня звал.
«Странная парочка, эти двое, не так ли, фройляйн?» — начал он. — «Возможно, вы считаете их немного грубыми и сварливыми… не совсем типичные для наших армейских офицеров?»
«Да», — согласился я. «Но они кажутся разношерстными, хотя и очень дружелюбными. Кто они?»
Я сразу заметил, что ни один из гауптманов не служил в Вюртембергской армии, и что на них были значки какого-то особого подразделения, которое я не смог опознать.
«Всего два представителя, которых мы отправили вперед, чтобы организовать нашу поездку в Париж», — загадочно рассмеялся он.
Я понимал, что было бы неразумно продолжать разбираться в этом вопросе, но был убежден, что здесь кроется какая-то глубокая тайна, требующая расследования. Лейтенант представился Отто фон Промфтом. Он закурил дорогую сигарету и предложил мне свой чемодан.
Возможно, подумал я, стоя там и куря, небольшая лесть могла бы раскрыть его тайны. «Вы были студентом, я вижу», — заметил я.
«Значит, вы заметили мой шрам от дуэли, фройляйн, — ответил он с большой гордостью. — Я уехал из Штутгарта шесть месяцев назад».
Затем он внезапно заговорил на беглом французском. Он сказал мне, что прожил в Париже большую часть своей жизни до войны.
«Я бывал в разных частях Бельгии, — сказал он мне во время разговора. — Везде у вас, бельгийцев, принято сетовать на ужасные условия, в которых вы вынуждены жить, но я недавно вернулся из отпуска, и, смею предположить, вы будете удивлены, узнав, что в Берлине правила такие же строгие, как и в Бельгии». Он продолжил, нарисовав удручающую картину, и казался абсолютно откровенным и открытым во всем, что говорил.
Однако я оставался настороженным, полагая, что его кажущаяся откровенность может быть уловкой, чтобы меня завлечь.
«Но мы, немцы, — закончил он со вздохом, — умеем многое терпеть, так что это не имеет большого значения… Мы обязательно победим».
«Вы можете одержать великие победы, — мягко заметил я, не в силах упустить это уверенное пророчество, — но я не верю, что вы выйдете из этой войны победителями».
«Фройляйн, — ответил он с прекрасным чувством юмора, — Германия еще даже не испытана… но победа, внезапная, сокрушительная победа, неминуема… и неминуема очень скоро!»
В гостиную вошли несколько офицеров и нетерпеливо звонили в звонок, поэтому я сказал лейтенанту, что мне пора идти. В общей сложности мы разговаривали больше получаса. Я немного сомневался в этом ангельском Отто, но его откровенные глаза каким-то образом создавали впечатление, что он искренне ко мне расположен. Может, это колодец, из которого можно было бы качать воду? Я решил поближе познакомиться с лейтенантом Отто. В моей госпитальной палате находились двое раненых британских пленных. Их поместили туда, потому что я говорил по-английски. Быстро приближалось время их перевода в лагерь для военнопленных. Я ломал голову и с тревогой, с осторожностью, пытался переправить эту милую парочку через границу. Я знал, что среди моих соотечественников есть бесстрашные и храбрые люди, которые с удовольствием выступят в роли проводников, но я откровенно признался себе, что в сложившихся обстоятельствах лучше всего как можно больше скрывать характер своих начинаний и не связываться с отважными «бегунами», которые, несомненно, продолжали свою рискованную работу, рискуя быть расстрелянными.
Но я очень подружился с этими двумя заключенными, и мое сердце обливалось кровью, когда я думал о страданиях, которые их ожидали в одном из этих унизительных лагерей. До нас уже дошли ужасающие истории, и я был полон решимости, чтобы хотя бы двое британцев получили шанс на свободу. Один из них был высоким горцем в килте, другой — невысоким, разговорчивым солдатом, и оба служили в канадских частях. Джимми был простым, невысоким человеком, родом из лондонских трущоб. Он обладал всем остроумием и хорошим настроением своего класса и всегда был весел. Он пошутил, когда мы укладывали его на операционный стол, и повторил еще одну шутку, прежде чем его сильно вырвало, когда он очнулся после операции.
В конце концов я обнаружил, что могу понимать шотландский диалект горца. В гражданской жизни он был шахтером, получил самообразование и обладал серьезным, но склонным к спорам взглядом на жизнь. Он довольно неплохо освоил французский язык, и я часто давал ему почитать книги на этом языке.
«Я всегда мечтал, дорогой, — признался он мне однажды вечером, — если бы только мог получить знания, чтобы стать учителем».
Поначалу его слова меня несколько озадачили, ведь в нашем сознании министры ассоциируются с высокой политикой, но когда я всё-таки понял, то не мог не улыбнуться, представив себе этого худощавого великана, который в каждом десятом слове писал «Иисус Христос», служащего своей пастве в чёрном костюме.
Его звали Артур.
Однажды утром, войдя в палату, я услышал ожесточенный спор между Джимми и Артуром — довольно распространенное явление.
«Ты что, совсем не в школе, чувак… ничего не знаешь?» — печально воскликнул Артур своему ухмыляющемуся приятелю, который только что заметил что-то вроде «чертового лжеца».
«Артур». Услышав мой пронзительный шепот, он повернул голову. Когда я подошла ближе к его кровати, на его лице вспыхнуло нетерпение. Время от времени мы разговаривали на территории больницы во время их ежедневных прогулок, и я смутно намекала на то, что могу помочь им сбежать.
Под предлогом того, что я заправлю ему простыни, я быстро прошептал: «Вот вам с Джимми несколько сотен франков. Когда будете гулять по территории вечером, обратите внимание на невысокого бельгийца с косоглазием. Он будет стоять возле пристройки для гражданских рабочих. Проскользните через дверь. Вас найдут в гражданской одежде… и доверьтесь своему проводнику… он поможет вам пересечь границу».
Затем я ушел, оставив Артура задыхающимся от боли. Оба находились в стадии выздоровления, и их раны, при должном уходе, могли бы выдержать тридцатимильную поездку до голландской границы. В любом случае, попытку нужно предпринять сейчас, поскольку приказ об их эвакуации может прийти в любой момент.
На тот момент у меня были только эти деньги, но Пьер — бельгийский гражданский — тоже мог помочь, если это потребуется. Весь остаток дня я был в напряжении. Оставили ли они какую-нибудь зацепку, по которой, если ребят поймают, меня можно будет отследить? Я знал, что они никогда меня не предадут, что бы ни случилось. Но насчет Пьера я не был так уверен.
До войны он был известен как один из самых отъявленных негодяев в Рулерсе, был пьяницей и редко работал. В тюрьме его бесчисленное количество раз встречали за мелкие кражи. Но это был жизнерадостный старый хулиган с косоглазием и ненавистью к захватчикам, которую, казалось, никакое наказание не могло подавить. Именно он затронул идею побега, когда я разговаривал с ним две недели назад, пока он обрезал розовые кусты в больничном саду. Я опасался использовать такого известного человека, но, кроме как через другие каналы, у меня не было другого выхода за ужасно короткое время. Поэтому я решил, что Пьер должен стать посредником.
Вскоре после того, как я передал эти шепотом инструкции двум канадцам, пришло сообщение о том, что ожидаются два санитарных конвоя, и в спешке я об этом забыл. В шесть часов я закончил дежурство, быстро поел, а затем попытался почитать. Напечатанные слова бессмысленно проносились передо мной, пока я представлял себе двух бедных раненых беглецов, отчаянно пытающихся обрести свободу.
Должно быть, было восемь часов, когда внезапно зазвонил тревожный колокол из больницы. Я поспешил в свою палату. Санитары суетились и размахивали руками, и, взглянув в угол, я увидел, что койка Джимми пуста, как и койка Артура.
«Что вы об этом знаете, медсестра?» — взревел на меня разгневанный Фельдвебель. «Двое заключенных из вашего отделения ушли прямо у вас под носом. Когда вы видели их в последний раз? У них есть гражданская одежда или деньги?»
Я заявил о полном неведении относительно всего произошедшего. Я был не при исполнении служебных обязанностей и ничего не видел.
«В любом случае, — добавил я, — я уверен, что они далеко не уйдут, потому что их раны обязательно лопнут от любых дополнительных усилий».
Это замечание, казалось, успокоило фельдфебеля и внимательно слушавших его санитаров, и вскоре мне удалось проскользнуть в пристройку для гражданских, где жили рабочие и помогали в работе скорой помощи. В дверях я встретил человека, которого никогда раньше не видел, крупного бородатого мужчину со светлыми волосами, одетого в грубую одежду, но говорившего с изысканным акцентом.
«Добрый вечер, сестра. Мой хороший друг попросил меня передать вам сообщение. Его друзья уезжают и будут в Голландии к полуночи».
На этом всё закончилось, и мужчина тихонько удалился. Я снова смог свободно дышать. Прищуренный Пьер сделал своё дело.
Вернувшись, я сразу направилась на кухню, и мать сообщила мне, что в гостиной находятся двое солдат, которые дважды просили позвать меня. Она сказала, что знает их в лицо; очевидно, это были солдаты, расквартированные в городе. Таких людей я старалась избегать, потому что, как правило, они знали меньше, чем гражданские, поэтому не было смысла заводить с ними дружеские отношения.
Поэтому я с немалой опаской вошла в гостиную, чтобы взять интервью у настойчивых звонивших.
«Альфонс… Стефан!» — воскликнул я от удивления, увидев мрачных солдат.
Альфонс был эльзасцем, водителем машины скорой помощи Красного Креста, и своей неизменной вежливостью он произвел на меня впечатление не только дружелюбного, но и сочувствующего моей стране человека.
Стефан, его друг, был поляком, работал клерком в бригадной канцелярии, носил тонкие темные усы и выглядел довольно хрупким молодым человеком. Оба были очень дружелюбны ко мне. Теперь они странно на меня смотрели… Может, это немецкие агенты… подставные лица? — промелькнула мысль. Я был дураком, что не связал их с контрразведкой — они были как раз тем типом, которого немцы могли бы использовать, — и, несомненно, они узнали о побеге двух британских пленных. Ладони вспотели от этой мысли… Неужели мой маскарад закончился?
«Альфонс порезал палец, ремонтируя двигатель своей машины… Ничего серьезного, сестра, но когда мы проезжали мимо…» — тихо объяснил Стефан.
«Конечно», — сказала я, сердце бешено колотилось. «Конечно, я перевяжу ему рану… Садись, пожалуйста, пока я принесу бинты». В агонии тревоги я побежала наверх в свою комнату, тут же уничтожив несколько записок, которые там лежали, и рулон японской бумаги. Как долго они были в доме? Зачем они пришли? Тонкий предлог с порезанным пальцем был слишком глуп, чтобы его можно было описать словами. Если рана действительно нуждалась в перевязке , Стефан мог бы перевязать ее сам. Неужели они действительно раскрыли мою двойную роль? Все эти вопросы и сотня диких предположений били меня по голове, пока я брала свою маленькую корзинку для рукоделия и бинты и снова спускалась в комнату.
Когда я вошла, Стефан сидел за столом, а Альфонс делал вид, что рассматривает картины на стенах. Я пыталась убедить себя, что всё в порядке, что их визит, в конце концов, совершенно естественен. Однако лишь с большим усилием мне удавалось сохранять самообладание и выглядеть совершенно невозмутимой.
«Альфонс, — сказала я, — где эта рана?» И тут, когда я наклонилась над небольшой ранкой на его пальце, которую он мог бы легко перевязать сам, он серьезным, тихим голосом спросил: « Как вам нравится ваша двойная работа, сестра? »
Я почувствовала, как побледнела как смерть, но опустила голову, чтобы он не заметил моего волнения, и, стиснув зубы, старалась, чтобы руки не дрожали.
«Может быть, вам понадобится булавка, чтобы закрепить повязку?» — предложил он, увидев, что я заканчиваю. «Возможно, английская булавка».
Мое сердце переполнялось радостью, и облегчение было почти невыносимым, когда я медленно подняла на него взгляд.
«У вас есть под рукой небольшой?» — хрипло спросил я.
Он приподнял лацкан своего пальто, показав две расположенные по диагонали английские булавки. С огромным облегчением я улыбнулся и посмотрел на Стефана, глаза его затуманились. Он тоже показал эмблему, по которой мы должны были узнавать друзей и коллег по свободе в нашем секторе.
«Значит, сестра, мы все служим вместе, да?» — спросил Альфонс, дав мне время скрыть свои эмоции.
«Как ты узнал?» — спросил я спустя некоторое время.
«Старший сержант столовой велел нам навестить вас, сестра».
«Что!» — воскликнула я в ужасе. «Этот немец!»
«Он не немец, сестричка», — улыбнулся Альфонс. «Еще несколько лет назад этот сварливый старший сержант был курсантом военного колледжа в Сандхерсте, Англия… Его отправили в Германию еще до войны!»
«И он послал тебя ко мне?» — спросил я, всё ещё недоумевая.
«Да. Он тесно сотрудничал с «Катен Ма» и до вчерашнего дня был нашим каналом связи, но, к сожалению, его перевели в Лилль. Стефан работает в штабе бригады, поэтому вы можете понять, почему он иногда узнает что-то очень интересное… а поскольку я сам часто поднимаюсь по цепочке и тоже успеваю кое-чему научиться, у нас была компактная система… но этот перевод на данный момент, похоже, поставил точку в наших отношениях… Однако нам сказали, что наши сообщения должны передаваться «Лауре», и когда мы узнали, кто такая «Лаура», нас можно было сбить с ног одним пёрышком».
«У вас есть для меня информация?» — быстро спросил я, одновременно поклявшись никогда больше не позволять угрызениям совести овладевать мной.
«Прежде всего, сестра, давайте поговорим о другом деле, которое, безусловно, имеет для вас первостепенное значение…» — говорил бледный Стефан, нервно поглаживая кончик своих усов. — «В этом кафе размещен молодой офицер по имени Отто фон Промфт?»
«Это так», — ответил я.
«Он тебе нравится?» — неожиданно спросили.
«А какое отношение это имеет к делу?» — спросил я. «Он кажется приятным парнем и лучше большинства немцев».
«Ах… вот какую линию они выбрали», — протянул Стефан, мрачно покачав головой. «Очаровательного Отто отправили сюда в качестве приманки».
«Значит, раз его здесь поместили, я под подозрением?» — спросила я задыхаясь. «Откуда вы это знаете?» — выдохнула я.
«Они не обязательно подозревают тебя, сестра… Немцы подозревают всех бельгийцев, если только они не идиоты или не находятся на смертном одре, но есть вероятность, что за тобой будут следить, и тебе, возможно, тоже придётся быть бдительной. Я расскажу тебе, как я узнала об этом умном Отто».
«В мои обязанности в штабе бригады входит помощь офицеру-цензору. Я вскрываю письма солдат, кладу их ему и закрываю для отправки после того, как он закончит цензуру. Иногда цензор опаздывает — он всегда долго ест, — поэтому мне нетрудно найти возможность проверить множество писем… и часто еще до того, как цензор успеет их проверить… Почта офицеров обычно поступает в штаб отдельными посылками, и я, естественно, считаю, что именно в них, скорее всего, содержится ценная информация».
«На прошлой неделе в одной из таких посылок я наткнулся на письмо некоего лейтенанта Отто фон Промфта. Он писал своей матери, что специальная работа, для которой его направили в Рулерс, была приятной и интересной, предоставляла ему много свободы и свободного времени, и что, если он добьется успеха в своей миссии — на что он очень надеялся в конце концов — его, несомненно, назначат на комфортабельную должность в Берлине. Это письмо было одновременно интересным и необычным, и после тщательного расследования я выяснил, что обаятельный Отто размещался в этом кафе, был дружелюбен ко всем и не работал ни в полку, ни в полиции, ни в каком-либо другом обычном подразделении штаба… Он работает в секретной службе группы армий, выполняя специальное задание».
«Я вам очень благодарен», — заверил я Стефана, мысленно нанося удар лживому Отто. В тот момент я был не столько напуган, сколько в ярости от того, что он выделил меня среди прочих, и от того, что я посадил его в один самолет с капралом-санитаром Эванданом — насколько это вообще возможно для немца.
«У вас есть информация, которой вы могли бы поделиться?» — спросил я.
«Возможно, мы могли бы немного выпить вина и обсудить это, сестра, ведь это настоящая загадка, уверяю вас», — сказал Альфонс, поглаживая затылок своей коротко подстриженной головы.
Я пошёл за вином, и у подножия лестницы столкнулся лицом к лицу с коварным Отто.
«Надеюсь, ты найдешь время присоединиться ко мне позже, фройляйн… Я…»
«Не сегодня вечером, господин лейтенант», — извинился я. «Я устал… Возможно, завтра».
Странно, что, когда узнаешь истинный характер человека, его лицо часто меняется по сравнению с тем, каким ты его знал раньше. Так случилось и с лейтенантом Отто. Юношеские черты лица, казалось, уступили место хитрому, коварному выражению. Однако было крайне важно сохранять дружелюбное отношение, надеясь, что он ничего не заподозрит и не заподозрит.
Когда я вернулся к двум своим новым сообщникам, Стефан заговорил быстро. В последнем прибывшем поезде с боеприпасами, объяснил он, помимо обычного груза, находилось несколько вагонов с длинными металлическими цилиндрами. Он никак не мог выяснить, для чего они предназначались, и сомневался, что даже штаб немецкой бригады знал об этом.
«Для чего бы они ни предназначались, — сказал он, — я думаю, что бомба, возможно, пошла бы им на пользу, поэтому чем скорее вы сообщите об этом нашим пограничным партнерам, тем лучше… Британцы могут посчитать их достаточно интересными, чтобы прислать пару бомбардировщиков».
«Я вышлю информацию сегодня вечером», — пообещал я. «А пока приложите все усилия, чтобы узнать у Бригады, что находится в этих баллонах».
«У меня тоже есть для вас кое-какая необычная информация, сестра», — вмешался Альфонс. «Вчера днем, когда я обычно должен был быть свободен от дежурства, меня и еще одного водителя скорой помощи несколько раз отправляли на станцию и обратно, чтобы доставить в больничный склад тюки ватных тампонов. Это были не повязки для ран, так как к ним прикреплены резинки и застежка… Я никогда раньше ничего подобного не видел».
«На тюках не было никаких пояснительных этикеток?» — спросил я.
«На посылке не было этикетки, указывающей на ее назначение, но самое странное во всем этом: она не была адресована ни медицинскому работнику госпиталя, ни даже какому-либо офицеру медицинского корпуса… На этикетке просто было указано, что посылка должна находиться в распоряжении некоего гауптмана Рейхмана».
«Гауптман Райхман!» — воскликнул я с изумлением. — «Он здесь расквартирован».
«Да, мы это знаем, сестра, Стефан узнал об этом из бригадного регистра; но, похоже, он не принадлежит ни к какому подразделению, и о нем ничего не известно…»
«Но он трижды посещал бригаду, и каждый раз у него были долгие частные беседы с самим бригадиром», — прервал Стефан.
«Сестра, я думаю, вам следует использовать любую возможность понаблюдать за этим офицером, потому что, очевидно, происходит что-то важное», — предложил Альфонс.
Вскоре они оба пожелали мне спокойной ночи. Мы договорились, что в будущем нас двоих нельзя будет видеть вместе одновременно, и что для посторонних мы не должны казаться ничем иным, кроме случайных знакомых.
Было поздно, и большинство наших клиентов уже разошлись, некоторые немного шумели, в свои спальные комнаты. Поскольку в этом деле могло ничего не быть, не было смысла сообщать британцам о нашем трупообразном госте, Райхмане, но я решил держать глаза широко открытыми. В ту ночь в своей комнате я описал прибытие цилиндров и таинственных тампонов. В письменном виде предупреждение выглядело загадочным, даже комичным, но размышлять над разгадкой было не моим делом; это была работа читателей головоломок в Лондоне. Ключ к загадке мог попасть им в руки из совершенно другого источника.
Я спрятала записку в волосы и соскользнула вниз по темной лестнице, а затем в безмолвную улицу. Мой больничный ночной пропуск давал мне полную свободу, но я съежилась в тени, когда с другой стороны площади до меня донеслись грубые голоса патруля и лязг металла. Было очень темно, но вскоре я добралась до безмолвного переулка, где скрывался таинственный дом № 63. У пятого окна слева я постучала по сигналу: один раз — пауза — затем быстрый двойной стук. Рама бесшумно поднялась, появилась таинственная рука, и я вставила в нее свои драгоценные купюры, а затем, словно за мной охотился сам Злой Дух, я умчалась прочь из переулка.
Несколько дней спустя утром я увидел столовую Ма на Большой площади. Как обычно, она была окружена смеющимися солдатами, отпускала шутки и с юмором подшучивала над ними, продавая фрукты и овощи со своей тележки. Ее звали столовой Ма с того самого дня, как старший сержант столовой Рулеров забрал у нее все свои запасы. В ней он разглядел проницательную, умную шпионку с несгибаемой храбростью, которая, будучи торговкой овощами, охватывала обширную и важную территорию. Помимо невероятно важных новостей, которые ей удавалось получить, она организовала банду отчаянных курьеров, которые, ничего не боясь, поддерживали непрерывную связь с голландской границей. Именно через эту героическую женщину я получил инструкции от британской разведки.
Когда ее проницательные глаза встретились с моими, они заблестели, и она жестом показала, что хочет говорить. Я постарался подойти к ней поближе, и она прошептала: «Марта, что-то витает в воздухе… слишком много разговоров о триумфальной победе среди мужчин, чтобы все было нормально… И все же, кажется, никто ничего не знает».
Она оттолкнула от своей повозки нескольких ухмыляющихся солдат, затем снова повернулась ко мне и спросила:
«Вы что-нибудь слышали?»
«Нет, — ответил я, — но я слышал то же самое среди офицеров, расквартированных у нас».
«Марта, мы должны быть начеку и внимательно следить за происходящим», — тревожно велела она, удаляясь.
В тот же вечер Стефан предоставил еще один фрагмент головоломки. Он сказал, что Райхман начал отправлять сводки погоды в Бригаду дважды в день. Изменения ветра были отображены на графиках. Район охватывал дороги Рулерс-Менин и Поэлькапелле-Пашендале. Красный Карл несколько раз поднимался в воздух на самолете для наблюдений, и дважды — на наблюдательном аэростате на дороге Менин. Я пришел к выводу, что у гауптмана Райхмана в комнате могут быть какие-то бумаги, которые, возможно, дадут подсказку. Соответственно, я попросил свою мать помочь горничным заправлять постели и быть внимательной. Она быстро рассказала мне, что Райхман хранит на своем столе дубликаты странных графиков, а также ведет своего рода журнал погоды и движения ветра.
Тогда я решил обыскать комнату самостоятельно.
На следующее утро я отправил сообщение в больницу, сообщив, что плохо себя чувствую, и, увидев, как уходят Красный Карл, гауптман Райхман и лейтенант Отто, прокрался из своей комнаты в комнату Райхмана и изучил документы на его столе. И действительно, там был журнал погоды, а также данные о перемещениях самолета и графики ветра; но больше ничего. Я также проверил бумаги Красного Карла, но и там не нашел ничего интересного, только странные расчеты и цифры, которые я не мог понять. Я вышел из комнаты в таком же недоумении, в каком вошел. Но той же ночью я снова сообщил британцам от имени «63», настаивая на том, что происходит что-то таинственное.
Через несколько дней позвонила мама из столовой, и в маленькой игольнице, которую она оставила, где были мои сообщения, я нашел этот зашифрованный текст:
Не беспокойтесь о прогнозах погоды. Передвижения войск, обозначение подразделений, пункты назначения поездов и т.д. гораздо важнее.
Но, несмотря на все это, я продолжала волноваться. И той ночью, ложась спать, я обнаружила, что еще больше озадачена.
Красный Карл сидел в углу прокуренного зала в одиночестве. Он выглядел немного подвыпившим и, казалось, хотел с кем-нибудь поговорить. Он подозвал меня, поэтому я перешёл и некоторое время постоял рядом с ним.
«Вы когда-нибудь были в Германии, фройляйн?» — спросил он, протягивая мне сигарету и прикуривая ее довольно дрожащей рукой.
«Нет, герр», — ответил я, пожалуй, немного поспешно.
«Тебе не нравятся немцы — хеин ?»
«Ну, вы ведь не могли ожидать от нас любви к ним после всего, что мы пережили, и после того хаоса, который они устроили в нашей стране, не так ли, господин гауптман?»
« Ах! Неважно, фройляйн… ты нас лучше поймешь, когда поймешь… и даже если мы скоро не выиграем войну, мы так далеко продвинемся во Францию, что Рулеры едва ли узнают немецкого солдата, разве что изредка патрулируя его. В Париж! В Кале! » Он так сильно ударил по пустому стакану, что я удивился, что он не разбился у него в руке. Затем последовала небольшая пауза, пока он сидел, героически мечтая в мираже алкогольной славы.
«Вы, немцы, отлично умеете рассказывать истории», — тихо поддразнил я. «Я мог бы назвать вам имена нескольких офицеров, которые использовали тот же боевой клич в прошлом году. «В Париж! В Кале! » — это по-прежнему великая мечта».
« Ах , может, вы так думаете, фройляйн; может, вы все считаете нас тупыми, но я знаю…» И своим глубоким голосом он усмехнулся. «И все же это все смешно, моя фройляйн … чертовски смешно! Вот я… Карл Штурмо, презираемый химик, человек, которого эти снобы-генералы, с их воротниками-чокерами, очками и медными шляпами, в былые времена относились бы с таким же уважением, как и к булыжникам под ногами, но который теперь сыграет гораздо большую роль в победе в самой могущественной войне, которую когда-либо видел мир, чем они сами, несмотря на весь свой показной милитаризм».
Он продолжал пьяно посмеиваться про себя, пока к нему не подошли друзья, после чего я ушёл. Но весь вечер он не давал им заскучать, постоянно подвыпивая и хвастаясь, а в моей голове по какой-то необъяснимой причине продолжали звучать эти новости.
Карл, химик… Красный Карл, химик, недовольный офицер, ничем не примечательный… хвастун, который, будучи пьяным, хвастался триумфальной победой, одержанной каким-то таинственным образом. Он был так самоуверен, сказал я себе, что среди всей этой шелухи должна быть хоть крупица здравого смысла. Но где? Где она? Я лег спать, ломая голову в поисках ответа на эту загадку.
На следующий день мне удалось найти возможность рассказать Стефану и Альфонсу о том, что Карл сказал накануне вечером. Альфонс подумал, что Карл изобрел какой-то новый тип артиллерии, и что расчеты и графики ветра могут быть как-то связаны с точностью стрельбы.
Стефан предположил, что если в этом районе произойдет значительный прогресс, как это, по всей видимости, и имело место, власти могли бы рассматривать Рулерс в качестве базы для дирижаблей, поскольку город и его окрестности, несомненно, идеально подходили для такой базы.
Ни одно из этих предположений меня не удовлетворило, но я решил упомянуть оба в своем следующем сообщении.
Альфонс сообщил мне еще одну новость. Он сказал, что человек, ответственный за свалку металлических баллонов, сказал ему, что в них содержится хлор, но он все еще не знает, для чего их использовать. Честно говоря, я не был склонен обращать на баллоны особое внимание. Однако по дороге домой меня вдруг осенила аналогия между химиком и хлором . Мог ли Красный Карл иметь какое-либо отношение к этим баллонам? Красный Карл говорил странные вещи… и моим долгом было сообщать обо всем, что попадало мне в руки. Возможно, все это казалось немного надуманным — пытаться связать Красного Карла и гауптмана Райхмана с тампонами, ветрографами и хлором, но я рисковал получить отказ от разведки. Я отправил все, изложив свои доводы и предложения. Моя работа заключалась в том, чтобы докладывать. Задача британской разведки — разгадать эту загадку, исходя из полученных от нее улик, и я довольствовался этой мыслью.
Три дня спустя пришло сообщение:
Ваши последние сообщения носят весьма спекулятивный характер. Повторяю, информация о передвижениях войск, обозначении подразделений, поездах, складах и т.д. имеет гораздо большую ценность.
Значит, они, очевидно, посчитали меня девочкой с богатым воображением, которая превращает крошечные холмики в целые горы!
Я не унывал. Синоптики продолжали ежедневно присылать свои отчеты, и я сделал одно новое открытие. Однажды вечером я поговорил с истощенным Райхманом и заставил его рассказать о своей жизни в довоенные времена и о своем доме. Он был профессором крупного университета. Нетрудно было догадаться, кем он был профессором, если вспомнить его связь с Карлом и, что я впоследствии заметил, то, что он регулярно получал по почте научные периодические издания.
Загадочный слух о «победе до лета», похоже, стал навязчивой идеей среди немцев. Вдохновленная пресса этому способствовала, и гротескные, непристойные и нецензурные карикатуры, изображающие солдат союзников во всевозможных унизительных ситуациях, заполонили все журналы.
Однажды утром в апреле я прибыл в больницу и застал её в суматохе. Всех пациентов, которых можно было перевезти, предстояло немедленно эвакуировать. В самом городе планировалось открыть гражданский медицинский пункт, чтобы разгрузить больницу от этой части работы, которая порой была весьма значительной.
«Ах, фройляйн, — приветливо поприветствовал оберартц, — думаю, нас ждет большое продвижение. Все станции к западу от Гента предупреждены о необходимости немедленной эвакуации всех раненых».
Подавив свой жгучий интерес, я молчал, ожидая услышать какую-нибудь дополнительную информацию и, возможно, разгадку тайны; но, к моему разочарованию, он ушел, не сказав больше ни слова.
В любом случае, это была важная новость.
Эвакуация госпиталей, расположенных вблизи линии фронта, означала нападение!
Пустые госпитали были готовы принять сломленных несчастных, которые должны были вернуться. Той ночью я отправил свой срочный доклад из 63-го госпиталя. Затем я с тревогой ждал и наблюдал за прибытием подкреплений. Но день за днем, и новых войск не прибывало. 26-й и 27-й корпуса Вюртембергской армии удерживали сектор, фронт и резервные линии.
Армия, как обычно, произвела смены; ни одного дополнительного орудия или солдата не прошло по линии фронта. Мы все были совершенно озадачены. Обсуждая эту загадку с Альфонсом, он предположил, что, возможно, это был отвлекающий маневр в этой части выступа, чтобы прикрыть какую-то целенаправленную атаку в другом месте. У меня были серьезные опасения, и я мог лишь утешаться мыслью, что мы сделали все возможное. Я добросовестно записывал каждую зацепку, которая попадала мне в поле зрения.
Затем, всего через неделю, решение было принято с оглушительным грохотом. 22 апреля 1915 года, как я хорошо помню, был прекрасный день с легким весенним ветерком, предвещавшим начало лета, — но со склонов хребтов Пашендале медленно подкрадывался другой ветер — дьявольский ветер — над ничейной землей, окутывая союзнические окопы вокруг Поэлькапелле и Лангемарка таинственной дымкой смерти.
Вскоре после рассвета 23-го числа я получил срочное сообщение из госпиталя с требованием немедленно прибыть. Я поспешил туда, и почти сразу же начался поток машин скорой помощи с несчастными пленными. Сначала десятки, а затем сотни изувеченных людей, задыхающихся, кричащих, задыхающихся. Госпиталь заполнился французскими и британскими солдатами, которые изо всех сил пытались дышать. Десятки людей умирали, словно мухи у нас на глазах, их одежда и мундиры были разорваны в клочья от агонии, их лица были ужасного болезненно-зеленого цвета, искаженные до неузнаваемости. Туники и латунные пуговицы приобрели серовато-зеленый оттенок, и вокруг них витал резкий, удушающий запах. Когда в коридорах госпиталя больше не оставалось места, носильщики выкладывали несчастных, задыхающихся тел на тротуары открытых улиц, окружающих здание.
«Что это?… Что это?» — не переставало звучать в моей голове. «Что за дьявольское творение?» — пока я работал посреди этого адского зрелища, пытаясь успокоить и утешить пострадавших. А машины скорой помощи продолжали прибывать, битком набитые замученными заключенными… все больше и больше людей барахтались и терялись на дороге.
С сердцем, обливающимся жалостью, я склонился над молодым британским солдатом, канадцем, и прошептал:
«Что случилось, брат?»
Он поднял глаза, воспаленные и опухшие, словно лопаясь, вылезали из глазниц; но говорить он не мог, лишь мучительно качал головой, пытаясь удержаться на руках, а затем, закашлявшись, плюясь и задыхаясь, упал замертво.
По мере роста числа заключенных, гражданское население скопилось на обоих концах улицы. Группа немецких солдат пыталась сдержать их прикладами своих винтовок… как вдруг из толпы раздался крик: «Да здравствует Франция! Да здравствует Англия! »
Этот момент навсегда останется в моей памяти, ибо крик вырвался из каждого горла, перерастая в безумный, негодующий рев. Даже бедные отравленные газом пленные пытались подняться и присоединиться к крику: « Да здравствует Франция! Да здравствует Англия! » — последнему дерзкому боевому кличу, обращенному к непримиримым врагам.
Ослепленные слезами, мирные жители неустанно продвигались вперед и осыпали пораженных солдат бесполезными сигаретами, хлебом и шоколадом. Бог знает, откуда это бралось, ведь в те дни все ужасно нуждались и голодали. Разъяренная толпа выходила из-под контроля, и с несколькими солдатами обошлись грубо, как вдруг раздался стук копыт, и отряд конных жандармов быстро поскакал по дороге. Они бросили своих лошадей в толпу и начали отгонять ее.
…Загадка ветровых графиков была разгадана… Теперь историку предстоит рассказать, как была прорвана и согнута линия обороны союзников, как близки были немцы к сокрушительной победе, но как товарищи тех потрясенных несчастных, которые еще могли кричать: « Да здравствует Франция! Да здравствует Англия! », выдержали потрясение и отчаянно пробились сквозь адскую бойню.
Историки также не забудут тех героических жертв, которые погибли во время первой газовой атаки.
Отвратительная противоположность
ДЖОН БУЧАН
Джон Бьюкен, 1-й барон Твидсмир (1875–1940), был шотландским дипломатом, журналистом, издателем и автором исторических трудов, шпионских и приключенческих романов, в некоторых из которых фигурирует его знаменитый герой Ричард Ханней и его деятельность на британскую разведку. Более половины его литературного наследия составляли документальные произведения, включая его первую книгу, биографию под названием «Сэр Кихот из мавров» (1895), опубликованную, когда ему было всего двадцать лет. Но сегодня Бьюкен больше всего известен своими триллерами, особенно теми, в которых фигурирует Ханней.
Созданный по образу одного из военных кумиров Бучана, генерала Эдмунда «Тайни» Айронсайда, первый роман Ханнея, «Тридцать девять ступеней » (1915), действие которого разворачивается незадолго до начала Первой мировой войны, стал классическим произведением. Успех этого романа послужил толчком для создания продолжений: «Зеленая мантия» (1916), «Мистер Стэндфаст» (1919), «Три заложника» (1924) и «Остров овец» (1936).
Непреходящая популярность романа «39 ступеней» отчасти объясняется выдающимся фильмом 1935 года режиссера Альфреда Хичкока, в котором Роберт Донат (в роли Ханнея) и Мадлен Кэрролл сыграли главные роли. Киноверсия значительно отличается от романа, в котором не было женского персонажа в главной роли. Фильм был переработан в основном в жанр погони, где британская полиция разыскивает Ханнея, потому что считает, что он убил американского шпиона. Иностранные шпионы также хотят его захватить, потому что считают, что у него есть информация, которую они хотят предотвратить от передачи британскому правительству. В 1959 году был снят малоизвестный ремейк с Кеннетом Мором и Таиной Элг в главных ролях.
Бухан сделал карьеру в журналистике, работая военным корреспондентом во Франции в 1915 году, и некоторое время занимал должность исполнительного заместителя председателя информационного агентства Reuters. Он также был партнером в издательской фирме Thomas Nelson & Sons, Ltd., где открыл для себя роман Э. К. Бентли « Последнее дело Трента» (1913) и другие важные произведения. Интерес к политике побудил его баллотироваться в парламент, и в 1927 году он был избран от Консервативной партии с огромным перевесом.
Рассказ «Отвратительная противоположность» был впервые опубликован в октябрьском номере журнала The Pall Mall Magazine за 1927 год; его первое издание в виде книги вышло в сборнике рассказов «Клуб Рунагейтс» (Лондон, Hodder & Stoughton, 1928).
Отвратительная противоположность
ДЖОН БУЧАН
История Оливера Пью
Как же отвратительно я стоял напротив.
В соответствии со своими противоестественными целями.
КОРОЛЬ ЛИР
Берминстер побывал на ужине в ратуше, на котором присутствовало много — для него — незнакомых знаменитостей. Он впервые увидел воочию людей, которых давно знал по репутации, и заявил, что в каждом случае его сложившееся о них представление было жестоко разрушено. Выдающийся поэт, сказал он, выглядел как букмекер, а всемирно известный финансист был точь-в-точь как учитель музыки в его подготовительной школе. Поэтому Берминстер сделал глубокий вывод, что вещи никогда не бывают такими, какими кажутся.
«Это только потому, что у вас слабое воображение», — сказал Сэнди Арбутнот. «Если бы вы действительно понимали поэзию Тимсона, вы бы осознали, что она сочетается с коротко подстриженными рыжими волосами и полным телом, и вы должны были бы знать, что у Макинтайра (это был финансист) был склад ума, склонный к музыке и метафизике. Вот почему он так озадачивает Сити. Если вы достаточно хорошо понимаете творчество человека, вы можете довольно точно угадать, как он будет выглядеть. Я имею в виду не цвет его глаз и волос, а общую атмосферу, которая его окружает».
У Сэнди была приятная привычка время от времени подбрасывать за стол какой-нибудь парадокс с целью затеять спор. На этот раз он раззадорил Пью, который пришел в Военное министерство из Индийского штабного корпуса. Пью был видной фигурой в работе секретной службы на Востоке, но внешне он совсем не соответствовал образу, поскольку выглядел как кавалерийский младший офицер, играющий в поло. Кожа натягивалась на скулы так же туго, как и на костяшки сжатого кулака, и была настолько темной, что казалась кованой бронзой. У него были черные волосы, довольно маленькие черные глаза и крючковатый нос, который у кельтов часто сочетается с таким цветом кожи. Сам он был очень хорошим опровержением теории Сэнди.
«Я не согласен, — сказал Пью. — По крайней мере, не в качестве общего принципа. Одна часть человечества, чью работу я изучал под микроскопом два мучительных года, опровергла все мои представления, когда я столкнулся с ней лицом к лицу».
Затем он рассказал нам эту историю.
—
«Когда меня привезли в Англию в ноябре 2017 года и выделили «отдел тишины» на трех этажах дома XVIII века на задней улице, мне предстояло многому научиться в своем деле. То, что я освоил все за разумное время, стало возможным благодаря необычайно прекрасному персоналу, который мне предоставили. Ни один из них не был кадровым солдатом. Все они были образованными людьми — так и должно было быть на этой работе — но они происходили из самых разных кругов. Один из лучших был владельцем поместья на Шетландских островах, другой — кавалером ордена Британской империи при Адмиралтейском суде, а у меня, помимо него, были химик-металлург, чемпион по гольфу, литератор, популярный драматург, несколько актуариев и священник из Ист-Энда. Никто из них не думал ни о чем, кроме своей работы, и в конце войны, когда какой-то осёл предложил наградить их орденом Британской империи, произошла довольно неплохая имитация бунта. Более преданной компании не существовало, и они приняли меня своим вождем так же безоговорочно, как если бы я был с ними с самого начала войны». 1914 год.
«О войне в обычном смысле слова они почти не думали. То же самое можно было наблюдать во многих других подразделениях, работающих в тылу фронта, и, смею сказать, это было хорошо — это успокаивало их нервы и позволяло сосредоточиться. В конце концов, наша задача заключалась лишь в расшифровке немецких сообщений; мы не имели никакого отношения к тому, как эти сообщения использовались. Это было странное гнёздышко, и когда пришло перемирие, мои люди были ошеломлены — они не понимали, что их работа неразрывно связана с войной».
«Больше всего меня заинтересовал мой заместитель, Филип Чаннелл. Ему было сорок три года, ростом около пяти футов четырех дюймов, весил, как мне кажется, меньше девяти стоунов и был почти слеп, как сова. Он неплохо разбирался в документах в своих двойных очках, но едва ли мог узнать вас на расстоянии трех ярдов. Он был профессором в каком-то колледже в Мидленде — математике или физике, кажется, — и как только началась война, попытался записаться в армию. Конечно, его не взяли — по всем физическим параметрам он был примерно E5, к тому же был явно старше своего возраста, — но он не принимал отказов и вскоре, благодаря своим стараниям, пробился на государственную службу. К счастью, он нашел работу, которую мог выполнять превосходно, потому что я не верю, что когда-либо на свете был человек с более природным гением в криптографии».
«Не знаю, задумывался ли кто-нибудь из вас когда-нибудь над этой душераздирающей темой. В любом случае, вы знаете, что секретная литература делится на две категории — коды и шифры, и что коды — это комбинации слов и шифров из цифр. Помню, как говорили, что ни один практически полезный код или шифр не является по-настоящему нераскрытым, и в каком-то смысле это правда, особенно в отношении кодов. Система связи, которая постоянно используется, очевидно, не должна быть слишком сложной, и работающий код, если у вас достаточно времени для этого, обычно можно прочитать. Именно поэтому пользователи периодически меняют код. Существуют правила, касающиеся перестановок и сочетаний букв в большинстве кодов, поскольку человеческая изобретательность, кажется, развивается в определенных направлениях, и человек, долго занимающийся этим делом, становится удивительно искусен в этом. Вы начинаете с того, что узнаете немногое, а затем эмпирически выстраиваете правила декодирования, пока за неделю-две не освоите все. Затем, когда вы с удовольствием занимаетесь чтением вражеских символов Сообщения, код внезапно меняется, и приходится начинать все сначала… Конечно, можно создать код, который просто невозможно прочитать, кроме как случайно — например, ключом к нему может служить страница какой-нибудь книги, — но, к счастью, такие коды не очень распространены.
«Что ж, мы довольно хорошо справлялись с кодами и с большой легкостью и точностью расшифровывали перехваченные вражеские сообщения, телеграммы и радиопереговоры. В основном это были дипломатические вопросы, не очень важные. Более ценная информация была в шифрах, и это уже совсем другая история. С кодом можно постепенно расшифровывать сообщение, а с шифром ты либо знаешь ответ, либо нет — промежуточных вариантов нет. Шифр, поскольку он работает с числами, — это ужасная область для математической изобретательности. После того, как вы записали буквы сообщения цифрами, существует множество способов зашифровать его и дважды зашифровать. Два основных способа, как вы знаете, — это перестановка и замена, и нет предела способам использования одного или другого, или обоих. Ничто не мешает шифру иметь двойной смысл, полученный двумя разными методами, и, с практической точки зрения, нужно решить, какой смысл подразумевается. В качестве дополнительного осложнения, после расшифровки сообщение может оказаться…» Это само по себе непростой код. Могу сказать, что наша работа никак нельзя было назвать отдыхом и лечением.
Бурминстер, выглядя озадаченным, поинтересовался, как происходит блокировка шифров.
«Объяснять это слишком долго. В общих чертах, вы пишете сообщение горизонтально цифрами; затем выкладываете его в вертикальные столбцы, количество и порядок которых определяются ключевым словом; затем выкладываете содержимое столбцов горизонтально, следуя линиям по горизонтали. Чтобы разблокировать сообщение, вам нужно знать ключевое слово, чтобы вернуть его в вертикальные столбцы, а затем в исходную горизонтальную форму».
Бурминстер вскрикнул, словно от боли: «Это невозможно! Не говорите мне, что какой-либо человеческий мозг способен решить подобный акростих!»
«Это делалось довольно часто», — сказал Пью.
«Твоим ли ты?»
«Да благословит вас Господь, но не мной. Я не могу разгадать даже простой кроссворд. Моими людьми».
«Дайте мне окопы», — сказал Бурминстер глухим голосом. «Дайте мне окопы в любой день. Вы всерьез хотите сказать, что, сидя перед этим хаосом цифр, вы можете вернуться в прошлое, к первоначальному, имеющему смысл?»
«Я не мог, но Чаннелл мог — в большинстве случаев. Видите ли, мы не начинали совсем вслепую. Мы уже знали, какие уловки предпочитает враг, и работали, перебирая различные подсказки, пока не находили нужную».
«Ну, мне повезло! Расскажи о своем мужчине Чаннелле!»
«Это не история Чаннелла, — сказал Пью. — Он в неё попал лишь случайно… Был один шифр, который всегда ставил нас в тупик, шифр, использовавшийся между немецким Генеральным штабом и их войсками на Востоке. Это был зашифрованный шифр, и Чаннелл потратил на него больше времени, чем на любые другие, потому что он заставлял его выкладываться на полную. Но он признался, что был совершенно побеждён. Он не хотел признавать, что шифр неразрешим, но заявил, что ему понадобится немного настоящей удачи, чтобы его разгадать. Я спросил его, какая именно удача, и он ответил, что ошибка и повторение. Это, по его словам, может дать ему шанс составить уравнения».
«Мы называли этот шифр «PY» и ненавидели его до тошноты. Мы чувствовали себя пигмеями, стучащимися о подножие высокой каменной башни. Неприязнь к этому шифру вскоре переросла в неприязнь к человеку, который его придумал. Мы с Чаннелем — не скажу, что развлекались, потому что это было бы слишком серьезно, — но мучили себя, пытаясь представить себе того, кто был автором этого шифра. У нас было довольно полное досье на немецкую разведку, но, конечно, мы не могли знать, кто был ответственен за этот конкретный шифр. Мы знали не больше, чем его кодовое имя, Рейнмар, которым он подписывал более простые сообщения на Восток, и Чаннелл, который был романтичным парнем, несмотря на всю свою научную одаренность, решил, что это женщина. Он описывал ее мне так, будто видел ее — дьяволица, молодая, красивая, с сильно накрашенным белым лицом и глазами, как у кобры. Мне кажется, он учился в довольно низком классе». В свободное время он пишет романы.
«Мой образ был другим. Сначала я представлял себе театрального учёного, типажа «безжалостного мозга», с высоким лбом и челюстью, сжатой, как у шимпанзе. Но это не сработало, и я остановился на образе первоклассного штаб-офицера , такого же красивого, как Фалькенхайн, обученного до последней цифры, абсолютно бесстрастного, с умом, работающим с неумолимой точностью тонкой машины. Все мы в то время страдали от этого образа немца, и, когда дела шли плохо, как в марте 18 года, я не мог спать, ненавидя его. Этот адский тип был таким непробиваемым и бронированным, Голиаф, презирающий камешки из наших слабых пращей».
«В общем, если коротко, в сентябре 2018 года наступил момент, когда PY (Неразборчиво-перехватывающая радиосвязь) стала для нас самым важным делом. То, что Германия делала в Сирии, имело огромное значение, и мы знали, что всё это находится в PY. Каждое утро на столе у Чаннелла лежала стопка перехваченных немецких радиосообщений, которые были для него так же бессмысленны, как детский каракули. Мои начальники подталкивали меня, и я, в свою очередь, подталкивал Чаннелла. У нас была неделя, чтобы найти ключ к шифру, после чего всё должно было продолжаться без нас, и если мы ничего не добились за восемнадцать месяцев спокойной работы, то вряд ли нам удастся преуспеть за семь лихорадочных дней. Чаннелл чуть не сошёл с ума от переутомления и тревоги. Я часто заходил в его обшарпанную маленькую комнату и находил его довольно седым и исхудавшим от усталости».
«Это не история о нём, хотя есть одна хорошая история, которую я, возможно, расскажу вам в другой раз. На самом деле, мы выиграли по почте. PY допустил ошибку. Однажды утром мы получили длинное сообщение с ясной датой , затем очень короткое сообщение, а затем третье сообщение, почти идентичное первому. Второе, должно быть, означало: «Ваше сообщение от сегодняшней даты неразборчиво, пожалуйста, повторите», — обычная формула. Это дало нам перевод части шифра. Даже это не помогло бы его расшифровать, и в течение двенадцати часов Чаннелл был на грани безумия, пока ему не пришло в голову, что Рейнмар мог подписать длинное сообщение своим именем, как мы иногда делали в случаях крайней срочности. Он был прав, и в течение трёх часов, в последний момент, который нам предоставили оперативные службы, мы всё продумали до мелочей. Как я уже сказал, это история, которую стоит рассказать, но это не эта».
«Мы оба закончили войну слишком уставшими, чтобы думать о чем-либо, кроме того, что эта чертова война закончилась. Но Рейнмар так долго был нашим невидимым, но постоянно представляемым противником, что мы сохраняли к нему определенный интерес. Нам хотелось бы посмотреть, как он перенесет поражение, ведь он, должно быть, знал, что мы его победили. В основном, когда побеждаешь человека в игре, он тебе даже нравится, но мне Рейнмар не нравился. На самом деле, я сделал из него своего рода компост из всего, что когда-либо не нравилось мне в немцах. Чаннелл придерживался своей теории о дьяволице, но я был почти уверен, что это молодой человек с интеллектуальной самонадеянностью, которую катастрофа его страны нисколько не уменьшит. Он никогда не признает поражения. Было крайне маловероятно, что я когда-нибудь узнаю, кто он такой, но я чувствовал, что если узнаю и встречусь с ним лицом к лицу, моя неприязнь будет вполне оправдана».
«Как вы знаете, год или два после перемирия я был довольно болен. Большинство из нас были больны. У нас не было возможности вернуться к цивилизованному комфорту, как у солдат в окопах. Физически нам всегда было достаточно комфортно, но разум был истощен, а от этого нет простого лекарства. Пищеварение у меня развалилось, и я пережил мучительный период, лежа в постели и питаясь молоком и оливковым маслом. После этого я вернулся к работе, но эта проклятая болезнь всегда возвращалась, и каждый паразит советовал мне свой режим. Я перепробовал все — сухую пищу, перекусы каждые два часа, лимонный сок, кислое молоко, голодание, отказ от табака, — но ничто не помогло мне выбраться из этого состояния. Я был обузой для себя и помехой для окружающих, волочил крылья по жизни с постоянной болью в животе».
«Несколько врачей советовали операцию, но я относился к этому с опаской, потому что видел, как нескольких моих друзей оперировали по той же причине, и они остались такими же больными, как и прежде. Затем один человек рассказал мне о немце по имени Кристоф, который, как говорили, очень хорошо справлялся с моими проблемами. Лучший в мире специалист по диагностике, сказал мой информатор — никаких модных веяний — лечил каждый случай индивидуально — действительно оригинальный ум. У доктора Кристофа был скромный медицинский центр в Розензее в Захишен-Свейце. К этому времени я уже был в отчаянии, поэтому собрал вещи и отправился в Розензее».
«Это был тихий маленький городок в устье узкой долины, спрятанный под лесистыми холмами, чистое и свежее место с открытыми каналами текущей воды на улицах. Там была большая церковь с луковичным шпилем, католическая семинария и небольшая кожевенная мастерская. Курхаус находился на полпути к вершине холма, и мне стало лучше, как только я увидел свою спальню с голыми, вымытыми полами и широкой верандой, выходящей на лесную поляну. Мне стало еще лучше, когда я увидел доктора Кристофа. Это был невысокий мужчина с седой бородой, высоким лбом и хромотой, чем-то похожий на то, каким, как мне кажется, был апостол Павел. Он выглядел мудрым, мудрым, как старая сова. Его английский был ужасен, но даже когда он обнаружил, что я довольно хорошо говорю по-немецки, он не стал расширять свой язык. Он не собирался высказывать никакого мнения, пока не подержит меня под наблюдением хотя бы неделю; но почему-то я почувствовал себя утешенным, потому что пришел к выводу, что надо мной поработал первоклассный ум».
«Среди других пациентов были в основном немцы с небольшой примесью испанцев, но, к моей радости, я встретил Чаннелла. Он тоже был не в лучшей форме с тех пор, как мы расстались. Его мучили нервы — общая нервная слабость и постоянная бессонница, и его колледж дал ему шестимесячный отпуск, чтобы он попытался поправиться. Бедняга был худым, как воробей, с большими тусклыми глазами и сухими губами, как у человека, страдающего бессонницей. Он приехал на неделю раньше меня и, как и я, находился под наблюдением. Но его обследование отличалось от моего, потому что он был психически больным, и доктор Кристоф часами пытался распутать его нервные клубки. «Он хороший человек для немца, — сказал Чаннелл, — но он идет по неверному пути. С моим разумом все в порядке. Я бы хотел, чтобы он занимался фиолетовыми лучами и массажем, вместо того чтобы задавать мне глупые вопросы о моей прабабушке».
«Мы с Чаннеллом часто ходили на прогулки по лесу, как больные, и, естественно, обсуждали годы нашей совместной работы. Он жил в основном прошлым, ведь война была главным событием в его жизни, и его профессорские обязанности казались по сравнению с ней пустяками. Пока мы бродили среди засохшего папоротника и вереска, его мысли постоянно возвращались к той грязной маленькой комнате, где он курил дешевые сигареты и работал четырнадцать часов из двадцати четырех. В частности, он был так же увлечён нашей старой противницей, Рейнмар, как и в 1918 году. Он был как никогда уверен, что она женщина, и я думаю, что одной из причин, побудивших его попытаться вылечиться в Германии, была смутная надежда, что он сможет выйти на её след. Я почти забыл об этом, и меня забавляла игра Чаннелла в роли неутомимого сыщика».
«В Курхаусе вы ее не найдете, — сказал я. — Возможно, она где-нибудь в старинном замке поблизости, ждет вас, как Спящая красавица».
«„Я говорю серьёзно“, — жалобно ответил он. — „Это всего лишь вопрос интеллектуального любопытства, но признаюсь, я бы многое отдал, чтобы увидеть её лично. После отъезда я подумывал съездить в Берлин, чтобы кое-что узнать. Но я в невыгодном положении, потому что никого не знаю и у меня нет никаких полномочий. Почему бы вам, у кого много знакомых и гораздо больше авторитета, не взяться за это?“»
«Я сказал ему, что мой интерес к этому вопросу ослаб и что мне не хочется копаться в прошлом, но я пообещал передать ему контакт нашего военного атташе, если он подумает о поездке в Берлин. Я скорее отговорил его от чрезмерного размышления о событиях войны. Я сказал, что ему следует попытаться отгородиться от всего, что способствовало его нынешнему нервному срыву».
«Это не мнение доктора Кристофа, — решительно заявил он. — Он побуждает меня говорить об этом. Видите ли, для меня это чисто интеллектуальный интерес. Я не испытываю никаких эмоций по этому поводу. Я отношусь к Рейнмар довольно дружелюбно, кем бы она ни была. Это, если хотите, романтическая история. В моей жизни не было столько романтических событий, чтобы я хотел забыть об этом».
«Вы рассказали доктору Кристофу о Рейнмаре?» — спросил я.
«Да, — сказал он, — и он проявил некоторый интерес. Вы же знаете, как он смотрит на вас своими серьезными серыми глазами. Сомневаюсь, что он до конца понял, что я имею в виду, ведь маленький провинциальный врач, хоть и гений в своей области, вряд ли много знает о делах Великого Генерального штаба… Мне пришлось рассказать ему, потому что я должен рассказывать ему обо всех своих снах, а в последнее время мне стали сниться Рейнмары».
«Какая она?» — спросил я.
«О, какая удивительная фигура. Очень красивая, но при этом странная. У нее длинные светлые волосы до колен».
«Конечно, я рассмеялся. „Вы путаете её с валькириями“, — сказал я. — „Господи, было бы очень неловко, если бы вы встретили эту драконицу во плоти“».
«Но он был совершенно серьёзен и заявил, что его образ её наяву нисколько не похож на его сны. Он скорее согласился с моей чушью о старом замке. Он думал, что она, вероятно, какая-то нищая вельможа, живущая в одиночестве в обнесённом рвом сарае, которой теперь нечем заняться, и которая терзается сожалением и стыдом. Он так изобразил её привлекательной, что я начал думать, что Чаннелл влюблён в существо, созданное им самим, пока он не закончил словами: «Но всё же она совершенно проклята. Должно быть, так и есть, понимаете?»
«Через две недели я начал чувствовать себя совсем другим человеком. Доктор Кристоф подумал, что разгадал загадку, и, безусловно, благодаря его глубокому массажу и нескольким простым лекарствам, я почувствовал себя лучше, чем за последние три года. Он был так доволен моим прогрессом, что отказался лечить меня как инвалида. Он поощрял меня совершать долгие прогулки в горы, и вскоре организовал для меня охоту на косулю с местными торговцами».
«Раньше, еще до рассвета, холодными ноябрьскими утрами я выезжал на вершину одного из хребтов, где встречал группу охотников и загонщиков, которых сопровождал человек в зеленой форме. Мы выстраивались вдоль хребта, и загонщики, при помощи замечательной компании собак, включая охотничью таксу, загоняли косуль к нам. Это было не очень умело организовано, потому что олени обычно отступали, и в первые часы было холодно ждать, земля была покрыта мелким снегом, а еловые ветви были покрыты инеем. Но позже, когда солнце становилось сильнее, это был очень приятный способ провести день. Добычи было немного, но всякий раз, когда падала косуля или глухарь, все охотники собирались и пили маленькие стаканчики киршвассера . Мне одолжили винтовку, одну из этих ужасных штуковин, которые представляют собой двуствольное ружье и винтовку в одном, и перенести ее из одной формы в другую было бы сложно». Другие требуют математических вычислений. У винтовки тоже был очень чувствительный спусковой крючок, и когда я впервые ею воспользовался, я чуть не убил уважаемого саксонского крестьянина.
«Мы все вместе обедали, а вечером, перед тем как отправиться домой, пили кофе и ели пирожные на одной из ферм. Компания представляла собой странную смесь: крупные фермеры и мелкие помещики, один-два владельца гостиницы, местный врач и пара юристов из города. Сначала они немного стеснялись меня, но вскоре расслабились, и после первого дня мы стали хорошими друзьями. Они довольно откровенно говорили о войне, в которой каждый из них принимал участие, и делали это с большим достоинством и здравым смыслом».
«Я научился ходить в Сиккиме, и эти небольшие саксонские холмы показались мне незначительными. Но для большинства стрелков они оказались слишком сложными, и вместо того, чтобы идти прямо вверх или вниз по склону, они всегда выбирали круговой маршрут, что обеспечивало им легкий уклон. Однажды вечером, когда мы, как обычно, расходились, загонщики срезали путь, а стрелки шли кругом, мне захотелось размяться, поэтому я обогнал загонщиков, спустился вниз по склону, опередил их на целую минуту и почти час ждал своих товарищей, прежде чем мы отправились на ферму подкрепиться. Должно быть, загонщики обсуждали мою скорость, потому что, когда мы уходили, один из стрелков, юрист по имени Мейсен, спросил меня, почему я приехал в Розензее в такое время года, когда иностранцев почти не бывает. Я сказал, что остановился у доктора Кристофа».
«Значит, он ваш личный друг?» — спросил он.
«Я ответил ему «нет», сказав, что пришел в его курхаус на лечение, потому что болен. В его глазах читался вежливый скептицизм. Он не был готов считать инвалидом человека, который спускается с горы, как лавина».
«Но, когда мы шли в морозных сумерках, он заговорил о докторе Кристофе, которого лично не знал, и я узнал, как мало чести может иметь пророк в своей стране. Розензее почти не знал его, разве что как врача, испытывавшего необъяснимое влечение к иностранным пациентам. Мейсен интересовался его методами и конкретными болезнями, на которых он специализировался. «Может быть, он еще избавит меня от поездки в Хомбург?» — рассмеялся он. — «Хорошо иметь опытного врача у себя на пороге. Доктор — своего рода отшельник, и, за исключением своих пациентов, кажется, не приветствует себе подобных. И все же он, несомненно, хороший человек, и есть те, кто говорит, что на войне он был героем».
«Это меня удивило, потому что я не мог представить доктора Кристофа в каком-либо боевом звании, разве что он, должно быть, был слишком стар. Я думал, что Мейсен мог иметь в виду работу в базовых госпиталях. Но он был уверен: доктор Кристоф был в окопах; хромая нога — это боевое ранение».
«Я очень мало разговаривал с врачом, поскольку у меня не было нервных осложнений. Утром и вечером он говорил мне что-нибудь о моей диете и просто общался, когда мы встречались, но настоящий разговор у нас состоялся только накануне моего отъезда. Он прислал сообщение, что хочет увидеть меня не менее чем на час, и приехал с пачкой записей, по которым прочитал мне целую лекцию о моем случае. Тогда я понял, сколько внимания и тщательности он уделил мне. Он решил, что его диагноз верен — мое быстрое улучшение это подтверждало, — но на некоторое время необходимо соблюдать простой режим и следить за определенными симптомами. Поэтому он взял со стола лист бумаги и своим маленьким аккуратным почерком записал для меня несколько простых заповедей».
«В нем было что-то такое – честные глаза, рот, который выглядел так, будто его часто сжимали от страданий, аура серьезного доброжелательного человека – что меня находило странно привлекательным. Мне хотелось быть таким же душевнобольным, как Чаннелл, и иметь больше общения с ним. Я задержал его в разговоре, и он, казалось, не возражал. Постепенно мы перешли к войне, и оказалось, что Мейсен был прав».
«Доктор Кристоф отправился в ноябре 2014 года в качестве военного врача в Ипрский выступ с саксонским полком и провел там зиму. В 2015 году он был в Шампани, а в первые месяцы 2016 года — в Вердене, пока не был признан инвалидом из-за ревматической лихорадки. Иными словами, он провел около семнадцати месяцев непрерывных боев в самых опасных районах практически без выходных. Довольно неплохой послужной список для хрупкого, невысокого мужчины средних лет!»
«В то время его семья находилась в Штутгарте: жена и маленький сын. Ему потребовалось много времени, чтобы оправиться от лихорадки, после чего его отправили домой. „Пока война почти не закончилась, — говорил он, — почти закончилась, но не совсем. Оставалось только время, чтобы вернуться на фронт и получить свою глупую травму ноги“. Должен сказать, что всякий раз, когда он упоминал о своем военном опыте, он делал это с комичной, пренебрежительной улыбкой, как будто соглашался с любым, кто мог бы подумать, что такие серьезные вещи лучше бы делать в постели».
«Я предположил, что эта служба на дому связана с медициной, пока он не сказал что-то о том, что подзабыл свою профессиональную подготовку. Тогда стало ясно, что это была какая-то работа, связанная с разведкой. „Говорят, у меня есть небольшой талант к математике“, — сказал он. — „Нет. Я не математик, но, если вы меня понимаете, у меня есть определенные математические способности. Мой ум всегда с удовольствием работал с числами. Поэтому мне поручили создавать и расшифровывать шифры — странная передышка в шуме войны. Я сидел в маленькой комнате, отгородившись от мира, и на какое-то время был счастлив“».
«Он продолжил рассказывать о том мирном уголке, в котором оказался, и, слушая его мягкий монотонный голос, меня внезапно осенило.»
«Я взял с подставки лист бумаги, нацарапал на нем слово «Рейнмар» и сунул ему в руки. Видите ли, у меня возникла мысль, что я могу неожиданно заставить его помочь в исследованиях Чаннеля».
«Но больше всего меня удивило. Он замер в изумлении, как только его взгляд упал на это слово, покраснел до ушей, его лицо и лысый лоб покрылись алым румянцем, казалось, ему стало трудно сглотнуть, а затем он ахнул: „Откуда ты знаешь?“»
«Я не знал, а теперь, когда узнал, потерял дар речи. Это была отвратительная противоположность тому, к чему мы с Чаннеллом питали свою ненависть. Когда я очнулся от оцепенения, то обнаружил, что он пришел в себя и говорил медленно и отчетливо, словно делая официальное признание».
«Вы были среди моих противников… это меня очень интересует… Я часто задавался вопросом… В конце концов, вы меня победили. Вы знаете об этом?»
Я кивнул. «Только потому, что ты оговорился», — сказал я.
«Да, я допустил ошибку. Я был виноват — очень сильно виноват, потому что позволил своему внутреннему горю затуманить мой разум».
«Он словно колебался, не желая пробуждать в своей памяти что-то очень трагическое».
«„Думаю, я вам расскажу“, — наконец сказал он. — „Я часто желал — это детское желание — оправдать свою неудачу перед теми, кто извлек из нее выгоду. Мои начальники, конечно, поняли, но мои противники — нет. В тот месяц, когда я потерпел неудачу, я был в глубокой печали. У меня был маленький сын — его звали Рейнмар — помните, я взял это имя для своей кодовой подписи?“»
«Его взгляд устремлялся за пределы моего поля зрения, в какое-то видение прошлого».
«Он был, как вы говорите, моим талисманом. Он был для меня как родной, и я его обожал. Но в те дни еды было мало. Мы жили не хуже, чем многие миллионы немцев, но ребенок был слаб. Летом последнего года войны у него развился туберкулез из-за недоедания, а в сентябре он умер. Тогда я подвел свою страну, ибо вместе с ним, казалось, какая-то добродетель покинула мой разум. Видите ли, моя работа, так сказать, была и его, как и мое имя было его, и когда он покинул меня, он забрал с собой и мою силу… Так я споткнулся. Остальное вам известно».
«Он сидел, глядя вдаль, такой маленький и одинокий, что я чуть не завыла от умиления. Помню, как положила руку ему на плечо и пробормотала какую-то банальную фразу о том, что мне жаль. Мы сидели совершенно неподвижно минуту или две, а потом я вспомнила о Чаннелле. Должно быть, Чаннелл изложил свои взгляды на Рейнмара доктору Кристофу. Я спросила его, знал ли Чаннелл».
«На его лице мелькнула улыбка.»
«В самом деле нет. И я потребую от вас обещания никогда не говорить ему то, что я вам сказал. Он мой пациент, и я должен сначала рассмотреть его случай. В настоящее время он думает, что Рейнмар — злая и прекрасная дама, с которой он, возможно, когда-нибудь встретится. Это романтика, и ему хорошо так думать… Если бы ему сказали правду, он был бы жалок, а в состоянии господина Чаннеля важно, чтобы он не мучился такими чувствами, как жалость».
ИСТОЧНИК РАЗДРАЖЕНИЯ
СТЕЙСИ ОМОНЬЕ
Почти забытый Стейси Омонье (1877–1928) добился успеха в нескольких областях до своей смерти от туберкулеза. Родившись в Лондоне, он был высоко ценимым пейзажистом, его работы выставлялись в Королевской академии. Необычно, что он также был героем многочисленных работ других художников, и несколько его портретов (как правило, в элегантных вечерних нарядах) висят в Национальной портретной галерее. Он также был хорошо известен как артист, выступая в «Критерионе» и других известных театрах, и получил признание за свои моноспектакли, которые он писал и исполнял сам. Газета «The Observer» отмечала: «Он мог выйти один перед любой аудиторией, от самой простой до самой искушенной, и заставить ее смеяться или плакать по своему желанию».
Это замечательное театральное мастерство прекрасно переносилось на страницы книг, особенно его рассказов. Хотя его шесть романов не отличаются особой известностью, многие из его почти ста рассказов считались шедеврами некоторыми из его современников, включая лауреата Нобелевской премии Джона Галсворти, который утверждал, что Омонье был «одним из лучших авторов коротких рассказов всех времен » и что он «переживет всех писателей своего времени». Джеймс Хилтон, автор «Потерянного горизонта» , «Прощай, мистер Чипс» , «Случайного урожая » и других бестселлеров, выбрал рассказ Омонье «Октава ревности» своим любимым рассказом всех времен.
Рассказ «Мисс Брейсгирдл исполняет свой долг», вошедший в сборник «Мисс Брейсгирдл и другие » (1923), вероятно, является его самым известным произведением. Застенчивая, консервативная женщина закрывает дверь своей комнаты и видит на своей кровати мужчину, который, казалось бы, спит, но на самом деле мертв. Поняв, что она не в той комнате, она пытается сбежать, но дверная ручка сломана, и она прячется под его кроватью. Этот рассказ послужил основой для короткометражного фильма с тем же названием, вышедшего в 1926 году, где Джанет Александер сыграла Миллисент Брейсгирдл. Фильм был переснят в 1936 году с Эльзой Ланчестер. Наконец, он был снят как эпизод третьего сезона сериала «Альфред Хичкок представляет» , вышедшего в эфир 2 февраля 1958 года, где Милдред Натвик сыграла несчастную мисс Брейсгирдл.
Фильм 1940 года «Шпион на один день» (также выпущенный под названием «Белый цветок безупречной жизни ») был вдохновлён рассказом «Источник раздражения», но в значительной степени переосмыслен как комедия с Дугласом Уэйкфилдом, Пэдди Брауном и Джеком Алленом в главных ролях. Он также был снят как эпизод программы « Студия 57» в 1958 году с участием Джоэла Олдрича, Джона Баннера и Хельмута Дантина.
Рассказ «Источник раздражения» был впервые опубликован в январском номере журнала The Century Magazine за 1918 год; впервые он был включен в сборник «Любовь к утке и другие рассказы» (Лондон, издательство Hutchinson, 1921).
ИСТОЧНИК РАЗДРАЖЕНИЯ
СТЕЙСИ ОМОНЬЕ
Глядя на старого Сэма Гейтса, никогда не заподозривишь в его нервозности. Его шестьдесят девять лет напряженной работы на земле наделили его определенной земной невозмутимостью. Наблюдать за тем, как он мотыжет или прореживает обширное поле репы, почти не привлекало внимания, он казался неотъемлемой частью всего процесса. Он сливался с землей, словно прославленная брюква. Тем не менее, полдюжины людей, считавших себя его знакомыми, знали, что он был человеком, склонным к раздражительности.
В это чудесное утро его неоправданно расстроил один небольшой инцидент. Он касался его племянницы Агги. Это была пухленькая девочка с ясными голубыми глазами и лицом таким же круглым и невыразительным, как пельмени, которыми славился этот графство. Она медленно шла по длинной холмистой местности и, положив сверток, завернутый в красный платок, в котором лежали его завтрак и обед, сказала:
«Ну что ж, дядя, есть ли какие-нибудь петли?»
Возможно, для непосвященного читателя это замечание не покажется поводом для раздражения, но для старого Сэма Гейтса это был очень глупый и ненужный вопрос. Более того, именно постоянное его повторение начало его раздражать. Он встречался со своей племянницей дважды в день. Утром, в семь, она приносила ему сверток с едой, а когда он проходил мимо домика сестры по дороге домой на чай в пять, она неизменно стояла у ворот и всегда говорила одним и тем же голосом:
«Ну что ж, дядя, есть ли какие-нибудь петли?»
Ну и ну! Что за ну? Шестьдесят девять лет он никогда не жил дальше пяти миль от Халвешема. Почти шестьдесят из этих лет он согнулся над землей. Были, конечно, исторические события. Например, однажды он женился на Энни Хачет. И еще было рождение его дочери. Было также известное событие, когда он посетил Лондон. Однажды он побывал на выставке цветов в Маркет-Рафборо. Он либо ходил в церковь по воскресеньям, либо нет. У него было много интересных бесед с мистером Джеймсом в «Ковмене», а три года назад он продал свинью миссис Уэй. Но у него не всегда могли быть такие интересные нуны в запасе. Разве этот глупый чудак не знал, что последние три недели он пропалывал и прореживал репу для мистера Ходжа на этом самом поле? Что за нуны могли быть?
Он моргнул, глядя на племянницу, и ничего не ответил. Она развернула посылку и сказала:
«Птицы миссис Гопинг снова вырвались на свободу прошлой ночью».
«Ах», — уклончиво ответил он и принялся жевать хлеб с беконом. Его племянница взяла платок и, напевая себе под нос, пошла обратно через поле.
Утро было чудесным, а белый морской туман лишь усиливал предчувствие жаркого дня. Он сидел, жуя траву, ни о чём конкретно не думая, но постепенно погружаясь в безмятежное состояние. Он заметил, как спина Агги исчезла вдали. До коттеджа была миля, а до Халвешема — полтора мили. Глупые девчонки. Все они были одинаковы. Нужно было делать скидку. Он отбросил её мысли и сделал большой глоток чая из бутылки. Лениво жужжали насекомые. Он постучал по карману, чтобы убедиться, что его мешочек с куском бекона на месте, и продолжил жевать. Закончив, он закурил трубку и удобно устроился. Он посмотрел вдоль ряда прореженной репы, а затем на соседнее поле брюквы. Под туманом на море показались серебристые полосы. В глубине души он чувствовал себя счастливым в своем одиночестве посреди этого бескрайнего простора земли, моря и неба.
А потом его начало раздражать кое-что еще: одна из этих «проклятых воздушных самолетов». «Воздушные самолеты» были его ярым отвращением. Он не мог найти в них ничего хорошего. Мерзкие, шумные, уродующие вещи, которые опаливают небеса и делают землю опасной. И с каждым днем их, казалось, становилось все больше и больше. Конечно, «эта старая война» была виновницей многих из них, он знал. Война была «чумным ренессансом». На ферме не хватало рабочих, пиво и табак были дорогими, а племянник миссис Стивенс был ранен в ногу.
Он снова обратил внимание на репу; но «самолет» обладает раздражающей способностью приковывать внимание. Когда он появляется на сцене, как бы мы его ни недолюбливали, он каким-то образом занимает центральное место. Мы не можем не смотреть на него постоянно. Так было и со стариком Сэмом Гейтсом. Он плюнул себе на руки и моргнул, глядя в небо. И вдруг самолет повел себя совершенно необычно. Он был далеко над морем, когда, казалось, пьяно дернулся и скользил по воде. Затем он резко взмыл вверх под опасным углом и начал зигзагообразно двигаться. Он начал улетать дальше, а затем развернулся и направился к земле. Двигатели издавали странный скрежещущий звук. Он снова поднялся, а затем внезапно нырнул вниз и рухнул прямо посреди поля брюквы мистера Ходжа.
А затем, словно не удовлетворившись этим осквернением, оно пробежало по земле, вырвав и разорвав двадцать пять ярдов хорошей брюквы, и остановилось.
Старый Сэм Гейтс был в ужасном состоянии. Самолёт находился более чем в ста ярдах от него, но он махал руками и кричал:
«Привет, ты! Не приземляйся у шведов! Это же мистер Ходж!»
В тот же миг, как самолет остановился, из него выскочил мужчина и быстро огляделся. Он взглянул на Сэма Гейтса и, казалось, не знал, обратиться ли к нему или сосредоточить внимание на летательном аппарате. Последнее, по-видимому, стало его окончательным решением. Он нырнул под двигатель и лихорадочно принялся за дело. Сэм никогда не видел, чтобы кто-то работал с такой бешеной энергией; но тем не менее это было недопустимо. Это было позорно. Сэм бросился через поле, почти торопливо двигаясь в своем негодовании. Когда он оказался в пределах слышимости летчика, он снова закричал:
«Привет! Не смейте оставлять здесь свой старый самолётик! Вы всех шведов мистера Ходжа взбесили. Отличный поступок!»
Он находился в пяти ярдах от него, когда внезапно летчик развернулся и обстрелял его из револьвера! И, говоря резким, отрывистым голосом, он произнес:
«Старый дедушка, садитесь. Я очень занят. Если вы вмешаетесь или попытаетесь уйти, я вас застрелю. Так что!»
Сэм уставился на эту ужасную, сверкающую маленькую бочку и ахнул. Ну, неужели! Угрожать убийством, когда ты исполняешь свой долг на частной территории работодателя! Но, всё же, возможно, этот человек был сумасшедшим. Человек должен быть более или менее сумасшедшим, чтобы залезть в одну из этих безумных штук. И жизнь в то летнее утро была очень прекрасна, несмотря на шестьдесят девять лет. Он сел среди шведов.
Авиатор был так занят своими механизмами и механизмами, что едва ли обращал на Сэма внимание, разве что держал револьвер наготове. Он работал лихорадочно, а Сэм сидел и наблюдал за ним. Через десять минут, казалось, он решил свои проблемы с машиной, но все еще выглядел очень испуганным. Он постоянно оглядывался по сторонам и смотрел в море. Когда ремонт был завершен, он выпрямил спину и вытер пот со лба. Он, по-видимому, уже собирался снова запрыгнуть в машину и улететь, когда его внезапно охватило ироничное настроение, вызванное облегчением от перенесенного напряжения. Он повернулся к старому Сэму и улыбнулся, одновременно заметив:
«Ну что ж, старый дедушка, теперь всё будет хорошо, правда?»
Он подошёл вплотную к Сэму, а затем внезапно отшатнулся.
« Боже мой! » — воскликнул он. — «Поль Жуперс!»
Сэм в недоумении уставился на него, и безумец начал говорить с ним на каком-то иностранном языке. Сэм покачал головой.
«У вас нет права, — заметил он, — приходить и торговаться через шведов мистера Ходжа».
А затем летчик повел себя весьма странным образом. Он подошел и очень внимательно рассмотрел лицо Сэма, резко дернув его за бороду и волосы, словно проверяя, настоящие они или накладные.
«Как тебя зовут, старик?» — спросил он.
«Сэм Гейтс».
Авиатор пробормотал что-то вроде «маре вудиш», а затем повернулся к своему летательному аппарату. Он выглядел ошеломленным и пребывал в глубоком сомнении. Он неуклюже возился с рукоятками, но постоянно поглядывал на старика Сэма. Наконец он сел в машину и пристегнулся. Затем остановился и глубоко задумался. Наконец, он внезапно отстегнулся, выскочил из машины и, подойдя к Сэму, очень размеренно произнес:
«Старый дедушка, мне нужно, чтобы ты пошёл со мной».
Сэм ахнул.
«Эй!» — воскликнул он. — «О чём ты говоришь? О компании? У меня тут целые ряды репы — я уже позади…» Перед его глазами снова мелькнул отвратительный маленький револьвер.
«Никаких обсуждений быть не должно, — раздался голос. — Вам необходимо немедленно сесть в машину. Иначе я застрелю вас, как собаку. Так что!»
Старый Сэм был бодр и здоров. Он не желал умирать так бесславно. Приятный запах норфолкских холмов доносился до его ноздрей; его нога стояла на родной вересковой пустоши. Он забрался на сиденье повозки, ограничившись бормотанием:
«Ну, надо сказать, это было бы здорово! Летать по стране, прихватив с собой наполовину прореженную репу!»
Он обнаружил себя пристегнутым ремнями безопасности. Авиатор был в лихорадочном волнении, желая как можно скорее улететь. Двигатели издавали ужасный гул и шум. Эта штука понеслась по земле. Внезапно она взмыла вверх, нанеся шведам последний презрительный удар. В без двадцати восемь утра старый Сэм обнаружил себя поднимающимся прямо над своими полями и уходящим в море! Дыхание у него участилось. Он немного испугался.
«Боже, прости меня!» — пробормотал он.
Это событие было настолько фантастическим и внезапным, что его разум не мог его осмыслить. Он лишь смутно чувствовал, что вот-вот умрет, и изо всех сил пытался настроиться на это изменение. Он тихо помолился Богу, который, как ему казалось, должен быть очень близко, где-то высоко в этих облаках. Автоматически он подумал о викарии в Халвешеме, и его немного утешило воспоминание о том, что накануне он принес «приготовленную фасоль» представителю Бога в этой деревне. После этого он почувствовал себя спокойнее, но ужасная машина, казалось, поднималась все выше и выше. Он не мог повернуться на своем месте и видел только море и небо. Конечно, этот человек был безумен, безумен, как мартовский заяц. Какая от него земная польза ? К тому же, он говорил полную бессмыслицу и назвал его Полом, хотя уже сказал, что его зовут Сэм. Эта штука скоро упадет в море, и они оба утонут. Ну что ж, ему было почти семьдесят лет. Он был защищен ширмой, но в ней было очень холодно. Что, черт возьми, скажет мистер Ходж? На земле больше некому было работать, кроме какого-то глупого мальчишки по имени Билли Уайтхед в Дене-Кросс. Все происходило с бешеной скоростью. Его мысли беспорядочно перескакивали от событий юности, разговоров с викарием, сытных обедов на свежем воздухе, платья, которое его сестра надела в день свадьбы почтальона, монотонного звучания псалма, болезни овец, принадлежащих мистеру Ходжу. Все происходило очень быстро, нарушая его чувство времени. Он чувствовал возмущение, и все же временами в этом диком опыте было что-то завораживающее. Казалось, он жил в невероятном темпе. Возможно, он действительно мертв и идет в Царство Божие. Возможно, так забирают людей.
Спустя некоторое время он вдруг увидел длинную полосу земли. Это была чужая страна, или они возвращались? К этому времени он уже потерял всякое чувство страха. Он заинтересовался и почти разочаровался. «Летающий самолет» оказался не таким уж и глупцом, как казалось. Было чудесно находиться вот так высоко в небе. Его сны внезапно прервал ужасный шум. Он подумал, что машина разлетелась на куски. Она пикировала и ныряла в воздухе, вокруг все лопалось, издавая ужасный грохот, а затем поднималась все выше и выше. Через некоторое время эти звуки прекратились, и он почувствовал, как машина скользит вниз. Они действительно были прямо над землей — деревьями, полями, ручьями и белыми деревнями. Вниз, вниз, вниз они скользили. Это была чужая страна. Там были прямые аллеи тополей и каналы. Это был не Халвешем. Он почувствовал, как машина плавно скользит и врезается в поле. Несколько человек подбежали к ним, и безумный летчик окликнул их. В основном это были толстые мужчины в серых мундирах, и все они говорили на каком-то непонятном тарабарском языке. Кто-то подошел и отстегнул его ремень. Он был очень неподвижен и едва мог двигаться. Один исключительно отвратительно выглядящий мужчина ударил его в ребра и разразился громким смехом. Все стояли вокруг и смеялись над ним, а безумный летчик разговаривал с ними и продолжал указывать на него пальцем. Затем он сказал:
«Старый дедушка, ты должен пойти со мной».
Его отвели в здание с железной крышей и заперли в маленькой комнате. Снаружи стояли охранники со штыками. Через некоторое время снова появился безумный летчик в сопровождении двух солдат. Он жестом пригласил его следовать за ним. Они прошли через внутренний двор и вошли в другое здание. Они сразу же попали в кабинет, где в кресле сидел очень важный на вид мужчина, весь увешанный медалями. Раздались приветствия и цоканье каблуками. Летчик указал на Сэма и что-то сказал, и мужчина с медалями вздрогнул, увидев его, а затем подошел и заговорил с ним по-английски.
«Как вас зовут? Откуда вы родом? Ваш возраст? Имя и место рождения ваших родителей?»
Он проявлял неподдельный интерес и даже потянул себя за волосы и бороду, чтобы посмотреть, отвалятся ли они. Они с летчиком так хорошо и естественно говорили по-английски, что после многословного разговора отстранились друг от друга и продолжили беседу на этом языке. И этот необычный разговор носил следующий характер:
«Поразительное сходство, — сказал человек с медалями. — Невероятно! Но что вы хотите, чтобы я с ним сделал, Хауземан?»
«Эта идея пришла мне в голову внезапно, Ваше Превосходительство, — ответил летчик, — и вы можете посчитать ее бесполезной. Дело в том, что сходство поразительно. Поль Жупер предоставил нам более ценную информацию, чем кто-либо другой на нашей службе, и англичане это знают. За его голову назначена награда в пять тысяч франков. Дважды его захватывали, и каждый раз он ускользал. У всех командиров рот и их штаба есть его фотография. Он — серьезная заноза в их боку».
«Ну и что?» — ответил мужчина с медалями.
Летчик доверительно прошептал:
«А что, Ваше Превосходительство, если бы нашли тело Поля Жупера?»
«Ну и что?» — ответил здоровяк.
«Моё предложение таково. Завтра, как вы знаете, англичане атакуют высоту 701, которую по тактическим соображениям мы решили эвакуировать. Если после атаки они найдут тело Поля Жупера, скажем, во второй линии обороны, они не станут больше возиться с этим делом. Вы знаете их недостаточную тщательность. Простите, я два года учился в Оксфордском университете. И, следовательно, Поль Жупер сможет продолжать свою работу беспрепятственно».
Мужчина с медалями покрутил усы и задумчиво посмотрел на своего коллегу.
«Где сейчас находится Пол?» — спросил он.
«Он работает садовником в монастыре Святой Элоизы в Майетон-ан-О, который, как вы знаете, находится в ста метрах от штаба Центрального армейского управления Великобритании».
Человек с медалями быстро обернулся по комнате два или три раза, а затем сказал:
«Ваш план превосходен, Хауземан. Единственная сложность заключается в том, что атака началась сегодня утром».
«Сегодня утром?» — воскликнул другой.
«Да; англичане неожиданно атаковали на рассвете. Мы уже эвакуировали первую линию обороны. Эвакуируем вторую линию в одиннадцать пятьдесят. Сейчас десять пятнадцать. Возможно, еще есть время».
Он внезапно взглянул на старика Сэма так, как мясник смотрит на породистую телку на сельскохозяйственной выставке, и небрежно заметил:
«Да, сходство поразительное. Жаль, что мы ничего с этим не сделали».
Затем, говоря по-немецки, он добавил:
«Стоит попробовать. И если это удастся, высшее командование узнает о вашей счастливой случайности и вдохновении, господин Хауземан. Прикажите оберлейтенанту Шульцу отправить этого старика с двумя денщиками на восточную оконечность траншеи № 38. Держите его там до приказа об эвакуации, затем расстреляйте его, но не изуродуйте, и положите лицом вверх».
Авиатор отсалютовал и удалился в сопровождении своей жертвы. Старый Сэм не понял последнюю часть разговора и не расслышал всего, что говорилось по-английски; но он чувствовал, что дела идут не очень хорошо, и пора проявить себя. Поэтому, выйдя наружу, он заметил:
«Ну, послушайте, мистер, когда я наконец вернусь к своей репе?»
И авиатор ответил с приятной улыбкой:
«Не беспокойся, старый дедушка. Ты скоро вернешься на землю».
Через несколько мгновений он оказался в большом сером автомобиле в сопровождении четырех солдат. Летчик покинул его. Местность была бесплодной и ужасной, полной огромных ям и рвах, и он слышал рев артиллерии и свист снарядов. Над головой яростно жужжали самолеты. Казалось, его внезапно перенесло из Царства Божьего в бездну тьмы. Он задавался вопросом, понравились ли священнику стручковые бобы. Он не мог представить, чтобы здесь росли стручковые бобы; стручковые бобы, да, или что-либо еще. Если это чужая страна, отдайте ему дорогую старую Англию!
Гррр! Бах! Что-то взорвалось прямо за машиной. Солдаты пригнулись, и один из них толкнул его в живот и выругался.
«Уродливый ублюдок, — подумал он. — Если бы я был на двадцать лет моложе, я бы ударил его в глаз так, что он бы сел».
Машина остановилась у разрушенной стены. Группа выскочила наружу и нырнула за насыпь. Их затянуло в своего рода шахту, и они оказались в комнате, зарытой прямо под землю, где трое офицеров пили и курили. Солдаты отдали им честь и передали машинописное донесение. Офицеры посмотрели на него пьяным взглядом, один из них подошел, дернул его за бороду, плюнул ему в лицо и обозвал «старой английской свиньей». Затем он выкрикнул какие-то инструкции солдатам, и они вывели его в узкую траншею. Один шел позади него, время от времени тыкая его прикладом ружья. Траншеи были наполовину заполнены водой и воняли газами, порохом и разлагающимися веществами. Над головой постоянно разрывались снаряды, а местами траншеи обрушились и были почти забиты. Они спотыкаясь продвигались вперед, иногда падая, иногда уворачиваясь от движущихся масс, а иногда ползая по трупам. Наконец они добрались до пустынного на вид окопа, и один из солдат толкнул его в угол, что-то прорычал и скрылся за углом. Старик Сэм был измотан. Он, тяжело дыша, прислонился к глиняной стене, ожидая каждую минуту, что его разорвет на куски одна из тех адских тварей, которые, казалось, становились все более и более настойчивыми. Шум продолжался почти двадцать минут, и он был один в окопе. Ему показалось, что среди шума он услышал свисток. Внезапно один из сопровождавших его солдат бесшумно вышел из-за угла, и в его глазах было что-то, что не понравилось старику Сэму. Когда он оказался в пяти ярдах, солдат поднял винтовку и направил ее на тело Сэма. Какой-то инстинкт в тот же миг заставил старика броситься лицом вниз. В этот момент он услышал ужасный взрыв и успел увидеть, как солдат падает кучей рядом с ним, после чего потерял сознание.
Его сознание, казалось, внезапно вернулось к нему. Он лежал на доске в здании и услышал, как кто-то сказал:
«Я верю английскому языку этого парня».
Он огляделся. Там лежало много мужчин, а другие, в хаки и белых комбинезонах, суетились среди них. Он сел, потер голову и сказал:
«Здравствуйте, мистер, где я сейчас?»
Кто-то рассмеялся, и подошел молодой человек и сказал:
«Ну что ж, старик, ты чуть не попал в ад. Кто ты, черт возьми?»
Подошёл кто-то, и двое из них начали обсуждать его. Один из них сказал:
«С ним все в порядке. Его просто оглушили. Лучше отвести его к полковнику. Он может быть шпионом».
Другой подошёл, коснулся его плеча и заметил:
«Вы умеете ходить, дядя?»
Он ответил:
«Да, я могу спокойно ходить».
«Это старый вид спорта!»
Молодой человек взял его за руку и помог выйти из комнаты во двор. Они вошли в другую комнату, где за столом сидел пожилой офицер с добрым лицом. Офицер поднял голову и воскликнул:
«Боже мой! Брэдшоу, ты знаешь, кто там?»
Младший сказал:
«Нет. А кто, сэр?»
«Это Поль Жупер!» — воскликнул полковник.
«Пол Жуперт! Вот это да!»
Старший офицер обратился к Сэму. Он сказал:
«Что ж, мы снова тебя поймали, Пол. На этот раз нам придётся быть немного осторожнее».
Молодой офицер сказал:
«Мне, сэр, следует сформировать отряд?»
«Мы не можем застрелить его без военного трибунала», — ответил добродушный старшекурсник.
Затем Сэм вставил фрагмент текста:
«Послушайте, сэр, мне все это уже порядком надоело. Меня зовут Пол. Меня зовут Сэм. Я как раз прореживал ряд репы…»
Оба офицера расхохотились, и младший сказал:
«Отлично! Черт возьми, отлично! Удивительно, сэр, как они не только учат язык, но даже утруждают себя изучением диалекта!»
Пожилой мужчина занялся какими-то бумагами.
— Что ж, Сэм, — заметил он, — тебе будет предоставлен шанс доказать свою личность. Наши методы менее радикальны, чем методы твоих немецких хозяев. Из какой части Англии ты якобы родом? Посмотрим, насколько ты сможешь обмануть нас своими знаниями топографии.
«Сегодня утром в половине десятого я прореживал ряд репы на ферме мистера Ходжа в Халвешеме, когда один из этих самолетов упал среди брюквы. Я сказал ему убраться оттуда, а тот парень, который вышел из машины, вытащил стрелу и сказал: «Ты должен пойти со мной…»
«Да-да, — перебил старший офицер, — всё очень хорошо. Теперь скажите мне, где находится Халвешем? Как зовут местного священника? Уверен, вы знаете».
Старый Сэм почесал подбородок.
«Я сижу у преподобного Дэвида Прайса, мистер, и он хороший, богобоязненный человек. Вчера я принес ему порцию стручковой фасоли. Я работаю на мистера Ходжа, которому принадлежит поместье Гринвей и, как говорят, коневодческая ферма в Ньюмаркете».
«Чарльз Ходж?» — спросил молодой офицер.
«Да, Чарли Ходж. Напиши и спроси, знает ли он старину Сэма Гейтса».
Двое офицеров переглянулись, и старший из них внимательнее присмотрелся к Сэму.
«Это совершенно невероятно», — заметил он.
«Все знают Чарли Ходжа», — добавил младший офицер.
В этот момент старину Сэму пришла в голову гениальная идея. Он приложил руку к голове и вдруг резко вырвал:
«Более того, я могу сказать тебе, где этот Пол. Он притворяется садовником в монастыре…» Он нахмурил брови, поправил шляпу и выдавил из себя: «Майтено».
Старший офицер ахнул.
«Майетон-ан-О! Боже мой! Что заставляет тебя так говорить, старик?»
Сэм попытался рассказать о пережитом и о том, что он услышал от немецких офицеров; но он устал и прервал свой рассказ на полуслове, чтобы сказать:
«Полагаю, у вас нет ничего поесть, мистер, или стакана пива? Я обычно обедаю в двенадцать часов».
Оба офицера рассмеялись, и старший сказал:
«Принеси ему еды, Брэдшоу, и бутылку пива из столовой. Мы оставим этого старика здесь. Он мне интересен».
Пока молодой человек этим занимался, начальник нажал кнопку и вызвал другого младшего офицера.
«Гейтсхед, — заметил он, — позвоните в штаб-квартиру и дайте указание арестовать садовника в том монастыре на вершине холма, а затем доложить».
Офицер отсалютовал и вышел, и через несколько минут старику принесли поднос с горячей едой и большую бутылку пива, после чего его оставили одного в углу комнаты, чтобы он мог договориться о своей желанной компенсации. И этим исполнением он прославил себя и свою страну. Тем временем офицеры были очень заняты. Люди приходили и уходили, изучали карты, и телефонные звонки яростно звонили. Они не мешали старому Сэму в его желудочных делах. Он убрал котелки и допил последнюю каплю пива. Старший офицер нашел время предложить ему сигарету, но тот ответил:
«Большое спасибо, сэр, но я бы предпочёл выкурить трубку».
Полковник улыбнулся и сказал:
«Ну ладно, курите на здоровье».
Он закурил, и дым от сигареты наполнил комнату. Кто-то открыл другое окно, и молодой офицер, который сначала обратился к нему, вдруг посмотрел на него и воскликнул:
«Невиновен, ей-богу! Такого секса нигде, кроме Норфолка, не найти».
Примерно через час вошел еще один офицер и отдал честь.
«Сообщение из Главного штаба, сэр», — сказал он.
"Хорошо?"
«Они арестовали садовника в монастыре Святой Элоизы, и у них есть все основания полагать, что это печально известный Поль Жуперс».
Полковник встал, и его глаза засияли. Он подошел к старику Сэму и пожал ему руку.
«Мистер Гейтс, — сказал он, — вы старый кирпич. Вы, вероятно, еще услышите об этом. Вероятно, вы внесли неоценимый вклад в то, чтобы в наши руки попало нечто очень полезное. Ваша честь оправдана. Любящее правительство, вероятно, наградит вас пятью шиллингами, или Крестом Виктории, или чем-то подобным. А пока, чем я могу вам помочь?»
Старый Сэм почесал подбородок.
«Я хочу вернуться домой», — сказал он.
«Что ж, даже это можно устроить».
«Я хочу вернуться домой вовремя к чаю».
«В какое время вы пьёте чай?»
«Примерно в пять часов».
"Я понимаю."
В глазах полковника появилась добрая улыбка. Он повернулся к другому офицеру, стоявшему у стола, и сказал:
«Райкс, кто-нибудь сегодня днем едет с донесениями?»
«Да, сэр», — ответил другой офицер. «Командир Дженнингс уезжает в три часа».
«Вы можете спросить его, может ли он меня увидеть».
Через десять минут вошел молодой человек в форме командира эскадрильи.
«Ах, Дженнингс, — сказал полковник, — тут небольшая история, касающаяся чести британской армии. Мой друг, Сэм Гейтс, приехал из Халвешема, графство Норфолк, чтобы поделиться с нами ценной информацией. Я пообещал ему, что он вернется домой к чаю в пять часов. Не могли бы вы взять с собой пассажира?»
Молодой человек запрокинул голову и рассмеялся.
«Господи!» — воскликнул он, — «какая же ты старомодная забава! Да, я думаю, я справлюсь. Где же это Богом забытое место?»
Была показана большая топографическая карта Норфолка (захваченная у немецкого офицера), и молодой человек внимательно ее изучил.
Ровно в три часа старина Сэм, чувствуя себя своего рода героем и вполне обрадовавшись избавлению от неловкости, которую на него взвалила эта должность, снова взмыл в небо на «чертовом самолете».
В без двадцати пять он снова приземлился среди брюквы мистера Ходжа. Веселый молодой летчик пожал ему руку и улетел вглубь страны. Старый Сэм сел и осмотрел знакомое поле репы.
«Довольно неплохо, надо сказать!» — пробормотал он себе под нос, разглядывая ряды непрореженной репы. У него оставалось еще двадцать минут, поэтому он не спеша прошелся и закончил ряд, начатый утром. Затем он неторопливо собрал продукты и инструменты и отправился домой.
Когда он завернул за угол луга Стилуэя и в поле зрения показался коттедж, из рощи вышла его племянница с корзинкой под руку.
«Ну, дядя, — сказала она, — есть ли какие-нибудь нои?»
Именно тогда старина Сэм окончательно вышел из себя.
«Нет!» — воскликнул он. «Нет! Черт бы эту девчонку! Что за нет? Шестьдесят девять лет я живу здесь, пропалываю сорняки, прореживаю землю и пашу овец Чарли Ходжа. Неужели я один из этих сказочных персонажей, с которыми нет постоянно случается? Разве тебе, глупый, тупой чудак, недостаточно зарабатывать достаточно, чтобы купить что-нибудь поесть, стакан пива и место для ночлега, чтобы еще и постоянно хотеть нет, нет, нет! Говорю тебе, именно это приводит тебя к половине бед в мире. Черт возьми, забери нет!»
Повернувшись к ней спиной, он в ярости побежал вверх по холму.
Патриот
ДЖОН ГАЛСВОРТИ
репутация несколько пошатнулась, но место Джона Галсворти (1867–1933) в истории английской литературы несомненно. После публикации сборника рассказов и трех незрелых романов под псевдонимом Джон Синджон в период с 1897 по 1901 год он освоил свое ремесло и начал выпускать книги под своим собственным именем, которые, что наиболее важно, отражали его взгляд на жизнь. Будучи аристократом по происхождению и образованию, он, тем не менее, осознавал и сочувствовал бедным и жертвам жестокости и несправедливости, и эта философия прослеживается во всех его произведениях.
В 1903 году он начал писать первый том, ставший известным как «Сага о Форсайтах». В романе « Человек из богатой семьи » (1906) был представлен его наиболее проработанный персонаж — Соумс Форсайт. Романы и рассказы о Форсайтах демонстрировали презрение Галсворти к привилегированным и имущим, которые так комфортно носили в себе бездумное отвращение к низшим слоям общества.
Галсворти впервые добился успеха как драматург, начав с пьесы «Серебряная шкатулка » (1906), в которой показаны различные способы отправления правосудия по отношению к богатым и бедным. В пьесе «Раздор» (1909) проблемы новой индустриальной эпохи вышли за рамки статистики и были рассмотрены с точки зрения их влияния на отдельных людей. В пьесе «Справедливость» (1910) ужасы тюремной жизни были изображены настолько убедительно, что это послужило толчком к проведению ряда реформ.
Огромный успех «Саги о Форсайтах» привёл к предложению посвятить его в рыцари, от которого он отказался, заявив, что наградой писателя является само писательство. В 1929 году он принял Орден Заслуг, который часто считается высшей британской наградой. В 1932 году ему была присуждена Нобелевская премия по литературе, но он был слишком болен, чтобы присутствовать на церемонии, и умер семь недель спустя. Слава и успех трёх главных романов «Саги о Форсайтах», а также рассказов и эпизодических появлений членов семьи Форсайтов в других произведениях, не пережили жизнь Галсворти до тех пор, пока Granada Television не выпустила мини-сериал, который был показан на американских каналах PBS в 2002–2003 годах. В « Саге о Форсайтах» главные роли исполнили Дэмиан Льюис в роли Соумса, Руперт Грейвс в роли Джолиона Форсайта и Джина Макки в роли Ирен Форсайт. Удостоенный премии «Эмми», этот десятисерийный драматический сериал стал обязательным к просмотру и однажды занял второе место по популярности в истории « Театра шедевров». Сериал Галсворти также послужил основой для фильма «Женщина из Форсайтов» (1949), в котором снялись Эррол Флинн, Грир Гарсон, Уолтер Пиджон и Роберт Янг, а также для двадцатишестисерийного сериала BBC 1967 года с участием Эрика Портера, Маргарет Тайзак, Нири Доун Портер и Кеннета Мора.
Рассказ «Патриот» был впервые опубликован в сборнике «Форсайты, Пендики и другие » (Лондон, издательство William Heinemann, 1935).
Патриот
ДЖОН ГАЛСВОРТИ
На днях мне рассказали правдивую историю, которую я смутно помню из рассказов о войне, но которую стоит пересказать тем, кто её пропустил, поскольку она содержит ценные иронические подтексты и некое величие. Она касается одного из тех существ, которые, когда шпионят за нами, известны этим трёхбуквенным словом, столь же оскорбительным, как и любое другое в языке, а когда шпионят в нашу пользу, их удостаивают выражения «Секретная служба», и они считаются героями, по меньшей мере, второго сорта.
Вы, наверное, помните, что когда началась война, полторы тысячи человек, занимавшихся поставкой Германии информации, в основном тривиальной и по большей части ошибочной, о нашем положении и планах, были известны властям и выведены из строя одним махом. С этого момента не было обнаружено ни одного случая шпионажа со стороны шпионов, уже проживавших в Англии на момент объявления войны. Однако, как мне сказали, было несколько, и, по всей видимости, незначительных случаев шпионажа со стороны лиц, которые развили эту практику или отправились в Англию с этой целью во время войны. Эта история касается одного из последних случаев.
—
В августе 1914 года в Америке жил бизнесмен немецкого происхождения с американским гражданством, которого звали — скажем так, это было не его имя — Лихтфельдер, бывший офицер немецкой армии; мужчина лет пятидесяти, крепкого телосложения, с короткой, жесткой прической, прямой затылочной частью и патриотическим чувством, слишком сильным для его американского гражданства. Вскоре в Генуе появился американец по имени Лайтфилд и, выдавая себя за Лихтфельдера, явился в немецкий штаб своего старого полка, предложив свои услуги.
«Нет, — сказали ему, — вы уже не молодой и активный человек, и вы — гражданин Америки. Мы очень разочарованы работой нашей Секретной службы в Англии; похоже, что-то пошло не так. Вы сможете принести гораздо большую пользу Родине, если, изучив наши коды, отправитесь в Англию как гражданин Америки и передадите нам всю доступную информацию».
Душа Лихтфельдера принадлежала его старому полку, но, будучи патриотом, он согласился. В течение следующих двух месяцев он освоил все тонкости своего нового ремесла, снова сел на корабль в Генуе и появился в Соединенных Штатах под именем Лайтфилд. Вскоре после этого он отплыл в Ливерпуль, имея при себе множество деловых адресов и образцов, а также законный американский паспорт на свое американское имя.
—
Первый день своей «секретной службы» он провел, бродя по докам города, который, по его мнению — если не по мнению других людей — был важным военно-морским пунктом; он также внимательно отмечал полувоенный вид людей в хаки на улицах; а вечером написал деловое письмо джентльмену в Роттердаме, между строк которого, посвященных более просвещенным формам — скажем так? — сантехники, он невидимыми чернилами записал все, что видел: прибывающие или готовящиеся к отплытию корабли; тех или иных «хаки», тренирующихся или бродящих по улицам; все это имело для него значение, если не на самом деле. Он закончил словами: «Смерть Дублину, Лихтфельдер», и отправил письмо.
К несчастью для этого бедного, но простодушного патриота, в Главном почтовом управлении работала молодая женщина, которая целыми днями вскрывала все письма с подозрительными иностранными адресами и проверяла их на наличие невидимых чернил. К её радости — ведь она устала от нехватки этого полезного товара — между строк этого коммерческого текста, якобы посвящённого тонкостям сантехники, появились эти самые чернила. В одно из ведомств позвонил неосторожный «Моргенс Дублин Лихтфельдер». В те времена ни одному иностранцу не разрешалось выезжать в Ирландию иначе, как через затор в Холихеде. В этот затор пришло сообщение: «Неужели человек по имени Лихтфельдер вчера ездил в Дублин?» Ответ пришёл быстро: «Американец по имени Лайтфилд вчера ездил в Дублин, вернулся прошлой ночью, сейчас едет поездом в Юстон». В Юстоне наш патриот, после ровно трёх дней секретной службы, был арестован и помещён туда, где они тогда находились.
«Я — сказал он, — гражданин США по имени Лайтфилд».
«Это, — заявили в британском кабинете министров, не без возражений, — меняет ситуацию. Вас будут судить в рамках обычной процедуры, и вашу защиту будут обеспечивать адвокаты, выбранные американским посольством за наш счет, вместо военного трибунала».
—
Вскоре — ведь в те времена задержки в правосудии были недолгими — американского гражданина по имени Лайтфилд, он же Лихтфельдер, отдали под суд за предоставление информации врагу; и в течение трех дней за счет правительства один видный адвокат изо всех сил старался подготовить его защиту. Но один великий адвокат, которому предстояло вести дело в качестве обвинителя, изо всех сил пытался решить, с какого вопроса начать перекрестный допрос, поскольку хорошо известно, насколько важен первый вопрос; и тут его осенило.
«Господин Лихтфельдер, — сказал он, пристально глядя на прямую фигуру на скамье подсудимых, — скажите мне: разве вы не были офицером в немецкой армии?»
Руки американского гражданина опустились вдоль тела, и его фигура напряглась. Часами он рассказывал суду, как его целиком и полностью волнует бизнес, предоставляя рекомендации, показывая образцы, объясняя, что — что касается строк невидимыми чернилами в этом письме, отправку которых он признал — дело просто в том, что он встретил на борту корабля, который возвращался, голландского журналиста, который сказал ему: «Знаете, мы, нейтральные страны, вообще не можем получать никаких новостей — пришлите нам что-нибудь — конечно, не вредное для Англии, но что-нибудь, что мы могли бы сказать». И он это отправил. Было ли это вредно? Он отправил лишь пустяки. И теперь, при первом же вопросе, он вдруг выпрямился и — замолчал.
И великий адвокат сказал:
«Я не буду сейчас вас расспрашивать, господин Лихтфельдер: мы перейдем к другим вопросам. Но я хотел бы, чтобы вы обдумали этот вопрос, потому что это не только первый вопрос, который я вам задам, — он будет и последним».
—
И суд объявил перерыв, перекрестный допрос еще не закончился, и этот вопрос еще не был задан.
Рано утром следующего дня, когда надзиратель пришёл в камеру Лихтфельдера, там, держась за шарф, он подвесил своё тело к решётке. Под мёртвыми ногами была отброшена тюремная Библия; но поскольку, благодаря натягиванию шарфа, ноги всё ещё могли касаться пола, патриот подтянул их, пока не задохнулся насмерть. Он ждал до рассвета, ибо на тюремной плитке было написано следующее:
Я солдат, звание которого я не хочу упоминать… Я прошел справедливый суд Соединенного Королевства. Я умираю не как шпион, а как солдат. Я предстал перед судом как человек, но я не могу лгать и лгать… Все, что я сделал, я сделал для своей страны. Я выражу свою благодарность, и да благословит вас всех Господь.
И от десяти юристов — восьми англичан и двух американцев, — которые вместе со мной слушали эту историю, донесся, так сказать, один ропот: «Отлично!»
Так и случилось!
ДЖУДИТ
СЕ МОНТАЖ
, более известный как журналист , чем как писатель, тем не менее, сумел создать несколько выдающихся романов и рассказов, в основном о Первой мировой войне.
Вскоре после окончания Баллиол-колледжа Оксфордского университета он устроился на работу в газету «Манчестер Гардиан» , где работал автором редакционных статей и театральным критиком. Когда К. П. Скотт, главный редактор газеты, был избран в парламент, Монтегю занял пост редактора с 1895 по 1906 год. Он был политически активен в вопросах ирландского самоуправления и пацифизма, выступая и публикуя резкие статьи против британского участия в Первой мировой войне, как и Скотт.
Однако, когда война стала неизбежной из-за немецкой агрессии, он смирился с необходимостью противодействия немецкому милитаризму и вступил в армию, служил в Королевских фузилерах, перекрасив седые волосы в черный цвет, чтобы ввести вербовщика в заблуждение, заставив его думать, что он моложе своих сорока семи лет. Он хорошо служил, быстро продвигаясь по служебной лестнице и к 1915 году стал капитаном британской разведки.
После войны он вернулся в « Гардиан» и возобновил свою антивоенную деятельность, наиболее известной его работой стал сборник газетных статей под названием «Разочарование » (1922). Его самая запоминающаяся фраза, несомненно, звучит так: «Нет ярости сильнее, чем у мирного жителя». Он также писал сатиру и литературные произведения до 1925 года, когда ушел на покой, чтобы полностью посвятить себя написанию художественной литературы, выпустив несколько книг одну за другой: «Суровое правосудие» (1926), «Прямо за пределами карты» (1927) и «Действие и другие рассказы» (1928).
Рассказ «Джудит» был впервые опубликован в сентябрьском номере журнала «The Red Book Magazine» за 1928 год; он впервые был включен в сборник «Action and Other Stories» К. Э. Монтегю (Лондон, Chatto & Windus, 1928).
ДЖУДИТ
СЕ МОНТАЖ
я
Среднестатистический молодой человек лет двадцати может рассчитывать прожить около тридцати шести лет. Но если бы он был младшим офицером пехоты, идущим на фронт битвы на Сомме летом 1916 года, его ожидаемая продолжительность жизни составляла бы тринадцать с небольшим дней. Некоторые воспринимали этот сжатый горизонт одним образом, другие — другим. Один юноша-новичок подумал бы: «Всего две недели? Не стоит бросать это дело на произвол судьбы». Другой подумал бы: «Всего две недели? И жизнь едва ли познана! Надо собрать розу, пока есть возможность».
Фил Грессон считал, что в целом он за розовое вино. Поэтому он взял отпуск на ночь в Дауре, где его рота два дня находилась по пути к мясорубке в Позьере. Затем он одолжил лошадь у подмигивающего военного врача и отправился в Амьен, размышляя, какое вино выбрать к ужину в знаменитом ресторане Гобера. Бургундское, заключил он: бургундское — самое винное вино, центральное, существенное и типичное вино, душа и величайшая мера всех добрых вин земли, вино, которому следует позволить выжить, если когда-нибудь будет постановлено, что после тринадцати с небольшим дней должно остаться в живых только одно вино, чтобы оно выполняло всю работу всей этой радостной компании. Он все это обдумал очень мудро.
В «Гоберсе» было полно народу: Грессону достался последний свободный столик. Вскоре нарастающий гул разговоров заслонил собой бесконечный медленный грохот орудий на Востоке. Вскоре хорошее бургундское вино оказало свое любезное обслуживание, и дружелюбная душа Фила перестала быть одинокой: все голоса за другими столиками слились в один мягкий голос: он узнал в нем добродушный голос всего человечества в его лучшем проявлении — не жесткий, не холодный и не отталкивающий, как иногда казались некоторые голоса. Это погрузило его в восхитительное мечтательное состояние, в трогательную красоту этой крайней быстротечности жизни. Тринадцать дней с небольшим — и вся любовь, вся симпатия, вся радость навсегда утонуть на дне бесконечной ночи. Прекрасно, прекрасно. Индивидуальная жизнь — всего лишь клочок водоворота, образующийся и переформировывающийся на поверхности ручья, а затем сглаживающийся. О! Это было хорошее бургундское. А Фил, скромный и трезвый юноша, выпил его больше, чем когда-либо выпивал за один присест любого вина.
В десять часов он вышел из кафе «Гобер», полный прекрасных мыслей, и решил сначала осмотреть знаменитый собор. Он был довольно умным мальчиком и читал, что великий Раскин считал его, в целом, самым великолепным собором во Франции. Поэтому он направился на север, вдоль улицы Сен-Дени, до ее конца, а затем налево, чтобы добраться до Западного фасада. Западный фасад выглядел вполне прилично, насколько хватало глаз. Но ночь была очень темной; луны не было, на улицах не горели фонари, все магазины были закрыты. И людей было немного. Далеко над южными пригородами один вражеский самолет за другим нес дежурство, бомбя железную дорогу; а бомбы, предназначенные для железной дороги, могут быть доставлены куда угодно.
Одно древнее ремесло, тем не менее, не ослабевало, бомбы или нет. Куда бы ни шел британский солдат после наступления темноты на улицах Амьена в тот год, на его пути зажигались крошечные электрические огоньки, похожие на светлячки; и из сгущающейся темноты, которую создавал каждый из них позади себя, доносилось шепотное заверение, что там есть роза, которая лишь просится, чтобы ее сорвали.
Для непорочного Грессона большинство этих голосов были скорее сдерживающим фактором, чем стимулом для юношеских побуждений. Но как только он повернулся с площади Нотр-Дам, чтобы вернуться на улицу Дю Солей, внезапный луч одного из маленьких электрических фонарей, осветивший его униформу и лицо, сменился английским приветствием, которое резко остановило его: «Один! В такой поздний час! Что скажет мама?»
Сами по себе слова ничего не значили: их задорная веселость была обычным сленгом профессии. И то, что слова были произнесены по-английски, тоже не было чем-то необычным: половина сестер во Франции говорила так же. Что заставило его остановиться и сказать «Привет!», так это качество голоса. В нем было все, чего никто не мог ожидать от языка уличной проститутки, предлагающей свои услуги любому хулигану, которого иностранная армия могла бы ей подкинуть. В нем были глубина и сдержанность. Подобно самым скрытным взглядам редкой и одаренной женщины, он, казалось, тонко указывал и подтверждал многие старые силы и дела, медленно развивавшиеся и долго существовавшие — характер, раса, культура, тщательно оберегаемая и давно существующая. Кроме того, дерзкая ирония проявилась, так сказать, несмотря на некоторое бунтарство в говорящей. И все же, когда он выдохнул свое «Привет!», она вела себя как куртизанка с прихотью. Она сверкнула лампой на свое лицо, волосы, грудь, словно говоря… «Вот! Посмотрите на товар перед покупкой».
Грессон снова ахнул. Эта женщина была Юноной; нет, Трагической Музой — высокая, с пышной грудью, с правильными, серьезными чертами лица, исполненными глубокой и выразительной экспрессии, лицо одной из тех прекраснейших женщин, которые достигли глубокого погружения в нечто иное, чем собственная красота. И она делает это! — она, видя или слыша это, чувствуешь, насколько великолепно далека женщина от простой рабыни или простого животного. Должно быть, где-то огромная ошибка, какая-то фантастическая иллюзия. Все пылкое, сверхрациональное уважение чистосердечных юношей к женщинам в массе пробежало по голосу Грессона, когда он попытался вежливо ответить на своем плохом французском: «А вы, мадам! Под вражеским огнем!»
«Враг? Немец?» — спросила она.
Он объяснил, что сухой гул, который затем становился все громче, был более плавным и непрерывным, чем гул любого британского самолета. «Он летит сюда, — сказал он. — Смотрите!»
Он указал вверх на белое пятно, только что появившееся на нижней стороне облака почти прямо над ними. В этом месте огненные взгляды двух британских наземных прожекторов только что сошлись воедино. Они всматривались в небо в поисках налетчика, каждый прожектор работал самостоятельно, в то время как два городских полицейских обыскивали предполагаемый задний двор своими фонарями. Теперь один из них нашел, и другой тут же развернулся, чтобы разделить находку и помочь не упускать добычу из виду. Словно муха, ползущая по высокому потолку, черная точка скользила по диску, который прожекторы нарисовали светящейся фреской на черном куполе ночи. Но диск двигался вместе с точкой: куда бы ни направлялась точка, вокруг нее сиял ореол ее блеска.
Девушка с нетерпением смотрела вверх. Увидев нечто, раскинувшееся в небе и во всей своей красе, она издала возглас «Ах!», который убедил Грессона в том, что она вовсе не была в унынии, и в то же время, что она была явно взволнована.
«Как Бог!» — пробормотала она. Это заставило Грессона вздрогнуть. Слова, несомненно, были уместны для этого окутанного мраком орудия гнева, отстраненного, одинокого, опоясанного светом, пульсирующего силой, как Иегова древности, паривший на черных крыльях над виновной землей с болтом в руке. Но, Боже! Какая женщина, чтобы видеть это так! Француженка, и все же способная стоять в стороне и видеть, как немецкий бомбардировщик, суетящийся над ней, воспринимает что угодно, только не мерзкую летучую мышь-вампира, выпущенную из ада на час. Наши британцы могли бы так же отстраненно думать о врагах. Но гражданская! — женщина! — к тому же француженка! Она, должно быть, гений.
Пока Грессон переваривал это последнее блюдо из обилия неожиданностей, которые принес ему этот вечер, Иегова выпустил бомбу, совершенно непреднамеренно. Когда в темноте где-то поблизости падает бомба приличного размера, кажется, будто вокруг тебя вспыхнул мощный взрыв пламени. Звук тоже на мгновение заполняет весь твой мир. Затем наступает, всего на секунду, совершенно удивительная тишина, а потом начинают доноситься тихие звуки, оставшиеся после первоначального взрыва. Когда глаза и уши Грессона пришли в себя, большая сломанная ветка дерева мягко опустилась на землю с тихим хрустом падающих веток, какой-то мужчина на улице кричал от боли, а девушка представляла собой бесформенное черное пятно на черновато-сером тротуаре. Металл ее маленькой фонарики звенел о камень, выпадая из ее ослабевшей руки.
Он схватил лампу и посмотрел на неё. Она была жива: её глаз вздрогнул под светом. У неё не было видимых ран. Но у неё был тот взгляд, который Грессону, юноше, теперь хорошо знакомому с кровопролитием, меньше всего нравился из всех взглядов, которые рисовали на лицах и телах странные произведения искусства научной бойни. Это был избитый, затравленный взгляд мыши, забитой насмерть в пыли. Как это часто случалось из-за капризов артиллерийского огня, её раздели до полуголода; её шляпа с цветами была помята и испорчена, все безделушки её жалкого занятия были растрепаны. То, что осталось от её одежды, было помято, испачкано и порвано.
Эта чудовищная и жестокая разруха потрясла молодого эксперта по кровавым расправам больше, чем он мог себе представить, пока не почувствовал это на себе. Все мысли о сексе исчезли в одно мгновение. Теперь она была лишь какой-то жалкой тряпичной куклой, использованной в качестве футбольного мяча — или ребенком, пойманным и ужасно изувеченным какой-то грубой силой, когда он тащил свой маленький грязный обруч по грязи. Он уложил ее, поправил ее растрепанную одежду, как мог, а затем подождал минуту, гадая, сделала ли осколок бомбы с ней все, или только задел и сильно ударил током. В любом случае, что ему делать? Отвезти ее в больницу, подумал он. Пока он склонился над ней, размышляя, она вдруг заговорила, тихо, но с самой искренней мольбой, как будто уловила его мысль. «Не в больницу. Нет».
«Всё в порядке», — заверил он её. «Не волнуйся».
Она немного отдохнула, а затем сказала твердым голосом: «Поможете мне встать?»
Он попытался, и она сделала отчаянную попытку. Это было безнадежно. Одно колено было полностью выведено из строя. Когда она попыталась им воспользоваться, весь ее вес обрушился на него. «Мадам, — настаивал он, — могу я отнести вас в больницу? Это всего двести ярдов».
Она сказала: «Нет, нет, умоляю вас, ради Бога», — так жалобно, что он замолчал. «Вы не представляете, — прошептала она с пылом, — как бы французские больничные работники обращались с такой женщиной, как я».
Это вызвало в нем новый приступ сострадания. Он не мог сделать то, чего она так боялась. Но, Боже! Как бы они расхохотались, представив его сейчас там, в растерянности и недоумении, с головой и шеей мидианитской трагической царицы на руках! «Но, мадам, что же делать?» — спросил он голосом почти таким же умоляющим, как и ее.
«Ты мне поможешь? — Нет?» — умоляюще спросила она, как всегда, по-английски. «Я живу… о, совсем недалеко, и если ты мне поможешь, у меня там есть друг… Я буду там в порядке, если с твоей безграничной добротой…»
Но одной лишь помощи было недостаточно. Робко и осторожно он поднял её на руки, сказал: «Ты должна указать мне дорогу», и отправился в путь, не зная куда, по пустым и гулким улицам. Она провела его по улице Сен-Дени, вдоль улицы Трёх Камешков — Риджент-стрит или Бродвей Амьена — и вниз по меньшей улице Трёх Обнажённых Тел Без Голов к неосвещённому дому в её дальнем конце.
На этом живописном пути они не встретили ни души, кроме отряда капрала из английской военной полиции, отправившегося на свою вечную охоту за пьяницами и бродягами. Как обычно, капрал окликнул какой-нибудь фургон. Он не был серьезно возмущен. Любое природное любопытство, с которым британский солдат-полицейский отправлялся прочесывать улицы Амьена в те дни, быстро угасало. Даже вид второго лейтенанта, уносящего бледную Аспасию, с кровью, капающей с высоких каблуков туфель, не вызвал удивления. «Проходите, британский офицер, и все в порядке», — так капрал отказался от дальнейшего интереса к инциденту.
Грессон мог бы пожелать, чтобы слова лучше описывали ситуацию. Верно! Да что там, не говоря уже о более общем неточном описании, девушка судорожно дергалась в его объятиях, услышав вызов капрала; одна из ее рук куда-то провалилась в платье и так и не вылезла оттуда полностью, но он мог поклясться, что между ее полускрытыми пальцами он увидел блеск серебристого маленького пистолета — миниатюрного, способного дать достаточную дозу, и при этом имеющего удивительно малое смещение воздуха в кармане.
«На вашем месте я бы не стал это выносить на всеобщее обозрение», — сказал в тот момент Грессон — на своем плохом французском, но отеческим тоном, каким может позволить себе старый профессиональный знаток оружия, объясняя этикет его использования неопытной молодой женщине. И она восприняла это именно так — оставила пистолет в его убежище, вытащила руку, показала ему открытую и пустую ладонь и сказала: «Смотрите! Я мудра », как французский ребенок, дающий обет быть хорошим. Но зачем вообще пистолеты?
И почему они вошли в этот темный домик на улице Трех Обнаженных Тел таким странным образом? Он хотел позвонить в звонок, но она сказала: «Нет. Пожалуйста, подведите меня поближе. Я постучу», — и затем она сделала странную маленькую татуировку на стеклянной панели большим кольцом, которое носила. Казалось, будто кто-то стоял по другую сторону двери, ожидая в темноте этой татуировки, и тут же внутри появился тусклый свет, и дверь открылась. Ее открыла степенная женщина лет тридцати, одетая как больничная медсестра, которая тут же потеряла самообладание, вскрикнула от ужаса и бросилась на пациента с диким всплеском печали и нежности.
«Она ранена. Не может ходить. Бомба, понимаете», — сказал Грессон на своем плохом французском. «Позвольте мне отнести ее в комнату».
Медсестра, с трудом сдерживая рыдания и попеременно бросаясь вперед на несколько шагов и тревожно оглядываясь назад, повела его вверх по лестнице. Несмотря на сохраняющуюся тревогу, он почувствовал облегчение, оказавшись вне улицы. Здесь он, по крайней мере, не увидит британского капрала. Укрывшись от всеобщего осмеяния, он мог обращать внимание на окружающее. И какой это был дом! Каждая лампа, каждая занавеска, каждый камин и каждый стул имели мрачный, холодный, унылый классический вид, свойственный французским буржуазным интерьерам. Он жил в таких домах. Но дом самого чопорного торговца, самого несгибаемого сельского адвоката выглядел менее уныло преданным традициям, чем этот. И это беседка для Венеры, пафийская беседка! Да это способно заморозить даже вакханку.
И эти женщины тоже! Тусклый свет лампы сверху может придать любому лицу серьезность, но ни одной из них это не было нужно. Они создавали у него ощущение, что он заслужил их расположение, но также и то, что в них было что-то такое, от чего он был совершенно «отстранен» — далеко за его пределами, и никогда не приблизится к этому, и все же необъяснимо тепло к ним относился. Могло ли это быть обычным явлением для женщин, для которых мучения их женственности стали профессией? И как же эта израненная женщина терпела муки, которые, должно быть, причинял ей его неуверенный шаг! Настоящая Жанна д'Арк!
Он почтительно уложил её на кровать, которую ему показала другая. Затем, как ему казалось, он принял правильный для больного весёлый тон и попрощался на своём самом приличном французском: «Eh, bien, au revoir, Mesdames».
С самой дружелюбной искренностью раненая женщина сказала: «Нет. Никогда. Никогда. Если вы когда-нибудь снова встретитесь со мной, случайно, думайте только об этом — что вы в опасности, и уходите очень быстро, не глядя и не говоря ни слова. Пожалуйста, не считайте меня неблагодарной. Я не была без сознания ни на мгновение сегодня ночью. Я знаю всю вашу храбрость, доброту, силу и ваше чистое и нежное сердце, когда я была унижена. Я говорю «Никогда», потому что это единственное доброе слово, которое я могу сказать, не будучи неверной».
Она говорила с чувством, словно существовала реальная ужасная опасность, как в старых романах, от которой ему следовало остерегаться. Что ж, он полагал, что «женщина легкого поведения», учитывая все ее познания, должна хотеть предостеречь любого мужчину, которому она желает добра, — предостеречь его от своего собственного мира с его духовными издержками и страданиями. Он посмотрел на пожилую женщину, словно возражая против слишком сурового приговора.
Между двумя женщинами, казалось, происходил обмен вопросительными и ответными взглядами, после чего старшая тоже качала головой, как всегда, с выражением, сочетающим в себе сдержанность и доброжелательность.
В последний момент он не удержался и усмехнулся, возражая против этого окончательного решения о разрыве с столь прекрасной загадкой. «Мадам, — сказал он довольно умоляюще, — можно мне даже имя запомнить не буду?»
Она повернула свое бледное лицо на подушке и посмотрела на его искреннее, заинтересованное лицо — лицо английского «хорошего мальчика» в самом лучшем его проявлении — с какой-то пылкой добротой. «Да, — сказала она, — Джудит. Запомни это как следует».
Она закрыла глаза, и другая женщина выпустила его из дома.
Он тут же отправился звонить в отель «Дю Рейн» и искать место для ночлега. В каком-то смысле он чувствовал себя немного неловко. Разве он не отправился, как другие, посмотреть на жизнь и хорошо провести время, как говорится? Разве врач не подмигнул ему, когда он брал лошадь? Что скажут в столовой, когда он вернется и заявит, что все еще сохранил свою нелепую невинность? Разве они не будут смеяться? И все же он был в восторге. Он не получил того, что они так высоко ценили. Но он получил то, что, каким-то образом, было больше. Его коснулись высокие и страстные очертания чего-то, что пронеслось мимо. Каким-то неопределенным образом в мире стало больше, чем прежде: жизнь стала более захватывающим приключением.
II
Среднее значение, каким бы точным оно ни было, — это всего лишь среднее значение. Это не максимум. Не благодаря своим мерам предосторожности Грессон пережил следующие две недели. Он хорошо проявил себя в тщетной атаке и под сокрушительной контратакой. Когда остатки дивизии были выведены из строя, он остался единственным офицером в своей роте. Таким образом, он стал исполняющим обязанности командира всех тридцати семи сержантов и рядовых, оставшихся в живых.
Через Альбера и Амьен измученный остаток поезда плелся вслед за ним до Айи, на Сомме, чтобы отдохнуть и набраться сил, и одна из его многочисленных долгих остановок была сделана под деревьями бульвара дю Май в Амьене, в нескольких минутах ходьбы от улицы Трех Обнаженных тел. Ноги Грессона казались тяжелыми, как мешки со свинцом, но он побрел дальше, чтобы хотя бы мельком увидеть гроб, хранящий тайну. Вся тайна исчезла. В окне застряло облезлое объявление о сдаче дома в аренду: ставни были закрыты.
Так закончилось его единственное арабское ночное развлечение. Он, шатаясь, вернулся к мужчинам, которые валялись и ерзали под пыльными листьями, и еще через десять минут они отправились к Пикиньи и Айли.
Грессон не просил у Бога и великих и мудрых людей ничего, кроме того, чтобы его исполняющий обязанности командующего получил окончательный статус. Но пути высшего командования — не пути подчиненного, и его желания — не их. Как раз когда солдаты удобно устроились и с восторгом играли в футбол в августовской пыли, Эйлли сверху поступил приказ Грессону немедленно явиться к полковнику Маллому из разведки в главный штаб.
Полковник в красном значке показался ему на удивление не похожим на члена полка. Он разговаривал с человеком так, будто таких понятий, как звания, не существует. Итак, сказал он — казалось, он знал о Грессоне всё — Грессон прошёл инженерный курс в Шарлоттенбурге до 1914 года. Да, двухгодичный курс. Хорошо ли Грессон знал Германию? Некоторые её части — да — Дюссельдорф, Кёльн, Бонн, Франкфурт — большую часть Рейнланда. Хорошо ли он говорил по-немецки? Даже смиренный Грессон не мог отрицать это так же категорично, как и любые обвинения в хорошем владении французским. Разве у него и его сестры не было любимой ганноверской гувернантки всё их детство? В любом случае, полковник пресек любые попытки скромничать, начав с этого момента говорить по-немецки с таким совершенством, которое Грессон наблюдал с почтительным, хотя и молчаливым, удивлением. Грессон, в свою очередь, произвел приятное впечатление. «Боже мой!» — сказал полковник, наконец перейдя на английский. — Вот это лингвист! Ты недолго продержишься в рядах Второго Добычи!
«Я исполняю обязанности командира роты, сэр», — с некоторой гордостью ответил Грессон.
«И это чертовски здорово», — любезно сказал Маллом. «Я пробовал. Я пробовал только одну вещь, которая лучше. Угадаете, что это?»
«Нет, сэр», — сказал Грессон. На самом деле он сомневался, что в мире вообще существует подобное сокровище.
«Это игра, — сказал полковник, — с примерно тем же риском, только ты играешь в одиночку и в абсолютном хладнокровии — в радиусе пятидесяти миль нет никого, кто не был бы врагом».
«Теперь я понимаю, сэр», — сказал Грессон.
«Конечно, это работа для волонтеров. Я не настаиваю на вашей поездке в Германию — даже не советую. Я лишь говорю, что с вашим знанием местности, исключительным знанием немецкого языка и — извините — вашей очень остроумной физиономией, вы могли бы заниматься разведывательной работой чрезвычайно высокой ценности. Хотите?»
Сердце Грессона трепетало от радости. Вот он, в самом сердце розы, вовлечённый в последнюю, сокровенную тайну и волнение славной войны. «А кто бы не радовался, сэр?» — сказал он.
III
В уютном загородном доме в Артуа группа британских офицеров, казалось, вела спокойную и размеренную жизнь на протяжении большей части войны. Они не обедали вне дома, но солдаты из соседних офицерских столовых, видя двоих или троих из них на дороге, думали, какие они странные, какие свежие и нетронутые заветные награды были у большинства из них, какие домоседы некоторые из них выглядели и сколько времени у них, казалось, было на прогулку или верховую езду. Какой-то остряк предположил, что они основали своего рода мужской монастырь, последнее чудо войны, где все официальные награды за боевую доблесть достались за невинную жизнь в посте и молитве. Вероятно, никто из соседей не замечал, что время от времени кто-то из этих праздношатающихся исчезал на несколько дней, месяц или вовсе, и не знал, что один из ее отшельников только что был внесен в «Газетту» как «пропавший без вести»: предположительно, погибший в руках врага.
В этом скромном месте и в других разведывательных центрах находчивый Грессон теперь учился. Он изучил всю систему и структуру шпионажа и контршпионажа, его сестры-близнеца. Он освоил «Подземную железную дорогу» — маршруты, по которым направляли беглых британских военнопленных или разыскиваемых шпионов, переходя от одного проводника к другому, пока не достигал «переправы» через линию фронта противника, после чего нужно было рискнуть совершить последний рывок. Он слышал о голубиной почте и маленьких огненных шарах, которые улетали на восток на западном ветру с одним-двумя голубями в корзинке, висящей внизу, и маленьким пламенем, аккуратно настроенным так, чтобы шар приземлился там, где его ожидали друзья, примерно на нужном расстоянии позади фронта противника. Его мысленно стала видеть Германию и оккупированные части Бельгии и Франции как карту, густо усеянную мельчайшими пятнами британской красной метки — глазами и ушами британской разведки, отмечающими каждое движение немецких войск, орудий, припасов, железнодорожного металла и госпитального оборудования.
Это были местные агенты, и время от времени их нужно было навещать, как купец в Нью-Йорке или Лондоне навещает своих агентов в Китае или Африке, просто чтобы оценить их эффективность и преданность делу, подбодрить их, обучить новейшим методам рекламы, транспорта и продаж, а также вселить в них вдохновляющую веру в то, что хорошая работа никогда не остается незамеченной олимпийскими взорами фирмы и что добродетельных ждут блестящие награды. О! Многому еще предстоит научиться. И в ближайшее время много работы, но ненавязчивой.
IV
За два года он в совершенстве овладел этим трюком и стал майором с хорошими оценками, когда летчик, еще более юношеский, чем он сам, сбил его в сумерках зимнего вечера на большом замерзшем поле в излучине Рейна между Годорфом и Кёльном.
В глазах разума такое снижение было невозможно. Это было почти так, как если бы немецкий самолет высадил пассажиров в Ричмонд-парке. Но успех некоторых блефов зависит именно от их абсурдности. Они слишком безумны, чтобы от них защититься. У румяного пилота майора Грессона было достаточно времени, чтобы дерзко попрощаться: «Прощай, старый сын», а затем ловко подняться из окаменевшей грязи и грубой травы поля и взлететь по своей крутой винтовой лестнице на нужную высоту, прежде чем все прожекторы от Бонна до Кёльна начали искать его по всему небу.
Немецкая зенитная пушка на быстроходном грузовике оказалась на месте через пять минут, под усердным руководством демобилизованного баварского солдата, повидавшего всякое, последние несколько сотен метров. «Одноместный самолет, сержант. Небольшой биплан», — сообщил он сержанту, отвечающему за пушку. «Думаю, у этой свиньи проблемы с двигателем. Боже мой! Если бы у меня была моя старая винтовка! Но ах! Эта проклятая нога! Я даже не успел к нему приблизиться».
Бедняга действительно очень хромал из-за раны на колене, которая положила конец его военной службе и заставила его скитаться по дорогам Рейнланда в старой армейской форме и сапогах, переодеваясь в старые, поношенные брюки. Он также носил Железный крест и не скрывал, что у него в кармане лежала куча купюр, которые, несомненно, приносили ему завидную прибыль, пополняя его военную честь. Лицо у него было молодое, светлое и находчивое, но он внимательно разглядывал номер полка из красной шерсти на погоне сержанта, прежде чем что-либо сказать о своем полку.
Небольшая суматоха вскоре утихла. Сержант вручил молодому ветерану сигару и отправился в путь со своим орудием и расчетом. Затем хромой баварец бодро побрел по главной дороге, ведущей на север, где мутное красное свечение на нижней стороне облака указывало на местоположение Кёльна. Сумерки уже были почти ночью; тонкий свистящий ветер обдувал лицо баварца; черный иней застывал.
Примерно каждые полмили баварец резко останавливался и внимательно прислушивался. Ни один ботинок, кроме его собственного, не звенел на дороге. После каждого раза, когда он таким образом убеждался, что находится один, его хромота уменьшалась, и он ехал гораздо быстрее, пока не приблизилось время снова прислушаться. Когда в поле зрения показались немногочисленные тусклые огни деревни Роден, он снова очень сильно захромал.
Это был вечер вторника. Вечером следующего понедельника, в сумерках, этот юный пилот, без наблюдателя в кресле, должен был выключить двигатель на огромной высоте и на большом расстоянии и бесшумно спуститься к тому самому месту, где он совершил свою первую посадку. Там, если бы он был еще жив, бывший немецкий солдат должен был бы сморкаться белым платком и насвистывать «Дозор на Рейне» с небольшими вариациями, но всегда в фортиссимо.
Как вы понимаете, это было тщательно продуманное решение. Поскольку их застали спящими там всего шесть дней назад, немцы были уверены, что будут следить за обстановкой — настолько уверены, что ни один британский пилот не станет настолько глупцом, чтобы позволить себе подобные вольности в течение долгого времени. Немцы были настолько уверены в этом, что британский штаб ВВС вполне обоснованно полагал, что на следующей неделе для этого парня не будет более безопасного места для посадки. Видите ли, во время войны мы все стали психологами. Мы проникали в самые глубины мыслей нашего врага: в его сомнения, контрмысли, предубеждения и последующие размышления. Иногда нам удавалось добиться грандиозных результатов. А иногда нет.
В
Длительная поездка Грессона по следам агентов закончилась до полудня воскресенья. Он был этому чрезвычайно рад. Каждый визит представлял собой отдельную опасность. Ведь многие шпионы находятся на содержании обеих сторон. Это означает двойные деньги, а также защиту с каждой стороны и множество новостей, которые можно получить с каждой стороны и продать другой. Их двойная игра часто известна одному или обоим их работодателям; но даже тогда их могут считать полезными. Короткие порции ложной информации могут быть ловко подброшены двойному шпиону, чтобы он мог их подхватить и передать своему второму плательщику.
Но даже у двойного шпиона могут быть другие, более непреодолимые страсти, которые вступают в конфликт с его неутолимой жаждой денег. Он может на самом деле поддерживать одну сторону, но втайне желать ей победы, и это может быть не та сторона. Известны случаи, когда шпион совершал весьма драматичный окончательный разрыв с одним из своих двух деловых клиентов. В последний раз, когда того самого крупного шпиона, как его считали, сбили за немецким фронтом, он выстрелил из револьвера в английский самолет, который только что его сбросил. Другие «заявляют о победе», как мы говорим на скачках, донося на коллегу-шпиона, с которым они встречаются в стране по своему выбору.
Грессон всё это знал. И что бы ни говорили о захватывающих ощущениях и прелестях опасности, он никогда не входил в дом какого-нибудь продажного подонка, который в любой момент мог бы распахнуть окно и кричать, чтобы полицейский увёл Грессона на бойню, с безупречным и искренним удовольствием. Между этими звонками и следующими он немного отдыхал от страха, разглядывая витрины магазинов или пейзажи, пока не чувствовал, что ему не помешала бы ещё одна порция дурного парада. К полудню воскресенья он уставал от тяжёлого труда по сдерживанию своих опасений так же, как если бы вас брили тридцать раз за неделю у человека, который мог захотеть перерезать вам горло — примерно поровну.
Грессон, хотя и неплохо преуспевал в качестве змея — как в профессиональном плане, так и на благо своей страны, — в некоторых других отношениях всё же был немного похож на голубя. Он был прост: он не мог угнаться за более энергичной молодёжью своего времени; он плохо умел насмехаться; ему никогда не приходило в голову, что вещь обязательно должна быть полным мусором, если другие люди ценили её несколько сотен лет. На самом деле он был неординарным человеком, и он делал и думал то, что хотел, не выставляя это напоказ. Это беззаботное неуважение к современной моде зашло так далеко в его частной жизни, что он довольно часто ходил в церковь просто потому, что ему нравилось туда ходить. И хотя у него не было дара молитвы, как у некоторых людей, у него было тайное увлечение: находясь в церкви, он с сильным и смиренным стремлением к чему-то более достойному, что он особенно ценил или чем восхищался, а также испытывал пламенную благодарность — кому именно, он не мог сказать — за все, что в последнее время с ним случалось хорошо. Поэтому ему пришло в голову, что, имея полдня свободного времени в Кёльне, он пойдет на послеобеденную службу в собор.
Он нашел свободное место во внутреннем южном проходе, возле колонны, и слегка повернулся налево, так что перед ним открылся вид на весь огромный неф. В зале почти не было других мужчин. Все тысячи женщин, заполнивших его, были одеты в мертвенно-черное, и большинство из них — в платья вдов, занимавших полфурлонга. Некоторые лица были закрыты вуалями, некоторые — нет. Даже среди женщин без вуалей многие беззвучно плакали: многие другие лица были изуродованы обжигающим соляным ожогом от тайных слез.
Зимний дневной свет угасал; свет фонарей был скудным; напротив Грессона, в северных окнах, прелаты, святые и геральдические гербы погружались в сплошную сияющую тьму. Тусклый религиозный свет был самым мрачным: готическая лесная мгла, смерть короткого, горького дня, тени в сердцах всех этих влюбленных женщин, огромная туча, сгущающаяся над падающей страной — Грессон чувствовал, как все это давит на него, успокаивая и смягчая его.
По мере того как служба продолжалась, он незаметно всё больше и больше отдавался ей. Он позволял ей действовать на него, как ей вздумается. Вскоре он потерял всякое осознание своего маскировки и опасности — фактически, всего, кроме обряда, песнопений, образа, подразумеваемого и вызываемого всем этим, образа молодости и её даров, даже дара внутренней безмятежности чистой души, отданной добровольно ради любви к чему-то незаслуженно любимому. Просто поддерживать в своём сознании эту мысль было экстазом, который нужно было продлить на пике и в пылу радости, пристально глядя на что-нибудь, на что угодно, на пламя высокой свечи, на блеск медной кафедры. И он смотрел прямо, вдоль ряда выстроившихся лиц, на свет, горящий вдалеке, пока незначительное движение перед ним не разрушило шаткое чары этого напряженного мечтательного состояния. Одно из лиц слегка повернулось к нему, словно интенсивность его взгляда испустила некий поток, который едва ощущался на щеке. Женщина пристально смотрела на него с выражением полного изумления.
Он сразу узнал её. На ней были вдовьи одежды; черты лица были тоньше: казалось, какая-то сила взяла их, когда они были мягче, чем сейчас, и превратила в неподвижную трагическую маску; если бы все потерянные надежды мира были свалены в одну могилу, такая маска могла бы быть возложена на её изголовье. И всё же он узнал её сразу. Он был уверен, что ни одно другое лицо не могло бы обладать такой гордой скульптурой бровей и подбородка, или таким сдержанным самообладанием губ и глаз, которые он, во всём своём распутном облачении, носил по улицам Амьена.
Но она же здесь! Конечно же, она тоже должна быть здесь как шпионка. Не обычным способом, ведь она была бы в его списке. Возможно, она была одной из тех ужасных женщин из легенд, царственных и чудовищных Далил, орудий садистской мести, которые с удовольствием превращали похоть врага в джин и ножи, чтобы поймать его и заколоть. Ему показалось, что Франция и раньше рождала таких женщин. Так ему сказал военный врач.
Служба подходила к концу, женщины устало поднимались с колен, слегка покачивая юбками, и расходились. Женщина-химера немного подождала. Грессон тоже подождал, пока она не посмотрела на него или не сделала жест — он не был уверен, что именно, но знал, что его приглашают следовать за ней. Когда она направилась к западной двери, он последовал за ней.
Там, где под крыльцом слабо горела лампа, она остановилась, обернулась и сказала: «Ну и что? Это вы!» на немецком языке, на котором там все должны говорить.
«Надеюсь, вы выздоровели, — сказал он, — без сильной боли».
«Боль!» — казалось, она отвергала мысль о том, что такая боль может иметь значение. Она смотрела на его разношерстную одежду — как у инвалида, демобилизованного, с изношенными обрывками старой формы. Ее взгляд немного смягчился. «И поэтому, — сказала она, — все это время ты был одним из нас — и на службе, как и я, в этом ужасном городе — ужасном!»
«Мы!» — его слова прозвучали лишь как вздох, подобный тому, что вырывается из уст, когда дыхание перехватывает от какой-то сенсационной новости или странного видения. «Можно нам пройти дальше?» — спросил он. «Там?» Он указал на широкую мощеную площадку к востоку от Домхофа, где раньше никто не ходил.
Она кивнула и пошла рядом с ним. Он использовал каждую секунду молчания, чтобы обдумать дело и спланировать побег. Так вот кем она была — соблазнительницей-шпионкой всех времен, а он — британским глупым офицером, который будет бормотать ей на шепот. Она могла бы и его поймать. Слава богу за эту бомбу! Но теперь он был у нее в руках — пойман, обречен, в тот момент, когда он оговорится по-немецки или выдаст факт, который его выдаст.
Они дошли до большой пустой площади, выложенной плиткой, когда она резко спросила: «Ты знал, кто я, когда спасал меня? Ты знал, что я мертва, если меня однажды доставили в больницу с бумагами, которые были у меня в одежде?»
Он не ответил. Он задал свой собственный вопрос: «Документы, мадам? Британские документы? Военные?»
«Конечно. Все мои клочки ткани попали ко мне во время той поездки во Францию».
«От британских офицеров? От которых вы получили…?» В его голове вспыхнула неосторожная, но неукротимая ярость. Только подумайте о беднягах, возможно, о его собственных друзьях, приговоренных к смерти, пытающихся получить последний глоток удовольствия в этом мире, а затем обманутых этой благородной шлюхой и вынужденных предать жизни своих людей! И все же в его природе было свойственно сдерживать язык, прежде чем произнести самое ядовитое слово.
Но она отчасти поняла. «Нет, — сказала она. — Ваша была первой британской формой, к которой я приблизилась — в этом смысле. В этом и было чудо. Бог поместил в нее немца, чтобы тот меня охранял — настоящего немца, чистого духом, храброго. Да, это было чудо — я была подобна Аврааму. Я рисковала тем, что было для меня дороже всего, и в последний момент моя жертва была спасена, и вы были последним и первым человеком, которому я должна была отдать свое тело».
Изумление заглушало его гнев. Не должно было. Его задача не заключалась в том, чтобы быть тронутым или восхищаться. Это не был способ добраться домой и забрать с собой добычу. И всё же он был тронут. Бывают моменты, когда кажется, что не проявлять восхищения, даже перед врагами, было бы предательством всего самого прекрасного в жизни. Он пробормотал: «Ты принёс эту жертву!»
«Какая женщина не стала бы… ради Германии… если бы знала всё, что знаю я?» Её голос был негромким, но в нём чувствовалась та мрачная страсть, которая бывает у некоторых женщин, склонившихся и преклонившихся перед ребёнком в экстазе. Они остановились перед флагами. «Только слушайте!» — сказала она, и он почувствовал, как удерживающий палец коснулся его рукава.
Неосвещенные улицы опустели. Тишина была почти полной. Сквозь нее доносился настойчивый шепот великой реки, занятой своим делом, задевающей сотни причалов и набережных настойчивым плеском своего полноводного потока. «Рейн!» Произнеся это слово, она словно цеплялась за него и ласкала, как будто само его произнесение было ключом, открывающим доступ в сады блаженства. «Рейн, и виноградники, и леса, и вся старая, добрая, простая жизнь смуглых, трудолюбивых людей в деревнях, и песни, и дорогие сердцу обычаи наших собственных».
Он пробормотал: «Как ты мог это сделать?» У него была сестра, которая могла бы многое сделать для Англии, но некоторые вещи были почти немыслимы.
«Видите ли», — сказала она тише, как подруга рассуждает с подругой. «Мой муж погиб в месяц нашей свадьбы. Мои два брата погибли. У меня не было сестры. Мои отец и мать умерли. Мы проигрывали войну, и мой муж говорил, что любую войну можно выиграть, если знать, что задумал враг. И Джудит выиграла великую войну таким ужасным образом, почему бы и мне не выиграть? Но, о! какой ужас – да, вы правы, вы понимаете – мысль о каком-то мерзком, похотливом, полупьяном кабане с его слюнявыми клыками. А потом произошло чудо, и вы были учтивы, благородны и нежны сердцем и руками. Знаете, чего я желала – втайне, когда думала, что вы англичанка, я желала всем сердцем – конечно, это было лишь дикое, фантастическое желание – чтобы однажды какой-нибудь англичанин – только он – оказался в такой же смертельной опасности, как и я, и я тогда помогла бы ему».
«Вы бы ему помогли?»
"Да."
«Даже если бы опасность представляла собой ту же самую опасность, что и ваша?»
«Вы имеете в виду, если он…?»
«Да, а что, если бы он был в Германии и делал то же, что и вы во Франции? Что, если бы вы встретили его здесь сейчас, крадущегося под прикрытием, и вдруг увидели, кто это?» Примерно в тридцати шагах отсюда, через темную площадь, часовой перед зданием расхаживал взад и вперед по своему посту, делая при каждом повороте аккуратный топот ногой. «Не могли бы вы окликнуть этого часового?» — спросил Грессон.
Он не понимал, почему прикасается к этому и верит ей на слово. Мы сами не знаем, почему делаем многое из того, что делаем. Что-то помимо разума, что-то, стоящее ниже него, излучает неукротимую энергию, которая вырывается на поверхность, словно пузырь воздуха с невидимого дна бассейна. Она должна взорваться и начать действовать.
Она в одно мгновение поняла, что он имел в виду. Она замерла на месте; казалось, она выросла еще выше. Он почувствовал, что упустил свой шанс; ему конец — он пытался ударить по чему-то, что могло бы быть причиной ее свирепого и великодушного ума, и ударил только по свирепости. В темноте он видел, как ее глаза горели на него, как глаза зверя, прячущегося в пещере. «Ты посмел!» — сказала она с пылкой, тихой яростью. «Ты посмел опорочить эту форму! — этот крест!»
Игра была практически проиграна. И он мог поклясться, что одно точно не поможет ему в отношениях с ней — это нытьё. «Ты посмела на худшее, храбрая женщина, — сказал он. — Ты была бесстыдна».
На секунду-две она промолчала, не обращая внимания на его насмешки. Она стояла совершенно неподвижно. Странное, ясное спокойствие, которое неизбежна для некоторых мужчин в условиях крайней опасности, охватило его. Он почти спокойно размышлял: боролось ли что-нибудь еще в ее душе? Остался ли у него хоть один друг в этой грозной цитадели?
Когда она наконец заговорила, это был тихий, полный обиды голос. «Зачем, ради Бога, ты мне это сказал?»
«Бог знает. Я не знаю», — сказал он совершенно искренне. «Возможно, потому что вы говорили о себе ужасные вещи — до боли интимные вещи. Лучше немного ответить взаимностью, не брать все сразу. Наверное, это своего рода тщеславие. Ну, разве вы не вызываете часового?» — спросил он почти резко, руководствуясь каким-то невнятным чутьем борца, подсказывающим, когда нужно сменить хватку, сильнее напрячься или на мгновение уступить.
Она сделала какой-то жест — он не мог разглядеть, что именно: он догадался, что она откладывает, еще на несколько минут, его смертный приговор. Ее голос, когда он наконец раздался, был почти рыданием. «Что тебя заставило прийти? Тебя! — мужчину, которому нужно вести честную борьбу! У женщины нет ничего, кроме хитрости и сексуальности. А мужчина! Зачем тебе было становиться шпионом? Какой дьявол тебя овладел?»
Он не взвешивал слова своего ответа. Заяц, на бедра которого обжигает дыхание борзой, не взвешивает то и это. Какой-то бог подсказывает ему, когда нужно удвоиться и куда идти, и он это делает. «Послушай еще раз», — сказал он в свою очередь, так настойчиво, что она тоже затаила дыхание, и снова послышался шепот Рейна. «Послушай его — тебя», — сказал он тихим голосом, таким же серьезным, как и его шум. «Вы думаете, у меня ничего подобного нет в ушах? Я живу в доме на Темзе, недалеко от плотины. Когда я был мальчиком, я каждую ночь засыпал под шум журчащей воды — всегда одинаковая и всегда меняющаяся, словно чей-то голос. Что ж, это мой Рейн. Это голос моей страны, для меня. Именно он заставил меня надеть этот костюм и приехать сюда. Когда я лягу спать в вашей тюрьме сегодня ночью, я буду слышать его, пока не усну. Не думаю, что всё это рационально. Ваша Германия, возможно, гораздо лучшая страна, чем наша. Но это любовь. Разве не ею следует руководствоваться? Разве это не оправдывает всё, что делается для неё — даже то, что вы собирались сделать для неё — даже то, что я делаю здесь?»
«Уходите скорее, — сказала она, — пока я не вспомнила о своем долге».
Он понял, что она протягивает руку на прощание. Он обнаружил, что рука не в перчатке, и дважды поцеловал её тыльную сторону. «Ты ещё прекраснее, — сказал он, прежде чем отпустить руку, — чем я думал о тебе той ночью в Амьене».
«А у тебя, — сказала она, — то самое великое сердце, которое я тогда в тебе увидела».
Она поспешила в сторону прибрежного квартала за мрачной громадиной собора, а Грессон поспешил в противоположную сторону, почти забыв, хромая, спрятаться на переполненной улице Хоэ-штрассе и направиться к старым Северинским воротам на юге. Кёльн был довольно большим городом, но недостаточно большим, чтобы вместить эту великолепную женщину и его самого.
VI
Как подобает королю-конституционалисту, самолет бесшумно скользил вниз по длинному склону от облаков к полю в излучине Рейна. «Еще не схвачены, сэр?» — хмуро спросил юноша, когда Грессон забрался внутрь. «Простые души, эти немцы».
Грессон не был так уверен. Но отвечать было не нужно. Вихревой поток от пропеллера начал сдувать иней с земли под самолетом. Больше ничего нельзя было сказать без усилий, да и расслышать было бы сложно, пока разноцветные огни их родного порта не устремились вперед и вверх, привлекая внимание замерзшего путешественника.
ПАЙФФЕР
ЭйВи Мейсон
Плодовитая и выдающаяся писательская карьера Альфреда Эдварда Вудли Мейсона (1865–1948) принесла ему успех в нескольких жанрах, прежде всего в детективной литературе и исторических романах.
Как автор детективов, он внёс значительный вклад в жанр, создав инспектора Хано, первого официального полицейского, заслуживающего внимания в детективной литературе XX века. Как и большинство французских детективов, изображённых в английских детективах, он является комическим персонажем, хотя и не таким карикатурным, как Анри Бенколен Джона Диксона Карра или Эркюль Пуаро Агаты Кристи (который формально бельгиец). Широко признано, что Кристи, преданная поклонница детективной литературы, во многом основывала свой знаменитый образ на Хано, который появился в шести романах, получивших такое высокое признание, что первые два, « На вилле Роза» (1910) и «Дом Стрелы» (1924), были включены в престижный список Говарда Хейкрафта-Эллери Куина, посвящённый основополагающим произведениям в истории жанра.
Одинаково успешно Мейсону были присуждены как приключенческие, так и исторические романы, самым известным из которых является «Четыре пера» (1902), классическая история о солдате, которому вручают белое перо, символ трусости, после чего его отвергают друзья, семья и сослуживцы, и о тех испытаниях, которые он проходит, чтобы доказать им обратное. Из множества экранизаций «Четырех перьев » версия 1939 года с Ральфом Ричардсоном и Джоном Клементсом в главных ролях считается лучшей и до сих пор остается популярной на ночных телешоу.
По мотивам многочисленных художественных произведений Мейсона было снято множество фильмов, имевших как коммерческий успех, так и признание критиков. Его стиль письма отличался плавностью, персонажи — правдоподобностью, настроение — убедительностью, и, прежде всего, его истории были превосходны. Тщательно прорабатывая реалистичные детали, Мейсон часто использовал личный опыт в своих книгах. Его работа в парламенте привела к созданию политического романа, его роль гражданского руководителя британской военно-морской разведки во время Первой мировой войны послужила материалом для его шпионских романов, а его путешествия по Ближнему Востоку легли в основу подлинного фона для некоторых его приключенческих произведений.
Рассказ «Пайффер» был впервые опубликован в июньском номере журнала The Story-Teller за 1916 год; впервые он был включен в сборник «Четыре угла света» А. Э. У. Мейсона (Лондон, Hodder & Stoughton, 1917).
ПАЙФФЕР
ЭйВи Мейсон
На мгновение я удивился, увидев в Лиссабоне полного и румяного Слингсби. Он пил вермут с газировкой в пять часов вечера в кафе неподалеку от большого отеля. Но в то время Португалия все еще была нейтральной страной и излюбленным местом охоты для многих тысяч немцев. Слингсби так лениво развалился в кресле, что я не мог не заметить, что его дела были срочными и серьезными. Поэтому я прошел мимо, как будто никогда раньше его не видел. Но он окликнул меня. И я сел за его столик.
О чём мы говорили, я совершенно не помню, потому что мой взгляд был совершенно заворожен странным существом, которое сидело в одиночестве довольно близко к Слингсби, сбоку и немного позади него. Это был мужчина средних лет, с рыжеватыми волосами, красным, квадратным, воспалённым лицом и жёсткими усами. Он был одет в грязный серый фланелевый костюм; на голове у него была потрёпанная панама; на переносице он носил пенсне, а перед ним стоял большой бочонок немецкого пива. Но я ни разу не видел, чтобы он прикоснулся к пиву. Он сидел в выверенной, свирепой позе, локоть опирался на стол, подпирал подбородок ладонью, агрессивно вытянул голову вперёд и смотрел на Слингсби сквозь очки с таким же пристальным взглядом ненависти и ярости, какой мог бы дать мастер-воск фигуре в комнате ужасов. Действительно, мне показалось, что он, должно быть, репетировал свою манеру поведения в каком-то подобном месте, потому что в нем не было ничего естественного или уверенного — от полей его панамы до черных лакированных кончиков его белых парусиновых туфель.
Я коснулся руки Слингсби.
«Кто этот человек, и что вы с ним сделали?»
Слингсби безразлично огляделся.
«А, это всего лишь Пфайффер, — ответил он. — Пфайффер сеет ужас».
«Пайффер?»
Название показалось мне довольно странным.
«Да. Разве вы его не знаете? Он — порождение 1914 года», — и Слингсби слегка наклонился ко мне. «Пфайффер — офицер немецкого флота. Вряд ли вы догадаетесь, но это так. Теперь, когда их страна воюет, у офицеров немецкого флота появилось значительно больше свободного времени, которого у них раньше никогда не было. Поэтому Пфайффер отправился в замечательную государственную школу в Гамбурге, где за двадцать уроков преподают тонкое искусство шпионажа, своего рода школу Берлица. Пфайффер, так сказать, обедал и получал свои степени, а теперь он в Лиссабоне надевает на меня пояс».
«Это кажется довольно инфантильным и, должно быть, раздражает», — сказал я; но Слингсби согласился лишь с половиной утверждения.
«Детский — да. Раздражающий — совсем нет. Пока Пфайффер рядом со мной, будучи таким страшным, я знаю, что он не затевает ничего плохого».
«Шалость!» — воскликнул я. «Этот парень? Что он может вытворить?»
Слингсби яростно раздавил окурок сигареты в пепельнице.
«Двойка, мой друг. Не заблуждайся. Методы Пфайффера инфантильны и варварски, но он обладает низкой и плодотворной хитростью в вопросах идей. Я знаю. У меня тоже были такие».
А Слингсби предстояло пережить еще больше, гораздо больше: множество бессонных ночей, в течение которых он боролся с ужасной неуверенностью, пытаясь разглядеть за этим квадратным красным лицом и блестящими пенсне и добраться до темных уголков сознания Пфайффера.
Первые слабые облачка начали появляться шесть недель спустя, когда Слингсби случайно оказался в Испании.
«Что-то не так», — сказал он, почесывая голову. «Но я не смогу догадаться, что именно. Попробуйте что-нибудь придумать»; и вот какую историю он рассказал.
Трое немцев, одетых в черный бархатный вельвет, белые чулки и белые туфли на веревочной подошве, как у испанских крестьян, внезапно прибыли в Картахену и остановились в гостинице на боковой улочке недалеко от гавани. Картахена, несмотря на то, что является одним из главных морских портов Испании, — небольшой городок, и его жизнь течет по одной узкой улочке, Калле Майор; поэтому очень мало что может произойти без того, чтобы об этом не стало известно и не обсудили сразу. Прибытие трех загадочных немцев, следовательно, вызвало множество сплетен и любопытства, и любопытство усилилось, когда немецкий консул, сидя перед казино, громко заявил о своем полном неведении об этих весьма сомнительных соотечественниках и о крайнем презрении к ним. Однако на следующее утро произошло новое событие. Трое немцев публично пожаловались алькальду. Они путешествовали пешком по Валенсии, Аликанте и Мурсии в поисках работы, и везде их донимали и преследовали полицейские.
«Наш консул ничего для нас не сделает», — возмущенно запротестовали они. «Он нас не примет, как и любой немец в Картахене. Мы бедные люди». И, выразив свое недовольство, они исчезли в ночи.
Но несколько дней спустя все трое снова появились в Альмерии, в захудалом кафе на одной из узких, выкрашенных в синий цвет мавританских улочек старого города. Пфайффера опознали как одного из троих — не того Пфайффера, который творил ужасы в Лиссабоне, а нового и удивительного Пфайффера, который обрушился с критикой на бесстыдство немецких чиновников на побережье Испании. В Альмерии Пфайффер устроил скандал в немецком вице-консульстве, был передан полиции, оштрафован и ему пригрозили тюремным заключением. На этом история закончилась.
«Что вы об этом думаете?» — спросил Слингсби.
«Во-первых, что Пфайффер работает на юге; и, во-вторых, что он ссорится со своими же чиновниками».
«Да, но споры с чрезмерной публичностью», — сказал Слингсби. «Думаю, именно в этом и заключается настоящая важность. Методы Пайффера не просто инфантильны; они тщательно продуманы. Он работает на юге. Думаю, я поеду в Гибралтар. Я всегда мечтал его увидеть».
Говорил ли Слингсби правду, я понятия не имел. Но он отправился в Гибралтар, и там с ним произошло нечто удивительное. Он получил письмо, и письмо пришло от Пфайффера. Пфайффер находился в Альхесирасе, прямо через залив в Испании, и хотел получить интервью. Он написал об этом с наглой дерзостью.
«Из-за этой войны, которой, как это ни парадоксально, можно было бы легко избежать, я не могу приехать в Гибралтар, но останусь здесь в вашем распоряжении».
« Это , — сказал Слингсби, — от человека, который несколько недель назад меня пугал, — доказательство его наглости. Мы поедем к Пфайфферу. Останемся в Альхесирасе с субботы по понедельник и выслушаем, что он скажет».
В связи с этим была отправлена вежливая записка, и в воскресенье утром Пфайффера, прилично одетого в костюм из саржи, проводили в личную гостиную Слингсби. Он сразу же погрузился в рассказ о своих странствиях. Мы слушали его, даже не показывая, что что-то о нем знаем.
«И что?» — время от времени повторял Слингсби с нарастающим удивлением в голосе, но на этом все и заканчивалось. Затем Пфайффер перешел к своим претензиям.
«Возможно, вы слышали, как со мной обращались консулы?» — внезапно прервал он себя вопрос.
«Нет», — спокойно ответил Слингсби. «Продолжайте!»
Пфайффер вытер лоб и очки. Каждый из нас, по-своему, работал на благо своей страны. Работа была почетной. Но терпению есть предел. Вся его усталость и опасности были напрасны в глазах обеспеченных чиновников, уверенных в своей зарплате. Его оштрафовали; ему угрожали тюремным заключением. С ним обошлись несправедливо .
«И что?» — твёрдо спросил Слингсби. Существуют тонкие нюансы, с помощью которых это простое слово может выразить большинство эмоций. «И что?» — спросил Слингсби, выражая страстное согласие с угнетённым Пфайффером.
«Плоть и кровь больше не могут этого выносить, — воскликнул Пфайффер, — и мое сердце — из плоти и крови. Нет, с меня хватит».
На протяжении всей этой яростной тирады в его глазах, в его голосе, в его жестах звучала пылкая, тоскливая мольба о том, чтобы мы приняли его слова за чистую монету и поверили каждому его слову.
«Итак, я пришел к вам, — наконец сказал он, хлопнув себя по колену и протянув руку, словно человек, принявший твердое решение. — Да. У меня нет денег, ничего. И они мне ничего не дадут. Это неприемлемо. Поэтому, — и он прищурился и погрозил пухлым указательным пальцем, — „поэтому службу, которую я начал для своего правительства, я теперь закончу для вас“».
Слингсби с любопытством осмотрел ковер.
«Ну, возможно, можно заработать немного шиллингов, если обслуживание будет достаточно хорошим. Я не знаю. Но я не могу действовать вслепую. Что это за обслуживание?»
«Ах!»
Пфайффер подвинул свой стул поближе.
«Речь идёт о винтовках — винтовках для той стороны», — и, глядя в окно, кивнул в сторону Гибель-Музы и побережья Марокко.
Слингсби даже не вздрогнул. Я чуть не застонал вслух. Нам предстояло услышать избитую легенду портов, новое издание истории об испанском пленнике. Я, всего лишь турист, ищущий здоровья, мог бы сам продолжить рассказ Пфайффера, даже досконально описав количество винтовок.
«Это был отличный план, — продолжил Пфайффер. — Пятьдесят тысяч винтовок, не меньше». Пятьдесят тысяч винтовок всегда были. «Они зарыты — недалеко от моря». Их всегда зарывали либо недалеко от моря, либо на границе с Португалией. «Вместе с боеприпасами. Их должны выгрузить под Мелильей, где я как раз занимался этим делом, и распределить среди мавров в непокоренной местности на краю французской зоны».
«И что?» — воскликнул Слингсби, изобразив на лице восхитительное недоумение.
«Да, но вам не стоит бояться. Вы получите винтовки — когда я точно узнаю, где они зарыты».
«Ах!» — воскликнул Слингсби.
Он выслушал эту знакомую чепуху, будучи уверен, что за ней скрывается нечто реальное и зловещее, чего он не знает, — нечто, что он отчаянно хотел выяснить.
«Значит, вы не знаете, где они похоронены?»
«Нет, но я узнаю, если мне разрешат въехать в Гибралтар. Да, там кто-то есть. Я должен вступить с ним в контакт. Тогда я узнаю, и вы тоже».
Так вот, в конце концов, часть правды всё-таки присутствовала. Пфайффер хотел попасть в Гибралтар. Его исчезновение из Лиссабона, его появление в вельветовых брюках, его сварливое путешествие вдоль восточного побережья, его письмо Слингсби и его рассказ — всё это было лишь частью сложного механизма, изобретенного для того, чтобы открыть ему ворота этой крепости. Единственное движение Слингсби заключалось в том, чтобы лениво достать из кармана портсигар.
«Но почему, — спросил он, — вы не можете попросить своего человека в Гибралтаре приехать сюда и увидеться с вами?»
Пфайффер покачал головой.
«Он не придет. Ему сказали, что он меня ждет, и я дам ему определенные знаки, по которым он сможет догадаться, кому я заслуживаю доверия. Если я напишу ему: „Приходи ко мне“, он скажет: „Это ловушка“».
Слингсби выдвинул еще одно возражение:
«Но я не думаю, что вы можете рассчитывать на то, что власти обеспечат вам безопасный въезд в Гибралтар на основании вашей истории».
Пфайффер презрительно отмахнулся от этого аргумента.
«У меня датский паспорт. Смотри!» — и он достал документ из нагрудного кармана. Документ был в порядке, включая фотографию.
«Да, вы, безусловно, можете вмешаться», — сказал Слингсби. Он немного подумал, а затем добавил: «У меня, конечно, нет власти. Но у меня есть друзья. Думаю, вы можете с полным основанием предположить, что вас не будут домогаться».
Я увидел, как глаза Пфайффера заблестели за очками.
«Но есть одно условие, — резко продолжил Слингсби. — Вы не должны покидать Гибралтар, не придя лично ко мне и не предупредив меня за двадцать четыре часа».
Пфайффер широко улыбался и одобрительно цокал.
«Конечно. Нам нужно будет обсудить некоторые вопросы — согласовать условия. Я должен с вами увидеться».
«Именно. Завтра утром переправимся на пароходе «девять пятьдесят». Понятно?»
«Да, сэр». И вдруг Пфайффер встал и отдал честь, словно приняв службу под командованием Слингсби.
От неожиданного движения меня чуть не вырвало. Сам Слингсби быстро отошел в сторону, и на мгновение с его лица исчезла маска бесстрастности. Он остановился у окна и посмотрел через воду на город Гибралтар.
—
Слингсби был ранен в первые дни войны, и с тех пор его сильно тревожило то, что он больше не находился в окопах во Фландрии. Списки потерь наполняли его стыдом и недовольством. Так много его друзей, тех, кто тренировался и шел с ним, отдавали свои доблестные жизни. Он должен был быть с ними. Но в последние несколько дней к нему пришло новое знание и вдохновение. Гибралтар! Скучный, маленький, непривлекательный городок с желтыми домами и угольными складами, с неблагоприятным климатом. Да. Но над ним возвышалась Скала, сердце тысячи воспоминаний и традиций, которые делали ее прекрасной. Сейчас он смотрел на нее с ее крутыми лесистыми склонами, изрезанными дорогами, водосборными бассейнами и артиллерийскими позициями. Сколько Англии было там запечатлено! Для скольких британцев, плывших на больших кораблях из далеких владений, этот огромный контрфорс, возвышающийся до своего остроконечного хребта, был первым форпостом родины! И на мгновение он казался его особым хранителем, ухом, который должен слушать день и ночь, чтобы не причинить ему вреда. Вреда Скале, и вся Империя, построенная с таким гордым и трудным трудом, пошатнется под этим ударом, от Сент-Килды до далекого Литтелтона. Он посмотрел через воду и представил себе Гибралтар таким, каким он выглядит ночью: огни его домов мерцают, словно скопление звезд, а мощные лучи освещают корабли в гавани и камни молов, превращая их в сверкающее серебро, и распространяются далеко над темными водами. Гибралтару не должно быть причинено никакого вреда. Его честь была целиком связана с этим. Это была его служба, и, размышляя об этом, он был охвачен холодной яростью против предателя, которому так легко было подвести его. Но все следы гнева исчезли с его лица, когда он повернулся обратно в комнату.
«Если вы предоставите мне достоверную информацию, мы сможем заключить сделку», — сказал он, и Пфайффер ушёл.
Меня крайне раздражало всё это интервью, и я едва мог дождаться, когда закроется дверь.
«Что меня поражает, — воскликнул я, — так это наглость этого человека. Неужели он действительно думает, что какая-нибудь пустая байка вроде пятидесяти тысяч винтовок сможет тебя обмануть?»
Слингсби закурил сигарету.
«Пфайффер — типичный представитель своего типа, вот и всё», — невозмутимо ответил он. «Они тщеславны, а тщеславие заставляет их думать, что вы сразу поверите тому, во что они хотят, чтобы вы поверили. Поэтому их обман немного грубоват». Затем на его лице появилась улыбка, и он тихонько пропел на какую-то незнакомую мне мелодию: «Но он приедет в Гибралтар утром».
«Как думаешь, он согласится?»
«Я в этом уверен».
«И», — добавил я с сомнением (критиковать было не в моём деле), — «при каких условиях он сможет снова выйти на улицу?»
Улыбка Слингсби превратилась в широкую ухмылку.
«Его дела в Гибралтаре, мой друг, не связаны со мной. Он больше не захочет с нами встречаться; как только он сделает то, ради чего приехал, он уедет — или попытается уехать. Видите ли, он считает нас дураками».
И в конце концов казалось, что убеждения Пфайффера были почти оправданы. На следующее утро он переправился через реку. Он остановился в гостинице второго класса, переночевал там, а на следующее утро исчез. Внезапно Пфайффера больше не было. Пфайффера не существовало. Шесть часов Пфайфера не было; а затем в половине десятого вечера в офисе, где его ждал Слингсби, зазвонил телефонный звонок. Он бросился к телефону.
«Кто это?» — воскликнул он, и я увидел, как на его лице отразилось облегчение. Пфайффера застали за воротами, в ста ярдах от нейтральной зоны. Он вышел в гущу рабочих верфи, направлявшихся домой в Линею в Испанию.
«Обыщите его и немедленно приведите сюда», — сказал Слингсби, плюхнулся в кресло и вытер лоб. «Фух! Еще тридцать секунд, и он, возможно, щелкнул бы пальцами». Он повернулся ко мне. «Через полчаса мне понадобится конвой заключенных».
Я занялся своими делами и вернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как Слингсби превосходно пародирует прусского полицейского чиновника.
«Итак, Пфайффер, — строго воскликнул он, — ты нарушил своё слово. Не отрицай его. Это будет бесполезно».
Привычка, сформировавшаяся за всю жизнь, проявилась в Пфайффере. Он трепетал перед авторитетами, когда те начинали его притеснять.
«Я не знал, что нахожусь за стенами тюрьмы», — пробормотал он запинаясь. «Я просто гулял. Никто меня не остановил».
«Итак!» — фыркнул Слингсби. «А что вы скажете об этом, Пфайффер?»
В карманах Пфайффера были найдены четыре разных паспорта. Он мог быть датчанином из Эсбьерга, шведом из Стокгольма, норвежцем из Кристиании или голландцем из Амстердама. Пфайффер мог выбрать любую из четырех национальностей.
«Вам это, несомненно, предоставляют в вашей школе в Гамбурге», — и Слингсби сделал паузу, чтобы привести в порядок свои лучшие немецкие слова. «Вы военнопленный. Das ist genug », — воскликнул он, и Пфайффер поднялся в лагерь для интернированных.
Пока все шло хорошо. Слингсби аннексировал Пайффера, но важнее Пайффера был его маленький заговор, и даже его ему не удалось раскрыть. Даже самое тщательное расследование не выявило, что Пайффер делал и где он находился в то время, когда его не было. Шесть часов Пайффер разгуливал по Гибралтару, и Слингсби начал беспокоиться. Он попытался понять менталитет Пайффера и таким образом разгадать его намерения, но это не помогло. Он достал все отчеты, в которых упоминалось имя Пайффера, и перечитал их.
Я видел, как он откинулся на спинку стула и продолжал смотреть прямо перед собой.
«Да», — задумчиво ответил он и передал мне отчёт, указывая на отрывок. Он был написан несколько месяцев назад в Мелилье, на африканской стороне Средиземного моря, и состоял примерно из следующих строк:
Пфайффер часто посещает ночные бары и кафе, где тратит немалые деньги и иногда напивается. В пьяном виде он становится очень высокомерным и, как известно, хвастается тем, что трижды бывал в Бордо с начала войны и, благодаря своим паспортам, может путешествовать так же легко, как если бы в мире царил мир. В таких случаях он выражает крайнее презрение к нейтральным странам. Я сам слышал, как он выпалил: «Подождите, пока мы уладим дела с нашими врагами. Тогда мы должным образом разберемся с нейтральными странами. Они будут объяснять нам все на коленях. А пока, — и он стукнул по столу, отчего зазвенели стаканы, — пусть молчат и не говорят. Мы будем делать в нейтральных странах все, что захотим».
Я прочитал отрывок.
«Видите последнюю фразу? „Мы будем делать, что хотим, в нейтральных странах“. Никто никогда не выражал мысли своей нации лучше, чем Пфайффер в тот вечер в убогом кафе в Мелилье».
Слингсби смотрел на гавань и на закат над горными хребтами. Он отдал бы руку, чтобы быть уверенным в том, что Пфайффер совершил за этими холмами.
«Интересно», — тревожно произнес он, и с того дня у него настало плохое сновидение.
Затем наступила другая, крайне тревожная фаза этого дела. Пфайффер начал писать письма Слингсби. Ему было некомфортно. С ним обращались не так, как должен обращаться с офицером. У него не было развлечений, а еда была слишком простой. Более того, в лагере были немцы и австрийцы, которые презирали его, потому что их происхождение было лучше, чем его.
«Вы понимаете, что означают эти письма?» — сказал Слингсби. «Пфайффер хочет, чтобы его выслали подальше от Скалы».
«Вы вкладываете в них собственные идеи», — ответил я.
Но Слингсби был прав. Каждое письмо, несмотря на простые и нелепые предлоги, было молитвой о переводе в менее опасное место. Потому что с каждым днем, когда ответа не поступало, молитва превращалась в настоящий крик страха.
«Я требую немедленной отправки в Англию. Меня необходимо отправить», — откровенно и отчаянно писал он.
Слингсби стиснул зубы с мрачным удовлетворением.
«Нет, друг мой, ты останешься, пока существует опасность. Даже если это будет год, даже если ты будешь один в лагере, ты все равно останешься. Ужасы, которые ты задумал, ты разделишь со всеми мужчинами, женщинами и детьми в городе».
Мы оказались в ужасном и странном положении. Вся колония была под угрозой, и от Лайнс до мыса Европа только двое знали об опасности. Из этих двоих один, в офисе у гавани, неустанно и тщетно, с ужасной тревогой, спрашивал: «Когда?». Другой, заключенный, знал точный час и минуту катастрофы и ждал ее с гнетущим страхом преступника, ожидающего назначенного момента своей казни.
Так прошла еще одна неделя.
Слингсби был совершенно измотан. Если кто-то шумно закрывал дверь, он ругался; если кто-то бесшумно входил, он ругался еще громче, а однажды вечером он дошел до сцены, и выстрел на закате заставил его вздрогнуть.
«Довольно», — строго сказал я. «Сегодня суббота. Завтра мы возьмём машину напрокат» — на Скале есть только одна, о которой стоит говорить, — «и поедем».
«Я не могу этого сделать», — закричал он.
Я продолжил:
«Мы пообедаем где-нибудь у дороги, а затем отправимся в загородный дом Клейтонов, где нас угостят чаем. После обеда мы вернемся».
Слингсби колебался. Любопытно вспомнить, от какой мелочи зависело так много. Думаю, он бы отказался, но в тот момент прозвучал выстрел, и он вскочил со стула.
«Да, я довольно нестабилен», — признал он. «Я возьму выходной».
Я взял машину напрокат, и мы отправились в путь, а затем пообедали согласно нашей программе. Примерно через полчаса мы медленно ехали по ужасно плохой дороге. Мощный автомобиль, мчавшийся на бешеной скорости, вылетел из-за поворота прямо на нас, закачался, дернулся и пронесся мимо нас, едва не задев дорогу, в то время как молодой человек за рулем крикнул приветствие и помахал рукой.
«Кто это, черт возьми, был?» — спросил я.
«Знаю», — ответил Слингсби. «Это Морано. Он граф, а если его не убьют за рулём автомобиля, то станет маркизом и отъявленным негодяем. Что, в конце концов, кажется весьма вероятным».
Я не придавала этому человеку никакого значения, пока его имя не всплыло, когда мы сидели за чаем на веранде Клейтонов.
«Мы проехали Морано», — сказал Слингсби. А миссис Клейтон с некоторой гордостью добавила: она была симпатичной, доброй женщиной, но несколько походила на испанскую знать.
«Он сегодня обедал с нами. Вы же знаете, что он остановился в Гибралтаре».
«Да, я это знаю, — сказал Слингсби. — Я встречался с ним некоторое время назад. Он хотел узнать, есть ли на продажу хороший правительственный катер».
Миссис Клейтон удивленно подняла брови.
«Запуск? Вы, конечно же, ошибаетесь. Он посвящает себя авиации».
«Неужели?» — спросил Слингсби, и на мгновение на его лице мелькнуло любопытство.
Через полчаса мы вышли из дома, и как только мы скрылись из виду, Слингсби открыл ладонь. В руке у него была визитная карточка.
«Я украл это со столика в прихожей, — сказал он. — Миссис Клейтон никогда меня не простит. Только посмотри на это».
Его лицо стало необычайно серьёзным. Карточка принадлежала Морано и была выгравирована по испанскому обычаю. В Испании, когда женщина выходит замуж, она не теряет своей фамилии. Внешне она может быть более покорна мужу, чем женщины других стран, хотя многие здравомыслящие люди скажут вам, что в Испании правят женщины. В любом случае, её фамилия не теряется в фамилии мужа; дети будут носить её так же, как и фамилию отца, и она будет напечатана на их карточках. Таким образом, мистер Джонс навестит вас, но на карточке, которую он оставит, он будет указан как:
М. Р. Джонс и Р. Робинсон,
Если Робинсон — это фамилия его матери, и если вы щепетильны в вопросах этикета, то обращайтесь к нему именно так.
На украденной Слингсби открытке было изображено граф Морано:
МОРАНО Й ГОЛЬЦ .
«Понятно», — ответил я. «У Морано была мать-немка».
Мне было интересно. Конечно, в этом могло и не быть ничего особенного. Испанский дворянин мог иметь немецкую мать, и это всё равно не создавало бы интриг для немцев против владельцев Гибралтара. Но ни один здравомыслящий человек не стал бы заключать пари на этот счёт.
«Дело в том, — сказал Слингсби, — что я почти уверен, что это не та открытка, которую он мне прислал, когда приходил узнать о запуске проекта. Мы сразу же поедем в офис и убедимся в этом».
К тому времени, как мы туда добрались, мы оба были несколько взволнованы и лихорадочно рылись в ящиках письменного стола Слингсби.
«Не стоило мне быть таким идиотом, чтобы выбрасывать это», — сказал он, переворачивая письма. «Нет! Вот оно!» — и из его губ вырвался резкий возглас.
"Смотреть!"
Он положил украденную карту рядом с только что найденной, и между ними была разница — для нас обоих это была настоящая разница. Потому что со второй карты исчезло «y Goltz», доказательство того, что Морано был наполовину немцем.
«И это не гравировка, — сказал Слингсби, наклонившись над столом. — Это просто напечатано — напечатано, чтобы ввести нас в заблуждение».
Слингсби сел в кресло. Большая надежда возвращала жизнь его усталому лицу, но он не собирался отдавать её в руки.
«Давайте не будем спешить», — сказал он, предупрежденный опытом сотен разочарований. «Посмотрим, что из этого выйдет. Морано приезжает в Гибралтар и надолго останавливается в отеле. Не будучи дураком, он знает, что я знаю, кто в Гибралтаре, а кто нет. Поэтому он приходит ко мне с правдоподобным предлогом пребывания в Гибралтаре. Но он принимает меры предосторожности, специально заказывая эту карточку. Зачем, если он играет честно? Он притворяется, что хочет спустить лодку на воду, но на самом деле посвящает себя авиации. Возможно ли, что граф Морано, не забывая о Гольца, точно знает, как добрый Пейффер провел те шесть часов, о которых мы ничего не знаем, и каков его маленький план?»
Я вскочил. Казалось, Слингсби наконец-то добрался до сути секрета Пфайффера.
«Теперь мы предпримем шаги», — сказал Слингсби, и по проводам посыпались телеграммы. Через три дня начали поступать ответы.
Агент Морано купил немецкий самолет в Лиссабоне. В отеле как раз находился немецкий летчик. Слингсби ударил кулаком по столу.
«Какой же я дурак!» — воскликнул он. «Дайте мне газету!»
Я протянул ему газету за то утро. Слингсби лихорадочно перелистывал ее, просматривая колонки провинциальных новостей, пока не дошел до заголовка «Португалия».
«Вот оно!» — воскликнул он и прочитал вслух. — «Главным событием фестивальной недели в этом году, конечно же, станет авиационная гонка из Вилья-Реаль в Севилью. Среди тех, кто выставил свои самолеты, — граф Морано-и-Гольц».
Он откинулся назад и закурил сигарету.
«Мы получили его! Самолет Морано, за рулем которого находится немецкий летчик, поднимается с аэродрома Вилла-Реал в Португалии вместе с остальными, направляется в Севилью, отстает, разворачивается и летит прямиком к Скале. Пфайффер уже договорился с Морано о подаче сигналов в местах сброса бомб. Когда же начнется гонка?»
Я взял газету.
«Через десять дней».
"Хороший!"
Телеграммы снова посыпались одна за другой. Неделю спустя Слингсби сообщил мне о результате.
«В связи с непредвиденными трудностями комитет фестиваля в Вилья-Реаль пересмотрел свои планы, и авиационных гонок не будет. О, в нейтральных странах они будут делать что захотят, правда? Но Пфайффер об этом не узнает», — добавил он с усмешкой. «Пфайффер пожнет плоды своего собственного ужаса».
Дело Донверса
Э. Филлипс Оппенхайм
Известный читающей публике как «Принц рассказчиков» (чему его и поощряли издатели), Эдвард Филлипс Оппенгейм (1866–1946) был плодовитым автором, который давал своим читателям именно то, на что они надеялись: захватывающие, динамичные истории, позволяющие заглянуть в жизнь богатых и знаменитых. Он был идеальным кандидатом на эту роль, поскольку его бестселлеры сделали его сказочно богатым и счастливым, позволяя наслаждаться каждой копейкой этого богатства.
Помимо ста пятнадцати романов (включая пять под псевдонимом Энтони Партридж), Оппенгейм написал сотни рассказов, которые публиковались в ведущих журналах за большие деньги; все они были собраны в сорок четыре тома. Его ошеломляющая продуктивность достигалась благодаря диктовке секретарю (которому он затем позволял редактировать свои работы и отправлять их, обычно не утруждая себя проверкой) — но не после коктейльного часа, который часто означал вечеринку на сто и более человек на борту яхты, на которой он жил.
Бросив школу в юном возрасте, чтобы работать в кожевенном бизнесе своего отца, он трудился весь день, а затем до поздней ночи писал. К сорока годам у него было опубликовано тридцать книг, после чего он продал бизнес, чтобы полностью посвятить себя написанию романов о международных интригах, тайнах и преступлениях. В этих остросюжетных историях фигурируют красивые, гламурные, в основном пустые молодые женщины, в то время как мужчины часто героичны, хотя между ними мало что отличает друг от друга.
Самая важная книга Оппенгейма — «Великое перевоплощение» (1920), краеугольный камень творчества Хейкрафта-Куина, в которой опальный английский аристократ преодолевает свой алкоголизм, когда Англии требуется, чтобы он перехитрил немцев перед надвигающейся Первой мировой войной. Книга была экранизирована трижды, все три раза под тем же названием, что и книга: в 1921 году — немой фильм с Джеймсом Кирквудом в главной роли; в 1935 году — с Эдмундом Лоу и Валери Хобсон; и в 1942 году — с обновленным сюжетом, посвященным событиям, предшествовавшим Второй мировой войне, с Ральфом Беллами и Эвелин Анкерс в главных ролях.
Помимо рассказов о международном шпионаже, Оппенгейм увлекался аферами и писал романы и рассказы о тех, кто находился по другую сторону закона. Среди многочисленных преступников, чьи приключения он описывал, были истории о Джозефе П. Крэе, совершенно обаятельном джентльмене, который умудрялся воровать, чтобы помочь другу или набить свои карманы за счет тех, кто заслуживал того, чтобы их кошельки опустели.
Рассказ «Дело Донверса» был впервые опубликован в ноябрьском номере журнала The Strand Magazine за 1920 год; впервые он был включен в сборник «Приключения мистера Джозефа П. Крея» (Лондон, Hodder & Stoughton, 1925).
Дело Донверса
Э. Филлипс Оппенхайм
я
Длинный поезд компании «Континенталь» медленно подъезжал к вокзалу Виктория, и через широкий проход распахнутых дверей на платформу выходил разнородный поток демобилизованных солдат, медсестер, военнослужащих ВРАФ и других живописных пассажиров закончившейся войны. Большинство задерживалось, чтобы поздороваться с друзьями и поискать свой багаж. Но не мистер Джозеф П. Крей. Еще до того, как поезд остановился, он уже направлялся к турникету.
«Багаж, сэр?» — спросил носильщик, привлеченный доброжелательным видом этого крепкого на вид джентльмена средних лет в форме Американской молодежной христианской ассоциации (YMCA).
«Я без проблем сдал багаж», — ответил мистер Крей, не сбавляя темпа. «Мне нужно такси. А вам пять шиллингов. Давайте встретимся».
Обслуживал ли он сумасшедшего или нет, пять шиллингов были хорошими деньгами, и носильщик их заслужил. Ровно через две минуты после прибытия поезда мистер Крей уже ехал в отель «Милан». Улицы не были переполнены. Водитель видел, как проходили эти щедрые чаевые, и понял, что его пассажир спешит. Они добрались до «Милана» ровно через девять минут. Даже тогда у мистера Крея был напряженный вид человека, заглядывающего в будущее.
Он остановил водителя у входа в суд, исполнил самые смелые мечты последнего относительно вознаграждения и с нетерпением предстал перед небольшой стойкой.
«Ключ 89, Джонсон, — потребовал он. — Давай, скользни!»
«Это же мистер Крей!» — воскликнул швейцар, бросив на новоприбывшего удивленный взгляд. «Рад снова видеть вас, сэр. Вот ваш ключ, присланный более получаса назад».
Мистер Крей схватил его.
«Есть какие-нибудь посылки?» — спросил он, обернувшись через плечо и направляясь к лифту.
«Целая куча их, сэр», — успокаивающе ответили. «Все в вашей комнате».
Мистер Крей незаметно сунул лифтеру полкроны, сделал пантомимные жесты ладонью, и они, не обращая внимания на медленно приближающуюся небольшую группу пассажиров, поднялись вверх. На четвертом этаже вышел мистер Крей, и его лицо озарилось улыбкой, когда он узнал камердинера, стоявшего перед домом номер восемьдесят девять.
«Горячая ванна, Джеймс!» — крикнул он. «Давай, зажигай!»
«Конечно, мистер Крей, сэр», — ответил мужчина и исчез. «Рад снова вас видеть».
«Ого, как здорово!» — воскликнул новоприбывший, вбегая в спальню. «Долой украшения!»
Ни один заключенный не снимал тюремную одежду с большей поспешностью и радостью, чем мистер Джозеф П. Крей, избавляясь от почетной, хотя и несколько неподходящей для человека его телосложения одежды, которую он носил последние два года. Нелепая короткая туника казалась еще короче, лежа на кровати, его шляпа ковбоя стала бесформенной, а его широкие бриджи — они и должны были быть широкими, поскольку фигура мистера Крея была округлой — странным образом рухнули, бесстыдно опустившись на пол. Голый, как в день своего рождения, мистер Крей бесцеремонно вошел в ванную комнату.
«Джеймс, принеси мне одежду из тех пакетов, — велел он. — Принеси сюда халат и нижнее белье. Приступай к работе».
Затем в течение пятнадцати минут мистер Крей парил, булькал, брызгался и кряхтел. Закончив омовение, он вытерся, натянул на ноги белые шелковые штаны, накинул на грудь жилетку в тон и побежал в соседнюю комнату. Он все еще спешил.
«Одевайся в вечернюю одежду, Джеймс, — приказал он. — Надень белую рубашку. Спид — единственный и неповторимый».
«Вы торопитесь, мистер Крей», — заметил мужчина с улыбкой, подавая ему одежду.
«Я спешил последние двенадцать месяцев», — последовал проникновенный ответ.
Через десять минут мистер Крей вышел из комнаты. На его лице все еще было напряженное выражение. Он вызвал лифт, спустился вниз, словно человек, погруженный в глубокие размышления, прошел через гриль-бар, поднялся по лестнице, прошел через куриную и остановился перед баром, после чего сбавил скорость.
«Это же мистер Крей!» — воскликнула одна из молодых девушек.
«Два сухих мартини в одном бокале», — благоговейно скомандовал мистер Крей. «Добавьте лишь немного лимонного сока, никакого абсента, взболтайте до образования пены».
Молодая леди болтала, выполняя указания. Мистер Крей, хотя и был вежливым человеком, внезапно оглох. Вскоре ему протянули стакан с пеной. Он поднес его к губам, закрыл глаза и проглотил. Когда он поставил стакан, это выражение исчезло с его лица. На его месте засиял свет неописуемого и блаженного удовлетворения.
«Первый глоток за двенадцать месяцев, — объяснил он. — Просто тихонько смешайте что-нибудь другое, ладно? Я немного посижу».
—
«Мистер Крей!…Мистер Крей!…Мистер Джозеф П. Крей!»
Мистер Крей, оживленно беседовавший с небольшой группой старых и новых знакомых, внезапно прервал свой рассказ, полный воспоминаний.
«Эй, парень, — крикнул он, — кто меня ждет?»
Мальчик продвинулся вперед.
«Добро пожаловать, леди, в холл», — объявил он.
«Ты всё правильно поняла, дитя моё?» — недоверчиво спросил мистер Крей.
«Г-н Джозеф П. Крей прибудет из Франции сегодня вечером», — последовал уверенный ответ.
«Конечно, это я», — признался назначенный человек, поднимаясь на ноги и стряхивая пепел с жилета. «Увидимся позже, парни. Следующий раунд за мой счёт».
Мистер Крей с довольным, но удивленным видом вошел в гостиную. Высокая и очень элегантная молодая женщина поднялась на ноги и подошла к нему навстречу. Глаза мистера Крея сияли, а улыбка была чудесной.
«Сара!» — воскликнул он. «Ух ты, это здорово!»
«Папа!» — ответила она, отсалютовав ему в обе щеки. «Какой ты милый старик!»
Они, взявшись за руки, ушли в угол.
«Как же мне было приятно, что вы здесь, чтобы поприветствовать меня!» — восторженно пробормотал мистер Крей.
«А почему бы и нет?» — ответила молодая женщина. «Если кто и заслуживал радушного приема по возвращении домой, так это вы. Двенадцать месяцев работы в хижине YMCA во Франции — это вряд ли можно назвать отдыхом».
«И ни капли алкоголя», — торжественно перебил мистер Крей.
«Замечательно!» — воскликнула она. «Но разве это было необходимо, папа?»
«Ну, не знаю», — признался он. «Наверное, не все умеют пить так, как я. Некоторые парни там совсем бездельничают. Так вот, в тот день, когда я надел форму, я сел в водовоз. Снял её», — пробормотал он с радостной улыбкой, — «полтора часа назад… Где Джордж?»
«Вчера отплыл в Штаты».
«Да уж!»
Сара кивнула.
«Он уехал в Вашингтон по правительственной комиссии. Он бы был здесь — и отправил бы вам множество сообщений».
«Не стыдится своего бесчестного тестя, да?»
«Не глупи, папа. Мы все тобой гордимся. Джордж часто говорил, что считает это прекрасным для человека твоего возраста и вкусов — так работать. Что ты теперь будешь делать, папа?»
«Надеюсь, дорогая, закажи ужин на двоих».
«Всё именно так, как я и надеялась», — заявила она. «Думаю, это замечательно — провести свой первый вечер вместе. Какие у тебя планы, папа? Останься здесь на некоторое время?»
«Ну да, я должен сказать», — последовал быстрый ответ. «Вы слышали, что случилось со старой родиной?»
«Вы имеете в виду Уилсона?»
«Всё высохло!» — воскликнул мистер Крей с ужасом в голосе. «Все бары продают безалкогольные напитки. Чайные драки в салунах и дурные духи в аптеках. Вот чем занимались старушки, которых мы оставили дома, пока мы воевали».
«Боюсь, мама была одной из них», — заметила Сара.
«Ваша мать просто помешана на этом», — признал мистер Крей. «Она президент полудюжины обществ, выступающих за запрет табака. Сейчас она занимается антитабачной акцией».
«Полагаю, она ничего не говорит о том, чтобы прийти?» — немного робко спросила молодая женщина.
«Я бы сказал, нет», — ответил мистер Крей, почти не вздрогнув. — «Она там слишком занята».
Сара просунула руку под руку отца.
«Мы прекрасно проведем месяц-два», — сказала она. «Ты знаешь, как я счастлива с Джорджем, но эта английская жизнь немного тесновата. Наверное, во мне есть что-то от твоего бродячего духа, папа. В любом случае, давайте хотя бы на эти несколько месяцев будем видеться почаще. Ты ведь по-прежнему любишь приключения, правда?»
На губах мистера Крея появилась медленная улыбка, в глазах вспыхнул пылкий огонь.
«Сара, — прошептал он, — после последних двенадцати месяцев мне совсем не хочется развлекаться. Но ты, дорогая моя, — ты же леди Ситтингборн, понимаешь. Тебе нужно учитывать положение своего мужа и все такое».
Она рассмеялась ему в лицо.
«Папа, можешь на время прекратить это, — сказала она. — Пойдем. Поговорим за ужином. Я ужасно голодна, и мне интересно, не забыл ли ты, как делать заказ».
Заняв свои места за столиком в углу ресторана, Сара дружески поздоровалась с девушкой, сидевшей неподалеку и обедавшей в компании мужчины.
«Лидия Донверс, — прошептала она отцу. — Лидия — просто прелесть. Она училась в той замечательной школе в Париже, куда ты меня отправил. Она замужем всего год».
«Похоже, они живут не совсем беззаботно», — заметил мистер Крей, бросив взгляд на молодого человека. «Кажется, он весь в проводах, не так ли? У него что, контузия?»
Сара покачала головой.
«Я не думаю, что он вообще служил в армии», — ответила она. «Я знаю, что он пару раз вызывался добровольцем, но не смог пройти медицинский осмотр. Он служил в одном из министерств у себя на родине».
Интерес Крея к этой паре испарился. Не будучи гурманом, он любил хорошую кухню, цивилизацию, тысячу роскошных удобств ресторана. Он заказывал ужин, медленно и с явным удовольствием его ел. Тем не менее, он случайно посмотрел через всю комнату, когда к соседнему столику подошел маленький паж в черной ливрее и передал Донверсу записку. Он увидел выражение лица молодого человека, когда тот получил конверт, разорвал его и взглянул на карточку внутри. В этот момент мистер Крей забыл об ужине. Словно трагедия обрушилась на них. Молодой человек заговорил с девушкой, нерешительно, почти извиняясь. Она ответила умоляюще, наконец, почти гневно. Ужин остался нетронутым. В конце концов, мужчина поднялся и последовал за мальчиком из комнаты. Девушка осталась.
«Странная сценка, — прошептал мистер Крей.
Сара кивнула.
«Я не могу понять, что случилось с Лидией», — сказала она.
«Наверное, она немного раздражена тем, что их небольшой пир был сорван», — успокаивающе пробормотал ее отец.
Сара ничего не сказала, и на несколько мгновений ее отец, медленно поедая идеально приготовленную камбалу, погрузился в забвение и нашел его.
«Ну вот это да, этот парень — просто находка!» — одобрительно пробормотал он. «Если бы вы видели, что нам там дают, — неплохой, крепкий корм, но после первого месяца всё стало на вкус одинаковым. Думал, у меня паралич вкусовых рецепторов!»
«И ничего не пить, папа?»
«Ни единого пятнышка», — с неистовым восторгом заявил мистер Крей.
«Я волнуюсь за Лидию», — призналась Сара.
«Она выглядит совершенно растерянной», — согласился мистер Крей.
«Я пойду поговорю с ней, если вы не возражаете».
«Конечно!» — согласился мистер Крей, почтительно разглядывая куропатку, которую метрдотель предлагал ему для осмотра.
«Не жди меня, папа», — умоляла она.
«Я этого не сделаю», — пообещал мистер Крей…
Мистер Крей ел свою куропатку с той же нарочитой и пылкой признательностью, что и гурман, признавая это, не обращал внимания на то, что всего в нескольких метрах его быстрая чувствительность подсказала ему, что произносятся трагические слова. Было очевидно, что подруга Сары делится с ней своими переживаниями, и было очевидно, что эта признательность представляет трагический интерес. В разгар всего этого вернулся молодой человек, которого позвали. Он выглядел человеком, изо всех сил пытающимся сдержать свои чувства. Мистер Крей, повидавший многое за последние два года, узнал эти знаки. Ни слова не было слышно, но когда Сара, после того как ей представили мужа подруги, завязала с ним серьезный разговор, мистер Крей начал понимать.
«Небольшая работа для меня», — пробормотал он себе под нос, потягивая шампанское. «Жаль только, что Сара охотится на куропаток».
Вскоре она вернулась, и было очевидно, что ей есть что сказать. Мистер Крей был непреклонен.
«Ни слова, Сара, — настаивал он, — пока ты не съешь свою порцию куропатки. Чарльз специально для тебя ее приготовил. Ни слова! Я тут строгий отец по отношению к этой птице. Твоего слова хватит на десять минут».
Сара повиновалась. Обычно она слушалась, когда отец был настроен серьезно. Лишь когда она оказалась замешана в приготовлении суфле — блюда, к которому ее спутник не испытывал никакого уважения, — ей позволили выговориться.
«У Лидии большие проблемы, папа», — призналась она. «С ее мужем что-то не так. Она не знает, что именно, но две недели назад он вернулся домой с таким видом, будто его ударило током, и с тех пор он совсем не тот человек. Это уже третий раз, когда его забирает из ресторана паж в той же самой ливрее».
«Я видела, как ты с ним разговаривала, когда он вернулся».
Она кивнула.
«Я прямо спросил его, что с ним не так, и рассказал ему о тебе, папа, рассказал, как ты умеешь вытаскивать людей из трудностей и как не боишься небольшого риска, если за ним скрывается приключение. Думаю, я произвел на него впечатление. Он говорит, что может обещать тебе столько приключений, сколько ты захочешь, и они придут сюда выпить кофе».
«Если это не какой-нибудь маленький городок!» — восторженно пробормотал мистер Крей. — «Всего два часа в тумане, и колесо начинает вращаться!»
—
Приезд Джеральда Донверса и его жены как раз в тот момент, когда подавали кофе, вряд ли мог как-либо способствовать веселью мистера Крея. Молодой человек, оказавшись рядом, выглядел более расстроенным, чем когда-либо. Он проигнорировал свой кофе, но быстро выпил два бокала ликерного бренди. Его жена почти не отрывала от него глаз, а попытки Сары завязать хоть какой-то разговор оказались жалко безуспешными. Мистер Крей взял быка за рога.
«Слушайте, мистер Донверс, — начал он, — Сара говорит мне, что у вас где-то возникли проблемы. Если я могу чем-то помочь, просто расскажите. Мы с вами незнакомы, но всё, что скажет моя дочь, будет учтено, так что можете рассчитывать на меня, как на старого друга».
«Вы очень хороши», — без энтузиазма ответил молодой человек. «Я нахожусь в ужасном положении — и по своей вине тоже. Сегодня вечером мне предстоит присутствовать на своего рода расследовании, и меня пригласили привести с собой любого друга, который не связан ни с одной из служб. Если вы пойдете, я буду рад, но честно скажу, что не думаю, что даже самый проницательный человек в королевстве сможет мне чем-либо помочь».
«Звучит сложно, — заметил мистер Крей, — но если я не буду вмешиваться, то с удовольствием присоединюсь. Во сколько начнется это представление?»
«Нам придётся уйти через пять минут», — ответил молодой человек, слегка вздрогнув.
Мистер Крей убрал бутылку подальше от своего спутника.
«Послушайте моего совета и не употребляйте крепкие спиртные напитки», — сказал он. «Если ситуация настолько плоха, как кажется, вам нужно будет сохранять ясность ума».
Донверс замолчал в такси, которое вскоре довезло их до мрачного дома на одной из южных площадей. Их впустил слуга-солдат, который проводил их в мрачно обставленную библиотеку на первом этаже. Мужчина, сидевший за столом — суровый, солдатского вида человек в форме полковника — взглянул на них и коротко кивнул. В кресле сидела бледнолицая молодая женщина в траурной одежде, которая отвернула голову при их появлении.
«Вы привели с собой друга?» — спросил полковник.
Донверс безжизненно кивнул.
«Г-н Джозеф Крей — полковник Хотон. Г-н Крей — американец, и он не был в Англии уже два года».
Полковник Хотон коснулся колокола, стоявшего рядом с ним.
«Проведите молодую леди», — приказал он солдату-слуге, открывшему дверь. «Насколько хорошо вы осведомлены об этом деле, мистер Крей?» — холодно спросил он.
«Ни за что», — последовал решительный ответ. «Я хотел, чтобы мистер Донверс просветил меня по пути вниз, но он сказал, что предпочел бы оставить это вам».
Полковник Хотон ничего не ответил. В дверь постучали, и впустили молодую женщину. Она была модно одета, и ее лицо было достаточно знакомым любому, кто читал еженедельные газеты. Мистер Крей сразу узнал свою соотечественницу. Женщина в кресле взглянула на девушку, а затем отвела взгляд. Время от времени ее плечи дрожали. Полковник указал на стул.
«Присаживайтесь, мисс Клэр?» — спросил он. «Уважаемые господа, пожалуйста. Я предлагаю вам еще раз изложить суть этого неприятного случая, мистер Крей. У меня есть свои соображения относительно того, какой курс действий следует выбрать Донверсу».
«Проходите», — любезно пригласил мистер Крей. «У меня сегодня ноги немного затекли от долгой поездки, поэтому, если не будет возражений, я возьму удобное кресло».
«Год назад, — сказал полковник Хотон, используя лаконичные, военные выражения, — Донверс занимал должность в одном британском министерстве. В его обязанности часто входило доставлять важные депеши в одно из подразделений Военного министерства, которым я руководил. Однажды Донверс, по всей видимости, совершенно неуместно прервал свою поездку в квартире мисс Клэр на Кларджес-стрит».
«Путешествие нельзя было прерывать», — перебил Донверс. «Я приказал вам самим передать депеши в руки военных, а когда я доберусь до Военного министерства, вас не будет дома целый час. Я же пришел выпить чаю с мисс Клэр, вместо того чтобы ждать в министерстве».
«Мистер Донверс оставил свой бумажник с депешами висеть в холле мисс Клэр, — продолжил полковник Хотон, — это была позорная небрежность. Когда он нашел меня в Военном министерстве тем вечером, он вручил мне два конверта вместо трех. Он ничего не сказал мне о третьем, но, поняв, что потерял его, вернулся к мисс Клэр и обыскал свои комнаты. Мисс Клэр ничего не знала о возможно пропавшей депеше, Донверс ничего не смог найти в своих комнатах. Тем временем, в полночь того же дня в Тауэре был расстрелян заключенный. Содержание письма, которое так и не дошло до меня, спасло бы его».
Женщина в траурном одеянии начала рыдать. Донверс вытер пот со лба.
«Это плохо», — признал мистер Крей.
«Благодаря информации, предоставленной мисс Клэр из патриотических соображений, — продолжил полковник Хотон, — вскоре после этого был арестован постоянный посетитель ее квартиры, с которым поступили обычным образом. Он признался, что вскрыл донесения, найденные в бумажнике Донверса, и использовал их содержимое. То донесение, которое он не смог открыть, он забрал, и, посчитав его не представляющим интереса для своего дела, уничтожил его. Таким образом, ситуация сводится к следующему. Из-за преступной халатности Донверса молодой американец, чья невиновность не вызывала сомнений, был расстрелян как шпион».
Женщина в траурном одеянии подняла голову. Ее взгляд яростно окинул комнату.
«Мой муж!» — всхлипывая, воскликнула она. — «Все, что у меня было на свете!»
Донверс посмотрел на Крея так, словно умолял его о заступничестве. Крей повернулся к молодой женщине.
«Мадам, — сказал он, — могу я узнать ваше имя?»
«Эллен Сондерсон», — последовал со слезами на глазах в ответ. «Мой муж был Джо Сондерсон. Он был так же невиновен, как вы или я. Письмо, которое так и не дошло до полковника Хотона, доказало бы это».
Мистер Крей задумчиво потрогал подбородок.
«Его подстрелили за шпионаж, да?» — размышлял он, — «и в этом письме содержались отчеты, которые могли бы его спасти. Слушай, это сложно! Было ли какое-либо официальное уведомление по этому поводу?» — продолжил он, обращаясь к полковнику.
«Через несколько дней ко мне пришел мистер Донверс, — сказал полковник, — и признался, что не передал мне одно из порученных ему донесений, и объяснил, что не в состоянии его найти. Через несколько дней содержание этого донесения официально дошло до меня. Я посоветовал мистеру Донверсу подать в отставку, что он и сделал. Между одним из подразделений американской секретной службы и нашим ведомством в тайне прошла переписка по поводу этой досадной ошибки. По очевидным причинам было решено, что это не станет предметом обсуждения в прессе. Вопрос, который нам теперь предстоит обсудить, — это размер компенсации, которая будет предложена миссис Сондерсон».
Женщина устало отвернулась.
«Компенсация!» — с горечью пробормотала она. — «Это не вернет мне Джо».
«С сожалением должен сказать, — продолжил полковник Хотон, — что я не могу добиться для миссис Сондерсон какой-либо официальной компенсации. На основании представленных доказательств, убийство Джозефа Сондерсона было вполне оправдано, и официальное мнение таково, что если вдове будет предложена компенсация, то будет признана ошибка, которая впоследствии может иметь серьезные последствия. Мистер Донверс сделал предложение, которое миссис Сондерсон с презрением отклонила. Я буду предельно откровенен со всеми вами. Моя цель в этом деле — обеспечить миссис Сондерсон адекватную компенсацию, а также, в интересах моего департамента, добиться того, чтобы это дело было забыто. Если миссис Сондерсон не будет удовлетворена, она, вероятно, вынесет на свет дело, которое я хочу скрыть не ради Донверса, а ради департамента. Мистер Донверс предложил — какова была сумма, Донверс?»
«Пять тысяч фунтов», — ответил молодой человек. «Это половина всех моих свободных денег в мире».
Женщина резко обернулась, охваченная внезапным всплеском страсти.
«И эти твои лишние деньги!» — воскликнула она. — «Ты думаешь, твои лишние деньги, как ты их называешь, вернут Джо — мужа, которого я потеряла, пока ты продолжал заигрывать с этой распутницей?»
Мисс Клэр нахмурилась, и ее пальцы нервно дернулись.
«В этом деле мисс Клэр нельзя винить ни в чём», — холодно вмешался полковник.
«Или кому угодно, полагаю?» — усмехнулась женщина. «Послушайте, — продолжила она, обращаясь к Донверсу, — мне не нужны ваши деньги — я лучше буду работать до изнеможения, чем прикоснусь к пенни, — но я хочу вас наказать, и если вы бедный человек, тем лучше. Десять тысяч фунтов я хочу получить от вас к полудню завтрашнего дня, а если у меня их не будет, моя история попадет в газеты, и весь мир ее прочтет».
Наступила тишина. Донверс повернулся к своему спутнику.
«Как у тебя обстоят дела с финансами?» — спросил его Крей.
«Эти пять тысяч фунтов — мой предел», — с горечью ответил Донверс. «Если мне придётся искать остальную сумму, это разрушит только что начатый мною бизнес и окончательно разорит меня».
«А почему бы тебе не остаться нищей?» — потребовала женщина, судорожно дергая руками и глядя в глаза, полные ненависти. «Это то, чего я хочу. Поэтому я говорю, что завтра получу десять тысяч фунтов, если это будет стоить тебе твоих последних шести пенсов».
Наступила тревожная тишина. Мистер Крей попытался разобраться в ситуации.
«Похоже, больше нечего сказать», — заявил он. «Если вы приведёте даму ко мне в покои в Миланском дворе завтра в двенадцать часов, полковник, я тем временем займусь делами этого молодого человека и дам ему наилучший совет, какой смогу».
Полковник мельком взглянул на свою книгу почетных записей.
«Я приду, — пообещал он, — но это последняя минута, которую я могу пообещать уделить этому несчастному делу. Так или иначе, оно должно завершиться».
Он дотронулся до звонка. Его слуга-солдат открыл дверь. Крей и его спутник поспешили прочь. Последний застонал, когда они вышли на улицу.
«Очень любезно с вашей стороны, что вы пришли, мистер Крей, — сказал он, — но вы сами можете убедиться, насколько безнадежно все это дело. Мало того, что мне придется всю жизнь жить с воспоминанием о смерти того бедного молодого человека на совести, так еще и если я найду эти десять тысяч фунтов, я останусь нищим. Я вижу только один выход».
Мистер Крей откинулся на спинку кресла в только что подобранном такси, подперев подбородок скрещенными руками. Молодой человек украдкой наблюдал за ним. Однако только когда они приблизились к «Милану», мистер Крей заговорил.
«Возможно, есть и другой способ», — предположил он. «Я ничего не обещаю, но будьте у меня в комнате завтра в двенадцать часов, чтобы встретиться с этими людьми, а пока не выставляйте себя дураком. Лучше принесите мне выписку о том, сколько у вас денег, за пять минут до назначенного времени».
—
Мистер Крей рано лег спать, в полной мере насладился первой ночью в своей роскошной спальне, встал вовремя и провел насыщенное утро. В без пяти двенадцать Донверс, выглядевший ужасно больным, появился и передал сложенный листок бумаги.
«Я заложил там всё своё состояние, — сказал он. — Если мне придётся найти хоть пенни больше шести тысяч фунтов, я сдаюсь. Я пришёл к выводу, — продолжил он, — что самым справедливым решением будет разделить всё, что у меня есть, между этой женщиной и моей женой, и — исчезнуть».
«Садитесь», — ответил мистер Крей. «Я сам заключу сделку».
Через мгновение раздался звонок, и миссис Сондерсон впустили. Один лишь взгляд на ее лицо лишил Донверса всякой надежды. Она все еще была в слезах, но ее лицо было застывшим в жестких, почти злобных чертах. Полковник Хотон прибыл несколько минут спустя. Он был встречен мистером Крэем холодно.
«Я желаю, — сказал он, отказываясь от стула, — как можно скорейшего завершения этого дела».
«Мисс Клэр не придет?» — с неизменным доброжелательностью спросил мистер Крей.
«Насколько мне известно, в ее присутствии нет необходимости», — ответил полковник. «Единственный вопрос, который остается решить, — готов ли господин Донверс удовлетворить требования госпожи Сондерсон».
Мистер Крей внезапно стал совсем другим человеком. Улыбка исчезла с его широкого, добродушного лица. Его тон по-прежнему был резким, но таким же холодным, как у полковника.
«Полковник Хотон, — сказал он, — вы хотите разборки? Вот она. Всё это — пандус. Джо Сондерсона никогда не подстреливали, и вы это знаете. Он также никогда не был женат».
«Что за чертовщина…» — начал полковник.
«Забудьте об этом!» — перебил мистер Крей. «Мисс Клэр, как вы её называете, замужем за одним из самых отъявленных мошенников в Штатах, хотя вы, полковник, похоже, погубили себя, пытаясь содержать её последние несколько лет. Эта женщина когда-то была её портнихой и до сих пор остаётся очень привлекательной актрисой. Джо Сондерсон более шести месяцев отвечал за кофеварку в одном из моих киосков YMCA, и я слышал историю о его задержании и освобождении уже дюжину раз. Что вы собираетесь с этим делать, Донверс? Это зависит от вас».
Донверс внезапно пошатнулся и чуть не упал, но Крей подхватил его и уложил на диван. Он засунул в рот немного бренди. Через минуту молодой человек открыл глаза, щеки снова покраснели. Он огляделся. Кроме них двоих, комната была пуста.
«Мистер Крей!» — выдохнул он. — «Это правда?»
«Это библейская истина», — радостно заявил мистер Крей.
«Но полковник Хотон? Он хорошо известный человек — кавалер ордена «За выдающиеся заслуги» — глава своего отдела».
«Я догадался, что он тот самый», — признал мистер Крей. «Иногда они так неожиданно появляются, знаете, эти люди, которых никто бы и не заподозрил».
Донверс теперь стоял на ногах, проходя все этапы быстрого восстановления и возвращения к нормальному психическому состоянию.
«И вы действительно знали этого Джозефа Сондерсона?» — с удивлением воскликнул он.
«Один из моих мойщиков посуды, — объяснил мистер Крей с неизменным оптимизмом, — два месяца назад получил повышение до оператора кофеварки. Я слышал историю о его аресте уже раз шесть… А как насчет того, чтобы пойти поискать свою жену, а? Я намекнул дамам, что у нас может быть что-то интересное в плане небольшого обеда».
Мистер Крей проводил Сару и миссис Донверс в гостиную, где они и заняли свои места.
«Идите куда-нибудь со своей женой, мистер Донверс, — сказал он, — и не давайте нам видеть вас около часа. Если хотите, мы все вместе поужинаем».
«В восемь часов, сюда», — восторженно заявил Донверс. «Я хозяин, и обещаю вам, что Жюль сделает все возможное. Я постараюсь сказать вам все, что должен, мистер Крей. А Лидию я сейчас же отвезу домой».
Мистер Крей сочувственно кивнул и отвел Сару в сторону.
«Это долгая история, дорогая, — сказал он ей, — но у юного Донверса все наладилось. У него больше нет никаких забот. За обедом ты узнаешь всю историю».
Сара крепко держала отца за руку.
«Папа, — восторженно воскликнула она, — ты просто чудо! И подумать только, у нас впереди три месяца вместе!»
В ту ночь полковник Хотон, кавалер ордена «За выдающиеся заслуги», застрелился в своем кабинете, как утверждалось, из-за финансовых трудностей и общей депрессии, а мисс Клэр приняла внезапно предложенное ей выступление в Штатах. Однако званый ужин у Джеральда Донверса не был отложен.
Джорджетт — шпионка
ГРЭМ СЕТОН
Репутация шотландского писателя Грэма Сетона Хатчисона (1890–1946) как сторонника фашизма затмила его память как автора шпионских и приключенческих романов, писавших под псевдонимом Грэм Сетон.
Хатчисон поступил на военную службу в 1909 году и служил в Африке до начала Первой мировой войны, где проявил себя доблестно, хотя и вызвал немало споров. Он выдвинул несколько теорий ведения войны, которые оказались эффективными для британской армии, за что получил звание подполковника. Он выступал против отступления от вражеской атаки и, как сообщается, хвастался тем, что однажды застрелил всех своих солдат, кроме двоих, из сорока, когда они пытались отступить от наступающей немецкой армии.
После Первой мировой войны он пришел к выводу, что Версальский договор был несправедлив по отношению к Германии, и увлекся фашизмом и Гитлером, в конечном итоге получив от Йозефа Геббельса деньги за написание позитивных статей о Нюрнбергских съездах. Он состоял в нескольких фашистских и социалистических организациях и основал их, хотя начало Второй мировой войны смягчило его позиции и в конечном итоге полностью изменило их.
Хатчисон написал серию военно-приключенческих/шпионских романов о полковнике Гранте, начиная с «Плана W» (1929), который был вычитан Д. Х. Лоуренсом, не слишком высоко его оценившим. Тем не менее, сюжет был достаточно захватывающим, чтобы вдохновить Виктора Савилла на создание одноименного фильма 1930 года с Брайаном Ахерном, Мадлен Кэрролл и Гордоном Харкером в главных ролях. Серия завершилась романом « План V» (1941). К моменту смерти Хатчисона, когда его литературное творчество закончилось романом «Красный полковник» (1946), он уже выступил против нацизма, и его роман отразил этот поворот событий. Поэт Эзра Паунд, сам имевший некоторое отношение к фашизму, был поклонником этих книг, которые сегодня почти забыты.
Мне не удалось найти информацию о первоначальной публикации этого рассказа. Он был включен в сборник « Моя лучшая шпионская история» , отредактированный анонимно (Лондон, издательство Faber & Faber, 1938).
Джорджетт — шпионка
ГРЭМ СЕТОН
Я провел в бочке почти семнадцать часов. В таком стесненном положении я ничего не мог сделать, чтобы стимулировать кровообращение, и постоянно дрожал. Вечер 4 февраля 1918 года был ледяным. Конечности сводило судорогой; голод терзал желудок, вызывая тошноту, которая усиливалась от зловония сала, которым пропахла пустая бочка. Вдобавок ко всему, железнодорожный вагон, в котором среди примерно двух десятков других стояла бочка, в которой я содержался, бесконечно трясло по боксам и о сцепки, пока у меня не закружилась голова от шума, и я не был весь в синяках с головы до ног от полученных толчков.
Имея голландский паспорт и документы, удостоверяющие личность сотрудника мыловаренного завода «Фабрика Венера», я возвращался в промышленную зону Рейнланда, чтобы продолжить почти ставшие рутинными расследования производства и назначения боеприпасов и военной продукции. Насколько мне было известно, в Дюссельдорфе никто никогда не относился ко мне с подозрением, поскольку, будучи агентом по поставкам сала и жиров, импортируемых через Роттердам, я имел комнату, которая служила одновременно и жильем, и офисом. Мое агентство было достаточно надежным; но у меня не было ни малейшего желания рассказывать обо всех своих перемещениях через немецко-голландскую границу, что, несомненно, привело бы к слежке за мной и подозрениям в отношении моих контактов среди рабочих завода и различных женщин. Отсюда и странное прибытие на главный вокзал Дюссельдорфа в бочке, и мое повторное появление среди моих соотечественников, грязного, покрытого слизью и воняющего, как магазин морских товаров.
Полагаю, мне следует сказать вам, что в то время я был британским офицером, работавшим в разведывательной службе, хотя, полагаю, этот факт сейчас довольно хорошо известен. У меня не было ни малейшего желания вызывать подозрения, и я планировал вернуться к рутинной жизни в офисе и ведомстве. Мои документы показывали, что я являюсь гражданином Нидерландов, а «Фабрика Венера» пользовалась большим уважением у промышленников Рейна, поскольку организация, которую я представлял, была надежным источником поставок сырья, в котором Германия остро нуждалась. Но мой паспорт не давал права ехать из Голландии в Германию в цистерне с жиром.
Насколько мне было известно, никто не знал, что я покинул Германию накануне и на этот раз вернулся столь странным образом с единственной целью — получить доступ к некоторым складам на подъездном пути и взорвать их содержимое. Если «Фабрика Венера» действительно поставляла сырье, необходимое для производства взрывчатки, то не было никаких причин, по которым агент из Дюссельдорфа не должен был бы взорвать готовое изделие как можно скорее и тем самым облегчить торговлю! Тот факт, что агентом был британский офицер, ясно указывал на желательность взрывов на территории Германии, с дополнительными возможностями разрушения, а не на то, что он молчаливо помогал бы и содействовал уничтожению своих соотечественников, окопавшихся «где-то во Франции». Во всяком случае, так я неофициально оценивал ситуацию.
Когда около семи часов вечера железнодорожные вагоны с грохотом проехали по мосту через Рейн, я поднял крышку бочки. Пронизывающий, ледяной ветер освежил меня, но первое движение было мучительным. Я выскользнул из тесного положения и в мгновение ока перелез через бочки, а присев на ступеньку, приготовился спрыгнуть на землю, как только представится подходящий момент. Склады, которые я искал, находились примерно в трехстах ярдах от главного вокзала; и, отскочив в сторону, я побежал к ним.
По ужасной случайности, мое появление сразу же заметили солдаты. Я услышал, как офицер крикнул: «Вот он! Арестуйте его!» Казалось, они ждали моего прибытия. Я повернулся в темноте и побежал по тропинке обратно к мосту. Когда кто-то, казалось, шел за мной с фонарем, я скатился вниз по насыпи, с некоторой ловкостью перелез через ограждение и упал на улицу, на мгновение оказавшись свободным, хотя и несколько растерянным, человеком.
За все эти месяцы, что я руководил агентством «Венера», у меня ни разу не возникало подозрений, что оно служит прикрытием для получения информации. Агентство, по сути, было настоящим шедевром шпионского искусства. Конечно, я рисковал. Несколько человек время от времени получали от меня значительные суммы в обмен на предоставление информации. Я всегда намекал, что мне нужна такая информация в коммерческих целях и что мои взятки не менее коррумпированы, чем те, которые используются в современной торговле. Никто не знал о моем отъезде из Германии, и ни время, ни способ моего возвращения нельзя было предугадать. Моя хозяйка была хорошо знакома с моими периодическими отъездами по делам в Крефельд, Эссен или Майнц. Тем не менее, я был встревожен. Я несколько минут сидел на корточках у забора; и, поскольку никто, похоже, не следил за мной до сих пор, я решил отказаться от роли беглеца и вести себя как обычный гражданин, фактически как рабочий, возвращающийся в свою квартиру.
Меня не покидало опасение, что я попал под пристальное наблюдение контрразведки. У меня с собой были динамит и взрыватели; и прежде чем я решил, возвращаться ли мне в свою квартиру, я поспешил в Хофгартен на берегу Рейна и выбросил эти компрометирующие сувениры в реку. Взрывы складов не были моим настоящим призванием; это была всего лишь прихоть, авантюрное хобби, которое чуть не закончилось тем, что я попал в объятия отряда солдат.
К этому времени я был почти измучен голодом и отчаянно нуждался в безопасном месте. Я боялся возвращаться в свою квартиру, поэтому, вспомнив о тех, кого использовал в своих делах, я решил навестить знакомую даму, в квартире которой, как и в квартире других мужчин, я часто бывал. Она не была добродетельной в том смысле, в каком мир считает это, и именно благодаря её связям со всевозможными мужчинами я нашёл в ней ценного собеседника. Тогда я уговорил её использовать своё обаяние и таланты — ни то, ни другое нельзя было недооценивать — для получения для меня информации. Её звали Жоржетта.
Девушка была остроумной, хорошо информированной, веселой и всегда создавала у меня ощущение домашнего уюта. Честно говоря, было немного трудно представить, что она принадлежит к профессии, которая пользуется такой дурной репутацией. Я хорошо заплатил ей за услуги, и она никогда не осмеливалась спросить, для какой цели мне нужна полученная ею информация. Не было никаких причин, почему она не должна была бы принять меня сейчас, хотя у нее могла быть свидание, в этом случае мне пришлось бы искать другое убежище, пока не минуют все признаки опасности.
Я постучал в квартиру этой дамы; и через две-три минуты, как мне показалось по ее поведению, с некоторым беспокойством, она открыла дверь, оставив засов на цепочке, пока не увидит, кто пришел. Она явно обрадовалась, хотя и удивилась, увидев меня; и меня тут же впустили. Я извинился за состояние своей одежды, и меня заверили, что меня удобно устроят в халате; пока я умывался и снимал грязную одежду, девушка пообещала приготовить мне еду. Я заметил солдатский шлем, висящий в маленьком коридоре; но со смехом девушка заверила меня, что это всего лишь сувенир и что мы одни.
После столь мучительного путешествия, за которым последовал испуг, пронизывающий меня еще сильнее, чем ледяной ветер, было действительно приятно откинуться в глубоком кресле после превосходного ужина, в окружении милой девушки, которая с нежностью и теплотой угощала меня пьянящим вином своего смеха. Должно быть, я крепко уснул.
Около семи утра меня разбудил громкий стук в наружную дверь квартиры. Тревога предыдущего вечера вернула меня в чувство. Моя одежда, голландский паспорт и документы, удостоверяющие личность, исчезли. Я не мог попытаться сбежать в женском кимоно. Я вскочил на ноги и побежал к двери в поисках женщины. Я боялся, что пока я спал, она меня предала. Но она поспешила из своей комнаты, держа в одной руке костюм немецкой формы, и подняла палец, требуя, чтобы я молчал. Быстрыми, шепотными фразами девушка уговаривала меня надеть форму и принять ее облик. Кем бы ни были эти незваные гости, я на несколько секунд засомневался, следует ли мне представиться им уважаемым голландским гражданином, агентом «Фабрики Венеры», известной множеству весьма уважаемых немецких производителей, или же мне следует поступить так, как мне теперь велено.
Я оказался в ужасном положении. Напряжение прошлой ночи, мои отношения с девушкой, моя шпионская деятельность и моя маскировка, до сих пор столь успешная, в совокупности поставили меня перед ужасным выбором. И всё же, пока шли секунды, я надел брюки и куртку, куртку солдата 14-го егерского полка. Когда стук в дверь усилился, девушка вернулась в комнату, неся сапоги, каску и полевое снаряжение. С настойчивостью она прошептала мне, что во что бы то ни стало я должен притвориться её любовником, Бруно Пельцером, в отпуске с фронта.
Я нащупал в нагрудном кармане солдатскую кассовую книжку, и беглый взгляд на её страницы подтвердил намерение девушки: я надел форму Бруно Пельцера, уроженца Тёльца в Верхней Баварии. Я был уверен, что через несколько минут те, кто постучит в дверь, войдут в квартиру, поэтому я откинулся назад, притворившись спящим, и собрался с мыслями, готовясь к предстоящему испытанию.
Девушка одобрительно улыбнулась и побежала к двери, крича, чтобы те прекратили стучать, и что она уже в пути, чтобы ответить на их вопрос. Дверь открылась на цепочке.
«Солдат Бруно Пельцер здесь?» — потребовал авторитетный голос.
Девушка рассмеялась и ответила, что не всегда утруждает себя выяснением имен своих посетителей.
«Да, там солдат спит на стуле. Бедняга, так устал…»
Ее болтовня прервалась быстрым приказом впустить гостей, и через несколько секунд в комнату, где я лежал, ворвался младший офицер в сопровождении двух солдат. Он грубо потряс меня за плечо, спрашивая, не Бруно ли меня зовут Пельцер. Я зевнул, кивнул и взглянул на него, как человек, приходящий в себя после глубокого сна. Затем я внезапно вскочил со стула и выпрямился по стойке смирно.
«Солдат Бруно Пельцер из 14-го егерского полка, — воскликнул фельдфебель , — я арестовываю вас за дезертирство».
Я был симпатичным молодым человеком; мне было двадцать семь лет, у меня были легкие светлые усы, загорелая кожа, хорошее телосложение, рост шесть футов, прекрасная фигура; и когда я посмотрел старому солдату в глаза, он добродушно улыбнулся.
«Ты вляпался в неприятную ситуацию, молодой человек. Ради красивого лица девушки ты рискуешь попасть под расстрел! Если будешь хорошо себя вести, я сделаю все возможное, чтобы тебе помочь», — он взглянул на девушку и подмигнул, — «но ты водишь нас за нос с прошлой ночи. Я думал, мы тебя заполучили на вокзале…»
«Я тоже!» — рассмеялся я, а потом прикусил язык. Дело в том, что я был так переполнен радостью от того, что меня не арестовали как шпиона, а приняли за настоящего дезертера, с которым военный эскорт, казалось, был готов подружиться, что на данный момент я был не начеку.
Пока девушка готовила кофе для меня и для сопровождающего, я надел сапоги, умылся и побрился — у нее всегда под рукой были все необходимые мужские принадлежности — и снова предстал перед публикой, решив в данный момент сыграть роль Бруно Пельтцера, что было бы более безопасной маскировкой, чем роль агента мыла «Венера».
Оказалось, что я просрочил свой отпуск на три дня, что мои предыдущие визиты в квартиру девушки были зафиксированы, и что, поскольку через границу в Голландию происходило довольно много дезертирств, военные власти пришли к выводу, что именно это я и намеревался сделать. Меня заметили на железнодорожной станции накануне вечером. Я попытался поговорить с девушкой, но она лишь продолжала уверять меня, как, собственно, и пыталась убедить моих похитителей, что со мной все будет в порядке. Я понятия не имел, что случилось с настоящим Бруно Пельцером, но предполагал, что он сбежал в моей одежде с голландским паспортом и теперь направляется в Голландию. Какая разница, в конце концов? Меня отвели в казармы улан на севере города; и после того, как у меня взяли данные, поместили в камеру.
Около полудня меня вывели из камеры и привели к коменданту, чтобы я ответил на обвинение, которое было смягчено с дезертирства на самовольное оставление части. Я полагал, что настоящий Бруно Пельцер, вероятно, виновен до мозга костей; но обвинение в дезертирстве вряд ли можно было предъявить человеку, обнаруженному не пытавшимся сбежать, а спящим в своей форме в доме женщины, к личной жизни которой, по-видимому, имели свободный доступ большинство мужчин, за исключением самого фельдфебеля .
Комендант, пожилой офицер резерва, резко со мной разговаривал; но фельдвебель деликатно напомнил ему, что молодости нужно служить, и, более того, что Германии нужны лучшие из своих сыновей на передовой. После моего обещания не повторять проступка я получил символический приговор, штраф и приказ немедленно вернуться в свой полк. Фельдвебелю было поручено посадить меня на следующий поезд, и мне вручили бумагу, объясняющую мое отсутствие, а также то, что я был задержан и наказан комендантом в Дюссельдорфе.
Меня отвели в караульное помещение, чтобы я дождался уведомления о точном времени отправления обратного поезда через Ахен и Брюссель, который должен был доставить меня в пункт назначения где-то между Пашендале и Лиллем, если только полк не был выведен или внезапно переведен в другое место. В казармах улан находились более опытные резервисты ландвера , занимавшиеся охраной железных дорог, мостов и заводов от саботажа, несколько молодых солдат на обучении и раненые, еще не годные к возвращению на фронт. Фельдфебель , который меня арестовал, казалось, полностью отвечал за детали и дисциплину. Мне предстояло ждать несколько часов до назначенного времени отправления поезда; и примерно через час после моего прибытия в караульное помещение фельдфебель вошел и резко приказал мне войти в состав эскорта, разыскивающего шпиона. Для моего назидания он добавил, что такие экспедиции отнюдь не редкость и сопряжены с опасностью. Шпионы — отчаявшиеся люди! Я не уловил в его тоне ни малейшего намёка на иронию, хотя к этому моменту я снова был настороже, опасаясь всего, что могло бы вызвать подозрение. Мне приходилось помнить, что я обычный солдат, неплох в интеллекте, но не более того.
Какой доклад я в итоге предоставлю своему начальству в британской разведке, я сейчас даже представить себе не мог. Но теперь, когда я больше не находился под подозрением, мысль о том, что шпиона посылают поймать шпиона, показалась мне весьма забавной. Меня ждал мототакси, и через несколько минут мы прибыли на знакомую Херцогштрассе и остановились перед домом, где находилась моя квартира. Такой авторитет, как фельдвебель, без труда получил ключ от моей хозяйки, чьих взглядов я старательно избегал, и мы ворвались в мое скромное жилище. Это было странное ощущение; и даже когда я вошел в знакомый маленький холл, я почувствовал, что за время моего отсутствия произошло что-то неладное. В кабинете фабрики «Венера» было видно, что кто-то обыскал ящики стола и шкафы.
На полу спальни, ведущей из кабинета, лежало тело мужчины лицом вниз. На нем была одежда, которую я выбросил накануне вечером. Когда я наклонился, чтобы перевернуть тело, мой взгляд упал на крошечный прокол на затылке. Этот знак был для меня безошибочным. Это был знак Жозефа Крозье, мастера-шпиона, главного директора фабрики «Венера» в Роттердаме, знак, оставленный одним из смертоносных дротиков, которые Крозье и двое или трое из нас, действовавших с ним сообща, использовали в качестве спасательных средств — отравленные дротики, бесшумные, быстрые, безошибочные.
Я был совершенно ошеломлен. Я думал, что женщина предала меня, но теперь казалось, что она послала другую, чтобы та встретила мою участь. Я перевернул того человека. Он был мертв уже несколько часов; мужчина крестьянского типа, примерно моего возраста. Когда я, не моргнув глазом, вывернул карманы мужчины, я показал фельдвебелю, что , возможно, если бы не предусмотрительность симпатичной девушки, здесь лежал офицер британской разведки.
«Проклятый голландец», — возмущенно воскликнул заместитель офицера, взглянув на паспорт и документы, удостоверяющие личность. — «Это, несомненно, наш человек. Шпион?» — подумал он. — «Интересно, кто его убил?» Он мудро покачал головой. — «Это выходит за рамки моих обязанностей. Грязное дело. Я оставлю часового в здании и сообщу в полицию».
Итак, мы вернулись в казармы, фельдвебель качал головой, обсуждая неприятный вопрос, с которым он не хотел иметь ничего общего. Я был просто потрясен событиями того дня. Я начал размышлять об этой женщине, о которой на самом деле так мало знал. Я оставил эту загадку. Она оставалась полной тайной. Чуть позже, получив от фельдвебеля несколько советов по солдатскому поведению — доказательство того, что он не подозревал, что я кто-то другой, кроме Бруно Пельцера, — меня отправили на железнодорожную станцию в сопровождении старого резервиста, чьей задачей было обеспечить мою безопасную посадку в поезд. Я ждал прибытия поезда в большой толпе солдат, возвращающихся из отпуска, многие из которых были в сопровождении жен, детей и возлюбленных.
Пробираясь сквозь толпу, подошла девушка, с которой я был знаком. Аккуратно одетая, без косметики и пудры, она была настолько неприметной, что никто бы не догадался о ее профессии. Она ни на кого не смотрела, кроме меня; она робко и застенчиво взглянула на меня и прижалась ко мне поближе.
«Зачем ты это сделал?» — прошептала я.
Взгляд, которым она меня одарила, был безупречен — в нем читалось абсолютное обожание. Я никогда не забуду последовавший за этим разговор.
«Ты единственный мужчина, который когда-либо был добр и учтив ко мне; единственный, кто когда-либо ценил…» Я притянула её к себе. «Ты приписывал мне свой интеллект… Остальные использовали меня… Мужчины… фу! Я бы пошла за тобой в ад!»
«Но зачем ты это сделал?» — тихо повторила я.
«Это спасло тебе жизнь, глупышка», — ответила она, смеясь. Затем она понизила голос. «Ты был под подозрением, за тобой следили. Боже мой! Ты пришел ко мне прошлой ночью. Как я молилась, чтобы ты пришел. Они бы тебя поймали и застрелили. Я приютила солдата каждую ночь, пока ты не пришел. Теперь я не успокоюсь, пока не увижу, как твой поезд уезжает».
«И что потом?» — спросил я, осознавая самоотверженный героизм женщины и понимая, что если меня дискредитируют, подозрение неизбежно ляжет на неё. Вскоре, скрыв свою истинную личность под формой баварского стрелка, я должен был освободиться от надвигающейся инквизиции, в то время как девушка оставалась… Ну, я знал, что её ждёт.
«Кто убил солдата?» — спросил я.
Она опустила глаза. «Это было необходимо. Мы пошли к тебе в квартиру, пока ты спала в моей. Это был метод Жозефа Крозье». Девушка взглянула на меня с блестящими глазами. «Я тоже служу своей стране — Франции». Я почувствовал, как она задрожала, когда я обнял ее. «И я люблю тебя».
На платформе поднялось волнение. Мой сопровождающий, который держался на почтительном расстоянии, коснулся меня за руку и предложил сесть. На мгновение девушка страстно прижалась ко мне; я поцеловал ее в губы в долгом прощании.
Девушка снова поспешно прошептала мне: «Ты хитрый, умный. Ты сбежишь. Не доверяй слишком долго форме. Прощай». Она подняла руки к моему лицу и нежно поцеловала меня. В ее глазах были слезы. В одно мгновение она ушла. Я занял свое место в переполненном купе. Когда поезд отъехал, пассажиры моего вагона погрузились в свои отражения. Я поражался мужеству этой девушки, которая ставила личную честь, саму жизнь, на второе место по сравнению со служением своей стране.
Она была моим ангелом-хранителем на протяжении всего этого времени. Когда я, по неосторожности, рисковал своей жизнью и ставил под угрозу своё дело, именно она спасла меня. Это был долг, который я никогда не смогу отплатить. Я задумался. Возможно, я отдал ей всё, что она хотела, ведь она любила меня; и, всегда проявляя к ней рыцарское почтение, на прощание я поцеловал её так, как она и желала.
Я начал размышлять о том, как лучше всего избежать опознания как самозванца, когда вернулся во 2-й батальон 14-го егерского полка. Наконец, мои попутчики завязали бессвязный разговор. В Дуэ и Лилле происходило много перемещений. Многие дивизии и огромное количество орудий были переброшены с русского фронта и сменяли закалённые в боях войска, которые провели зиму в секторе Ипра. Людендорф что-то готовил для англичан. Да, это было точно. Всех доступных солдат отправляли из резервных и восстановительных лагерей… Больше никого не расстреливали за дезертирство, а отправляли обратно на фронт с полковыми нянями… Это замечание вызвало много смеха, и мы с удовольствием к нему присоединились. Это должен был быть последний удар… Англичане понесли ужасные потери под Ипром; у них не было резервов, и батальоны пополнялись школьниками. Они никогда не смогли бы выдержать сокрушительные удары, которые наносил Людендорф… Говорили, что наступление начнётся ранней весной, возможно, до конца марта…
Клерк, работавший в одном из штабов армии и, несомненно, стремясь продемонстрировать свои знания, загадочно рассказывал о грандиозных планах, известных как «Майкл», «Джордж», «Марс», «Валькирия», «Заячий натиск», «Жоржетта», которые должны были сменять друг друга в быстрой последовательности по мере того, как английские армии будут отброшены назад и в конечном итоге сброшены в море.
Я насторожился. После распада России в 1917 году мы, естественно, ожидали развития крупного немецкого наступления весной 1918 года. Чрезвычайное промышленное давление, свидетелем которого я стал в Рейнланде, подтверждало это предположение. Людендорф был готов нанести удар, но когда и где?
В моей голове начал вырисовываться план. Судьба, неумолимая и безжалостная, казалось, использовала меня для достижения своих целей. В результате стечения обстоятельств, неподвластных моему контролю, я оказался вне сферы относительной полезности, в которой моя жизнь внезапно оказалась под угрозой; девушка была обречена на почти верную смерть в результате невероятного акта самосожжения у святыни патриотизма; и теперь я прислушивался к намекам и предложениям — секретам, которые могли бы оказаться бесценными для дела союзников.
Я был убежден, что смогу продержаться под маской солдата 14-го егерского полка как можно меньше времени. Мою хозяйку дома на Херцогштрассе вызовут для опознания трупа, обнаруженного в моем кабинете. Поднимется шум. Прикажут арестовать солдата Бруно Пельцера, и меня снова арестуют. В Рубе или Лилле не составит труда сменить личность; но во что бы то ни стало я должен выяснить, что означали «Михаил», «Джордж», «Марс» и «Валькирия», короче говоря, где и когда Людендорф нанесет удар. Затем любыми средствами я должен добраться до британских позиций.
Притворившись обычным солдатом, я не мог получить доступ к информации. Мне нужно было как-то изменить эту роль. Эта мысль теперь занимала меня целиком и полностью.
Поэтому я перевел разговор на обсуждение того, где бы предпочло нанести удар верховное командование армий Германии ( Obersie Heeresleitung ). Признаюсь, некоторые из моих предположений были весьма абсурдны, но они дали возможность писарю штаба, которого презрительно высмеяли как некомбатанта, ответить, продемонстрировав свое превосходство в знаниях. Он заявил, что решение по наступлению «Михаил» — против британской Пятой армии на Сомме — было принято 21 января, и что кронпринц Руппрехт готовит гигантское наступление через Армантьер и Ипр, причем Мон-Кеммель является главной целью.
Я любезно согласился с клерком из штаба. Мой ангел-хранитель из Дюссельдорфа ничего не забыл, подготовив меня к путешествию. У меня в кармане были деньги, которые звенели, и пачка банкнот в бумажнике. Клерк предположил, что я богатый крестьянин , и если он улыбнулся моей притворной крестьянской наивности, то, очевидно, посчитал меня умным. Во время редких остановок в утомительном пути я отводил его в столовую, чтобы он подкрепился; и, найдя меня внимательным слушателем, он подробно изложил мне намерения Людендорфа. Эта секретная информация имела жизненно важное значение для штаба сэра Дугласа Хейга. По странному стечению обстоятельств она оказалась в моем распоряжении.
Теперь меня преследовала единственная цель – как можно скорее добраться до британских позиций. Поезд остановился в Куртре, примерно в пятнадцати милях от линии фронта у Пашендале. Во время британских атак в Третьей битве при Ипре я был прикомандирован ко Второй армии для участия в допросе пленных и поэтому был прекрасно знаком с топографией и рельефом местности в Пашендале. В концентрационном лагере в Куртре, куда явились все отпущенные солдаты, я узнал, что 14-й егерский полк был переброшен на фронт в Армантьере, и мне было приказано двигаться на юг, в Рубе, и оттуда присоединиться к своему полку. У меня не было таких намерений; поэтому я отправился на запад, в сторону Мурследе.
Те, кто помнит жизнь солдата во Фландрии во время войны, вспомнят, сколько людей из самых разных частей и формирований можно было встретить за несколько часов в тылу — солдат, отправлявшихся в отпуск и возвращавшихся из него, сопровождавших пленных, легкораненых, возвращавшихся в свои части, денщиков, посыльных, санитаров. Их действия редко подвергались сомнению со стороны начальства; и, конечно же, если человек усердно продвигался к зоне боевых действий, никто из таких людей не вызывал подозрений. Я шел дальше. На обочине я присоединился к группе солдат и обнаружил, что 229-й резервный пехотный полк находится на линии фронта под Пашендале, оборона которого состоит из разбросанных аванпостов в воронках от снарядов и пулеметов в бетонных «дотах».
Тогда я решил попытаться прорваться через линию фронта и пересечь нейтральную полосу под покровом темноты.
С наступлением сумерек я отправился к линии фронта. На случай допроса я решил просто заявить, что возвращаюсь из отпуска и, прежде чем присоединиться к своему батальону, который не находился на передовой, хочу забрать полевые бинокли моего оберлейтенанта , который был ранен и которого я навещал в госпитале во время отпуска. Я примерно представлял, где их найти, а именно, примерно в ста шагах к востоку от газохранилищ, в доте, разрушенном снарядом, когда он был ранен. Это казалось достаточно правдоподобной историей для любопытных солдат; но если бы меня допросил офицер, я бы просто заявил, что заблудился, возвращаясь из отпуска. Вероятно, мне бы приказали остаться в блиндаже на ночь и вернуться на следующее утро.
Поэтому мои намерения были гораздо менее опасными, чем может показаться тому, кто не знаком с условиями в Ипрском выступе зимой 1917–1918 годов. Я следовал за группой, раздававшей продовольствие. Через два часа я достиг передовой зоны и побрел вверх по склону к хребту, на котором лежали разрушенные руины деревни Пашендале. Было около девяти часов вечера, и я мог видеть, как ракеты «Вери», выпущенные с британских постов, поднимались в воздух и падали за горизонтом.
По мере того, как я, обретая уверенность, двигался вперед, из темноты передо мной внезапно появилась группа мужчин. Голос приказал мне остановиться и представиться. Я, как обычно, коротко ответил: «Друг», и слегка повернулся, чтобы продолжить путь.
«Кто ты?» — спросил голос. И правда, «самые лучшие планы людей и мышей идут прахом!» Я приготовился ответить на любой возможный вопрос, кроме самого очевидного, который мне могли задать.
Я не стал колебаться и просто ответил: «Стрелок Бруно Пельцер».
Мой следователь отодвинул одеяло, закрывавшее то, что я воспринял как вход в блиндаж и предположил, что это штаб батальона или роты, находившейся на передовой, и крикнул кому-то внизу.
« Герр лейтенант , стрелок Бруно Пельтцер».
« Боже мой! » — ответил взволнованный голос. — «Телеграмма о его аресте. Я же говорил! Быстрее!…» Послышались звуки ругани, доносившиеся с лестницы.
Таким образом, мой побег и уловка были раскрыты. Телеграммы, очевидно, были переданы через штаб на командные пункты вдоль всей немецкой линии фронта.
Я бросился бежать и побежал к британским позициям, которые, как я посчитал, были в пятистах ярдах от меня. Путь был тяжёлым: я пробирался сквозь грязь и слякоть, падал в воронки от снарядов и слышал крики позади себя. В воздух начали подниматься огни. Они облегчали мне езду по воронкам, но иногда мне приходилось прятаться, когда свет падал слишком близко и замирал на земле. Я ужасно боялся, что мои преследователи откроют огонь, но надеялся, что страх перед потерями среди своих же солдат удержит их.
Я прыгал, спотыкался, шатался, нырял, покачивался и шатался, сердце и мозг разрывались от волнения погони, а меня преследовал неведомый ужас от мысли, что меня собьют с ног, прежде чем я доберусь до британской линии. Немецкий офицер выкрикивал приказы кому-то впереди, и мгновение спустя в моем тылу открылся винтовочный огонь. Я решил, что к этому моменту я должен быть примерно в двухстах ярдах впереди преследователей, и, быстро продвигаясь на руках и ногах к правому флангу, укрываясь в воронках от снарядов, я на время избежал их. Затем, собрав все силы, я снова бросился вперед и, преодолев еще сто ярдов, был снова замечен, и пулемет начал обстреливать землю, в лощине которой я распластался.
Волнение в немецких позициях вызвало беспокойство среди британцев, и в воздух начали подниматься всё новые огни. Моё сердце сжалось. Моя безопасность заключалась в тишине, но я потревожил осиное гнездо; и через несколько секунд с обеих сторон раздался оглушительный грохот пулеметов, воздух над моим жалким телом потрескивал от пуль. Однако, пока продолжалась дуэль, я был в безопасности и мог отдыхать в укрытии воронки от снаряда, пока не стихнет ночная тревога. Нервозность вскоре прошла, и стрельба с обеих сторон прекратилась. Я снова осторожно пополз вперед, прислушиваясь к звукам британских голосов. Через несколько минут, к моей радости, я услышал знакомый шотландский акцент с другой стороны границы; и, хорошо спрятавшись в воронке, я крикнул « Камерад » и снова повторил знакомый крик о капитуляции.
Голос приказал мне войти. На этот раз я ответил целым рядом ругательств, которые пришлись по вкусу шотландцу, и в заключение умолял солдат не стрелять, даже если я появлюсь в немецкой форме.
В такую ночь звук распространяется далеко; и еще одна очередь пулеметного огня с немецких позиций снова превратила ночь в ад вокруг моего тела. Я лежал спокойно, пока ярость не утихла, а затем вошел и сдался на посту шотландских стрелков.
Подробности того, как меня спешно перенаправили по цепочке, чему предшествовали телеграммы в штаб лорда Плумера в Касселле, не имеют значения. Мне удалось рассказать свою историю. То, что жизненно важное сообщение, которое я должен был передать, как я понял из последующих событий, не было немедленно принято к исполнению, касается высокой политики. Совершив также непростительное преступление, проигнорировав бюрократические препоны, не оставшись в Дюссельдорфе, чтобы быть расстрелянным как шпион, благодаря любви и героизму женщины, в честь которой я отдаю бессмертную дань уважения, я был переведен на командование батальоном 26 февраля 1918 года. Слава богу! Зная о намерениях Людендорфа, я смог сыграть свою небольшую роль в уничтожении «Жоржетты», смертоносного немецкого наступления на Хазебрук в период с 12 по 18 апреля, и отомстил за смерть милой дамы. Странно, что её тоже звали «Жоржетта».
НАВОДНЕНИЕ НА ГУДВИНС
БОЖЕСТВЕННЫЙ
Хотя Артур Дарем (Дэвид) Дивайн (1904–1987) написал шестнадцать шпионских, политических, приключенческих и криминальных триллеров в период с 1930 года (« Морская добыча ») по 1942 год ( «Туннель из Кале» ), его наиболее успешными книгами стали такие документальные произведения, как «Дюнкерк» (1948), «Затупленный меч» (1964) и «Сломанное крыло» (1966), причем последние две книги содержали резкую критику британской армии за отсутствие модернизации и готовности в разгар холодной войны.
книге «Дюнкерк» рассказывается о знаменитой эвакуации британского экспедиционного корпуса, оказавшегося в ловушке во время Второй мировой войны, из Дюнкерка через Ла-Манш на небольших лодках. Дивайн совершил это путешествие трижды на 35-футовой лодке, получив ранение на третьем рейсе и наградившись медалью «За выдающиеся заслуги» за свои героические действия. Он также написал роман об этой операции, « Солнце встретит их » (1941), а также документальный труд « Девять дней в Дюнкерке» (1945), который он расширил до событий в Дюнкерке три года спустя. Дивайн также написал сценарий к фильму «Дюнкерк» (1958), первому фильму об этой миссии.
Родившись в Кейптауне, Южная Африка, он был принят на работу журналистом в газету Cape Times в 1922 году, где проработал до 1926 года, а затем снова с 1931 по 1935 год. После окончания Второй мировой войны он был принят на работу в лондонское отделение службы зарубежных новостей Sunday Times в качестве корреспондента по вопросам обороны, и занимал эту должность до 1975 года. Его начальником в течение нескольких лет был бывший офицер военно-морской разведки Ян Флеминг.
Самым запоминающимся произведением из более чем двух десятков книг Дивайн является «Мальчик на дельфине» (1955), по которому был снят высокобюджетный фильм с Софией Лорен, Аланом Лэддом и Клифтоном Уэббом в главных ролях. Вышедший в 1957 году, это очаровательная романтическая история о бедной ныряльщице в Греции, которая обнаруживает золотую и латунную статую мальчика, едущего на дельфине. В идеале она хочет передать её греческому правительству, но её парень хочет продать её недобросовестному арт-дилеру за большие деньги. Легенда гласит, что скульптура обладает магической способностью исполнять желания, что вскоре и проверяется на практике.
Мне не удалось найти оригинальную публикацию рассказа «Наводнение на Гудвинов». Он был включен в сборник «Моя лучшая шпионская история » , отредактированный анонимно (Лондон, издательство Faber & Faber, 1938).
НАВОДНЕНИЕ НА ГУДВИНС
БОЖЕСТВЕННЫЙ
Дандас смотрел в туман и задумчиво дул на кончики пальцев. Ночь была холодной, пронизанной постоянным западным ветром, и туман нависал над темной громадой портовой стены, подобно тому как паводковые воды переливаются через пролом в дамбах — ровно, бесконечно и зловеще.
Последние остатки серости постепенно исчезали, и через двадцать минут ночь закончится, а море исчезнет, как черная земля в снежном сугробе. Снова подул ветер Дандас; не та ночь для рыбалки, решил он. Даже для рыбалки в военное время, когда еды мало, а цены высоки.
Полная темнота гавани внушала опасение. Даже в ясную ночь не было видно ни одного огня — разве что тогда, когда этого требовали суда. Даже пройти через узкий вход было делом осторожности и мастерства. Дандас знал, что сможет это сделать, несмотря на туман, но сможет ли он найти дорогу домой — это уже другой вопрос, и этот туман вполне мог затянуться на два дня.
Он не был обычным местным рыбаком — хотя, как известно, даже «местные» в эту ночь не выходили в море. Дандас был специалистом по глубоководной рыбалке, третьим помощником капитана, когда началась война, третьим помощником капитана « Росвеана» , пятитысячетонного судна с гладкой палубой, курсирующего регулярно, как паром в торговле кукурузой в Рио-Плате.
В мае 1917 года он наблюдал, как « Росвеан» затонул у берегов Каскета. Этот инцидент произвёл на него сильное впечатление, но нисколько не повлиял на его душевное равновесие. Его главной реакцией было, главным образом, презрение к некачественной стрельбе по подводной лодке, которая их потопила.
В июле он затонул вместе со своим следующим кораблем, « Моресби» , потому что торпеда дала им гораздо меньше времени на предупреждение, чем орудие в случае предыдущего крушения.
Через два часа его подобрал эсминец, и его командир похвалил его за умение плавать.
В итоге у него осталась лишь головная простуда, и в конце июля он снова записался на службу. К этому времени он уже получил повышение. Он устроился вторым помощником капитана.
Его новый кабинет проработал ровно семь часов, с учетом трех часов в доке перед отплытием корабля. У мыса Селси-Билл, где он в это время находился на корме, контролируя поправку тента люка, корабль был поражен миной прямо перед машинным отделением.
В результате взрыва у него треснули пять ребер, вывихнулось плечо, а три части тела утонули.
После того как его доставили на берег, врачи посоветовали ему поберечь себя хотя бы на месяц. Чтобы отдохнуть, он отправился в Рамсгейт, где у его дяди была одна из новых моторных рыболовных лодок. После пяти дней, проведенных за едой, приготовленной его тетей, он снова почувствовал неутолимую жажду моря. Через семь дней он стал капитаном рыболовной лодки своего дяди, а тот отправился в отпуск.
Это была небольшая лодка, восемнадцать футов в длину, открытая, с двигателем под маленьким навесом, напоминающим собачью будку, и ничем особенным не отличавшаяся. Сегодня вечером двигатель капризничал, с трудом заводился и скрывал свои неисправности.
Дандас был склонен быть благодарен за это. Если бы двигатель завелся без проблем, он бы сейчас оказался в самом центре густого тумана. Когда он спустился к причалу, ничто не предвещало того, что через час туман внезапно накроет их.
После короткой передышки он наклонился и снова принялся возиться с устройством. Он нашел причину неисправности — грязь в магнето — и теперь оставалось только собрать все детали воедино.
Фонарь, при свете которого он работал, создавал приятное красноватое пятно в окружающей его кромешной темноте. Больше ничего делать не оставалось. Он чувствовал себя странно одиноким. Нарушая ровный плеск и всплеск воды о борта лодки и каменную стену, ночь была безмолвна. Отсутствовал даже долгий, низкий хор рева, воплей и хрюканья, обычно сопровождающий туман в Ла-Манше.
Он закончил собирать двигатель, установил крышку на место, намотал ремень на канавку и, сделав мощный рывок, резко вернул его к жизни.
Спустя мгновение он сбавил скорость и с удовлетворением прислушался к размеренному мурлыканью.
Над ним внезапно раздался голос. Это был образованный, приятный голос с едва уловимой хрипотцой. «Могу ли я подняться на борт?» — спросил неизвестный.
«Кто вы?» — спросил Дандас, внезапно вырвавшись из спокойной пустоты, которая его окружала.
«Меня зовут Катмор», — сказал неизвестный. «Я с саперной станции внизу стены. Передышу перед сном».
«Остерегайтесь сорняков на лестнице, когда будете спускаться», — сказал Дандас.
Неизвестный медленно спускался вниз: сначала в свет лампы показались длинные ноги, а затем постепенно вытянулось тело. На нем было тяжелое пальто, которое, казалось, несколько ограничивало его свободу движений.
«У вас с этим проблемы?» — спросил он, указывая на двигатель. «Я слышал, как вы ругались, когда я проезжал мимо несколько минут назад».
«Да, — сказал Дандас, — она стерва, но, кажется, я её исправил».
«Теперь всё идёт хорошо?» — спросил неизвестный.
«Да», — ответил Дандас.
«Что вы от неё сможете получить?»
«Примерно семь узлов», — сказал Дандас.
«А каков её запас хода с полными баками?»
«Примерно восемьдесят миль, — сказал Дандас. — Я никогда по-настоящему на ней не ездил».
«Банки полны?» — спросил незнакомец.
«Да… э-э…» — тон Дандаса внезапно изменился. — «Могу я спросить, почему вы так меня допрашиваете?»
«Простите, — сказал незнакомец, — но вы можете помолчать?»
«Я… ну, полагаю, да; что же это?»
«На самом деле, — сказал незнакомец, — я являюсь сотрудником военно-морской разведки, и мне срочно необходимо высадиться на бельгийском побережье сегодня ночью. Подойдет практически любое место вдоль побережья, главное, чтобы оно было вдали от немецких позиций. У меня чрезвычайно важная задача, и ее необходимо выполнить в условиях полной секретности».
Дандас оторвал лицо от света лампы.
«Вопрос в том, чтобы подобраться достаточно близко. Вы, наверное, знаете бельгийское побережье. Знаете, какие там мели? Трудно подобраться на эсминце достаточно близко, чтобы высадить меня с комфортом. Размеры тоже не позволяют, его легко могут заметить береговые посты. Мне крайне важно плыть на небольшой лодке. На самом деле, буксир, идущий вдоль береговой стены, должен был взять меня с собой, но у него возникли неполадки в машинном отделении… Поэтому я и приехал посмотреть, есть ли здесь какая-нибудь возможность. Мне сказали, что здесь есть моторная лодка. Я приехал, сначала вас не заметил, а потом нашел по шуму вашего двигателя».
«Вы сказали, что услышали меня с первого раза, — сказал Дандас. — Услышали, как я ругался».
«Ах да, — сказал незнакомец. — Я слышал, как кто-то ругался, но не знал, что это вы. На самом деле, я пересел на другую лодку, и там мне сказали, что вы были дальше».
«И это, — сказал Дандас, нащупывая в темноте гаечный ключ, — доказывает, что ты лжец, потому что на стене был только Террис, и он пожелал мне спокойной ночи час назад. Твоя история — полная чушь. Теперь ты пойдешь со мной к уборщику».
— Интересно, сколько времени вам понадобится, чтобы разглядеть это, — холодно ответил незнакомец. — Нет, не двигайтесь, я держу ногу на разводном ключе, и у меня есть довольно крупнокалиберный револьвер, чтобы вас прикрыть. А теперь послушайте меня…
«Вы, свиньи…» — провокационно заметил Дандас.
«Нет, не надо», — сказал незнакомец. «Стойте совершенно неподвижно, потому что я выстрелю, если вы сделаете хоть малейшее движение, и я вряд ли промахнусь. Я использую пули с мягким носом. Послушайте, я сделаю вам честное предложение. Я хочу зафрахтовать эту лодку; мне это абсолютно необходимо, и если вы хотите вернуть её, вам придётся поехать со мной. Мне нужно добраться до Брюгге до десяти часов завтра, а это значит, что к рассвету я должен быть на бельгийском побережье. Эта лодка справится, и этот туман делает это возможным. Если вы отвезёте меня туда, я дам вам шестьдесят фунтов стерлингов купюрами по одному фунту. Это всё, что у меня есть. Если вы откажетесь, я сейчас же вас застрелю и сам сбегу. Я сам найду выход из этой убогой гавани, и, думаю, смогу сам добраться до бельгийского побережья. Отличная ночь для яхтинга».
Незнакомец говорил тем же тоном, что и в начале разговора, но в его словах появился едва уловимый оттенок угрозы. Дандас, сообразившийся так же быстро, как и говорящий, решил, что сказал то, что имел в виду.
«Вы бы не посмели», — сказал он после недолгой паузы. «Выстрел поднял бы тревогу во всей гавани, и часовые на стене поймали бы вас задолго до того, как вы успели бы пройти через вход».
«В этом тумане?» — презрительно спросил незнакомец. «Я рискну».
«Над устьем раздался взрыв», — сказал Дандас.
«Это уже второстепенный вопрос», — спокойно ответил незнакомец. «Я вас не виню. На вашем месте я бы сам солгал, но это бесполезно, понимаете. Вы собираетесь принять мое предложение?»
«Нет», — сказал Дандас. Он быстро обдумал ситуацию. Если бы он смог медленно отступить назад, то, возможно, смог бы выбить румпель из гнезда и, наугад в темноте, вытолкнуть другой румпель из лодки.
Казалось, незнакомец читал его мысли. «Нет, не читай», — сказал он. «Если ты отступишь хотя бы на дюйм, я выстрелю, и не стесняйся сказать, что я — чемпион по стрельбе из револьвера».
«Дайте мне минуту, чтобы обдумать это», — сказал Дандас.
«Я это сделаю, если ты повернешься ко мне спиной. Делай это медленно. Если будешь двигаться слишком быстро, я выстрелю».
Дандас медленно передвигался, осторожно переступая с ноги на ногу по полу. Вдруг он почувствовал, как что-то толкнуло его в спину.
«Эта пуля вырвет вам позвоночник напрочь», — тихо сказал незнакомец. «Предупреждаю, принимайте решение быстро. Если этот туман рассеется, мне конец, понимаете, и я не собираюсь рисковать».
Дандас мучительно размышлял, словно белка, топчущая свою мельницу, но помощи не приходило. Было ясно, что этот человек в отчаянии. Что бы он ни сделал, чего бы он ни хотел, было совершенно очевидно, что он готов рисковать собственной жизнью. Было также очевидно, что он не позволит жизни другого человека помешать его цели.
«Ну же, — снова сказал незнакомец, — шестьдесят фунтов — это шестьдесят фунтов для рыбака, а сезон плохой, я знаю. Героические поступки тебе не помогут, если ты труп. Лучше прими мое предложение и держи рот на замке. Никто не узнает, можешь сказать, что заблудился в тумане и не смог вернуться домой — сломался двигатель или что-то в этом роде. Любая история… Ну же!»
— Вы не могли бы мне помочь, когда мы приблизимся к бельгийскому побережью? — внезапно спросил Дандас. — Я не знаю, где что находится.
«Хороший человек, — сказал незнакомец, — тогда вы это сделаете. Нет, я мало чем смогу вам помочь. Я мало что об этом знаю».
— Ну что ж, — медленно произнес Дандас. — Похоже, у меня нет выбора, и я не думаю, что это причинит большой вред.
«Верно, — сказал незнакомец. — Прекрасно. Давайте ослабим веревки».
«Э-э… сбросьте… э-э, да. Минутку. Позвольте мне зажечь бинокль. Работать в тумане будет непросто, знаете ли».
«Знаю, — сказал другой, — но я жду тумана уже целую неделю».
Дандас опустился на колени и, чиркнув спичкой, зажег крошечную лампочку корабельного компаса, который носил с собой. Зеленая карточка тускло светилась в ее свете. Он чувствовал дуло револьвера незнакомца, все еще прижатое к его спине.
«Извините, — сказал другой, — но мне все равно нужно позаботиться о своей безопасности, пока мы не выйдем из гавани».
Дандас, неуклюже распутывая швартовочные концы, отплыл от причала. В одно мгновение он исчез из виду.
Дандас дернул за пусковой трос, и двигатель с хриплым рычанием ожил. Пена забурлила под кормой лодки, и она рванулась вперед сквозь невидимую воду. Туман проплывал мимо них, слабо золотистый в свете лампы.
«Мы это удалим», — сказал Дандас после недолгой паузы; «и так видимость невозможна».
Незнакомец присел на корточки рядом с кожухом двигателя с правого борта. Он вытянулся, схватил лампу, нашел рычаг фитиля и повернул его.
Они ушли в темноту, и лишь слабый зеленый свет бинокля указывал на существование жизни.
Через минуту-две Дандас осторожно опустил руль. «Нам пора входить в море», — сказал он.
В ответ лодка, слегка приподнявшись на волнах, на мгновение показалась высокая черная стена. С ее вершины кто-то бросил вызов, и Дандас ответил, назвав свое имя и название лодки.
В следующее мгновение они уже были снаружи, в открытой воде, слегка покачиваясь на ветру, поднимающемся со стороны холмов.
«А-а», — расслабился незнакомец. — «И на этом всё. Теперь играй со мной честно, молодой человек, и ты станешь на шестьдесят фунтов богаче. Как скоро мы сможем переправиться? Примерно пятьдесят пять миль, я бы сказал — это семь часов на этом корабле?»
Дандас пожал плечами в темноте. «По прямой это шестьдесят пять миль. Правда, придется учитывать приливы и отливы».
«Когда прилив?» — спросил незнакомец.
«Прилив… ой, вы имеете в виду наводнение? Ну, я точно не знаю», — медленно произнес Дандас. «Я вам скажу, что я собираюсь сделать. Я сейчас поплыву на юг и немного на восток, обойду мыс Гудвинов, а затем встану на пути прилива и переправлюсь через реку. Если повезет, мы доберемся к двум часам».
«Меня это вполне устроит, — сказал незнакомец, — но почему бы не пойти прямо?»
«Видите ли, это лодка с очень слабым двигателем…» — медленно произнес Дандас. «Вы что, ничего не знаете о море?»
«Ничего», — небрежно ответил другой. «Я был в кавалерии».
«Уланы?» — быстро спросил Дандас.
«Не задавай вопросов, мой маленький друг. Следи за управлением». Он устроился поудобнее. «Помни, — добавил он через мгновение, — у меня в руке всё ещё револьвер. Если ты меня предашь, отведёшь на один из своих патрульных кораблей или что-нибудь ещё, мы оба умрём».
Дандас хмыкнул и заглянул в бинокль.
Долгий час царила тишина. Лишь размеренное бормотание двигателя и редкие щелчки и дребезжание винта в кормовых сальниках нарушали ночную тишину. Шум воды с носа и плеск воды по бортам каким-то образом сливались в бездонной тишине моря.
Лишь однажды, издалека, они услышали звон буя, и ещё раз – звон корабельного колокола на якоре. В конце часа Дандас снова заговорил. «Теперь мы миновали Гудвинов, – сказал он. – Я встану напротив их мыса. Хотите посмотреть, каким курсом мы движемся?»
«Как?» — спросил другой.
«Посмотрите на компас», — сказал Дандас.
«И поднести мою голову к себе спиной?» — спросил другой. «Нет, нет, мой маленький друг. Помни только, что у меня есть револьвер и пули с мягким наконечником, и что если я умру, ты тоже умрешь. Управление — твое дело, главное, чтобы ты это помнил».
Дандас снова хмыкнул и слегка повернул руль.
Ещё час они молча держались, затем Дандас услышал тихий шум спереди. Слабый, хриплый звук. Мгновение спустя он повторился, это был безошибочно узнаваемый храп.
Он мрачно кивнул самому себе.
Храп продолжался, становился громче, становился ровнее, успокаивающеся. Было ясно, что незнакомец крепко спит. Три часа он продолжался, изредка прерываясь тихими хрипами и небольшими паузами после смены положения.
Дандас неотрывно занимался штурвалом, время от времени внося мельчайшие корректировки курса и тщательно проверяя их с помощью больших серебряных часов, которые он держал в свете компаса.
За пятнадцать минут до полуночи незнакомец проснулся. Дандас почувствовал рывок, когда поспешно выпрямился.
«Ты спал, — тихо сказал он, — очень долго».
Другой на мгновение что-то невнятно пробормотал, а затем ответил «да». Вскоре до него, казалось, дошло. «И вы ничего не пытались сделать, нет, никаких махинаций». Он помолчал. «Это хорошо, — сказал он. — Вы благоразумны, мой юный друг. Шестьдесят фунтов — это шестьдесят фунтов. Ах… я устал. Три дня и три ночи без сна, большую часть из которых я провел в полях жалкой местности за Рамсгейтом. Боже мой , я устал».
«Три дня и три ночи. Значит, это с понедельника?»
«Да», — ответил другой.
«В понедельник произошёл сильный взрыв?»
«И что с того?» — спросил другой.
"Ты…."
«Отчасти», — цинично ответил другой. «Раз уж ты рассудителен, то неважно, знаешь ты об этом или нет».
«Но вы же англичанин, не так ли? Ваш голос…»
«Ну-ну», — сказал незнакомец. «Я учился в английской школе, но вы и так всё знали с самого начала…»
«Полагаю, да», — неохотно ответил Дандас.
«А насколько мы близки?»
«Уже недалеко», — сказал Дандас. «Мы доберемся туда немного раньше, чем я думал, может быть, к половине четвертого».
«Хорошо», — сказал немец.
С долгими периодами молчания и редкими короткими разговорами они продолжали свой путь сквозь ночь. Пару раз туман немного рассеялся, так что они могли видеть на расстоянии длины лодки над темнеющей водой. Дважды Дандас пытался выведать у немца, почему ему так мучительно нужно спешить в Брюгге, но тот ловко уклонялся от его вопросов.
Время от времени казалось, что он прислушивается.
«Странно, — сказал он однажды. — Странно, мы бы уже давно услышали выстрелы».
«В тумане нет ничего странного, — сказал Дандас; — иногда можно услышать что-то за много миль, а иногда пропустить выстрел из туманоуловителя, находясь прямо над ним».
Ночь уже клонилась к вечеру. Когда Дандас в следующий раз посмотрел на часы, было четверть третьего. «Мы уже почти на месте», — сказал он. «Не могли бы вы измерить глубину?»
«Что мне делать?» — спросил другой.
«Пощупайте отсек справа от себя и посмотрите, сможете ли вы найти леску с грузилом», — сказал Дандас. «Я замедлю ход, а вы забросите леску перед собой, почувствуйте, когда она коснется дна, а затем измерьте расстояние, вытянув руки».
Другой немного повозился, один раз поэкспериментировал, а после второго заброса сказал: «Девять раз».
«Назовем это восемью саженями», — сказал Дандас. «Мы приближаемся к побережью».
Пять минут спустя он замедлил шаг, чтобы сделать еще один заброс.
«Шесть раз», — сказал немец.
«Движемся к цели; мы находимся внутри отметки в пять саженей».
Пять минут спустя они услышали шум небольших волн, разбивающихся о песок, тихий шорох, но достаточно громкий, чтобы заглушить шум двигателя, а также шорох и спешку их движения. Где-то в темноте запела сонная чайка.
«Мы на месте», — прошептал Дандас; «готовьтесь».
Другой встал, закутываясь в пальто. В этот момент Дандас выключил двигатель, и в абсолютной тишине они скользнули внутрь. Внезапно лодка заскрипела, потянулась вперед и снова заскрипела. Немец дернулся, уперся рукой в скамью и сказал: «Боже мой».
«Деньги», — сказал Дандас.
«Но да», — сказал немец, шаря в кармане. — «Вы уверены, что это Бельгия?»
«Судя по пройденному нами расстоянию и времени, — сказал Дандас, — это точно».
«Ха», — сказал другой, — «бери!»
Дандас пожал руку собеседнику и взял свернутую пачку купюр. «Спасибо, — сказал он. — Выходите за нос; там будет чуть больше фута воды, и оттолкните меня, прежде чем уйти. Мне нужно снова спуститься на воду».
Другая лодка тяжело перевалилась через борт, на мгновение плюхнулась, а затем, наклонившись, рухнула. Лодка скользнула назад, Дандас толкал ее с другой стороны веслом.
В одно мгновение лодка вырвалась на свободу и снова рухнула в довольно глубокую воду. Дандас выпрямился, держа в руке пусковой ремень.
«Прилив в три часа», — громко крикнул он.
Он услышал, как другой плещется на мелководье, а затем хруст, когда он достиг сухого песка. Из тумана донесся до него отчетливый голос: «Что это?»
Он услышал шаги, шуршание по песку, а затем внезапную остановку. Голос снова донесся до него: «Здесь вода. Полоса песка, а затем…»
«Прилив в три часа», — снова крикнул Дандас, — «но Гудвинов затопит еще до прилива». Он наклонился и дернул за пусковой трос, и двигатель ожил. Сев, он развернул лодку так, чтобы ее нос немного отклонился к западу от севера.
Быстро он пересек четырехмильный круг воды внутри песчаных отмелей Гудвина, вокруг которого он так много раз кружил в течение долгой ночи. До дома и перешейка Южных Гудвинов, на котором стоял одинокий человек, наблюдавший за медленным, неумолимым, поднимающимся приливом, было шесть миль.
«Тридцать человек погибли в результате мощного взрыва», — тихо пробормотал Дандас про себя. «И женщины тоже. Ну…» — он перебирал пачку купюр. «Грязные деньги для фонда Красного Креста практически ничего не стоят. И все это оплачивает семья Гудвинов».
ПОД ЦВЕТАМИ ВРАГА
КАПИТАН А.О. ПОЛЛАРД
Почти полностью забытый сегодня, за исключением коллекционеров детективной и шпионской литературы, капитан Альфред Оливер Поллард (1893–1960) когда-то был невероятно плодовитым писателем шпионских и приключенческих романов, создав сорок шесть романов в этих жанрах, опубликованных в период с 1930 по 1962 год, а также рассказы и научно-популярные книги, в частности, о военных подвигах и истории, включая « Пожиратель огня: Мемуары кавалера Виктории» (1932), автобиографию, посвященную его военной карьере, в которой он ясно дает понять, что получал удовольствие от боевых действий — особенно от уничтожения врага.
Поллард добровольно поступил на службу в британскую армию в 1914 году и в том же году получил звание младшего лейтенанта в Почетной артиллерийской роте. Он часто участвовал в боевых действиях, дважды был ранен, но оба раза почти сразу же возвращался в бой. Его необычайная храбрость на передовой принесла ему высшие британские награды, включая Крест Виктории, и, как сообщается, он был самым награжденным английским солдатом Первой мировой войны.
Его первая книга, «Остров Пирдейл» (1930), и другие его ранние произведения были детективными рассказами. Вскоре он переключился на триллеры, в которых британские солдаты и агенты противостояли нацистам, а после окончания войны его героические персонажи стали противостоять представителям Советского Союза.
Среди прочих своих произведений Поллард писал научно-фантастические романы, в которых представлял изобретения, созданные злодеями для использования в злых целях. Например, в романе «Убийственный микроб» ( 1937) безумный учёный заражает невинных людей зельем, которое заставляет их совершать немыслимые поступки, отражающие его собственные.
Практически на всех его книгах в качестве автора указывается его звание.
Мне не удалось найти информацию о первоначальной публикации этого рассказа. Он был включен в сборник « Моя лучшая шпионская история» , отредактированный анонимно (Лондон, издательство Faber & Faber, 1938).
ПОД ЦВЕТАМИ ВРАГА
АО ПОЛЛАРД
Ночь была кромешной, что было просто идеально для этой работы, размышлял второй лейтенант Мартин Уэстлейк из Королевского воздушного корпуса. Если он не потеряет ориентацию, что, в своей юношеской самоуверенности, он считал совершенно маловероятным, его задача будет выполнена, и он окажется дома менее чем через час.
«В пяти километрах к северо-востоку от точки G в Велдегеме, — сказал полковник. — Выключите двигатель и спланируйте на высоту полторы тысячи футов, прежде чем подать сигнал к прыжку».
Мартин взглянул за борт своей кабины. Видно было очень мало, кроме тонкого слоя облаков, но сквозь просвет, на высоте двадцати тысяч футов, он мельком увидел непрекращающиеся огни Вери, которые указывали на положение вражеских окопов.
Таким образом, они оказались за линией фронта, и отныне ему придётся внимательно следить за вражескими разведчиками. Если его обнаружат до того, как он сбросит груз, всё придётся отменить.
«Груз», мрачно и молчаливо сидящий в задней кабине, был бельгийским агентом, которого сбрасывали с парашютом, чтобы он собрал важную информацию для разведывательного корпуса. Помимо того, что майор в зелёном пиджаке, доставивший его на аэродром, представил его как месье Жака Пульера, Мартин ничего о нём не знал.
Однако, исходя из различных слухов, циркулировавших в течение последнего месяца, он предположил, что миссия шпиона была связана с ожидаемым немецким наступлением. Аэрофотоснимки выявили наличие ряда новых складов в тылу врага, и, несомненно, разведка стремилась выяснить приблизительную дату начала штурма.
Мартин продолжал двигаться по заданному курсу еще десять минут. По истечении этого времени он рассчитал, что должен находиться в районе Рулерса. Это был немецкий железнодорожный узел, и он прекрасно знал из разведки, проведенной несколькими днями ранее, что в этом районе сосредоточено большое количество войск. Если бы ночь была яснее, небо было бы усеяно лучами прожекторов, и ему бы повезло, если бы он прошел без боя.
После Рулерса должно быть достаточно безопасно снизиться до десяти тысяч футов, или даже ниже. Если бы прожекторное подразделение немцев засекло его в луче света так далеко на вражеской территории, черные кресты, наклеенные на нижнюю сторону его крыльев, убедили бы их в том, что он один из их собственных пилотов.
Лучше подождать еще пять минут, чтобы убедиться. Вельдегем был всего в десяти километрах дальше. Даже если бы ветер немного изменил направление, и он отклонился от расчетного курса, у него не должно было бы возникнуть трудностей с определением места, где Пульер должен был его оставить, как только он спустится ниже облаков, которые так ему помогли.
«Вы не можете ошибиться», — заверил его полковник. «Там река, через которую под прямым углом проходит железная дорога. Если Пульер сойдёт с рельсов в тот момент, когда передняя кромка крыльев совпадёт с точкой пересечения, он приземлится идеально».
Наконец, пять минут истекли, и, сжав рычаг газа, Мартин перевел нос своего «Бристольского истребителя» в планирование. Через каждые две тысячи футов снижения, зафиксированные высотомером, он снова открывал дроссель и летел полминуты, чтобы двигатель не переохладился; затем снова сбрасывал газ и продолжал снижение.
Он снизился до восьми тысяч футов, но облака всё ещё были слишком плотными, чтобы он мог различить какие-либо ориентиры для проверки своего местоположения. По расчётам времени он должен был находиться очень близко к своей цели.
Впервые ему захотелось, чтобы видимость была хоть немного лучше. Стоит ли рисковать и спуститься чуть ниже, или лучше полетать, пока не найдется разлом, который позволит ему взглянуть на землю?
Проблема была острой. Если бы он кружил и не смог найти обрыв, он мог бы потерять себя. С другой стороны, если бы он снизился и был замечен до того, как он был бы готов сбросить пассажира, это могло бы поставить под угрозу шансы Пульера на незамеченную посадку.
Не нужно было обладать богатым воображением, чтобы представить себе судьбу Пульера, если бы он попал в руки врага. Последовал бы военный трибунал под барабанным прессингом, а затем — расстрел на рассвете. Бельгийский шпион был слишком острой занозой в немецких планах, чтобы рассчитывать на снисхождение.
Тем не менее, ему нужно было что-то предпринять, и снижение казалось меньшим из двух зол. Но Мартин мысленно сделал оговорку, закрывая дроссель для дальнейшего снижения. Если бы он сильно ошибся и совершил посадку не в том месте, он бы снова поднялся в небо и вернулся на аэродром так быстро, как только позволял двигатель.
Он мог навлечь на себя суровое недовольство разведывательного корпуса и вышестоящих офицеров в целом. Ему, возможно, приходилось терпеть непристойные шутки своих легкомысленных товарищей в столовой, но его бы повесили, если бы он хотел, чтобы смерть Пульера легла ему на совесть из-за его неспособности найти подходящее место для его сброса, даже если этот парень был всего лишь шпионом Гонзубри.
Вглядываясь в темноту и следя одним глазом за падающей стрелкой высотомера, Мартин с тревогой гадал, рассеются ли когда-нибудь облака. Шесть тысяч футов, пять тысяч, четыре тысячи, три тысячи, а земля по-прежнему была совершенно невидима.
Это был настоящий дьявол! Опускаться ниже было безумием. Если только ему не выпал единственный шанс из миллиона попасть точно в то место, чтобы Пульер смог сойти с дистанции, его присутствие неизбежно было бы обнаружено.
Мартин тихо выругался себе под нос. Как бы ему ни не нравилась перемена в планах, оставалось только одно. Он должен был снова запустить двигатель и кружить, пока не найдет просвет в облаках, который до сих пор ускользал от него.
Резко выжав газ до упора, он откинул штурвал назад и начал набирать высоту. Три тысячи футов — это слишком мало; ему следовало бы остановиться на пяти тысячах.
Двигатель работал плавно и примерно тридцать секунд звучал безупречно. Затем, внезапно, он заглох.
«Пыль!» — снова выплюнул он; зловещее предупреждение, которое нельзя было игнорировать. Осознав опыт двух месяцев активной службы на Западном фронте, Мартин инстинктивно опустил дроссельную заслонку на две трети. Вероятно, карбюраторы не заполнялись достаточно быстро, чтобы обеспечить подачу топлива для полных оборотов.
Казалось, средство подействовало, и полтора минуты двигатель работал нормально. Но прежде чем Мартин успел оправиться от испуга, вызванного временной неисправностью, ритмичный рев внезапно затих.
Проблема была в топливе, магнето или механическом тормозе? Эти вопросы сменяли друг друга в голове Мартина, пока он инстинктивно опускал нос «Бристоля», переходя в режим планирования. Если это была нехватка топлива, то, возможно, ему еще сойдет с рук; если же проблема была в зажигании или механическом устройстве, то у него не было ни единого шанса.
Нащупав кран с бензином, он переключился на резервный бак. Резко нырнув, он создал бы поток воздуха, который достаточно раскрутил бы винт, чтобы запустить цилиндры. Дай Бог, чтобы она завелась.
Чья-то рука схватила его за плечо и с отчаянной яростью трясла.
«Что случилось?» — испуганно спросил Пульер. «Что не так?»
В кромешной тишине, наступившей после отказа двигателя, его голос звучал неестественно громко.
«Двигатель заглох», — резко ответил Мартин.
«Боже мой! Боже мой, что со мной будет?»
«Он мог бы включить меня в этот список», — цинично подумал Мартин. С этими черными крестами на крыльях британский пилот мог рассчитывать на легкий бой. У бельгийца же, в гражданской одежде и на своей территории, были, по крайней мере, равные шансы.
«Держитесь крепче, я сейчас нырну!» — коротко объявил Мартин.
Он держал штурвал выдвинутым вперед, пока ветер не начал свистеть сквозь тросы крепления. Впереди он видел, как винт дергается судорожными рывками. Но, несмотря на то, что он покачивал рычаг газа вперед и назад, от вышедшего из строя силового агрегата не доносилось ни малейшего звука.
«Бристоль» снизился ниже тысячи футов, прежде чем он сдался. Больше не было смысла пытаться. Ему предстояло столкнуться с неприятной реальностью вынужденной посадки в тылу врага.
В горле у него всё время подступал неприятный комок, пока он дико оглядывался по сторонам. Он был так молод, чтобы умереть; через месяц ему исполнится двадцать один год, и он надеялся получить отпуск, чтобы отпраздновать это событие дома. Умереть в драке было бы не так уж плохо, но перспектива столкнуться с расстрельной командой внушала ужас.
Позади него раздался всхлипывающий звук, словно нож, пронзивший его страх. Пульер, очевидно, тоже был в подавленном состоянии. «Наверняка у него больше задора, чем у обычного шпиона из Гонзубри», — твердо сказал себе Мартин.
Конечно, он так и сделал. Ему было доверено это задание, и он доведет его до конца. Что бы с ним ни случилось потом, не было причин, по которым он не мог бы, согласно плану, отстранить Пульера. Полковник настаивал на том, что миссия Пульера имеет жизненно важное значение.
Проявив всю свою силу воли, он взял себя в руки.
«Послушай меня, месье Пульер, — крикнул он через плечо. — Возьми себя в руки, парень. С тобой все будет в порядке, даже если со мной не будет. Готовься прыгать, а я приземлюсь как можно дальше от тебя».
Ему пришлось повторить фразу дважды, прежде чем испуганный бельгиец понял смысл. Когда же он наконец понял, его чрезмерная радость была столь же отвратительна, как и прежнее уныние.
«В конце концов, я буду в безопасности. О, ля-ля, месье, это просто замечательно. Я так счастлив, да!»
Внезапная мысль лишила его радости.
«Но куда же мне приземлиться? Будет ли это безопасная страна? Разве вы не можете отвезти меня в оговоренное место?»
«Нет, черт возьми, я не могу!» — Вот же мерзавец он был. «Насколько я понимаю, мы находимся к юго-западу от Вельдегема, а не к северо-востоку. Придется с этим смириться».
«Какая мелочь. Я не уверен…»
«И я тоже ни к чему не принадлежу. А теперь приготовьте парашют и готовьтесь к прыжку, когда я вам скажу».
Мартин яростно и сосредоточенно смотрел на землю под ногами. Он был бы безумно рад избавиться от этого самовлюбленного мерзавца. Ответить за свои поступки в его компании было бы слишком унизительно.
Удерживая самолет «Бристоль» против ветра, он направил пассажира перелезать через борт кабины. Когда тот наконец занял позицию для спуска, держа палец в кольце, прикрепленном к вытяжному тросу парашюта, Мартин дал ему последние указания.
«Когда я скажу „Сейчас!“, просто отпустите все и медленно посчитайте до трех, прежде чем дернуть. Конверт откроется мгновенно, и вы окажетесь в нужном месте, как девять пенсов. Сейчас!»
Пульер уставился на него широко раскрытыми от ужаса глазами. Он что-то бормотал.
«Сейчас?» — слабо повторил он.
«Да, сейчас же. Давай, прыгни!»
«Нет, нет, я не могу, я не могу».
«Вы можете и должны это сделать».
Откинувшись назад, Мартин ударил кулаком по сжимающим его пальцам. Неожиданная боль заставила его отпустить руку, но, поняв, что начинает падать, он резко схватился рукой, державшей шнур.
При этом он дернул большим пальцем кольцо, и из футляра вытащили пилотский парашют. Ветер отбросил его назад, и он, трепеща, пронесся над хвостовым оперением, увлекая за собой основную оболочку.
«Прыгай, дурак!» — яростно закричал Мартин. Понимая опасность запутывания аппарата в хвостовом оперении, он снова и снова бил Пульера по рукам. «Боже мой!»
Восклицание вырвалось у него из рук, когда сбылись худшие опасения. Пульер, не в силах удержаться под яростным натиском Мартина, упал в открытый космос. В тот же миг развевающаяся оболочка, подхваченная внезапным порывом ветра, обмоталась вокруг хвостового оперения и руля высоты, и шпион беспомощно раскачивался в шести метрах ниже фюзеляжа.
«Бристоль» находился не выше восьмисот футов. Если только каким-то чудом запутавшийся парашют не распутается в ближайшие несколько секунд, Пульер должен был разбиться насмерть о стремительно приближающуюся землю.
И это было далеко не единственной причиной катастрофы. Вес Пульера, воздействуя на хлипко сконструированный руль высоты, стремился опустить рычаг управления вниз, тем самым ускоряя угол планирования и переходя в крутое пикирование. Мартин уперся в джойстик, чтобы компенсировать это движение, но тем самым лишил себя возможности контролировать заход на посадку и последующее приземление.
Следующие несколько мгновений были кошмаром. В голове Мартина роились безумные мысли, пока он пытался найти решение своей дилеммы. Если бы только был какой-то способ освободить конверт из его оков.
Если бы двигатель работал, он мог бы подняться выше и попытаться выполнить какой-нибудь трюк, но с неработающим мотором он был бессилен. Он не осмелился отпустить штурвал и попытаться подняться обратно вдоль фюзеляжа на такой малой высоте. Времени не было. Черт!
Самолёт опускался всё ниже и ниже. Мартин с горечью думал о задаче, которую он так легкомысленно поставил перед собой. Он потерпел сокрушительное поражение. Он подвёл свою эскадрилью и британскую армию. Зелёные таблички будут напрасно ждать его информации. Через несколько секунд, максимум двадцать…
Хруст! Руль управления обмяк в его руке. Боже мой, что случилось? Он резко обернулся. Парашют исчез.
Сочетание веса Пульера и силы ветра оказалось слишком сильным для правого руля высоты. Он сорвался с петель, позволив бельгийцу упасть.
Мартин едва успел заметить, как конверт, трепещущий над землей, приблизился к ней. Его внимание тут же полностью переключилось на борьбу за сохранение контроля над своей поврежденной машиной. С разрушенной половиной лифта «Бристоль» оказался под угрозой неминуемого крушения.
Оставалось пятьсот футов. Несмотря на то, что он почти доводил её до сваливания, скорость снижения увеличивалась.
Отклонив руль направления, он вошел в боковое скольжение, при этом оставшийся левый руль высоты оказался сверху. Так было лучше. Возможно, если бы он продолжал в том же духе, удар нижней части крыла о землю дал бы ему шанс избежать серьезных травм.
А что насчет Пульера? Белая верхняя поверхность парашюта едва виднелась в темноте. Хотя казалось, что он находится почти на уровне земли, оболочка была полностью раскрыта.
Мартина охватило чувство благодарности. Даже если бы его убили, казалось бы, его работа все-таки была бы выполнена. Как бы то ни было, шпион был пойман.
У него было смутное представление о земле под ногами. Участок воды, темные очертания леса, дом. В окрестностях не было видно ни одного источника света. Возможно…
Зун! Правое крыло врезалось в невидимое дерево и смялось. Мартин почувствовал, как его самолет задрожал, остановился, а затем рухнул носом на землю.
Впоследствии он так и не смог до конца понять, что же на самом деле произошло. Дерево, должно быть, послужило буфером, решил он. В один миг он стоял лицом к лицу со смертью, в следующий — поднимался из большого куста боярышника, который служил ему крайне болезненной подушкой.
Потрясенный произошедшим, он минуту или две стоял, пытаясь прийти в себя. К счастью, он остался жив. За исключением царапин от боярышника, он не пострадал.
Звук спешащих ног напомнил ему, что он находится на вражеской территории. Его мысли тут же обратились к черным крестам на крыльях. Он радовался слишком рано.
Он приготовился к разоблачению. Он ничего не мог сделать. У него не было оружия, и даже если бы у него было несколько пулеметов, он не смог бы противостоять всей мощи Германии.
Однако полминуты. Наверняка это была всего лишь одна пара ног. Возможно, если бы он одолел первого прибывшего, у него было бы время убрать эти характерные кресты, прежде чем появились бы новые враги.
Без улик, раскрывающих его секретную миссию, поскольку он был в военной форме, с ним обращались бы как с обычным военнопленным. Кресты сыграли решающую роль, определив разницу между пожизненным заключением и казнью без суда и следствия.
Осторожно спрятавшись за кустом боярышника, он, напрягая мышцы, ждал появления врага. Шаги становились все громче и громче; быстрые, короткие шаги указывали на невысокого мужчину или, возможно, женщину.
Боже мой, это была женщина, вернее, девушка, стройная и прямая, идущая с грацией молодости и здоровья. Он отчетливо различал ее силуэт, когда она приближалась. На ней были блузка и юбка, а на плечи накинута шаль.
Действуя импульсивно, Мартин двинулся ей навстречу. Предположив, что она местная жительница, он решил обратиться к ней за помощью. По крайней мере, она могла сказать ему, где он находится.
Увидев, как он вышел из своего укрытия, Клотильда Моро резко остановилась. Одной рукой она в тревоге сжала шаль на шее. Но голос, которым она бросила ему вызов, был совершенно спокойным.
«Qui va là?»
— Je suis un officier anglais, мадемуазель.
Мартин свободно говорил по-французски.
«Англец? Вы англичанин, месье? Но как…?»
Мартин тихонько рассмеялся, заметив удивление в ее голосе.
«Мой самолет приземлился на это дерево. Боюсь, отныне мне придется ходить пешком».
Клотильда совсем не сочла его шутку смешной.
«О-ля-ля! Но это ужасно. Немцы убьют тебя, если найдут».
Мартин снова вспомнил о черных крестах, и желание пошутить исчезло.
«Не если вы мне поможете, мадемуазель», — умолял он искренне. «Поможете?»
Она неуверенно посмотрела на него.
«Конечно, я сделаю всё, что смогу, но это совсем немного. Что вы хотите, чтобы я сделал?»
Мартин взял её за руку и повёл к обломкам самолёта.
«На крыльях наклеены какие-то чёрные бумажные кресты, — объяснил он. — Мы должны немедленно их соскрести. Вода из радиатора размягчит их. Если бы немцы их увидели…»
Клотильда вырвалась на свободу.
«Ты прилетел сюда один?» — взволнованно спросила она.
«Да, конечно, а почему?»
Существование Пульера должно оставаться в секрете даже от его новообретенного союзника.
«Вы уверены, что никого с собой не привели?»
«Совершенно уверен».
Клотильда печально покачала головой.
«Возможно, вы мне не доверяете, месье, но я знаю».
"Знаешь что?"
«Ты пришла не одна».
«Откуда вы это знаете?»
«Вы перевозили бельгийского агента, которого должны были сбросить с парашютом неподалеку».
Мартин не ответил сразу. Ее утверждение было слишком верным, чтобы быть просто догадкой. Но как она получила доступ к такой жизненно важной информации?
Он решил прервать её разговор шутками.
«Следующим ты мне его имя назовешь», — легкомысленно заметил он.
«И это тоже, если хотите. Это Жак Пульер».
«Священное Писание! Откуда ты это знаешь?»
Она изящно пожала плечами.
«Всё очень просто: Жак — мой жених, и я его ждала».
Несмотря на всю ошеломляющую откровенность, Мартина это облегчило. Оно убедило его в том, что он находится среди друзей, и когда вскоре появится Пульер, они, возможно, согласятся спрятать его, пока его не переправят через голландскую границу.
«Это, безусловно, меняет ситуацию», — заявил он. «Да, вы совершенно правы, мадемуазель, я действительно взял с собой месье Пульера».
Он продолжил объяснять, как поломка его двигателя нарушила их планы.
«Ты уверена, что он благополучно спустился?» — с тревогой спросила Клотильда.
«Я не вижу оснований предполагать обратное; его парашют был полностью раскрыт».
«В каком направлении оно падало?»
Мартин указал на запад.
«Вон там, кажется, примерно в полумиле. А здесь, говорю я…»
Но она исчезла, стремительно убежав в ночь.
Если бы не острая необходимость убрать бумажные кресты, Мартин бы последовал за ними, но он не осмелился рисковать тем, что их обнаружат в его отсутствие.
Слив часть воды из радиатора, который, к счастью, не пострадал, он принялся за работу. Он обнаружил, что механики, которые приклеили их на место, сделали это очень тщательно, и из-за положения обломков работа по их удалению шла мучительно медленно.
Он не успел убрать ни одного знака, как услышал звук, от которого у него кровь застыла в жилах. Это был резкий приказ, обращенный к шеренге призрачных фигур, растянувшихся через равные промежутки и приближающихся прямо к нему.
Отряд немецкой пехоты методично прочесывал окрестности. В их цели не оставалось никаких сомнений. Кто-то сообщил о падении неизвестного самолета, и они искали его местонахождение.
Мартин принял решение мгновенно. Возможно, ему и не удастся избежать ареста, но его повесят, если он позволит им найти эти кресты.
Схватив топливопровод, он изо всех сил потянул его. Медная трубка оборвалась, и из бака хлынул непрерывный поток топлива. Он чиркнул спичкой; она зашипела и погасла. Он чиркнул еще одной, и результат был аналогичным. Ветер был ужасный.
Немцы приближались не более чем в двухстах ярдах. Если ему не удастся добиться успеха в ближайшие несколько секунд, его уловка будет уже слишком поздно.
Сложив ладони чашечкой, он попытался еще раз дрожащими пальцами. Свет вспыхнул, и он быстро наклонился, чтобы приложить его к промокшей ткани обломков. Но в третий раз ветер оказался его врагом.
В его голове роились безумные мысли. Осмелится ли он рискнуть еще раз? Нет. Даже если бы это произошло, враг оказался бы на месте раньше, чем пламя уничтожило бы улики против него.
Что ему делать? Сдаться или бежать? Если он сдастся, его наверняка расстреляют. Что ж, он будет оставаться на свободе столько, сколько сможет.
Держа самолет между собой и поисковиками, он быстро прошел через небольшой лесок. Выйдя из-за деревьев, он бросился бежать. Через несколько секунд они начнут поиски пропавшего пилота, но на поиски по всему району уйдут часы, а тем временем может произойти что угодно.
Его единственным шансом на побег было найти Пульера. У бельгийца были друзья по соседству, о чем свидетельствовало появление девушки. Если бы они спрятали его на день-два и дали ему какую-нибудь гражданскую одежду, он мог бы добраться до Голландии.
Местность, по которой он шел, частично состояла из вспаханной стерни, и, избегая свежевспаханных борозд, он не оставлял следов, которые могли бы указать путь преследователям. Дойдя до дороги, он перешел ее и замедлил шаг. Если бы только он хоть немного представлял, где находится.
Оценив свое местоположение настолько точно, насколько это было возможно, он направился в ту сторону, где, по его мнению, приземлился Пульер. Надежда и отчаяние попеременно поддерживали его и тянули вниз. Ничто, кроме осознания того, что эти черные кресты равносильны смертному приговору, не удерживало его от отказа от, казалось бы, невыполнимой задачи.
Было нелепо предполагать, что Пульер останется на одном месте. Оказавшись на земле, он бы сразу отправился к своим друзьям. А это могло быть где угодно. В то же время всегда существовала вероятность встречи с ним, отчаянно твердил себе Мартин.
Он шел почти десять минут, и его надежды быстро угасали, когда он заметил белое пятно, развевающееся на ветру на стволе дерева. Это был брошенный парашют, и, поскольку его, должно быть, сдуло ветром, это указывало на то, что Пульер спустился с наветренной стороны от него.
Пока Мартин размышлял, что делать дальше, он скорее почувствовал, чем увидел, легкое движение слева от себя. Его пульс тут же участился от предвкушения плена; затем он понял, что это одинокая фигура, лежащая на земле, и вздохнул с облегчением.
Мгновение спустя он уже стоял на коленях рядом с распростертым ничком разыскиваемого им человека. Шпион был в сознании, хотя и в очень плохом состоянии. Обе его ноги были сломаны, а одежда изорвана и порвана в местах, где его тащило по земле концом парашютной подвески.
Сжимаясь от жалости к бедственному положению несчастного животного, Мартин поднял голову и попытался сделать так, чтобы ему было удобнее.
По всей видимости, Пульер узнал его по искажённому в подобие улыбки лицу.
«Она открылась слишком поздно», — прошептал он. «Я упал так сильно — так сильно. Потом меня потащило через всё поле. Ох… хх!»
При воспоминании он всхлипнул и тяжело заплакал.
«Бедняга, — тихо сказал Мартин. — Какая же это чертовщина. Но постарайся не волноваться. Теперь, когда я тебя нашел, я позабочусь о том, чтобы с тобой все было в порядке. Мне очень жаль оставлять тебя в таком положении, но я всего лишь иду за помощью».
Пульер медленно покачал головой.
«Всё это бесполезно, месье Англе, я… я закончил».
«Чепуха!» — попытался успокоить его Мартин. «Они тебя в мгновение ока уложат в постель».
Он резко поднялся на ноги и огляделся. В сложившихся обстоятельствах оставалось только одно, твердо сказал он себе. Он должен немедленно сдаться и обратиться к гуманным инстинктам своих похитителей с просьбой оказать помощь Пульеру.
Единственное, что заставило его колебаться, — это неприятный факт звонка Пульера. Как бы он ни пытался замаскировать происшествие, немцы не могли не истолковать его правильно.
Хотя Мартин не сомневался, что его изувеченным конечностям будет уделено все необходимое внимание, его тревожило предчувствие, что Пульера неизбежно привлекут к суду, как только он поправится.
«Кто-нибудь когда-нибудь оказывался в таком ужасном положении?» — задавался вопросом Мартин. Казалось совершенно бессмысленным отдавать Пульера будущим палачам на лечение, но из соображений порядочности он должен был что-то сделать. Но что же он мог сделать? Если бы только девушка появилась, она бы знала, где найти бельгийского врача.
Мужчина у его ног судорожно задрожал, и Мартин снова наклонился над ним. Пульер пытался что-то сказать; он пытался говорить, но ни звука не выходил. Он слабо дергал рукой по пальто.
Пытаясь понять, что хотел сказать раненый, Мартин пошарил в рваной одежде пачку бумаг. Выражение лица Пульера подсказало ему, что он на верном пути.
«Вы хотите, чтобы я их уничтожил?» — спросил он и получил в ответ одобрительный кивок.
«Хорошо, но…»
Мартин не смог продвинуться дальше. Голова Пульера безвольно опустилась набок. Смерть решила его проблему, подумал Мартин и, несмотря на жалкую трагедию гибели шпиона, не мог не почувствовать облегчение.
Спустя мгновение чувство облегчения исчезло, сменившись всепоглощающим отчаянием. Пока Пульер был жив, он был слишком поглощен своими заботами, чтобы задумываться о собственном положении; теперь же он понял, что его последняя надежда на помощь рухнула.
Он так рассчитывал на помощь Пульера; без него он мог бы с таким же успехом остаться у разрушенного Бристоля. Некоторые из бельгийцев, возможно, и предоставят ему убежище, но как ему узнать, где они находятся? В британской форме, когда каждый немец в округе следит за ним, у него было столько же шансов избежать плена, сколько у мыши в комнате, полной кошек.
Почти сразу он понял, как выйти из затруднительного положения: почему бы ему не поменяться местами с мертвецом? Он достаточно хорошо говорил по-французски, чтобы сойти за бельгийца, и если бы он надел одежду Пульера и принял его личность, существовала большая вероятность, что ни одному немцу не удалось бы разоблачить его.
Эта идея, несомненно, была совершенно безрассудной и её было бы невероятно трудно осуществить, но, безусловно, любая опасность стоила того, чтобы попытаться её преодолеть, когда единственной альтернативой была смерть.
Не успела эта мысль прийти ему в голову, как он принялся за дело. Отнеся труп глубже в лес, он приступил к отвратительной работе по его раздеванию. Это была медленная и трудная работа в темноте, и на ее завершение ушло больше часа.
Одетый в форму пилота Королевского воздушного корпуса, Пульер вновь прикрепил парашютную подвеску и искусно расположил тело, чтобы создать впечатление, будто смерть наступила в результате жесткой посадки. Затем, засунув документы бельгийца в карман своей потрепанной одежды, он приготовился пройти сквозь вражеский строй.
Он намеревался направиться к дому, который мельком увидел с воздуха непосредственно перед крушением «Бристоля». Он находился на противоположной стороне обломков, и ему нужно было быть очень осторожным при приближении к нему. Немецкая поисковая группа относилась к любому мирному жителю, застигнутому на улице в это время ночи, с минимальной учтивостью.
Вернувшись из леса, он оказался в нескольких сотнях ярдов от дороги, когда заметил, что по диагонали к нему приближается одинокая фигура. Он тут же скрылся за группой стогов сена; он еще не был достаточно уверен в своей маскировке, чтобы рисковать преждевременной встречей.
Фигура прошла в нескольких футах от того места, где он стоял, и, вглядываясь в темноту, он узнал девушку, которая представилась невестой Пульера.
«Хист!» - тихо позвал он. "Venez ici, мадемуазель. C'est moi."
Услышав его крик, Клотильда резко остановилась, и на мгновение ему показалось, что она вот-вот убежит.
«Вы англичанин?» — недоверчиво спросила она.
Мартин вышел из засады.
«Да, я…»
Он замолчал, когда она в панике закричала; он не обратил внимания на изменившийся внешний вид.
«Тише!» — предупредил он. «Пожалуйста, не пугайся. Я…»
— Где Жак? — перебила она. — Я ищу его уже несколько часов. Там была группа немцев, и мне пришлось спрятаться.
Мартин прикусил губу; сказать ей об этом будет непросто.
«Боюсь, он попал в аварию», — медленно произнес он.
Она перевела дыхание и сжала в руках шаль.
«Он… мертв?» — прошептала она.
«Да, мадемуазель».
Он объяснил все как можно короче, но когда он признался, что раздел покойного, Клотильда яростно запротестовала.
«Как вы могли такое сделать? Это святотатство. Как его могут похоронить от его имени, если они думают, что он английский офицер?»
Мартину и в голову не приходило, что родственники Пульера могут счесть его стратегию оскорбительной.
«Мне ужасно жаль, но это было единственное, что я мог сделать. Я…»
«Простите», — презрительно воскликнула она. — «Какое мне дело до вашей скорби? А как же моя скорбь и скорбь отца и матери Жака?»
Мартин никак не мог придумать подходящий ответ. Он полагал, что местные жители Бельгии будут готовы и захотят ему помочь, но если они сочтут его действия осквернением святыни, то, похоже, ему придётся самому о себе заботиться.
«Я всего лишь хотел сбежать от своих врагов», — неуверенно признался он. «Я надеялся, что вы согласитесь мне помочь».
Клотильда яростно покачала головой.
«Я бы тебе не помог, если бы… Что это было?»
Она в страхе вцепилась в его руку.
Внимательно прислушиваясь, Мартин услышал едва слышный звон военного снаряжения. Казалось, звук доносился со всех сторон.
«Немцы!» — коротко ответил он.
«Тогда мы должны бежать. Быстро, быстро, сюда!»
Она оттащила его за угол стога сена и бросилась бы на открытое место, если бы Мартин ее не остановил. С этой стороны было больше врагов. Он видел, как они неустанно наступают выстроенными в ряд.
У него внезапно пересохло во рту, когда он понял, что они окружены. Кто-то, должно быть, услышал крик девушки, и в результате стога сена оказались оцеплены.
Это был конец. Его маленькая уловка теперь не помогла. Возможно, на мгновение они поверят его истории, но когда тело Пульера найдут так близко к месту его задержания, вывод станет очевидным. К тому же, у него в кармане были эти бумаги.
Он вытащил их и отдал девочке.
«Ни в коем случае нельзя их находить», — заявил он с серьезным видом. «Они принадлежали Пульеру и докажут, что он был шпионом».
«Но что мне с ними делать?»
«Уничтожьте их при первой же возможности».
Он поднял её на вершину недостроенного стога.
«Затаись, пока они не уйдут», — прошептал он.
Выпрямив плечи, он поднял руки над головой и смело вышел на открытое пространство.
«Камерад!» - взревел он. «Камерад!»
Раздался резкий командный возглас, и ближайший отряд разбежался в две шеи. Грубые руки схватили Мартина и потащили его к командиру отряда.
Офицер, капитан пехоты, сурово смотрел на пленного в свете фонаря. Он был явно раздражен тем, что его вывели из комфортабельной столовой для проведения обыска, и в его сердце не было места для сочувствия.
«Кто вы и откуда вы?» — спросил он на ломаном французском.
«Жак Пульер де Вельдегем, — кротко ответил Мартин, — если вам угодно, месье».
«Мне это совсем не нравится. Если спросите меня, вы шпион».
Он отдал резкий приказ на немецком языке.
«Выделите четверых человек, старший сержант, и отведите его прямо к коменданту. Это на время успокоит этого старого овечьего главу. Остальные разойдутся и продолжат как прежде. Полагаю, среди этих груд больше никого нет».
Мартин затаил дыхание в ожидании ответа; несмотря на ее необоснованный гнев по отношению к нему, он испытывал к ней сильную симпатию.
— Nein, герр капитан, здесь все ясно.
«Хорошо, тогда марш!»
Отряд двинулся в сторону леса, а Мартин и его эскорт неторопливо двинулись по дороге в Вельдегем.
У Мартина было достаточно времени, чтобы обдумать свой путь, и он воспользовался этим, пытаясь оценить свои шансы. Как ни старался, он не мог заставить себя поверить, что старый овечий рог будет обманут его выдачей себя за другое лицо; эти черные кресты на Бристольском автовокзале слишком ясно указывали на реальные обстоятельства дела.
К тому времени, как они добрались до штаба коменданта, он уже решил сказать правду. Если ему суждено умереть, а в его судьбе, казалось, почти не было сомнений, он предпочел бы встретить свою смерть как британский офицер, а не как бельгийский шпион. Кроме того, его признание доставило бы девушке удовлетворение, позволив похоронить своего возлюбленного от его имени.
Но ему не позволили излить душу в ту ночь. Комендант был в постели, и поскольку никто не осмеливался его беспокоить, Мартина бросили в холодную и продуваемую сквозняками камеру, чтобы он дождался угождения знатному человеку.
Следующим утром, в семь часов, его вывели на смотр коменданта. В сопровождении пехотного подразделения его провели по улицам Вельдегема к большому замку, расположенному примерно в километре от города.
Мартин чувствовал себя совершенно несчастным и одиноким, бредя среди своих охранников. В каком-то смысле он был рад физической нагрузке после лютого ночного холода, но с тех пор, как он покинул британские позиции, он ничего не ел и не пил, и его физическая выносливость была истощена почти до предела.
Со всех сторон он ощущал необычное оживление. Роты непоколебимых солдат в серой мундире собирались в свои подразделения; лошадей запрягали, орудия и повозки снабжали вооружением, и было совершенно очевидно, что огромный лагерь готовится к переброске.
По мере приближения отряда к замку длинные ряды палаток сменились полевым аэродромом. Перед рядом брезентовых ангаров механики были заняты подготовкой к полету нескольких двухместных бипланов «Фоккер». У некоторых двигатели уже работали; другие находились в процессе запуска.
Мартин предположил, что это были две полноценные эскадрильи, и знакомое зрелище медленно вращающихся воздушных винтов, доводящих воду в радиаторах до необходимой для полета температуры, вызывало у него сильную тоску по дому.
Если бы только он смог вырваться из-под опеки и получить достаточное преимущество, чтобы ворваться в кабину одного из этих истребителей. Он бы выжал рычаг газа до упора и взмыл бы её в воздух.
После этого противник мог делать всё, что захочет. Пусть сбивают все самолёты «Арчи» отсюда до Ипра, пусть отправляют все имеющиеся у них самолёты, чтобы попытаться его сбить. Он окажет такое сопротивление, что победит, несмотря ни на какие шансы.
Даже если бы он потерпел неудачу и его планы сорвались, это не было бы такой ужасной смертью, как та, которая его ждет сейчас. По крайней мере, он получил бы удовлетворение от смерти в бою, а не был бы сбит, как бешеная собака, без шанса на ответный удар.
Он недовольно застонал, осознав безнадежность этой идеи. Даже если ему удастся прорваться сквозь ряды противников по обе стороны от себя, его неизбежно уничтожат, прежде чем он сможет преодолеть половину расстояния до ближайшей машины.
Последствия его безумной мечты о побеге сделали его еще более несчастным, чем прежде, и когда группа вошла в ворота замка, он был на грани слез. Единственное, что его сдерживало, — это осознание того, что любое проявление слабости с его стороны противоречило бы национальным традициям; во что бы то ни стало он должен показать этим гуннам, как достойно британский офицер может встретить свою смерть.
Однако, когда отряд остановился перед домом, ему резко напомнили, что он больше не британский офицер, а бельгийский гражданский. Комендант стоял на ступеньках, наслаждаясь утренним воздухом, пока готовился его завтрак.
Увидев перед собой унылую и несчастную фигуру, он презрительно нахмурился и вставил очки в глаз.
«Эм, Боже мой, лейтенант, что вы имеете в виду, когда говорите, что привели сюда это пугало?»
Командир отряда, цокнув каблуками, отдал строгий салют. Его Превосходительство генерал фон Макенхофен был безжалостным дисциплинатором.
«Приказ, господин генерал. Он — подозреваемый в шпионаже, доставленный прошлой ночью».
Фон Макенхофен сердито нахмурился. Он уже слышал о разбитом британском самолете с черными крестами на крыльях и мертвом пилоте, прикрепленном к парашюту. Его приводила в ярость мысль о том, что кто-то осмелился попытаться посадить шпиона в этом районе под его командованием.
«Уведите его и застрелите», — бессердечно сказал он и вошел в дом в поисках завтрака.
Мартин не понимал немецкого, и значение приказа ускользнуло от него. Всё, что он знал, это то, что отряд развернулся и отступил с территории замка к главной дороге. Однако вместо того, чтобы вернуться в Вельдегем, как он предполагал, командир повёл своих людей вдоль края аэродрома к месту, где глухая стена каменного сарая служила удобной мишенью для пуль расстрельной команды.
Лишь когда шла процессия остановилась, и двое мужчин крепко связали ему руки за спиной, Мартину стало ясно, что он прибыл на место своей казни.
На мгновение или два шок от осознания произошедшего лишил его дара речи. Он и представить себе не мог, что ему не дадут возможности защитить себя. По крайней мере, он ожидал, что комендант потребует какие-нибудь доказательства его личности.
Это было ужасно. Это было неправильно и несправедливо. Кто-то должен был его выслушать. Не было никакой надежды, что они уступят, но, конечно же, он мог претендовать на привилегию быть застреленным как англичанин.
Вывернув шею, он обратился к молодому лейтенанту, руководившему операцией.
«Мне нужно тебе кое-что важное сказать!» — отчаянно воскликнул он по-французски. «Я…»
«Тишина!» — взревел здоровенный младший офицер. «Покончите с этим, вы, мужики!»
«Я британский офицер!» — крикнул Мартин по-английски. «Я требую права…»
Младший офицер жестоко ударил его кулаком по рту, и когда лейтенант не попытался сделать ему выговор, Мартин понял, что продолжать апелляцию бесполезно.
Его мысли были в хаосе, когда он стоял спиной к стене. Ужасающий, парализующий страх, решимость не показывать белое перо, горькое унижение от того, что он сам отказался от британского гражданства, боролись в его сознании за власть.
«Я должен быть храбрым», — бормотал он снова и снова. «Я должен быть храбрым».
Наблюдать за механическими действиями полудюжины человек, которым было приказано сбить его, было сродни кошмарному сну. Под их шлемами он видел разные выражения лиц: одни мрачные, другие безразличные, третьи полные боли. Резкий лязг винтовочных затворов оглушил его.
«Готовы!» — прогремел младший офицер. «Присутствуем! —»
Послышался топот спешащих ног, пронзительный крик, и появилась Клотильда, стремительно бегущая к ним.
«Внимание!» — рявкнул лейтенант. «Поймайте её, кто-нибудь из вас, и уведите».
Хотя ему было совершенно безразлично, какова судьба вражеского шпиона, он не позволил женщине стать свидетельницей казни.
«Стоп!» — взвизгнула Клотильда. «Подожди! Он не тот, за кого себя выдает!»
Увернувшись от солдата, пытавшегося её задержать, она подошла к лейтенанту и поднесла ему к глазам какой-то листок бумаги.
«Видите?» — взволнованно воскликнула она. — «Разве я не права?»
Мартин увидел, как глаза молодого офицера широко раскрылись от изумления. Он выхватил бумагу из рук девушки и с интересом начал ее читать.
«Himmelkreuzsakrament!» — воскликнул он. — «Откуда ты это взял?»
Она указала на растерянного Мартина.
«Он подарил мне это вчера вечером. Это Жак Пульер».
«Так и есть. Черт возьми!» — горячо заявил он. «Если бы мы застрелили его, герр-комендант содрал бы с нас кожу заживо».
Он отдал приказ, и младший офицер подбежал и освободил Мартина от пут. Затем группа снова собралась и двинулась обратно на территорию замка. Клотильда шла рядом с Мартином, крепко держа его за руку, словно в любовных объятиях.
«Смелость», — прошептала она. — «Следуй моему примеру и будь осторожна в своих словах».
Когда войска во второй раз остановились перед домом, окно распахнулось, и показалась голова генерала фон Макенхофена. Он был в ярости.
«Черт возьми, еще раз!» — воскликнул он пронзительным и раздраженным голосом. «Что это значит, лейтенант? Когда я отдаю вам приказ, я ожидаю, что он будет исполнен. Зачем, ради Бога, вы привели сюда это отвратительное существо?»
Лейтенант поспешно подошел к окну и поднял бумагу для проверки вышестоящим офицером.
«Это принесла девушка, — объяснил он. — Она его любовница».
Читая, фон Макенхофен тихонько насвистывал себе под нос.
«Итак!» — наконец воскликнул он, и Мартин заметил, что в его голосе звучало облегчение. «Если бы мы сняли этого Жака Пульера, лейтенант, я бы совершил самую большую ошибку в своей карьере. Ты отлично справился, вернув его, мой друг».
Его голос изменился, в нем зазвучала лихорадочная энергия.
«Вы понимаете, что это значит? — воскликнул он. — Англичане удлинили свою линию обороны на пятнадцать миль, не имея достаточного количества людей для удержания окопов, и завтра на рассвете мы начнем атаку. Боже мой! Через два дня мы будем в Амьене!»
Он крикнул кому-то, кто находился позади него в комнате.
«Свяжитесь с оперативным отделом и немедленно отправьте сюда фон Кампендорфа. Это потрясающе».
Он повернулся к Мартину и жестом пригласил его подойти.
«Прошу прощения за эту ужасную ошибку, месье Пульер. Мои подчиненные не сообщили мне, кто вы на самом деле, но будьте уверены, они будут наказаны за свою неосторожность. Вы завтракали? Нет?»
Он уже собирался пригласить «месье Пульера» присоединиться к нему, но грязь на потрепанной одежде шпиона заставила его отказаться от такой великодушия.
— Что ж, месье, — подменил он. — Допустим, вы съездите в деревню, пообедаете и вернетесь сюда через час. Да? Не сомневаюсь, что вам есть о чем поговорить с этой очаровательной мадемуазель.
«Позаботьтесь, лейтенант, чтобы у месье Пульера было все необходимое».
Он отпустил его, и Мартин позволил Клотильде проводить его до дороги. Он еще не мог понять чудо, которое она совершила, превратив его из приговоренного к смерти в свободного человека, и его не интересовало, что она об этом расскажет.
Это могло подождать. На данный момент его мысли были сосредоточены на самолетах «Фоккер», так заманчиво выставленных на летном поле с работающими двигателями.
«Скажите ему, чтобы он шел вперед, и мы встретимся с ним в городе», — сказал он Клотильде в ответ на вопрос лейтенанта.
Медленно отставая от своего покойного эскорта, который неуклонно двигался в сторону Вельдегема, он свернул с дороги и направился к аэродрому.
«Куда вы направляетесь?» — с интересом спросила Клотильда.
«Возвращаемся во Францию», — мрачно заявил Мартин. «Вы поедете?»
Она решительно кивнула.
«Да, да, месье Англе, если я останусь, меня непременно убьют».
Никто не обратил на них внимания, пока они прогуливались по траве. Мартин остановился рядом с самым крайним самолетом. Затолкав девочку в заднюю кабину, он забрался на крыло и устроился за штурвалом.
Внезапно раздался тревожный крик, бросились серые фигуры, но было уже поздно. Мартин выжал газ до упора. «Фоккер» тронулся с места, набрал скорость. Он откинул штурвал назад и чисто поднял самолет в горном повороте. Направлялся на восток.
Оглядываясь на лихорадочную суету, последовавшую за его уходом, он торжествующе рассмеялся. Теперь его никто не поймает. Он в безопасности, благодаря остроумию девушки.
Клотильда рассказала ему обо всем, когда они высадились на британских позициях. Документы, которые он дал ей уничтожить, показали, что Жак Пульер действовал как на немцев, так и на британцев.
«Подумать только, я когда-то любила такого мужчину», — с отвращением заявила Клотильда. «Он был просто отвратительным типом. И я была так зла, потому что ты забрала его одежду».
«Я тоже занял его место», — многозначительно заявил Мартин.
Она лукаво сделала вид, что ничего не понимает.
«Конечно, вы можете сказать своему полковнику, что немцы атакуют на рассвете. У вас есть эта информация от генерала фон Макенхофена».
Мартин покачал головой.
«Предоставлю вам передать ему это. А я хочу сказать ему, что мне нужно специальное разрешение, чтобы жениться на самой смелой девушке в Бельгии».
ДЕЛО ОЛДЕРШОТ
Кларенс Герберт Нью
Описанная издателем как «самая длинная непрерывная серия рассказов из когда-либо опубликованных», серия « Свободные дипломаты » Кларенса Герберта Нью (1862–1933) непрерывно выходила в журнале Blue Book Magazine с 1909 по 1934 год. Основанная в некоторой степени на его юношеских путешествиях и приключениях, эта длинная серия рассказов посвящена международным интригам и дипломатической деятельности. В своих публикациях в журнале рассказы часто сопровождались фотографиями, картами и другими иллюстративными материалами. Его многолетняя преданность этому жанру считается одним из факторов популяризации шпионской литературы в Соединенных Штатах.
После окончания Бруклинского политехнического института Нью работал редактором журналов Truth , The New York and London Literary Press и Reel Life. Помимо серии статей для журнала Blue Book Magazine , он писал для Adventure Magazine , The Premier и других бульварных журналов, как под своим именем, так и под псевдонимами Калпепер Зандт, Стивен Хопкинс Оркутт, Девон Эймс и Норман Блейк.
Три его рассказа были экранизированы в виде короткометражных немых фильмов, все в 1914 году: «Мусульманский заговор» , «Кошачья лапа » и «Утечка информации в Министерстве иностранных дел ».
После публикации книги «Невидимая рука» во время Первой мировой войны Нью раскрыл, что Соединенные Штаты в течение последних девяти лет обманывали Германию с помощью «группы дипломатических агентов-волонтеров», которые пытались сорвать многие интриги кайзера. Лидера этой тайной группы Германия называла «Невидимой рукой», и Нью утверждал, что истории в его книге основаны на конфиденциальной информации, полученной от него.
Жизнь Нью как фотографа и путешественника была омрачена в 1916 году, когда ему ампутировали правую руку после нападения медведя в Нью-Йорке.
Рассказ «Дело в Олдершоте» был впервые опубликован в майском номере журнала Blue Book Magazine за 1916 год; он также вошел в сборник «Невидимая рука» Кларенса Герберта Нью (Гарден-Сити, штат Нью-Йорк, издательство Doubleday, 1918).
ДЕЛО ОЛДЕРШОТ
Кларенс Герберт Нью
В три часа дня к дамскому входу в отель «Карлтон» бесшумно подъехал элегантный ландоле, обитый венецианской красной замшей. Из своей сторожевой будки, окруженной стеклом, швейцар позвонил на ресепшен и сообщил, что машина графини де ла Монтенета уже у дверей, и один из клерков передал информацию по проводу в номер мадам на третьем этаже, где две ее горничные-мавры помогали ей надеть шляпу и накидку, приехавшие из Парижа — предмет зависти каждой женщины, которая их видела. Когда она спустилась на лифте, ее лакей, который вместе с шофером тоже выглядел как мавр, помог ей сесть в ландоле.
Поскольку перемещения графини, благодаря ее неоспоримой красоте, вкусу в одежде, богатству и высокому социальному положению, интересовали всех в отеле, вполне естественно, что паж и горничные, отвечавшие за третий этаж, стояли в конце коридора и наблюдали за ней, когда она шла к лифту. Также ежедневно одна из горничных входила в комнату с охапкой чистых полотенец и, подсоединив шланг к розетке, пылесосила ковры и мебель во время отсутствия мадам. Две мавританские девушки занимали небольшую комнату в конце люкса и обычно были более или менее на виду, когда приходил кто-либо из персонала отеля — не то чтобы они выглядели подозрительно, но редко исчезали из поля зрения достаточно долго, чтобы посторонние могли что-либо заподозрить. Однако на этот раз горничная услышала их разговор в одной из дальних комнат, как будто они не заметили ее входа, и воспользовалась долгожданной возможностью.
Прислонив насадку пылесоса к дверному наличнику, она бесшумно подошла к дивану, где аккуратно лежала утренняя корреспонденция графини. Однако, казалось, девушку особенно интересовали ячейки для документов. С привычной быстротой она пробежалась по нескольким бумагам и письмам, открыла потайной ящик, который каждый умеет открывать в обычном подобном письменном столе, а затем начала систематически разбирать стопку корреспонденции. Примерно через пятнадцать минут она почувствовала покалывание в левой части корсета. Обернувшись, она с тревогой увидела пару блестящих черных глаз за левым плечом. Острие тонкого мавританского ножа с острым, как бритва, лезвием мягко, но болезненно впивалось в ее плоть — и она поняла, что один быстрый толчок жилистой рукой пронзит ее сердце.
«Ты хочешь прочитать то, что написано великой и прекрасной? Ой! Ты должен рассказать ей о своем желании, когда она вернется. А до тех пор сиди в том углу со сложенными руками, и рядом с тобой будет сидеть кто-то с ножом у твоего бока».
Девушка, естественно, постаралась извлечь из ситуации максимум пользы. К ее удивлению, когда мадам графиня наконец вернулась, она не обратила внимания на сцену в углу. Другая горничная сняла шляпу и накидку, последовала за ней в гардеробную, где сняла с мадам ее дневной костюм и надела пеньюар. Затем графиня неторопливо вышла и села перед диваном. Она прекрасно говорила по-английски, местами с приятным испанским акцентом.
«Ах! Ага, ты застала ее за просмотром моих бумаг, Айеша? Понятно! Интересно, что интересного ты среди них нашла, Мисс? Дай-ка посмотрю. Ты горничная на этом этаже, я полагаю? И тебя зовут Бетти — сокращенное от Элизабет, конечно же, — или, может, Беттина, а?»
К своему полнейшему изумлению, девушка заметила странное положение руки мадам, когда та легонько коснулась пряди волос чуть выше ее уха. Полунедоверчиво горничная на секунду закрыла глаза и прикусила нижнюю губу. Это было естественное выражение усталости или боли на лице, и оно не привлекло бы внимания никого, кто не отличается наблюдательностью, — но мадам тут же ответила на это другим, едва заметным сигналом, начав улыбаться, глядя на замешательство и изумление горничной.
«Если бы вы могли мне помочь, я бы обратился к вам раньше, Бетти. Герр Чудли Саммис, член парламента, сказал мне, что в этом отеле вас двое и мужчина, — но опасно, что нас слишком много, чтобы знать друг друга. Слишком много людей с Даунинг- стрит, чтобы следить за каждым и замечать, с кем у них, по-видимому, есть тайное соглашение. Что касается моих бумаг здесь, я совершенно уверен, что вы ничего интересного не нашли. Мы, жители Вильгельмштрассе, не беспечны — как вы знаете. Но вы забудете все, что видели в этой комнате — все, что меня хоть как-то касается! Вы узнаете это кольцо, не так ли?» [Она протянула левую руку, на одном пальце которой красовался прекрасный изумруд огранки «стол», который, как с первого взгляда поняла служанка, носили только высокопоставленные сотрудники секретной службы на Вильгельмштрассе .] «Очень хорошо! Вы не ошибетесь в отношении меня! Если я окажусь в опасности и смогу воспользоваться вашими услугами, я подам сигнал тревоги. Если мне понадобится ваша помощь в секретной связи, я трижды позвоню в звонок своего номера — итак! Тем временем вы намекнете своим двум спутникам в отеле, что со мной нельзя вмешиваться и за мной нельзя шпионить. Намека должно быть достаточно — без предоставления им дополнительной информации обо мне. Если они не поймут намека, им, скорее всего, поступят из Берлина — неприятно. А теперь — можете идти».
Девушка знала, что несколько женщин из знати входили в высшее, ближайшее окружение немецкой секретной службы, и нисколько не сомневалась, что графиня была одной из них. Опустившись на одно колено, она поцеловала протянутую ей руку, пробормотала искренние извинения за свою ошибку и поспешно покинула номер.
Несколько мгновений спустя мадам уже собиралась одеться к ужину, когда в дверь люкса постучали, и Айеша впустила леди Бланш Паркер, которая вместе с полковником сэром Томасом Паркером, кавалером ордена Бани, занимала люкс на том же этаже отеля, пока ее особняк ремонтировали. Она была одной из первых, кто пришелся по душе графине после ее приезда в Лондон, и между ними завязалась довольно тесная дружба. Сейчас она выглядела нервной — неловкой.
«Вы собирались одеться к ужину, графиня? Не буду вас задерживать! Можно я войду и поболтаю с вами, пока вы переодеваетесь?»
«У меня действительно ничего нет под рукой на вечер до одиннадцати, дорогая, — да и не стоит говорить конфиденциально перед служанками, разве ты не знаешь? (Видишь? Я переняла английскую идиому. Да!) Давай останемся здесь, где никого не подслушают. Кажется, ты не совсем в себе. Нет. Скажи мне!»
«Ох, как же глупо с моей стороны переживать! Мужчины делают такие вещи — полагаю, в половине случаев они на самом деле ничего плохого не имеют в виду! До начала этой ужасной войны я считала себя самой счастливой женщиной в Англии! Я так сильно любила своего мужа, что была без ума от него — правда! И я нисколько не сомневалась, что он отвечал мне взаимностью. Мы жили в нескольких милях друг от друга, в Хэмпшире, с самого рождения — я просто сходила с ума от того, как он сидел на лошади, когда ехал на охоту с собаками, — тренировалась день за днем, чтобы не отставать от него и прыгать так же, как он. Потом мы поселились вместе в Фезеркоте , живя совершенно идеальной жизнью. Наконец началась война — и меня охватил ужасный страх, что Том окажется среди первых убитых. Я, конечно, знала, что его полк будет отправлен немедленно, потому что это были ветераны. Он был легко ранен под Лиллем и отправлен домой. После выздоровления его организаторские способности позволили ему получить место в одном из тренировочные лагеря; затем его перевели в Олдершот, потому что это был его родной район, и он знал практически всех в радиусе двадцати миль. Он добился больших успехов в вербовке, понимаете. Ну, конечно, его обязанности оставляли ему мало времени для меня, но дела с Военным министерством делали целесообразным проводить хотя бы половину ночей в городе, и я подумал, что мне следует видеться с ним гораздо чаще здесь, наверху».
«А вы разве не так? Я вижу вас с сеньором Коронелем в огромной столовой почти каждый вечер».
«Да, но за последние несколько недель его поведение сильно изменилось. Он стал более озабоченным, перестал оказывать мне прежнее идеальное общение. Сегодня я узнала почему ! Я довольно тихо вошла в наш номер и прошла в комнату, где он пишет. Он сидел за своим столом, как я и ожидала. Но… одна из горничных стояла рядом с ним, прислонившись к его плечу. Он обнимал ее, и он… ну, обнимал ее! Она… похоже, ей это нравилось… эта распутница!»
«О, как вы говорите, дорогая, мужчины делают такие вещи, не задумываясь. Они считают это всего лишь мимолетным развлечением. Можете быть уверены, вам нечего серьезно бояться от служанки в отеле — это было бы слишком нелепо! При жизни моего мужа, графа де ла Монтанеты, у него была эта слабость — как и у других мужчин. Но я была доньей графиней — я никогда не замечала таких мелочей, когда он был нескромен. Была одна — севильская мастерица по изготовлению мантильи — она танцевала почти божественно. Граф возил ее по деревне на своем роскошном автомобиле — бедняжкам нужен был свежий воздух. Но я не заметила никакой разницы в его уважении и привязанности ко мне — нет, никогда. Кого из служанок сеньор Коронель почитал своими объятиями?»
«Эта… эта… ну, я полагаю, некоторые могли бы назвать её довольно привлекательной, в смелом, провокационном смысле! Это была именно она… эта Бетти!»
«Ну и что? Эль Коронель проявил свой безупречный вкус, когда женился на тебе, дорогая, — и он еще и делает тебе комплимент, выбрав для своей мимолетной любви другую, но не менее привлекательную девушку. Маленькая Бетти, она действительно прекрасна, я думаю, если бы ее одели как королеву. Она пухленькая — полна огня. Какой мужчина с кровью в жилах мог бы удержать эту маленькую крошку от объятий — может быть, от одного-двух поцелуев — если бы представилась возможность и она не возражала! Эх, дорогая? Фух! Это пустяк. Минутка отдыха — чтобы снять напряжение от работы. Пойдем! Я предложу тебе развлечение. Ты же мне доверяешь, правда? Ты же не думаешь, что я намеренно лишу тебя любви твоего мужа?»
«Ты… ограбил меня… графиня? Я… я не понимаю!»
«Я скажу проще. Я хочу показать молодой жене, что мимолетный флирт — это всего лишь игра для большинства мужчин, и что он не имеет ничего общего с любовью к своим женам. Это всего лишь азарт погони, поимки, сбора дани. Послушай, дорогая! Ты бросишь меня в общество сеньора Коронеля — устроишь так, чтобы мы были наедине, без посторонних глаз. Я — красивая женщина, не так ли? Я заставлю твоего мужа флиртовать со мной и совсем забуду про маленькую Бетти. Когда я его сильно разозлю, я заставлю его смеяться вместе со мной над игрой, в которую мы оба играем. Я попрощаюсь с ним и скажу, что шутка не должна продолжаться, потому что ты мой дорогой друг, и ты рассердишься, если обнаружишь нас в момент нашей неосторожности. Тогда он будет наказан за маленькую Бетти с ее аккуратными лодыжками и…» Красивая фигура. Он запомнит, что ваши гораздо красивее — и — и принадлежат ему. Понимаете?
«Да, я понимаю. Но… что, если ты сама влюбишься в Тома? Я… я буду бояться тебя, графиня!»
«Я бы заставила полковника Тома поверить, что люблю его, дорогая моя, — и ты бы тоже так думала, пока мы не посмеёмся в последний раз. Но для меня есть только один мужчина на весь мир. Он женат. Я никогда не буду с ним — даже если его жена умрёт, он, возможно, никогда не женится на мне. Но однажды он спас мне жизнь и чуть не потерял свою собственную. С тех пор я люблю его больше всего на свете! С другими мужчинами я флиртую, чтобы скоротать время. Да! Почему бы и нет? Но никто из них не будет со мной — кроме этого одного. Когда андалузцы по-настоящему любят, это навсегда!»
Глаза леди Паркер сверкали восхищением, словно звезды. «О! Это просто идеально, графиня! Я… я могла бы так же любить Тома, если бы… если бы я думала, что он тоже ко мне неравнодушен! Полагаю, мне не стоит пытаться угадать, кто это?»
«Лучше бы этого не было, дорогая. Если хочешь, я буду флиртовать с твоим мужем и отвлекать его внимание. Но я не буду его любить — обещаю тебе. Ты будешь стоять за кулисами и наблюдать за игрой. Когда тебе это надоест, я перестану играть».
Около часа ночи клерк из гостиничной конторы — пользовавшийся большой популярностью у гостей благодаря своей приятной манере общения и умению разрешать их различные проблемы — тихо вышел из своей комнаты в служебных помещениях на крышу со стороны Хеймаркета. Как один из тех, кто управлял делами отеля, его присутствие в любой его части, в любое время суток, считалось бы вполне уместным. То же самое, в меньшей степени, можно было бы сказать и о горничной с третьего этажа, Бетти, которая несколько мгновений спустя появилась на крыше, в ужасе всматриваясь в мутную атмосферу над головой в поисках падающих дирижаблей.
Немногие отдельные участки плоской крыши над изогнутыми и наклонными мансардами были защищены таким образом, что снос здания был маловероятен. Их поверхность была покрыта мешками с песком на глубину до метра, а над мансардами, наклонявшимися к внутренним дворам, был натянут навес из стальной проволочной сетки. После одного довольно катастрофического налета немецких дирижаблей каждую ночь на крышах дежурили два сторожа, чтобы предупредить гостей на верхних этажах в случае следующего налета, но их услуги через некоторое время были прекращены из-за сомнительной эффективности в подобных чрезвычайных ситуациях. Поэтому, за исключением некоторых помощников, чьи страхи или любопытство заставляли их подниматься ночью, чтобы осмотреться, крыши оставались пустыми.
Осторожно переступая через мешки с песком к одной из дальних дымоходных труб, Бетти остановилась и посмотрела вверх, словно высматривая дирижабль. Ее действия были настолько естественными, что вряд ли кто-то, наблюдавший за ней, заподозрил бы что-то неладное. Наконец, она обошла массивную дымоходную трубу, где мистер Джеймс Крофтон, офисный клерк, невозмутимо курил превосходную сигару.
Заметив, с какой стороны она подошла, он вздрогнул от тревоги.
«Поняла! Беттина! Ты прошлась посередине этих сумок — да?»
«Конечно же! А вдруг кто-то наблюдал? Здесь, наверху, совсем нехорошо создавать впечатление, что я крадусь!»
«Ну и что? Лучше рискнуть, чем быть уничтоженной, прежде чем закончишь свою работу! Смотри, Беттина! На каждом ярде от тебя, по всей крыше, стоит мешок с песком, в котором лежит одна или несколько динамитных шашек. Твоего веса на рыхлом песке достаточно, чтобы взорвать шашку, если она попадет в нужном месте! Если взорвется одна , взорвутся все ! Если на эту крышу упадет всего одна маленькая бомба с дирижабля, она непременно взорвет весь динамит! Здесь его достаточно, чтобы разрушить каждое здание в радиусе ста ярдов! Я заложила эти шашки по одной, и если мы услышим взрыв в другой части города, мы должны как можно быстрее выбраться из этой гостиницы, как только сможем одеться!»
«Ах, Боже! Йоханн, это ужасно! Мы же не убивали английских солдат! Если взорвётся твоя динамитная шашка, она убьёт всех этих милых девочек в отеле — молодых девушек, которые вот-вот выйдут замуж. Они не причинили Германии никакого вреда!»
«Женщина, такие разговоры – глупость! Эти дети вырастут англичанами, мужчинами и женщинами, матерями английских солдат! Их нужно учить бояться Германии! Этот страх должен быть первостепенным в умах матерей – чтобы дети были отмечены им! Они должны знать, что небезопасно бросать вызов кайзеру, как они это делали!»
«Но послушай, Иоганн, эти англичане только ещё больше клянутся сражаться с нами, когда мы делаем подобные вещи! С тех пор, как появились дирижабли, проблем с вербовкой не было! Я здесь гораздо дольше тебя, и наши кампании «ужаса» имели прямо противоположный эффект тому, чего мы ожидали!»
«Ах! Вы же женщина! Вы не можете понимать такие вещи так, как офицеры нашего Генерального штаба! Но хватит! Расскажите, что вы обнаружили в бумагах графини».
«А теперь скажи мне , Иоганн, почему ты подумал, что среди них может быть что-нибудь интересное для нас?»
«Карл Берндорф рассказал мне, что семья графини была практически неизвестна до того, как она вышла замуж за графа де ла Монтанету шесть лет назад, — что подозрительно. Испанские знатные особы не женятся на таких женщинах, за исключением морганатических браков. С ней четыре слуги, которые, как предполагается, являются маврами. Они разговаривают друг с другом на арабском — это правда, — но на слишком чистом арабском для мавров Танжера или Кадиса, откуда родом мадам. С момента своего приезда в Лондон она довольно сблизилась с некоторыми из самых влиятельных мужчин и женщин страны — вряд ли она смогла бы получить письма, которые обеспечили бы ей такой доступ за семь-восемь недель. Она тратит деньги так, как будто ее богатство почти безгранично — и все же Берндорф был совершенно уверен, что владения старого графа в Андалусии значительно сократились перед его смертью. Я сам точно не знаю, что о ней думать. Ее кастильский язык настолько безупречен, что она Должно быть, он испанец, и все же…»
«Вероятно, она из австрийского придворного круга, мой друг, — из семьи, восходящей ко временам Карла V или даже раньше, что объясняет её испанскую кровь и происхождение. И она с Вильгельмштрассе , как и мы, — только занимает гораздо более высокое положение. Судя по кольцу, которое она носит, я думаю, она одна из имперских специальных агентов. Одна из её мавританских служанок застала меня за копанием бумаг в её столе и три долгих часа держала нож у моих рёбер — пока мадам не вернулась. Я подумал, что, должно быть, я под кайфом или сплю, когда она небрежно показала мне первый знак узнавания — я почувствовал себя полным дураком! Застигнутым за копанием бумаг, как неуклюжий воришка, в то время как некоторые из этих членов кабинета министров, вероятно, передают ей правительственные секреты, которые ни ты, ни я не смогли бы получить, даже если бы от этого зависела наша жизнь! О, они бы и не догадывались, что говорят ей что-то опасное для Англии! В этом ей можно доверять! Но эта женщина — гипнотизер и телепат. Она сказала, что герр Чудли Саммис ей сказал, что...» Нас было трое в этом отеле, и я начинаю думать, что она, должно быть, сотрудничала с ним, оказывая влияние на министров кабинета».
« Химмель! А я и мечтать не могла! Это объясняет и этих мавританских слуг! Должно быть, это высокопоставленные индуистские революционеры — из тех, кто не остановится ни перед чем, лишь бы сокрушить английское правление ! Ценные инструменты, если уметь с ними обращаться! Послушай, Беттина! Графиня очень сблизилась с леди Паркер — герр-полковник ею очарован; я видела, как он смотрел на нее, когда она разговаривала со своей светлостью в фойе прошлой ночью. Почему бы ей не иметь больше шансов, чем тебе, получить от него чертежи?»
«Возможно, она бы и пошла на это, если бы он был хотя бы близок к её по положению. Но женщины её положения не заходят так далеко, как те, кто находится в нашем социальном положении, чтобы добиться того, что требуется на Вильгельмштрассе . Они готовы рисковать жизнью и жертвовать ею — да, если это необходимо. Но отдавать себя они вряд ли станут. Признаю, что им часто удаётся добиться успеха, не прибегая к помощи других».
«Э-э… вы бы заплатили, если бы это было необходимо, Беттина?»
«Вы никогда этого не узнаете — это не ваше дело! Думаю, я смогу заставить полковника рассказать мне все, что я захочу узнать, — когда для этого будут подходящие условия. Но если не получится, я попрошу помощи у мадам; в этом вопросе у вас не должно быть никаких сомнений! Катрина слышала, как Ее Светлость принимала приглашение на благотворительный бридж завтра днем — когда полковник, вероятно, будет в Олдершоте, — и он спросил меня, не могла бы я прийти к ним в номер около трех часов с пылесосом. Он совершенно точно будет там».
—
На следующий день леди Паркер уехала из отеля в половине четвертого — сэр Томас, вероятно, находился в Олдершоте. Ей пришло в голову, что он мог бы съездить в город раньше обычного и развлечься с симпатичной горничной, если бы она оказалась на дежурстве в это время, — но графиня так убедительно все сказала, что она посчитала это всего лишь мимолетной глупостью со стороны мужа, которую лучше проигнорировать, и с лукавым предвкушением думала о его наказании за это, когда сама графиня вмешается. Поэтому она не спешила возвращаться, пока не пришло время одеваться к обеду.
Спустя несколько минут после трех Бетти — в своем изящном фартуке и короткой черной юбке — подошла к двери сэра Томаса с катушкой шланга пылесоса и длинной насадкой, войдя по ключу, но позаботившись о том, чтобы запереть дверь изнутри. Как и в прошлый раз, полковник был за своим столом в гостиной. Указывая на то, что он хотел бы сделать, ему удалось получить пару полунеохотных поцелуев, которые разожгли в нем желание большего. Вскоре он велел ей на время прекратить уборку — и усадил ее на диван рядом с собой.
«Бетти, ты говоришь на языке намного лучше, чем любая горничная в отеле, которую я когда-либо видел! Мне было бы очень интересно, знаешь ли, если бы ты рассказала мне о себе и о том, как ты оказалась в таком положении. Возможно, я смогу тебе немного помочь, понимаешь — никогда не знаешь наверняка. Мне кажется, твоя семья на голову выше остальных — что?»
«О, мои предки были действительно очень порядочными людьми, сэр. Мой отец был младшим сыном майора Банди, служившего в Крыму — одним из Банди из Дорсета, понимаете. Денег не хватило, чтобы купить ему офицерское звание после того, как его старший брат пошел в гвардию, поэтому он принял священнический сан и был назначен викарием небольшого прихода в поместье Шафтсбери. Он стал настоятелем, когда нам, девочкам, было около пятнадцати лет, но умер через год — и, конечно же, оставил нам практически ничего. Приход был небольшим. Моя мать умерла за несколько лет до этого, а моя сестра вышла замуж за мелкого торговца в Саутгемптоне. Так что мне ничего не оставалось, кроме как пойти работать прислугой. Мы, конечно, получили приличное образование — я могла бы устроиться гувернанткой, но зарплата здесь не такая высокая, как здесь, и у меня есть несколько свободных часов каждый день. В этих роскошных отелях нужны горничные с образованием — с достаточным вкусом, чтобы при необходимости помочь гостям с одеждой — и привлекательные. Внешность. Когда мой отец был жив, мое социальное положение позволяло мне навещать любую семью в округе, а сейчас я служанка и должна знать свое место. Но здесь я гораздо более независима и каждый месяц зарабатываю неплохие деньги. Через несколько лет я уеду в Америку и открою небольшой магазин головных уборов. Там я ничем не хуже других».
«Вот это да, вы в Лондоне — если бы люди только знали! Полагаю, вы еще и чаевые зарабатываете?»
«Возможно, больше, чем вы думаете, сэр Томас. Для девушки, которая экономила и отказывала себе даже в самом необходимом, пытаясь стать леди, живя на гроши в год, это просто смешно, что толстая вдовствующая графиня дарит ей полсоверена просто за то, что она выбрала для нее самое подходящее платье и нарядила ее в ее лучшем виде для какого-то званого ужина! А мужчины! Да один старый герцог подарил мне три соверена за обещание забыть обо всем после того, как я ударила его по лицу за попытку поцеловать меня!»
«Э? Что это? Ты хочешь сказать, что для мужчин — обычное дело, когда они… э-э… пользуются твоим положением… и… э-э… целуют тебя? Боже мой!»
«Нет. Есть разница между поцелуем и… ну, попыткой это сделать».
«Но что… э-э? К черту все это, знаете ли… я… э-э? И, кажется, я ни разу не дал вам ни копейки чаевых — пока! Оставьте все это Ее Светлости, не так ли! Конечно, если бы я знал о вашей семье… непростительная вольность, знаете ли! Можете меня ударить, если хотите! И… э-э…»
«Надеюсь, сэр Томас, у вас достаточно хорошего вкуса и здравого смысла, чтобы предложить мне деньги теперь, когда вы знаете кое-что о моих личных делах. Я позволил вам сделать то, что вы сделали, потому что вы всегда относились ко мне доброжелательно — никогда не пользовались мной в своих корыстных целях. Думаю, в том, что вы меня поцеловали, нет ничего страшного, но если бы вас увидели за этим занятием, я бы, наверное, потерял здесь свою должность. Мне пришлось бы пожаловаться на вас руководству. Вместо того чтобы иметь проблемы с богатым гостем, меня бы уволили».
«Фейт, тебе не о чем беспокоиться по этому поводу! Если тебя уволят, я сразу найду тебе что-нибудь получше — или позабочусь о том, чтобы у тебя был хороший старт в другом месте. Скажи, Бетти… э-э… знаешь, я… я очень о тебе думаю! Честное слово! Скажи! Могли бы вы встретиться со мной где-нибудь на улице? Когда вы… э-э… выходите из отеля? Куда вы идете?»
«У меня три выходных вечера в неделю. Иногда я хожу в кино с двумя другими горничными. Время от времени мистер Крофтон водит меня на бурлеск или в один из ресторанов на Стрэнде на ужин. Или мы ходим в танцевальный зал, где он учит меня последним танцевальным движениям».
«Крофтон? Ты имеешь в виду клерка в гостиничном офисе? Приличный молодой человек! Ты же с ним не помолвлена — что?»
«Не бойтесь! Зачем вам это нужно было знать?»
«Ну, понимаешь ли, Крофтон — всего лишь парень из среднего класса, совсем не твой . И… э-э… я бы очень хотел, чтобы ты походил со мной , если это возможно. И… э-э…»
«Вы не смогли бы взять меня в театр, сэр Томас, или в любое другое общественное место, где Ее Светлость могла бы нас увидеть. Конечно, когда я одета для улицы или для вечернего выхода, я думаю, никто в отеле меня не узнает. Но все же Ее Светлость, должно быть, очень известна в лондонском обществе».
«Э-э… совершенно верно, дорогая. Но у меня есть кузины и другие родственницы, понимаете, которых я часто показываю, когда они приезжают на день-два. Если Ее Светлость случайно встретит нас — что крайне маловероятно, не так ли, — я могу представить вас как одну из них… или… э-э… из семьи моего коллеги-офицера, понимаете? — приехала из Олдершота на вечер. А? Встретимся завтра вечером в гостиной «Сесила» — и мы куда-нибудь сходим поужинать — устроим себе вечернее развлечение. А? Согласны? Отлично! А теперь… еще один поцелуй, чтобы скрепить сделку?»
На секунду-две её губы прижались к его губам с такой теплотой, что у него закружилась голова; затем она исчезла. Он сел за стол и по глупости попытался сосредоточиться на бумагах, которые изучал.
—
Две недели спустя она сопроводила его в его городской дом, чтобы он мог показать ей книги и картины, которые недавно приобрел. Декораторы закончили свою работу. Его дворецкий приехал из Хэмпшира, где руководил уборкой в течение дня или двух, и наконец вернулся, оставив дом готовым к заселению в любое время, когда ему будет приказано привести необходимый штат прислуги. Сторож периодически осматривал помещение снаружи, но полковник сказал ему, что он должен работать допоздна, в тот вечер, со своим личным секретарем. Дом был в их полном распоряжении.
В тот вечер она встретила его в темно-зеленом шифоновом платье, которое поразило его безупречным вкусом и тем, как оно подчеркивало ее светлые волосы. Как ей удалось одеться в такое платье в комнате для прислуги в отеле, он не понимал. [На самом деле она, в униформе горничной, прикрытой плащом, отправилась в дом очень уважаемой вдовы в Сохо — место, которое с третьего месяца войны было тайным местом встреч немецких шпионов, — и переоделась там.] Они ужинали в тихом, но известном ресторане недалеко от Палл-Малл, и полковник взял немного больше шампанского, чем обычно. Когда он достал из своего погреба две потрепанные бутылки бургундского, она не стала возражать, но, если он это заметил, в ее глазах мелькнул расчетливый взгляд. Она и раньше знала, сколько нужно возбуждения, чтобы развязать ему язык, но точный момент, когда разум и память перестали замечать его действия, все еще оставался немного неясным. Насколько сильно позволять ему пить — где остановить его, прежде чем он впадет в сонливость и потеряет дар речи — было вопросом тонкого расчета.
Рано днем графиня отправилась на машине в особняк Треворов на Парк-Лейн. Если бы кто-нибудь из ее знакомых находился в гостиной, когда ее впустили — предположительно, чтобы навестить леди Тревор, — они были бы очень удивлены ее вольностью. Поднявшись наверх в будуар Ее Светлости, она закрыла дверь и позвонила в Министерство иностранных дел, попросив оператора соединить ее с личным кабинетом сэра Эдварда Рэя, министра иностранных дел. Через мгновение по телефону раздался его голос, и он сказал, что немедленно отправится на машине в Парк-Лейн. Через пятнадцать минут она встретила его в большой библиотеке на первом этаже.
«Какое кобылье гнездо ты тут раздула, Нэн?»
«Вы, как я и спрашивал, искали информацию о полковнике сэре Томасе Паркере?»
«Да, но ничего подозрительного мы обнаружить не можем, кроме его слабости к женщинам. А это, как известно, наследственное».
«Я так и предполагал» (сухо). «Расскажи мне всё, что ты знаешь об этом человеке, Нед. Я слышал о его ухаживаниях и браке — по сути, почти всё, что могла рассказать мне леди Бланш».
«Ну, давайте посмотрим. Он был сыном генерала сэра Харрингтона Паркера, который в шестидесятые годы служил в инженерном корпусе и принимал активное участие в капитальных работах по реконструкции Олдершота в 1890 году. Это в десяти милях от Фезеркота — поместья Паркера в Хэмпшире, — вы знаете. Сэру Томасу было восемнадцать лет, когда началась реконструкция, и во время каникул он много ездил верхом со своим отцом. Уже тогда у него был интерес к инженерному делу, и ему иногда разрешали руководить мелкими строительными работами. Думаю, он сохранил все планы, нарисованные его отцом, потому что Военное министерство до сих пор ценит его знания об Олдершоте и других военных лагерях, и он часто приезжает в Фезеркот , чтобы посмотреть старые чертежи, хранящиеся там».
«Вам известно, сохранились ли копии этих рисунков в Военном министерстве?»
«Мне никогда не приходилось ничего подобного искать, но, несомненно, такая возможность существовала».
«Как вы думаете, есть ли в отделе Китченера люди, которые смогли бы за полчаса или около того раздобыть эти чертежи из Олдершота?»
«Думаю, в этом не будет никаких сомнений. Я попрошу связать меня с ним и попросить немедленно отправить сюда документы, если вы считаете, что они нам пригодятся». (Телефонный звонок занял всего несколько минут — в Военном министерстве говорят о праве преимущественного проезда.)
«Что ж, давайте продолжим рассказ об истории полковника. Мы еще не закончили с этим. Если у сорокатрехлетнего мужчины такая молодая и красивая жена, как леди Бланш, и она ему очень предана, почему он целует красивых горничных в отеле, если, предположительно, он трезв?»
«А? Боже мой! Он что, этим занимался? Э-э... просто так, как любой мог бы, или он устраивает ей целое представление?»
«Ну, мне кажется, он не раз приглашал ее на ужин и в театр».
«Хм! Должно быть, она на голову выше обычной горничной в отеле! Красотка? Хороший вкус в одежде?»
«Вполне! Она же с Вильгельмштрассе , Нед. Я пытаюсь понять, каковы её шансы выведать у него что-нибудь, что он может знать».
«Почему… хм! Может быть, это слишком серьезно, если в голове у него было что-то, что хотело бы узнать Вильгельмштрассе ! По крайней мере, на протяжении пяти или шести поколений мужчины его семьи не могли устоять перед красивой женщиной. Его прадед бросил английскую леди, чтобы сбежать с принцессой небольшого немецкого государства. Их брак так и не был признан, и он погиб на дуэли с ее кузеном. Его дед женился на баронессе — прекрасной женщине, с четырьмя красивыми детьми — и открыто жил с известной примадонной в Париже. У его отца были различные романы в разных частях света — везде, куда его посылало Военное министерство на инженерные работы. Все они были довольно откровенны в этом вопросе, знаете ли, — кажется, никогда не понимали, что то, что они делают, — это всего лишь мелкая проступка, которую любой человек со вкусом должен игнорировать. Все они также любили своих жен и семьи, но есть что-то в крови, что вспыхивает при взгляде на красивое лицо или лодыжку. Эта черта не редкость. Существует много…» Известный и уважаемый человек в Лондоне, который этим обладает.
«Главное, что меня интересует в этом деле сэра Томаса, это то, что этот маленький багаж сможет от него выведать — и, судя по имеющейся у нас информации, я практически ничего не могу придумать! Полковник не знает, куда направляются войска после отъезда из Олдершота. Его работа связана со строительством казарм — с обеспечением оптимального размещения различных частей для быстрой сборки и отправки по приказу — санитарные вопросы — и тому подобное. Он не в состоянии знать что-либо о снабжении боеприпасами, новых орудиях, новых самолетах или чем-то подобном. Конечно, у него должны быть какие-то знания, которые Германия хотела бы получить, но это информация из вторых рук, когда дело касается его; он не тот человек, у которого они попытаются ее получить. (Ах, вот идет лейтенант Грэм из Военного министерства с пачкой бумаг — чертежи Олдершота, без сомнения.) Я говорю, Нэн, тебе лучше исчезнуть, пока я его не провожу, разве ты не знаешь! Графиня де ла Монтанета, по идее, не должна интересоваться ничем подобным, и я полагаю, что вы сейчас не собираетесь выбрасывать свою косметику.
—
Когда лейтенант передал чертежи Олдершота сэру Эдварду и покинул дом, леди Нан — все еще с черными волосами, более темным цветом лица и более полной фигурой графини — вернулась в библиотеку, и они сели внимательно изучать различные планы. Более ранние эскизы, по-видимому, были представлены в Военное министерство для реконструкции лагеря Олдершот до тех, которые были приняты во время правления секретаря Стэнхоупа в 1890 году. За ними последовали предварительные планы, впоследствии частично утвержденные, включая замену старых деревянных бараков крымского периода на прочные кирпичные и каменные казармы. Значительное внимание, по-видимому, было уделено вопросу водоснабжения — ряд чертежей иллюстрировал планы по подаче чистой питьевой воды из ручьев или прудов, расположенных на значительном расстоянии. В конечном итоге реализованная система была найдена на своем месте и была показана в завершенном виде на топографической съемке района, проведенной в 1898 году — очевидно, это был эскиз с оригинала генерала Паркера. Вскоре леди Нэн обнаружила на этом старом чертеже генерала пунктирные линии, которые представляли собой четырехфутовый магистральный трубопровод из чугуна — не связанный с принятой системой, а идущий на северо-запад от точки около пруда Флит и заканчивающийся в лесах Брамшилл-Коммон в восьми милях отсюда. Звездочка привлекла ее внимание к пометке на полях чертежа, написанной настолько мелким и выцветшим от времени почерком, что ей пришлось использовать увеличительное стекло, чтобы ее прочитать.
Пунктирные линии обозначают участок четырехфутового водопровода, проложенного под землей на момент прекращения работ. Часть плана сэра Джона Фолкхема 1884 года по подаче воды из реки Кеннет, расположенной в шести милях к юго-западу от Рединга. Планировалось использовать его для аварийного водоснабжения — местоположение трубопровода было известно только инженерному корпусу, в чьем распоряжении должна была находиться насосная станция. План был одобрен Ее Величеством Королевой, но после десяти месяцев работы Военное министерство решило, что при необходимости можно вырыть артезианские колодцы с гораздо меньшими затратами.
—
В течение нескольких мгновений леди Нэн изучала пунктирные линии на чертеже, отмечая расположение платных дорог и других путей, пересекающих их между Олдершотом и местом их окончания. Затем она достала из одного из библиотечных архивов фрагмент топографической карты Бартоломью с разрешением полдюйма на милю, охватывающий Беркшир, с границами Хэмпшира и Суррея.
«Нед, вот что нужно Вильгельмштрассе — оригинал этой трассировки! Им нужна точная линия разметки той старой, давно забытой водопроводной трубы. Она должна быть там, в том виде, в каком была проложена более тридцати лет назад. Вероятно, она сильно покрыта ржавчиной, и все же, поскольку в ней все это время не было ни воды, ни свежего воздуха, окисления, в конце концов, не должно быть так много. Теперь, какое применение может извлечь из этой водопроводной трубы какой-либо немецкий шпион в Англии? Олдершотский конец находится на самом западном краю лагеря. Даже если бы у них было достаточно людей в Беркшире, они не смогли бы заставить их ползти по этой трубе достаточно быстро, чтобы застать врасплох войска, расположившиеся лагерем вокруг Олдершота; у нас там сейчас, должно быть, более двухсот тысяч человек. Боже мой! Это очень много людей, не правда ли — для одного учебного лагеря!»
«Как думаешь, это ли замысел немцев — почти четверть миллиона отборных солдат, сосредоточенных в ограниченном радиусе? Не может же это быть связано с атакой дирижабля, правда, Нед? Говорю! Мы приближаемся к развязке, не так ли? И мы потратили на эти чертежи всё необходимое время. Местоположение старого водопровода — это, несомненно, то, что они пытаются выведать у сэра Томаса, и эта милая проказница Бетти каким-то образом добьётся этого, прежде чем закончит с ним. Хм! Мне придётся вмешаться — нельзя терять ни минуты! Ахмет там с моей машиной? Позволь мне запереть этот чертеж в сейфе Джорджа, под землёй, а ты отнеси остальные обратно в Китченер с моей любовью и благодарностью за предоставленные чертежи… Ой, подожди! Возможно, мне лучше оставить один из тех чертежей вместе с этим — думаю, я смогу использовать его с выгодой. Подойдёт любой из окончательных планов!»
Графиня знала, что обязанности сэра Томаса задержат его в Олдершоте на большую часть следующего дня. Выехав в два часа, она проехала тридцать три мили чуть более чем за час — и уже была в дамской комнате офицерского клуба с женой известного генерала, когда сэр Томас зашел выпить чаю перед тем, как отправиться в город. Поскольку они оба возвращались вовремя, чтобы одеться к ужину в «Карлтоне», она пригласила его составить ей компанию — возможность, которую он принял с явным, неожиданным удовольствием. Полковник чрезвычайно восхищался уважаемой подругой своей жены, но по очевидным причинам не осмеливался делать никаких попыток флирта; поэтому, когда она начала заигрывать с ним на дружеской основе, он начал представлять себя дьяволом среди женщин. К тому времени, как они добрались до города, флирт зашел достаточно далеко, чтобы она согласилась составить ему компанию вечером в довольно эксклюзивном кабаре в Вест-Энде, которое посещали известные музыканты и писатели. Она была светской дамой в каждом слове и поступке — настолько блестящим остроумием, что его более тупому уму было трудно за ней угнаться. Одна из самых красивых женщин Лондона — обаятельная, соблазнительная и начинающая становиться знаменитостью. Он понял, как только они вошли в кабаре, что ее присутствие рядом с ним значительно укрепит его репутацию. В таких условиях его увлечение было предрешено.
В течение недели ситуация дошла до того, что он едва отрывал взгляд от бумаг, когда Бетти входила в его номер в Карлтоне, что раздражало и тревожило эту интригующую молодую женщину. Прежде чем графиня вмешалась в игру, она получила от него часть того, на что надеялась, но этого было недостаточно. Более того, она сомневалась в своих отношениях с графиней, которая, безусловно, вмешивалась в дела сэра Томаса Паркера. Однако Беттина никак не подавала признаков того, что заметила это, пока однажды не зашла в номер графини и не была приглашена поболтать после того, как мавританских служанок вывели из комнаты.
«Бетти, помнишь тот день, когда ты заинтересовалась моими бумагами и провела несколько неприятных часов, тыкаясь ножом Айеши?»
«О да, мадам. Думаю, вашей служанке бы доставило удовольствие убить меня!»
бы вас непременно убила! Эта девушка стоит целое состояние для любого, кто находится в нашем положении! Что ж, вы узнали обо мне кое-что, что вас удивило — так же, как и нас удивило то, что вы тоже с Вильгельмштрассе. С тех пор мы игнорировали ваши связи с Берлином — и, конечно же, вы больше не обращали на меня внимания в этом отношении. Тем не менее, нельзя не заметить вещи, которые очевидны любому. Однажды вечером я сидел в театральной ложе, когда вы сидели в партере с полковником сэром Томасом Паркером. Я мог только догадываться о вашей цели в том, чтобы ухаживать за ним, — пока он не начал проявлять ко мне очень пристальное внимание. Затем я услышал о связях его отца с Олдершотом и понял, что вы, должно быть, работаете над планом, который обсуждался несколько месяцев назад. Моя работа была совсем в другом направлении — на самом деле, я ничего не знаю о деталях, которые были проработаны в вашем деле. Но неожиданно представилась возможность получить кое-что, что, я совершенно уверен, вы сможете использовать в своих интересах. Я не осмелился это скрывать — поэтому Я сделал кальку на прочном пергаменте в одном доме, где, как я был уверен, меня никто не потревожит, и положил оригинал на то же место, где его нашел.
Она достала из ящика своего дивана чертеж старой водопроводной системы Фолкхема, точно такой, каким его нарисовал генерал Паркер в 1884 году, с пунктирными линиями четырехфутового водопровода, который был частично проложен, а затем заброшен. Бетти взяла большой бинокль и с интересом рассматривала чертеж, изучая его с вниманием к деталям, свидетельствующим о значительных знаниях в области инженерии.
«Это будет полезно, мадам, потому что оригинал, который мы украли из ящика библиотеки в Фезеркоте — доме сэра Томаса в Хэмпшире, — был случайно уничтожен. Порыв ветра занес его в костер из морских углей на нашей встрече в Сохо. Я надеялась — очень надеялась — что вам по чистой случайности удалось раздобыть план нынешних палаточных лагерей на Лаффанс-Плейн и Фарнборо-Коммон, включая новые казармы в Северном и Южном лагерях. Это единственное, что нам нужно для завершения подготовки. Попытку следует предпринять в течение двух недель, потому что количество войск, которые сейчас там тренируются, больше, чем любая будущая концентрация. Время для удара — сейчас, как можно скорее! Прогноз погоды обещает неделю или больше тумана и дождя — идеальные условия для попытки!»
«Вы уже определили местоположение этого четырехфутового основного трубопровода?»
«Шесть месяцев назад! Наши шпионы возле Олдершота поговорили с некоторыми из старейшин деревни к западу от лагеря, которые помнили, когда прокладывали трубу, но не могли указать точную линию. Именно этот отчет положил начало обсуждению в Берлине. Мы арендовали три старых поместья в разных местах. Два находятся недалеко от Хартфордского моста, а третий — на границе леса к северо-востоку от дома в Брамшилл-Парк. Это поместье занимает тридцать пять акров — почти полностью покрытых лесом. Мы пробурили скважины в нескольких местах и нам повезло найти главную трубу менее чем в трехстах футах от дома. Прокопать туннель из подвала к нему было несложно, но нам потребовался месяц, прежде чем мы смогли обнаружить трубу до леса Блэкбуш и подключиться к ней для вентиляции, не будучи пойманными. Конечно, воздух в ней убил бы любого, кто попытался бы проползти до этого времени. К концу второго месяца мы соорудили небольшую колею для миниатюрной машинки и очистили всю длину до первого участка, к северу от Пруд Флит в Олдершоте. Затем мы начали прокладку туннелей в двух направлениях: один — к Северному лагерю, другой — к Южному, с расчетом на прокладку труб под существующими палаточными лагерями на равнине Лаффанс, Фарнборо Коммон и в долине Лонг-Вэлли. Эта работа завершена. Наши туннели находятся на глубине двадцати футов под землей; мы не осмеливаемся подниматься на поверхность, пока точно не определим, куда можно незаметно просунуть концы двухдюймовых труб.
«Вы уже собрали все необходимые материалы для работы — когда придёт время?»
«О, да, мадам. Мы выкопали большую камеру под землей и по частям доставили туда оборудование. Мы используем это место как животноводческую ферму — разводим лошадей. Конюшни находятся в полутора тысячах футов от усадебного дома, поэтому офицеры, приезжающие за лошадьми, очень редко там останавливаются. У нас почти двести лошадей, кобыл и жеребят, поэтому мы используем много сена и соломы. Вся наша известь и кислота — глазурованная плитка для резервуара и трубопровода через большой водопровод — доставляются нам большими партиями сена и соломы для конюшен. Это медленная работа, нужно было собрать необходимое количество, но удивительно, сколько всего можно накопить за шесть месяцев. Последние две недели мы запускаем восемь воздушных компрессоров с помощью небольших керосиновых двигателей и храним жидкий хлор в герметичном резервуаре с фарфоровой облицовкой, примыкающем к этой подземной камере. Усадебный дом стоит на возвышенности, а большой водопровод был проложен на глубине двадцати пяти футов под землей. В этом месте жидкий хлор будет стекать вниз и вдоль него под действием силы тяжести. Конечный участок основного трубопровода в Олдершоте находится на сто футов ниже, чем в Брамшилл-парке, и мы проложили через него облицованный фарфором трубопровод на всем протяжении, чтобы транспортировать вещество. От конца этого трубопровода мы подсоединим двухдюймовые чугунные трубы и проложим их на несколько дюймов выше уровня земли в местах среди палаток и казарм, где их не будет видно, подавая хлор к ним через тяжелый задвижной клапан в нужный момент.
«Ты говоришь так, будто сама видела все эти приготовления, Беттина!»
«Да, мадам. Мне было необходимо точно знать, какие документы и чертежи нам требуются. Конечно, если мы не сможем получить план палаточных лагерей, нам придется рискнуть и подняться на поверхность в местах, определенных в ходе подземной разведки, — но это значительно увеличивает риск».
«А что, если мне удастся раздобыть для вас этот чертеж? Интересно, будет ли безопасно мне отвезти его в тот особняк? Вы разводите породистых лошадей на этой ферме? Я каждое утро езжу верхом в парк. Это был бы вполне разумный повод съездить туда на машине».
«О да, мадам, и Франц Шуфельдт был бы очень польщен, если бы вы осмотрели его работу. Никогда не знаешь, добьется ли он успеха или потерпит неудачу в подобном начинании, но это укрепит его положение на Вильгельмштрассе, если станет известно, что он добросовестно выполнил свою часть работы. Нам было бы очень приятно, мадам, если бы вы осмотрели работу и сообщили о результатах в Берлине».
«Единственное, что следует учесть, это то, не запомнится ли мой визит в этот особняк и не вызовет ли он подозрения? Мы не можем себе этого позволить, потому что моя работа даже важнее вашей».
«Мы продавали лошадей нескольким представителям аристократии, мадам, — помимо армии. В конюшне вы будете в достаточной безопасности. А Франц мог бы угостить вас чаем в поместье».
—
Три дня спустя графиня Кондеса отправилась на машине в Хэмпшир и без труда нашла ферму Брамшилл, принадлежавшую мистеру Фрэнку Шеффилду — добродушному, увлекающемуся охотой на лис помещику из графства, которого никто бы не подумал, кроме как англичанина, любящего ростбиф. Купив прекрасную каштановую кобылу для верховой езды, она приняла его любезное предложение выпить чаю и подвезла его на своей машине до поместья. Укрывшись от посторонних глаз в его кабинете, она передала ему свернутый конверт, который носила в муфте. Когда он развернул его на своем столе, оказалось, что это был чертеж плана, которому было меньше десяти месяцев, на котором были расположены палаточные лагеря и новые постоянные казармы — фактически, подробная карта всего района Олдершот с уменьшенными листами каждого лагеря.
После получасового осмотра он провел ее вниз в подвал по скрытой лестнице и через туннель в большую подземную камеру, где находились воздушные компрессоры, резервуары и большой резервуар для хранения. Из одного угла камеры он провел ее через спускающийся туннель, который заканчивался старым водопроводом диаметром четыре фута. Здесь он показал ей облицованный фарфором трубопровод, проложенный вдоль нижней части трубы, — внутренний шлюз для жидкого хлора, шириной шестнадцать дюймов и высотой шесть. По обеим сторонам от него были проложены небольшие рельсы, по которым двигалась миниатюрная платформа, достаточно большая, чтобы вместить человека среднего роста, лежащего во весь рост. На одном конце платформы находился электродвигатель, питаемый от аккумуляторной батареи, а по трубопроводу шел сильный поток свежего воздуха от электрического вентилятора. Мадам очень хотелось исследовать всю семимильную систему трубопроводов и осмотреть туннели под Олдершотом, но это заняло бы не менее трех часов, и ее долгое пребывание в поместье могло бы остаться в памяти надолго.
После того как она ушла, мистер Шеффилд (или Франц Шуфельдт, как его называли в Берлине) отправился на машине в Олдершот, запомнив все детали чертежей и убедившись в их точности во всех отношениях.
Следующий вечер выдался дождливым и туманным. В десять часов рота саперов покинула Южный лагерь на двух фургонах и скрылась за озером Флит-Понд на дороге, ведущей через Блэкбуши. В глубине леса они наткнулись на кавалерийский патруль, сидевший на лошади там, где от дороги отходила небольшая, труднопроходимая тропинка, которой редко пользовались. Следуя по этой тропинке, они подошли к большому дубу, на коре которого они едва различили линии, когда-то вырезанные много лет назад инженерными символами. Здесь, зажигая дюжину фонарей, они начали копать яму диаметром десять футов, стараясь работать как можно тише. На глубине четырех футов они наткнулись на большой цилиндрический предмет, который они старались не задеть лопатами. После двух часов работы они выкопали яму с каждой стороны большого цилиндра, пока не смогли разместить под ним несколько пакетов.
Дважды во время копания они слышали внутри грохот, который, казалось, приближался с запада, а затем снова затихал. Каждый раз, когда это происходило, они стояли молча, пока шум полностью не стихал. Завершив приготовления, они прикрепили несколько концов основного провода к пакетам под большим цилиндром и пошли обратно к дороге, разматывая провод вслед за собой. Затем один из инженеров повернул рукоятку в квадратной коробке — и раздался оглушительный взрыв, сотрясший землю в радиусе полумили. На ощупь, пробираясь обратно к месту копания, они обнаружили зияющую яму глубиной двадцать футов и диаметром сто футов. В нее упали искореженные стволы десятка деревьев, а по обеим сторонам лежали разорванные и искореженные куски четырехфутовых железных труб, намертво забитые обломками. Оставив охранников на краю ямы, саперы сели в свои фургоны и вернулись в Олдершот.
Тем временем три отряда кавалерии проехали по другой дороге к Брамшилл-парку, бесшумно оцепив скотоводческую ферму и усадьбу, спрятавшись за деревьями и кустарниками. Там они ждали, пока несколько человек из дома не подъедут на машине. Их тихо арестовали и отправили в Олдершот. В течение следующих двух часов из дома и конюшен вышли еще несколько мужчин и одна женщина, которых арестовали так же, как и остальных. В десять утра кавалеристы окружили дом, но он, казалось, был пуст, как и подземные помещения. Затем в разных местах заложили динамит, и весь завод взорвали после того, как кавалеристы отъехали на достаточное расстояние, чтобы избежать воздействия хлора, выделившегося в большом резервуаре.
Поздним вечером того же дня мадам графиня, великолепно одетая для оперы, ожидала прибытия своего эскорта, министра кабинета, когда в дверь ее номера постучали, и Айеша впустила девушку Бетти. Оставшись наедине, когда двери были заперты, Бетти, дрожа от холода, подошла к креслу. Налив бокал вина, графиня поднесла его к губам, пока не проглотила, а затем осторожно сказала:
«Подожди несколько минут, пока твои нервы не успокоятся, дорогая. Ты увеличиваешь опасность для всех нас, так сильно расстраиваясь!»
«Я знаю это, мадам, о, я знаю ! Но… каждую секунду мне кажется, что рука лежит у меня на плече; я боюсь, что какой-нибудь незнакомый мне мужчина возьмет меня за локоть и прошепчет на ухо, что я должна пойти с ним — тихо, без всякого сопротивления, — как это сделали с бедным Йоханом в гостиничном кабинете полчаса назад! Это было сделано так же тихо. Йоханн знал, но он поговорил с управляющим и спросил, может ли он на час-два выйти с этим джентльменом по важному делу; затем он надел шляпу и пальто и вышел с мужчиной, куря сигарету. То же самое было и с Катриной на втором этаже! Джентльмен заговорил с ней в коридоре — велел ей сесть в лифт для прислуги и подняться в номер за накидками. Он ни на секунду не спускал с нее глаз — заставил ее выйти через служебный вход раньше него! Она знала, что выхода нет, поэтому не пыталась убежать на улицу. Мистер Чудли Саммис провел полчаса…» Я провел час с полковником Паркером в его номере на этом этаже. Когда он вышел, он увидел меня в коридоре и прошептал, что уезжает ночным поездом в Ливерпуль, а затем на одном из пароходов компании Lamport and Holt в Буэнос-Айрес; сказал, что сообщит репортерам, что едет изучать условия труда в Аргентине.
«Это худшее, что он мог сделать — опасно для всех нас! Выглядит подозрительно! Ему никогда не позволят выйти в море! Мы должны попытаться дозвониться до него по телефону! Что вообще происходит?»
«Вы разве не видели вечерние газеты, мадам? Говорят, кто-то в Олдершоте услышал слабый шум под землей, который заставил его заподозрить нас в прокладке туннелей. Несколько офицеров инженерных войск изучили старые чертежи реконструкции, проследили эту линию водопровода, заподозрили нашу ферму и начали за ней наблюдать. Прошлой ночью саперы взорвали участок трубопровода в лесу в двух милях к западу от Олдершота. Сегодня утром отряд кавалерии арестовал девять из нас в поместье — они нашли ваши чертежи и другие бумаги в столе Франца — и взорвал всю электростанцию. Считается, что полдюжины человек, включая самого Франца, заживо похоронены в туннелях под лагерями. Остальные были расстреляны на закате. Иоганна и Катрину расстреляют утром — или повесят — в Тауэре, куда их доставили».
«Как вы думаете, кто-нибудь из них предал вас или нас, жителей Лондона?»
«Нет, мадам; я уверена, что они умерли, так и не признав своей связи с Вильгельмштрассе . Но если сэр Томас вдруг вспомнит, что он рассказывал мне в библиотеке своего городского дома — в ту ночь, когда он был там пьян наедине со мной, — или если исчезновение этих планов будет связано с вами, мадам, — что ж, это все прояснит!»
«Беттина, в нашей игре ничто так не вызывает подозрения, как малейшее проявление опасения. Я не раз встречал смерть со смехом изумленного отрицания на губах — когда не видел никакого выхода и считал, что моя жизнь измеряется лишь секундами. Никогда не признавайся вины, даже умирая! Это принцип всей подпольной дипломатии. Не ставь под угрозу других, даже если тебе придется умереть! Самое безопасное место в мире для Чудли Саммиса — это зал Палаты общин, где он представляет свой избирательный округ. Самое безопасное место для тебя и меня прямо сейчас — это здесь, в этом отеле, — где мы делаем то же самое, что и каждый день! Сомневаюсь, что руководство вообще что-либо знает против тебя. Твои обязанности здесь — это почти идеальное алиби».
Успокоившись, Бетти покинула номер графини и попыталась забыть о мучительном страхе, связанном с её должностью. Но в течение двух недель несколько гостей, которым девушка действительно нравилась, по её бледности и вялости думали, что она, должно быть, серьёзно заболела. В комнате, которую она занимала с тремя другими девушками под крышей, страх перед налётом дирижабля и уничтожением от динамита в мешках с песком на голове был настолько сильным, что не позволял ей спать дольше нескольких минут. На улице любой мимолётный взгляд незнакомого мужчины вызывал у неё озноб и слабость. Однажды ночью — в доме в Сохо — она напечатала предупреждение руководству отеля по поводу динамита. Когда на это не обратили внимания, она отправила ещё одно анонимное предупреждение — и испытала огромное облегчение, когда наконец взрывчатку извлекли. Постоянное напряжение, которое она испытывала в течение десяти месяцев в Лондоне, привело к функциональной слабости её сердца, которую могли облегчить только отдых и избавление от тревоги. Если бы она знала, что находится под постоянным шпионажем со стороны людей с Даунинг-стрит , она, вероятно, умерла бы от сердечного приступа. Но, предполагая использовать девушку для получения информации, жизненно важной для безопасности Англии, леди Нэн настояла на том, чтобы ее оставили в покое, если только она не будет поймана на каком-нибудь новом заговоре против Империи. Что касается самой мадам, Бетти испытывала огромное восхищение ее хладнокровием и кажущимся безразличием к смертельной опасности.
КАННИНГЕМ
У.Ф. МОРРИС
родившийся в Норвиче и получивший образование в Кембриджском университете, служил командиром 8-го батальона Норфолкского полка во время Первой мировой войны, достигнув звания майора в возрасте двадцати семи лет и будучи награжден Военным крестом.
После написания романа «Британская империя» (1927) Моррис обратился к написанию детективных и шпионских романов, начав с небольшого шедевра « Бретертон: хаки или полевой серый?» (1929; американское название — «Великобритания: история Великой войны »), который Эрик Эмблер назвал одним из пяти величайших шпионских триллеров всех времен.
Как и все великие книги, она выходит за рамки жанра, к которому её относят. Помимо элементов детектива и шпионажа, это мощное описание того, каково было участвовать в Первой мировой войне. Находясь на месте событий, он мог из первых рук рассказать об ужасе и скуке окопов, чёрном юморе солдат, романтических эпизодах вдали от фронта, захватывающем побеге из лагеря для военнопленных и других приключениях. В отличие от большинства британских книг о войне, Моррис с сочувствием изобразил некоторых немецких солдат как порядочных людей, столь же патриотичных и храбрых, как и их противники.
Роман начинается с загадочной тайны. Когда небольшой британский отряд нападает на явно разрушенный и непригодный для жизни замок, раздаются тихие звуки пианино. Войдя в дом, они видят красивую молодую женщину в вечернем платье, лежащую мертвой на диване. За пианино лежит мертвый мужчина в немецкой форме. При ближайшем рассмотрении становится ясно, что это, несомненно, Бретертон, британский офицер, пропавший некоторое время назад. Является ли он британским шпионом в немецкой форме или немцем, служившим шпионом в британской армии?
Моррис написал еще полдюжины триллеров, но ни один из них не вышел после 1939 года и ни один не имел большого успеха. Роман «Странное дело артиллериста Роули» (1930) был издан американским издательством, выпустившим «Великобританию: История Великой войны» , но в Англии он не издавался, а остальные пять романов были опубликованы только в Англии.
Мне не удалось найти информацию о первоначальной публикации этого рассказа. Он был включен в сборник « Моя лучшая шпионская история» , отредактированный анонимно (Лондон, издательство Faber & Faber, 1938).
КАННИНГЕМ
У.Ф. МОРРИС
Впервые я встретил Каннингема весной 1916 года. Это было у блиндажа штаба роты в один прекрасный июньский день, когда птицы пели так, будто в радиусе ста миль не было войны, а знакомый запах хлорной извести и толпы людей на время утих благодаря свежему утреннему воздуху. Он принёс пайки ночью, чтобы заменить молодого Мертона, который был оглушен во время одного из тех рейдов, которые так любили устраивать наши штабы дивизий.
С первого взгляда я понял, что он уже бывал здесь раньше, и мне понравился его вид, когда он стоял у ступеней блиндажа, руки в карманах, трубка во рту, а через плечо перекинута старая сумка с респиратором. Появление нового члена команды всегда имело значение, потому что, когда полдюжины человек заперты вместе на то, что кто-то метко описал как долгие периоды сильной скуки, перемежающиеся моментами сильного страха, терпение порой иссякает, и один нерадивый человек может натворить больше бед, чем целая повозка обезьян.
Но дело было еще глубже. Большинство командиров, как мне кажется, делили своих подчиненных на две категории: тех, кто просто выполнял приказы, и тех, на кого в чрезвычайной ситуации можно было положиться, кто действовал по собственной инициативе. Нездоровые обязанности, такие как рейды и патрулирование, должны были распределяться по графику, но всякий раз, когда дело доходило до отправки отряда на какое-либо крайне опасное и важное задание, девяносто девять командиров из ста пускали дело на самотек и назначали на командование офицера из второй категории. Поскольку количество имен в этой категории обычно было значительно меньше, чем в другой группе, несомненно, имело место то, что называется «укрощением послушного коня», и поэтому всем нам было очень интересно посмотреть, как проявит себя новичок.
Каннингем хорошо себя проявил. Он быстро попал в ту избранную группу солдат, которая не отличается особым званием — и, собственно говоря, не имеет калейдоскопа расцветок нагрудников, — но обладает чем-то особенным, чего нет у других. Солдаты, быстро реагирующие на такие вопросы, сразу это заметили. Даже самые привередливые и нервные из них были спокойны и довольны, если он командовал ими, а обычное добродушное кощунство, которое вызывало назначение рабочей или проволочной группы, заметно смягчалось, когда было известно, что именно он будет её возглавлять.
Начиная с полковника и ниже, мы быстро убедились, что Каннингем нам подходит, и мы были тем более рады его присутствию, потому что с приближением битвы на Сомме мы знали, что офицеры такого уровня ценятся на вес золота.
Мы с Каннингемом отлично поладили. Когда мы вернулись на отдых, мы делили комнату в коттедже с кирпичным полом, и в двух памятных случаях, когда предоставленная нам машина позволила нам заехать в Амьен, мы прекрасно провели время среди разнообразных достопримечательностей этого замечательного города, существовавшего во время войны. Дружба в те дни обычно была крепкой, но недолгой. Один из нас получал ранение, если не более серьезное, и уходил обратно на передовую, и его больше никто не видел. В нашем случае, однако, небольшая неприятность с одним из нас только укрепила привязанность.
Несколько дней батальон удерживал одно из тех кладбищ голых, искорёженных стволов и упавших веток, которые ещё месяц назад были покрыты листвой; и однажды утром, незадолго до рассвета, выяснилось, что Каннингем пропал. Он был в патруле, который благополучно вернулся, и в последний раз его видели всего в нескольких метрах от края леса. Было ясно, что он не может быть далеко, поэтому я взял с собой человека и отправился на его поиски.
В течение двадцати минут мы безуспешно искали его, но как только свет стал достаточно ярким, чтобы хоть что-то разглядеть, я заметил его у воронки от снаряда всего в нескольких ярдах от края леса. Мой посыльный, молодой Сандерс, преданный слуга Каннингема, бросился вперед, прежде чем я успел его остановить, но не более чем на пару шагов. Света было еще мало, но человек, бегущий прямо, представляет собой заметную мишень на расстоянии менее двухсот ярдов.
Я выполз наружу и обнаружил молодого Сандерса с аккуратно просверленной дырой во лбу; смерть, должно быть, наступила мгновенно. Я уже начал опасаться, что Каннингем тоже мертв, но, к моему огромному облегчению, когда я подполз к нему, он повернул голову и заверил меня, что сломанная рука — это все, что ему повредило. Оказалось, что в темноте он споткнулся и упал в воронку от снаряда, сломав руку, а пытаясь выбраться, запутался в низко закрепленной проволоке. С одной неработающей рукой его попытки освободиться привели лишь к тому, что он еще больше запутался, и с тех пор он оставался в ярости и беспомощности.
У меня с собой были небольшие, но очень эффективные кусачки, которые не раз доказывали свою надежность, и мне потребовалось всего несколько минут, чтобы освободить его. Затем мы, извиваясь, добрались до укрытия в лесу.
В этом эпизоде не было ничего героического; он был не опаснее обычной повседневной работы в те напряженные дни на Сомме, но Каннингем решил, что я спас ему жизнь. На самом деле, я полагаю, что так и было, но он должен был благодарить за них эти очень удобные маленькие кусачки и за то, что они оказались у меня.
С рукой в перевязи он был малополезен как солдат в течение двух-трех недель, пока кость не срослась, но он отказался отступать дальше транспортных линий и настоял на том, чтобы подняться на разведывательный пост, который мы установили на окраине Гийемона. Он свободно говорил по-немецки, и не раз мы от души смеялись над какой-нибудь немецкой шуткой, которую он подслушал, лежа внутри немецких проволочных заграждений.
В своё время штаб корпуса узнал об этом достижении и, неизбежно, забрал его у нас. Полковник доблестно сражался в арьергарде, защищая наши права, и, благородно поддержанный бригадиром, обрушил на штаб шквал возмущенных записок. Но всё было напрасно. Каннингем получил приказ явиться в разведку корпуса для дежурства в клетке для пленных, где будет проводиться допрос заключенных.
После двух лет окопной войны большинство солдат с радостью ухватились бы за возможность относительной безопасности и роскошного комфорта штабной службы; но не Каннингем. Но приказы есть приказы; он должен был уйти. Мы устроили ему торжественные проводы и полушутя умоляли его не забывать нас, когда он станет генералом в латунной каске с множеством наград, ибо, как и большинство пехотинцев, мы были твердо убеждены, что чем дальше от линии фронта, тем выше шансы на повышение и почести.
И вот он отправился к величественным вратам штаба корпуса, и, словно подчеркивая пропасть, которая теперь образовалась между нами, за ним приехала большая зеленая штабная машина. Однако мы видели его снова, поскольку он дважды навещал нас, когда мы отдыхали, и иногда кто-то из нас, получая деньги у полевого кассира, сталкивался с ним в маленьком рыночном городке позади нас. Затем дивизию перебросили на север, в другой корпус, и мы навсегда потеряли его из виду.
История нашего батальона с тех пор мало чем отличалась от истории любого другого. Мы отправлялись на передовую для выполнения своих служебных обязанностей и возвращались на отдых; однажды мы вышли из Арраса в количестве более семисот человек и вернулись через три дня с чуть более чем двумястами; у нас была одна великолепная двухнедельная поездка в сонную деревушку в тылу, где мы лежали на спине у ручья на солнышке и завтракали свежеснесенными яйцами со сливками; затем к нам присоединились новые лица, и мы снова двинулись в полном составе навстречу старому знакомому грохоту. Рождество 1917 года прошло, а вместе с ним и слухи о крупном немецком весеннем наступлении.
Нет необходимости повторять историю того грандиозного нападения: это уже исторический факт, с которым может ознакомиться каждый. Моя собственная роль в нем была короткой и позорной. Я помню дни томительного ожидания — безусловно, самая тяжелая из всех обязанностей солдата — и помню, как меня разбудил ранним утром оглушительный артиллерийский обстрел, и я пробормотал себе под нос: «Слава Богу, наконец-то!», нащупывая фонарик и спускаясь с койки, обтянутой проволочной сеткой.
На улице было холодно, темно, туманно и очень шумно. Большая часть наших глубоко зарытых телефонных линий уже оборвана, и получить достоверную информацию было сложно. Мы стояли на своих разбросанных постах и ждали ливня.
Наконец наступил рассвет, серый, холодный и туманный, и вскоре мы поняли по увеличивающейся дальности немецкого артиллерийского обстрела и далекому лязгу пулеметов, что их штурмовые отряды перешли на другую сторону. Но никто из нас не знал, что происходит на самом деле, хотя противоречивых сообщений и слухов было предостаточно.
Выпив чашку горячего чая, я отправился навестить несколько отдаленных постов, чтобы, если возможно, собрать достоверную информацию. Я обнаружил, что некоторые посты уже отразили одну или несколько атак; другие даже не видели немцев. На первый взгляд, это казалось весьма удовлетворительным, но грохот пулеметов, несомненно немецких, доносившийся с двух направлений далеко позади нашего фронта, заставил меня усомниться в поспешном оптимизме. Как сообщают газеты, ситуация была неясной.
С наступлением утра туман немного рассеялся, и с позиции пулемета Льюиса над затопленной дорогой я впервые в тот день увидел врага. Они находились не более чем в трехстах ярдах от нас и двигались к нам потоком, не плотными рядами, как во время предыдущих наступлений, а небольшими группами и шеренгами.
Эта конкретная атака длилась не более получаса, и я знаю по личным наблюдениям, что она была очень тяжелой. Дюжина с лишним человек на небольшом посту ликовали, но я сам был не так рад. Время от времени я мельком видел эти маленькие группы и ряды среди складок местности справа и слева. Было ясно, что несколько наших постов были уничтожены и что противник неуклонно прорывается на наш фронт через мертвую зону между оставшимися постами.
Я продержался еще час, а затем решил отправить орудие обратно примерно на полмили в известное мне место, которое контролировало неглубокую долину, где, как мне казалось, наблюдалось значительное передвижение противника.
Однако необходимо описать удерживаемый нами пост. Затопленная дорога пересекала склон холма, со склона которого был очень хороший сектор обстрела. Примерно в десяти ярдах от дороги на склоне холма был вырыт редут, окруженный проволочными заграждениями. В этом редуте находилась отвесная шахта глубиной около двенадцати футов, ведущая к низкому туннелю, который выходил на затопленную дорогу позади.
Солдаты ушли под командованием сержанта, а я остался, чтобы в последний раз осмотреться. Я пробыл там не более трех минут; затем я сунул очки в футляр, спустился по грубой лестнице и на ощупь пробрался по туннелю. Выйдя на затопленную дорогу, наклонившись, чтобы не задеть низкий перемычку, я врезался в человека, стоявшего у входа. Мои глаза были ослеплены темнотой туннеля, и, подумав, что это сержант Роуленд, я начал проклинать его за то, что он оставил солдат; но внезапно остановился, широко раскрыв рот, когда увидел, что на нем шлем в форме ведра и полевая серая форма. Автоматический пистолет слегка прижался к моим ребрам, чья-то рука вытащила мой револьвер из кобуры, и мое участие в великом наступлении подошло к концу.
Со временем, после многочисленных остановок и допросов, я наконец добрался до лагеря для военнопленных в северной Баварии. Там жизнь вновь приобрела упорядоченный монотонный ритм. Мы занимались физическими упражнениями, читали доступные книги, ворчали по поводу еды, яростно спорили из-за пустяков, получали огромное удовольствие, разыгрывая над напыщенным немецким лейтенантом из резерва, с энтузиазмом школьников увлекались разными хобби и так же быстро бросали их, разделялись на группы и ужасно скучали; по сути, это была та же самая война — интенсивная монотонность, но без периодов волнения и опасности.
Я подружился с капитаном артиллеристов по имени Бенсон. Однажды он признался мне, что решил сбежать; ему нужен был напарник для этого предприятия, и он подумал, что я мог бы им стать. Так и оказалось, и с того момента мне перестало быть скучно.
Бенсон уже некоторое время собирал необходимое снаряжение и различными уловками скопил целое сокровище, состоящее из полного гражданского комплекта одежды, карт, компаса, концентрированных продуктов питания, немецких денег и пары самодельных кусачек. Он изучал немецкий язык и добился значительных успехов; и он был рад, когда обнаружил, что я тоже немного владею этим языком. На самом деле мои знания ограничивались очень небольшим количеством полезных фраз, которые я выучил у Каннингема, но, с другой стороны, у меня хороший слух для распознавания звуков, и мне не раз говорили, что мой акцент почти идеален. Мы планировали путешествовать ночью и избегать любых контактов с местным населением, но надеялись, что нашего немецкого будет достаточно, чтобы пережить случайную встречу.
Моей первой задачей было сшить или раздобыть гражданскую одежду. Мне удалось покрасить брюки цвета хаки в какой-то невзрачный цвет ужасной смесью чернил и крема для обуви, а затем я принялся переделывать служебный мундир в гражданскую куртку, удалив карманы и пуговицы.
Бенсон уже набросал примерные наброски плана побега, и важнейшие детали постепенно начали вставать на свои места. Достаточно сказать, что план основывался на очень тщательном изучении распорядка дня в лагере и отвлекающем маневре, который должны были устроить несколько буйных душ в критический момент. Мы были уверены, что помощников для этой части плана будет предостаточно, когда придет время.
И вот, когда всё шло как по маслу, нас постигла катастрофа. Однажды днём Бенсон играл в теннис на асфальтированной площадке, когда, прыгая к высокому кольцу, поскользнулся и упал. На заживление перелома ноги уходит шесть недель или больше, и ещё некоторое время после этого он был не в состоянии совершить долгий и изнурительный переход через всю страну.
Ничего не поделаешь; нам придётся запастись терпением и ждать, пока он поправится. Но он и слышать об этом не хотел. Он уговаривал меня взять его снаряжение и найти другого напарника или продолжить путь самому. Он указывал на то, что его, вероятно, отправят в военный госпиталь, расположенный более чем в тридцати милях отсюда, и он может никогда не вернуться в этот лагерь. В любом случае, ему будет невозможно пронести с собой своё снаряжение для побега, поэтому было вполне логично взять его и продолжить путь.
В ту ночь он уехал из лагеря в больницу. Мне казалось, что мой мир рухнул. Мой единственный, захватывающий интерес исчез, и, несмотря на его аргументы, у меня не хватило духу жить без него. Два дня я скитался по лагерю в полном одиночестве, совершенно потерянный. Я не пытался найти себе другого партнера; я отказался от всякой мысли о побеге. И тут вмешался случай.
Однажды прибыло полдюжины офицеров для инспекции лагеря. Такие инспекции были нередки, и мы получали от них немалое удовольствие, наблюдая, а иногда и невинно замедляя, лихорадочные попытки персонала лагеря произвести впечатление на посетителей. В этот раз, однако, никаких неприятных инцидентов не произошло, но во время моего обхода лагеря позже в тот же день я случайно проходил мимо комендантуры и увидел через открытую дверь фуражки и шинели инспектирующих офицеров, висящие в ряд на крючках в коридоре. Очевидно, посетители задержались, чтобы выпить и, возможно, поесть.
Я медленно, но с бешено бьющимся сердцем шел, ибо внезапно меня осенило: в одном из этих пальто и кепок у меня появится шанс беспрепятственно выйти из лагеря.
После ухода Бенсона я отказался от всякой мысли о побеге и действовал спонтанно. Я повернулся и медленно вернулся, насвистывая и держа руки в карманах. Быстро оглядевшись, я взбежал по ступенькам. Мне повезло: проход был пуст. Было бы безумием пытаться нести одежду через открытую площадь при свете дня, но в проходе было окно, выходящее на небольшой пустырь, за которым стояла высокая стена. Я тихо открыл окно, снял пальто и кепку с ближайшего крючка и выбросил их наружу. Затем я закрыл окно и соскользнул обратно вниз по ступенькам.
Вся операция заняла меньше половины минуты. Я был вне себя от радости; но мне еще предстояло забрать пальто и кепку с пустыря и отнести их куда-нибудь, где я смогу надеть их, переодевшись в гражданскую одежду. Все было сделано спонтанно, у меня не было никакого плана, но пока я шел, обдумывая ситуацию, случай снова пришел мне на помощь.
Двое британских санитаров из соседнего лагеря британских солдат пересекали площадь, неся между собой большую корзину для белья. Я знал, что один из них — хороший парень, который, вероятно, согласится помочь, и я слегка повернул направо, чтобы наши пути совпали. «Если хочешь мне помочь, — тихо сказал я, когда мы приблизились, — следуй за мной и ничего не говори». Хороший парень бросил на меня один многозначительный взгляд и последовал за мной, не сказав ни слова. Я обошел здание сбоку и поднялся по боковой стороне, где меня не было видно с площади, к двери пустыря. Двое санитаров с корзиной последовали за мной.
Под матовым стеклом лежали пальто и фуражка. Я поднял их и начал шепотом объяснять что-то двум санитарам, но при виде немецкой формы Рид, тот самый, которого я знал, лишь ухмыльнулся и, не сказав ни слова, приподнял крышку корзины. Я засунул пальто и фуражку внутрь.
«Пройдите мимо туалета за боковыми воротами», — прошептал я, — «но дайте мне минуту, чтобы я сначала дошёл». Двое мужчин снова улыбнулись и кивнули, и, поблагодарив их, я неспешно направился к туалету.
Как назло, там никого не было, хотя это и не имело значения, поскольку никто из моих сокамерников меня бы не выдал. Я подождал, пока не услышал шаги санитаров сзади, а затем вышел. Небольшое здание скрывало это место от остальной части площади, хотя один из часовых на проволочном заборе был виден. К счастью, он стоял спиной, и в мгновение ока я выхватил кепку и пальто из корзины для белья и бросился обратно в уборную. Санитары, замечательные ребята, невозмутимо продолжили свой путь.
Я спрятал добычу за цистерной и как можно небрежнее направился обратно к главному зданию. В своей комнате я достал из разных тайников снаряжение для побега бедняги Бенсона, надел гражданскую одежду и поверх неё — свою форму, а Грей, единственный из моих соседей по комнате, кто оказался рядом, с интересом наблюдал за происходящим.
«Направляетесь домой?» — наконец лаконично спросил он. Я кивнул, засовывая карты во внутренний карман. «Нужна помощь?» — сказал я, добавив, что буду благодарен, если он сможет заменить меня на вечернем призыве или перекличке, чтобы дать мне как можно больше времени на начальном этапе. Он пообещал это устроить.
Я решил, что лучшее время для попытки — это сумерки, когда дневной свет начинает угасать, а большие дуги, окружающие лагерь, еще не освещены. Немец — очень организованный человек, что я не раз доказывал себе на собственном опыте за время войны; лагерные огни включались каждую ночь ровно через три четверти часа после захода солнца, и я знал, что если я засеку время на десять минут раньше, то мне не грозит опасность быть пойманным огнями.
К сожалению, до конца оставалось еще полчаса, и я был в лихорадочном нетерпении. Эти полчаса стали самыми долгими в моей жизни. Каждую минуту я ожидал услышать шум, который возвестит о том, что прибывшие офицеры закончили выпивать и обнаружили пропажу мундира и фуражки. Но долгое ожидание должно было закончиться, и наконец пришло время уходить.
Грей пошел со мной. Стараясь выглядеть как можно более беззаботным, мы медленно направились к туалетам. К счастью, они были пусты. Я сорвал с себя форму и надел немецкую шинель и фуражку. Карты, еда, компас и деньги были разложены по карманам моей гражданской одежды; шляпа-трилби была закатана в кармане брюк. Грей в последний раз оглядел меня, чтобы убедиться, что все в порядке, поправил фуражку на более лихом ракурсе и в качестве завершающего штриха воткнул мне в глаз свои часы вместо монокля. Затем он вышел проверить, нет ли поблизости людей, потому что мы были близко к боковым воротам, и часовому было бы недопустимо видеть немецкого офицера, выходящего из тюремных туалетов.
Я стоял в тени входа и ждал, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие; ждать всегда гораздо сложнее, чем действовать. Прошла, может быть, минута, а может быть, и две, и наконец я услышал, как он крикнул, что часовой повернулся спиной. Сейчас или никогда.
Я вышла из своего укрытия, подмигнула ему на прощание и направилась к воротам.
Сердце колотилось как молот, но я гордо шагал, словно владыка всего сущего, стараясь выглядеть как можно более по-прусски. Часовой не заметил меня, пока я не подошел к воротам, и на мгновение замер. Я подумал, что он меня узнал и игра окончена; но вдруг он оживился и начал возиться с замком. Я холодно посмотрел на него сквозь монокль, который в сочетании с моим каменным молчанием и надменным видом, казалось, смутил его, так что он долго не открывал ворота. Тем временем меня охватил холодный страх, что этот человек меня узнает.
Наконец он открыл ворота. Я прошёл; но оставались ещё ворота во внешней проволочной завесе, которые нужно было открыть, и он неуклюже возился и с ними. Ситуация была поистине комичной, бедняга испугался ещё больше, чем я. Но вторые ворота тоже наконец открылись, и я прошёл через них, величественно ответив на салют часового.
Лагерь был окружен лесом, и первым моим порывом было спрятаться в зарослях; но я понял, что единственный шанс избежать повторного пленения — это выбраться из леса до того, как меня обнаружат, потому что, как только лес будет оцеплен, выбраться из него будет сложно. Поэтому я шел по дороге умеренным шагом, пока не скрылся из виду лагеря; затем я нырнул в заросли, в лихорадочной спешке сорвал с себя немецкое пальто и фуражку, надел шляпу-трилби и вышел незаметным мирным жителем. Дорога вывела бы меня из леса быстрее, чем извилистая лесная тропа, и, поскольку время было решающим фактором, я снова двинулся по дороге с максимальной скоростью.
Я не мог свободно дышать, пока не дошёл до конца леса и не увидел над собой открытое небо. Тогда я глубоко вздохнул, достал карту и компас и взял курс по звёздам. Я шёл ровно всю ночь, обходя деревни, и к рассвету, когда я лёг спать в роще, я уже отошёл от лагеря на много миль.
Нет необходимости вдаваться в подробности того кошмарного марша, потому что после первых нескольких дней он превратился в настоящий кошмар. Я шел ночью, а днем спал в укрытии. Дважды на закате я покупал еду в деревенских лавках и пытался скрыть любые языковые и акцентные неточности, завязывая платок вокруг лица и притворяясь, что у меня болит зуб.
Я направлялся к голландской границе по маршруту, который мы с Бенсоном разработали вместе, но к девятому дню я начал сомневаться, доберусь ли я вообще до цели. Холодные ночи, плохая погода и скудная еда сильно истощили мои силы, а проволочная ограда, охраняющая голландскую границу, которую мы с таким оптимизмом решили считать не представляющей реальной угрозы для решительных людей, казалась все более внушительной с каждой пройденной милей.
Однажды утром, незадолго до рассвета, измученный, я присел в укрытии леса и понял, что пешком до границы мне уже не дойти. Но я сказал себе, что еще не сдался. До Рейна было всего несколько миль, и если бы я смог добраться до реки и найти голландского лодочника, то, возможно, смог бы подкупить его, чтобы он переправил меня через границу на своей барже. После этого решения я почувствовал себя лучше и проспал весь день как убитый.
На следующую ночь, после сравнительно лёгкого перехода, я добрался до реки и начал поиски голландской баржи. Но мне не удалось её найти. Несколько немецких барж стояли на якоре у берега — на каждой был нарисован порт регистрации, указывающий на её национальность, — но ни одной голландской.
На следующий день, скрываясь от преследования, я много думал. Немного ниже по течению реки находился Кёльн с большими доками и множеством барж, и среди них наверняка был хотя бы один голландец. К сожалению, город и доки располагались на противоположном берегу реки, и чтобы добраться до них, мне пришлось бы пересечь мост, но я был готов пойти на этот риск. Если бы мост охранялся, было бы глупо пытаться перейти его ночью, когда мало путников, но днем я надеялся, что смогу незаметно перебраться через него среди толпы.
На следующее утро я смело направился в тот пригород Кёльна, который стоит на восточном берегу реки. Я шел с напряженными ногами и расправленными плечами, так как считал, что роль демобилизованного раненого солдата подходит мне лучше всего; и с моим изможденным лицом и небрежно висящей на истощенном теле одеждой я, должно быть, идеально подходил на эту роль.
Незадолго до моста я наткнулся на группу людей, ожидающих на тротуаре. Когда я протиснулся сквозь толпу, загрохотал трамвай, и меня захлестнула волна. Поддавшись импульсу момента, я забрался внутрь и занял свое место вместе с остальными. Несколько пассажиров читали газеты и молча расплачивались за проезд, а когда ко мне подошла кондукторша, я, как и остальные, протянул несколько пфеннигов и получил билет, не произнеся ни слова. Трамвай с грохотом проехал по большому мосту, и через несколько минут я спокойно вышел в тени величественного собора.
После долгого одиночества было странно и захватывающе оказаться на улицах оживленного города, но никто из этой спешащей толпы не обращал на меня внимания, и со временем моя уверенность росла. Я искал вдоль берега реки и в доках голландскую баржу и нашел три, но на каждой было много людей, занимавшихся погрузкой или разгрузкой, и было бы самоубийством приближаться к капитану там средь бела дня и проверять его. Поэтому я решил вернуться после наступления темноты и попытаться незаметно пробраться на борт.
Я вернулся в город и побродил по оживленным улицам. Меня очаровали прекрасные лавки; прошло много месяцев с тех пор, как я видел что-либо больше, чем деревенский магазин, и я задержался перед витринами, словно беспризорник в канун Рождества.
Я стоял на оживлённом тротуаре Хоэштрассе возле сигарного магазина, размышляя, не будет ли глупо рисковать и просить пачку сигарет, когда без видимой причины я резко заметил двух мужчин, стоящих рядом со мной. Один высокий, другой низкий, оба в гражданской одежде, они на мгновение остановились, чтобы посмотреть на витрину магазина. Что-то смутно знакомое в поведении одного из них привлекло моё внимание. Более низкий из двоих уже отвернулся, и когда другой последовал за ним, он посмотрел в мою сторону, и наши взгляды встретились.
Узнавание происходит так же быстро, как срабатывает самый быстрый затвор фотоаппарата, и может быть столь же показательным. Это был Каннингем. Я был совершенно застигнут врасплох, но льщу себе, что вздрогнул лишь слегка. Что касается Каннингема, то ни веки его не дрогнули, ни одна мышца лица не пошевелилась, он ни на долю секунды не остановил поворот головы; лишь мимолетная искорка в его глазах выдала его узнавание. Он ушел рядом со своим спутником, болтая по-немецки, как будто ничего не видел.
Вид Каннингема меня воодушевил. Было приятно знать, что в этом большом городе есть хотя бы один мой соотечественник. Если он так доблестно играл в свою опасную игру, наказанием за неудачу в которой была смерть, то мне было бы стыдно оступиться в игре с меньшими ставками. Я поздравил себя с тем, что не сделал внезапного восклицания, и был рад, что его товарищ повернулся спиной в момент узнавания, ведь даже мое легкое вздрагивание могло нас выдать. Тогда я понял, какая самообладание и смелость необходимы успешному шпиону. Мои собственные скитания в качестве беглеца дали мне некоторое представление о полном одиночестве этой работы и о необходимости полагаться на себя в этой роли.
Я снова спустился к реке, и, стоя в сумерках и глядя на воду, увидел, как ко мне подошел мужчина и прислонился к перилам. Это было единственное, чего я боялся — что какой-нибудь праздношатающийся попытается заговорить со мной; но, поспешно отвернувшись, я мельком увидел его профиль. Это был профиль Каннингема.
«О, это ты», — с облегчением сказала я.
Он кивнул.
«Это безопасно?» — спросил я. «Я не хочу, чтобы вы попали в неприятную ситуацию».
Он посмотрел на меня с любопытством. «Что ты имеешь в виду?» — спросил он.
«Ну, я всего лишь сбежавший заключенный, — сказал я, — и если меня поймают, то снова в лагерь для военнопленных; а вот для тебя…» Я коротко рассмеялся. «Полагаю, тебя ждет традиционный расстрел на рассвете».
Он посмотрел на меня странным взглядом, от которого я почувствовала себя наивной девушкой на вечеринке, наговорившей что-то не то. Полагаю, у сотрудников разведки, как и у летчиков, есть свой этикет, определяющий, что приносит удачу, а что нет, и в конце концов, вполне естественно, что упоминание расстрельной команды на рассвете должно было быть одним из тех вещей, которые «делать нельзя». В любом случае, я почувствовала себя дурой.
«Значит, ты сбежал из лагеря для военнопленных! Крепыш!» — сказал он по-старомодному дружелюбно. «И не говори», — ответил я. «Тебе пришлось нелегко», — заметил он в конце. «Наверное, для этого потребовалась немалая смелость».
«Смелость!» — повторил я. « Даже ты о смелости не говоришь! Даже полчаса твоей работы превратили бы меня в нервную развалину».
Он проигнорировал это, не дав никаких комментариев, и не стал рассказывать ничего о своей работе или жизни с тех пор, как покинул свой комфортный пост в разведке, перейдя на опасную работу в Германии. И я не стал его расспрашивать. Я достаточно наслушался о разведке, чтобы знать, что агенты работают настолько секретно, что зачастую даже не знакомы друг с другом.
Он спросил меня о моих планах на будущее. Я рассказал ему о своих первоначальных намерениях и об изменении планов. Он посчитал, что я поступил мудро, отказавшись от идеи добираться до Голландии пешком. Граница была тщательно охраняема, местами под напряжением; без специальных знаний местности у меня вряд ли были бы какие-либо шансы. Но он покачал головой и по поводу другого плана. Конечно, были голландские баржи, которые были бы готовы переправить беглого заключенного через границу, но наверняка было гораздо больше тех, кто не рискнул бы. Моя трудность заключалась бы в том, чтобы найти нужного человека; если бы я сначала обратился не к тому, то оказался бы в телеге.
Я спросил, что он посоветует. Он помолчал несколько мгновений. «Думаю, я могу вам помочь», — наконец сказал он. «Лучше приходите ко мне в комнату на ночь, пока я всё устрою. Там вам будет хорошо».
Я сказал, что не собираюсь усугублять и без того очевидные риски для него, но он рассмеялся и заверил меня, что все будет в порядке. «В любом случае, я тебе кое-что должен», — сказал он. «Если ты будешь бродить по Кёльну всю ночь, кто-нибудь с тобой заговорит, и тогда все закончится. К тому же, ты не в состоянии для этого; тебе нужна полноценная еда и ночлег. Но сначала я должен убедиться, что все в порядке. А пока советую тебе двигаться дальше; я вернусь через полчаса». И с этими словами он повернулся и ушел.
Я продолжал двигаться, как он и советовал, и вернулся на место на берегу реки, как только истекло полчаса. Но Каннингема нигде не было видно. Я знал, что он человек слова, и, поскольку минуты шли, а он так и не появился, можно представить мое беспокойство.
Истощение может сыграть злые шутки даже с самым уравновешенным темпераментом. После встречи с Каннингемом и его предложения помощи я взлетел из состояния, близкого к отчаянию, в состояние радужного оптимизма; теперь же я стремительно скатывался обратно. Что-то пошло не так; я не только видел, как обещанный сытный обед удаляется вдали, а лагерь для военнопленных маячит неподалеку, но и слышал в своем воображении тот самый залп, который положит конец карьере Каннингема. И все это потому, что он задержался на десять минут после назначенного времени. Видно, что я был на грани срыва.
Наконец он пришел и объяснил причину задержки, которую я, обрадовавшись его появлению, не расслышал. Он сказал, что путь свободен; он пойдет вперед, а я должен следовать за ним на несколько шагов. Так мы вернулись в город, поднялись по одной из главных улиц, свернули на боковую улицу и вошли через открытую дверь. Он провел меня по короткой лестнице через небольшой холл в уютно обставленную комнату. Заперев дверь, он поставил передо мной еду и вино и, пока я ел, курил трубку. А ел я как ел!
Потом мы поговорили о старых временах, о старом батальоне и о днях во Франции. Затем я принял чудесную горячую ванну, и он проводил меня в маленькую спальню, выходящую из коридора. Это была свободная комната, сказал он, и ею никогда не пользовались. Он будет отсутствовать всю ночь, но закроет дверь, и я буду в полной безопасности. Утром придет женщина, чтобы навести порядок, но она не будет меня беспокоить. Моя комната всегда была заперта, и если я буду молчать, она не узнает, что я здесь. Он не мог точно сказать, когда сможет дать мне завтрак — как будто это имело значение, — но дал мне буханку хлеба и немного мяса на случай, если я проголодаюсь. Затем, весело пожелав спокойной ночи, он закрыл и запер дверь. Через несколько минут я услышал, как он вышел.
Вопреки ожиданиям, я плохо спал; кровать была слишком мягкой и удобной после того, как я долго лежал в ней, но я уснул еще до рассвета и проснулся от суеты женщины, которая бродила по квартире. После того, как она ушла, я оделся и съел немного мяса и хлеба.
Сидеть в этой маленькой комнате было скучно, и я пожалел, что Каннингем не догадался запереть дверь изнутри, а не снаружи, чтобы я мог пройти в другую комнату и развлечься немецкими иллюстрированными газетами, которые я видел там накануне вечером. За исключением ковра, стула, шкафа и кровати, комната была пуста. Однако меня забавляла мысль о том, что у английского разведчика может быть собственная квартира в Кёльне и даже свободная комната, чтобы принимать соотечественников. В шкафу я нашел сумку со старой этикеткой Берлина и именем Х. фон Гобурга, написанным почерком Каннингема. Это тоже было забавно — но мрачная шутка для него, если бы ее раскусили.
Было уже почти полдень, когда он вернулся. Он извинился за то, что так долго держал меня взаперти, но сказал, что не бездействовал. И действительно, он не бездействовал.
Как он и говорил, пересечь голландскую границу было практически невозможно, если не знаешь всех тонкостей, но, с другой стороны, для тех, кто знал, это было довольно просто. На самом деле, границу довольно часто пересекали контрабандисты и другие, и, если коротко, он договорился с одним экспертом по этому делу, чтобы тот переправил меня той ночью. Я должен был сесть на вечерний поезд до Аахена, где он передаст меня эксперту по границам. До рассвета я буду на голландской земле.
Он отмахнулся от моих возражений против его поездки со мной; риск для него самого, сказал он, был ничтожным, и с моим ограниченным знанием немецкого языка я никак не мог рисковать путешествием в одиночку. И к тому же, все было организовано.
Поэтому я от всей души поблагодарил его и сел за стол, чтобы отведать приготовленную им превосходную холодную еду.
Весь день он был занят, но перед уходом достал из шкафа костюм и проводил меня обратно в мою маленькую комнату. «Нельзя же выставлять вас слишком похожим на бродягу», — засмеялся он. Я предложил ему разрешить мне свободно перемещаться по квартире, но он сказал, что это слишком рискованно, так как ключ есть у женщины. Поэтому я вернулся в свою маленькую комнату и оказался заперт.
Было приятно снова чувствовать себя хорошо одетым. Мы с Каннингемом были примерно одного размера, и костюм сидел вполне неплохо. Его псевдоним, Х. фон Гобург, был написан на бирке пиджака под именем берлинского портного. Теперь, по крайней мере, крой моей одежды меня не выдаст.
Каким-то образом мне удалось скоротать это бесконечное время ожидания. Я взял с собой немецкие иллюстрированные издания, и они помогли. Подписи к картинкам было нелегко понять, но довольно незатейливый юмор был вполне очевиден.
Было почти восемь часов, когда он вернулся. Я громко рассмеялся, когда он открыл дверь, потому что был одет в форму немецкого офицера и выглядел типичным пруссаком. Он сказал, что это избавит нас от надоедливых чиновников. Я снова рассмеялся и напомнил ему, что применил тот же план в лагере для военнопленных, и результат меня устроил.
У него снаружи ждало такси, так что мы с шиком доехали до вокзала, и всю дорогу я ухмылялась, представляя, что бы сказали люди на переполненных тротуарах, если бы знали, кто мы на самом деле. Он великолепно справился со своей задачей: с властным видом расплатился с таксистом и с нужной долей уверенности поднялся по платформе в вагон первого класса. В купе были еще двое, но они нас не беспокоили. Я спокойно сидела в своем углу и делала вид, что читаю купленный им журнал.
Поездка в Ахен была короткой и прошла без происшествий. Форма Каннингема была встречена салютом и уважением, и он без вопросов пропустил нас через барьер. Мы шли от вокзала по освещенным улицам города и вышли на проселочную дорогу. Вдали слева медленно двигался освещенный трамвай; впереди сквозь темноту светились красные и зеленые сигнальные огни железной дороги.
Помню, меня переполняло странное чувство нереальности; казалось абсурдным, что эта обычная дорога может вести к свободе.
Мужчина, слонявшийся у ворот, подарил нам хороший отдых, когда мы проходили мимо. Каннингем внезапно остановился и схватил меня за руку. «Следуй за ним», — прошептал он, кивнув в сторону темной фигуры. «Он проводит тебя. До свидания». И прежде чем я успел оправиться от удивления, он уже был в нескольких метрах от меня и шагал обратно по дороге.
Это был последний раз, когда я видел Каннингема. Я не осмелился окликнуть его или побежать за ним. Я мог лишь печально обернуться к темной фигуре у ворот. Вся моя радость от близости успеха покинула меня; казалось позорным идти к безопасности и свободе, в то время как тот, кто все это устроил, шагал сквозь тьму обратно к своей одинокой и опасной работе.
Мужчина у ворот, не сказав ни слова, обернулся, когда я приблизился. Он провел меня мимо большого темного дома и через живую изгородь в конце длинного сада. После этого мы шли очень осторожно, иногда ползли, а однажды даже остановились, пока двое мужчин прошли совсем рядом. Затем мы остановились за канавой на краю небольшого поля. Я смог различить узкую тропинку, ведущую к невысокому зданию с одним тускло освещенным окном.
Я как раз размышлял, когда мы доберемся до проволочного заграждения и как нам его пересечь, когда мой проводник приложил губы к моему уху и впервые заговорил: «Вы сейчас в Голландии, — сказал он. — Идите прямо к дому». И прежде чем я успел задать вопрос или даже поблагодарить его, он повернулся и исчез тем же путем, которым мы пришли.
Я не буду пытаться описать свои чувства в тот момент или многочисленные проявления доброты со стороны дружелюбных голландских охранников в маленьком доме, когда они убедились, что я действительно беглый военнопленный. Меня тепло встретили многие британские жители Голландии и британские власти, которым я докладывал. Все относились ко мне как к герою, и мне было очень неловко присваивать себе все заслуги, поскольку я считал крайне неразумным упоминать Каннингема кому-либо, кроме аккредитованного сотрудника разведки. Мэдисон, единственный человек, с которым, как я понял, я мог свободно поговорить, был в отпуске в Лондоне, и я не виделся ни с одним из высокопоставленных сотрудников посольства.
Один из младших сотрудников пришел на вокзал проводить меня в Англию, и пока мы стояли и болтали у двери вагона, он сказал: «Мэдисон захочет увидеть вас, когда вы приедете в город. Ему будет интересно узнать, что вы были в Кёльне». Затем, быстро оглядевшись и понизив голос, он продолжил: «В его отделе в последнее время возникли проблемы в этом регионе. Двое наших сотрудников замолчали — и исчезли».
Меня внезапно пробрала дрожь, когда я осознал смысл его слов; я подумал о Каннингеме, который находился там, в самом центре опасности. «Ты имеешь в виду…?» — начал я.
Он кивнул. «Боюсь, что да. Видите ли, у гуннов появился новый человек, занимающийся контрразведкой в этом районе. Судя по всему, довольно энергичный. Говорят, он сам играл в эту игру за нашими линиями и знает каждый ход…» Затем, когда поезд тронулся, он бодро добавил: «Опасный тип — его зовут фон Гобург, капитан фон Гобург, к черту его! Ну, до свидания и удачи».
ЖИВАЯ НАЖИВКА
Дж. М. Уолш
Библиография плодовитого писателя Джеймса Моргана Уолша (1897–1952) впечатляет: с 1921 года (« Остров Тап-Тап ») по 1952 год (« Король Тигровой бухты ») он опубликовал пятьдесят семь романов в жанре криминальной, шпионской и детективной литературы. Кроме того, он написал двадцать пять подобных романов под псевдонимом Стивен Мэддок, а также дополнительные книги в жанре триллера, фэнтези и научной фантастики под именами Джордж М. Уайт, Х. Хаверсток Хилл и Джек Кэрью. И, конечно же, он был плодовитым автором рассказов, первый из которых был опубликован, когда ему было всего шестнадцать лет, во время работы в канцелярском магазине его отца. Он утверждал, что только в 1929 году тридцать его рассказов были приняты к публикации в журналах.
Родившись в Австралии, он стал профессиональным писателем в 1923 году и переехал в Лондон в 1925 году, вскоре после женитьбы. Хотя действие его ранних книг происходило в Австралии, на Дальнем Востоке и островах Тихого океана, английские издатели (в основном Collins и Hamish Hamilton) требовали, чтобы события разворачивались в Англии. Уолш выполнил это требование, даже переписав три романа с австралийским фоном, чтобы действие происходило в Англии: «Белая маска» (1925), «Лига пропавших без вести» (1927) и «Человек за занавесом» (1927). Его популярность была настолько велика, что его часто называли австралийским Эдгаром Уоллесом и австралийским Э. Филлипсом Оппенгеймом, двумя самыми популярными английскими авторами триллеров того времени.
Одним из самых успешных персонажей серии Уолша был британский агент секретной службы Оливер Кин, появившийся как минимум в двенадцати книгах. В «Шпионской вендетте» (1936) он представляет себе изобретение, которое позволило бы самолетам работать на радиоволнах, а в «Секретном оружии» (1940) он предвидит использование управляемых ракет в качестве оружия.
Мне не удалось найти информацию о первоначальной публикации этого рассказа. Он был включен в сборник « Моя лучшая шпионская история» , отредактированный анонимно (Лондон, издательство Faber & Faber, 1938).
ЖИВАЯ НАЖИВКА
Дж. М. Уолш
Жил-был человек по имени Лусс, который иногда называл себя коллекционером. Что именно он коллекционировал, не уточнялось. Это было удобное, хотя и намеренно вводящее в заблуждение определение, допускающее множество неверных толкований и интерпретаций, но его главное достоинство в его собственных глазах заключалось в строгой точности. Ведь мистер Лусс предпочитал, когда это было возможно, говорить правду о себе. Это не оставляло ничего, что можно было бы отрицать позже. Тот факт, что это была далеко не вся правда, или даже значительная её часть, нисколько не влиял на его точку зрения.
Он был своего рода коллекционером. В основном он искал информацию, имеющую военно-морскую или военную ценность. Педант назвал бы его шпионом. Мистер Лусс мог бы возразить, указав, что сам он редко, если вообще когда-либо, занимался шпионажем. Его задачей было координировать результаты и в надлежащее время передавать их нужным людям.
Чаще всего планы ему предоставляли те, кому он, как ему казалось, мог доверять. То, что их потеря не причинила большого вреда, не имеет значения. Сам факт того, что г-н Лусс вообще смог их получить, означал, что где-то имела место халатность или что-то еще хуже, и как следствие — я имею в виду один или два конкретных случая — произошла перестановка персонала в одном отделе и ужесточение процедур в другом.
Лусс — это не настоящее имя этого человека. Вероятно, к тому времени даже он сам не смог бы сходу сказать, какое именно. Он менял свою личность почти так же часто, как и одежду. Только в некоторых документах Управления, в котором он работал, имелась неизменная запись. Там он был известен по букве, цифре и кодовому слову, добавленному в конец его досье. Но всё это было много лет назад. С тех пор под записью была проведена красная черта, и иностранным почерком и на иностранном языке добавлено предложение, намекающее на то, что он сошёл с дистанции.
Другими словами, мистер Лусс слишком часто пытался, перегибал палку и, несмотря на все свои предосторожности, был пойман. Само собой разумеется, что его собственная власть тут же отреклась от него. В любом случае, Лусс не стал бы претендовать на защиту, даже если бы была хоть какая-то надежда ее получить. Он совершил ошибку, прекрасно понимая, что произойдет, если он это сделает, и был вынужден расплачиваться за неудачу.
За годы заключения — которые пролетели не так уж и долго, как ему казалось — он лелеял две цели. Одна заключалась в том, чтобы реабилитироваться, а другая, постепенно переросшая в навязчивую идею, — в том, чтобы взыскать долг с человека, который его заточил.
В один прекрасный летний день нынешнего года сэр Реджинальд Валлери, начальник отдела полковника Ормистона, вызвал сотрудника Секретной службы, и тот ответил на вызов с тревогой в сердце. Такие вызовы чаще всего поступали в неподходящий момент. Два года подряд его отпускной сезон был испорчен невнимательностью иностранных держав или их агентов. Один раз это произошло во время начала испанских беспорядков, а другой… Но есть причины, по которым рассказ об этой истории следует отложить на более поздний год.
Сэр Реджинальд Валлери начал с извинений, поскольку по выражению глаз Ормистона он понимал, что с ним нужно обращаться тактично. Он был вполне способен подать в отставку, если его заденут, и, несмотря на расхожие утверждения о том, что нет незаменимых людей, он был слишком ценным сотрудником, чтобы потерять его из-за поспешного слова.
Ормистон мрачно отмахнулся от извинений. «Давай перейдем к делу, Рег», — сказал он с откровенностью старого друга. «Зачем я тебе нужен?»
Валлери рассказал ему об этом с похвальной краткостью. Как всем было известно, в Средиземноморье происходили события, являвшиеся последствиями испанских беспорядков. Был составлен и распространен среди Большого флота новый дополнительный военно-морской кодекс. Хотя копии кодекса попали не к тем людям, по административным причинам внести в него изменения немедленно было невозможно.
Ормистон ухватился за ключевое слово. «„Получены“?» — повторил он. — «Что вы имеете в виду? Их украли?»
Валлери покачал головой. «Нет, сфотографирован», — коротко ответил он.
Ормистон задумчиво обдумал это. «Но как?» — спросил он. «У кого-то был к ним доступ или произошла утечка?»
Он увидел и другие возможности, которые, как казалось, не были учтены в объяснении Валлери.
«Ни то, ни другое», — ответил Валлери. «Работа велась снаружи. Человек, выдававший себя за мойщика окон, спрятал в ведре камеру с телеобъективом. Он сделал серию снимков комнаты, в которую смотрел, и нам просто не повезло, что наш код оказался на столе в пределах досягаемости. Кто-то как раз в этот момент к нему обращался».
Ормистон задумчиво почесал подбородок. Ситуация выглядела не очень хорошо.
Валлери внезапно потянулся к ящику стола, что-то достал, а затем торжествующе разложил перед собой веером несколько отпечатков.
«Вот, — спокойно произнес он, — это сделанные фотографии, а вот, — его рука снова потянулась к ящику, — сами негативы».
«Все до единого?» — проницательно заметил Ормистон.
Другой кивнул. «Каждый из них», — ответил он. «Мы в этом уверены». Из-под опущенных век он наблюдал за реакцией сотрудника Секретной службы на признание.
— Что ж, — сказал Ормистон после едва заметной паузы, — если вы их вернули, то мои услуги вам не нужны.
Валлери поджал губы. «Боюсь, что да», — сказал он обдуманно.
Ормистон слегка вздрогнул, но тут же ему пришла в голову идея. «Вы случайно не производили арестов?» — спросил он.
«Да», — ответил Валлери так, словно ждал этого вопроса. — «Человек по имени Киоски».
«Никогда о нем не слышал», — коротко ответил Ормистон.
«Я не удивлен. Он для нас тоже новичок. Его арест произошел совершенно случайно. Он ехал на вокзал на такси — чтобы сесть на паром до континента, как мы теперь знаем, — и его машина столкнулась с частным автомобилем. Неизбежно появился полицейский, пока водители пытались уладить ситуацию. Задержка разозлила Киоски. Он кричал, что должен успеть на поезд, отказывался отвечать на вопросы и хотел уйти и поймать другое такси. Когда полицейский — довольно вежливо — попытался его остановить, Киоски потерял самообладание и набросился на полицейских. Он действительно опоздал на поезд. Нельзя позволять людям нападать на полицейских, которые просто выполняют свой долг».
«Естественно», — Ормистон понимающе улыбнулся. «Думаю, остальное я могу догадаться», — сказал он. «Его обыскали в полицейском участке, и вот это…» — он кивнул в сторону отпечатков пальцев и негативов — «было найдено у него?»
«Именно. Но тут есть еще кое-что», — продолжил Валлери, объясняя, что именно.
Каким-то неуказанным образом Киоски удалось заставить заговорить. Затем выяснилось, что он вовсе не был главным действующим лицом. Он просто действовал по приказу, точнее, по приказу Лусса. У Лусса, по-видимому, была копия кодекса. Договоренность, которую он заключил с Киоски, заключалась в том, что если тот не уведомит его в течение сорока восьми часов о доставке, Лусс должен будет отправиться в путь со своей собственной копией.
Уведомление должно было быть сделано посредством объявления, которое должно было появиться в личных колонках трех парижских ежедневных газет. Все, что нужно было сделать Луссу, — это купить любой из журналов по своему выбору, что он мог сделать практически в любом крупном книжном киоске в графствах вокруг Лондона в течение нескольких часов после выхода газеты в свет.
«Он сделал всё настолько надёжным, насколько это было возможно», — проворчал Ормистон.
«Да, он там. Но мы знаем, что Лусс всё ещё в стране, и вряд ли он уедет ещё в ближайшие тридцать часов. У вас есть это время, чтобы его найти и забрать копию кода».
Ормистон криво усмехнулся. «Разве это не работа для полиции?» — мягко спросил он.
«Боюсь, что нет. Конечно, вы получите от них всю необходимую поддержку, но, как вы знаете, вы можете делать то, на что человек в форме не осмеливается. Кроме того, вы один из немногих, кто должен узнать Лусса, независимо от того, как он замаскирован. Вам и так досталось с ним в прошлый раз, когда мы его поймали».
У него была и другая причина, мог бы он добавить, хотя он не решался расспрашивать об этом Ормистона. Говорили, что Лусс питал неугасающую ненависть к единственному человеку, который когда-либо заманил его в ловушку. Валлери полагал, что из этого единственного факта еще может вылиться что-то ценное.
II
Полковник Ормистон наклонился, чтобы стряхнуть пепел из трубки о пустую решетку камина. В тот самый момент, когда он пытался выпрямиться, он замер, а затем резко снова опустил голову. Вероятно, это действие спасло ему жизнь. Потому что что-то, пронесшееся в воздухе всего в тридцати сантиметрах над его черепом, ударилось о стенку камина и с глухим стуком упало на плитку.
Реакция Ормистона была типична для этого человека. Он резко повернулся боком, выскочив из кресла, так что оказался уже не на одной прямой линии между открытым окном и решеткой, в которой не было огня. В тот же миг в его руке, словно по волшебству, появился револьвер. Три быстрых шага перенесли его через комнату. Осторожно протянув руку из-за занавесок с одной стороны окна, он быстро опустил створку. Затем он выглянул наружу.
Как он и ожидал, вид был пустынен. В саду не было никаких признаков присутствия посторонних. Но верхушки лаврового куста у забора все еще заметно шевелились, и при этом он мрачно улыбнулся.
Скрытый снайпер ушел в ту сторону, так же быстро и бесшумно, как и пришел. Он так спешил, что даже не успел оценить результат своего выстрела. Возможно, он был достаточно эгоистичен, чтобы предположить, что второй выстрел не понадобится. Скорее всего, его отвлекли от работы, и он успел скрыться как раз вовремя.
Ормистон посчитал, что преследование нападавшего не принесет никакой пользы. Поскольку он даже не увидел его, опознать в его нынешнем обличье будет непросто. По сути, он отказался от идеи преследования еще до того, как она начала обретать осязаемую форму. Вместо этого он вернулся к более, как ему казалось, интересному делу – исследованию снаряда, который только что не смог положить конец его существованию.
Тем не менее, он двигался так, чтобы одним глазом следить за окном, а другим быть занятым чем-то другим. Неизвестное — и невидимое — могло вернуться, а могло и не вернуться. В этом вопросе Ормистон предпочитал сохранять непредвзятость. Но если бы этот человек вдруг снова появился, сотрудник Секретной службы намеревался занять такое положение, чтобы следующий выстрел был произведён не в него, а самим Ормистоном.
Предмет, который едва не попал в него, представлял собой крошечный посеребренный дротик с перышком из распушенного красного шелкоподобного материала на одном конце. Другой конец был заостренным и на первый взгляд выглядел так, будто его окунули в клей.
Ормистон осторожно взял дротик между двумя спичечными стеблями, которыми он манипулировал, словно клещами, пристально посмотрел на грязновато-коричневое пятно на острие и беззвучно присвистнул. Затем он аккуратно положил дротик на лист бумаги, один из нескольких, лежащих на столе, и красный пух словно светился на него, как злобный глаз.
Только тогда он открыл дверь, высунул голову в коридор и позвал своего спутника.
«Терри, — воскликнул он, — ты мне нужен!»
Хотя его голос был явно низким, ему каким-то образом удалось добавить в него нотку срочности, которая, как он полагал, обязательно дойдёт до ушей собеседника. И он не ошибся. Почти сразу же ему ответили сверху.
«Иду», — раздался звонкий голос, и тихий, быстрый топот ног на лестнице дал понять, что на этот раз Терри говорил чистую правду.
Он ворвался в комнату, словно молодой вихрь, затем замер, и его челюсть отвисла при виде револьвера в руке зятя.
— Что теперь? — резко спросил он. — Не говори мне, что ты позвал меня стать свидетелем твоего самоубийства? Эта история с Луссом не так уж и безнадежна.
«Я знаю, что это не так», — спокойно произнес Ормистон, но уголки его губ слегка дрогнули. Для такого понимающего человека было странно, что это было самое близкое к улыбке, что он когда-либо делал. Другим голосом он продолжил: «Терри, что ты делал наверху?»
Глаза Терри расширились, но он тут же ответил: «Сонится», — быстро добавил он. — «Послеобеденный сон казался таким приятным, что было бы жаль его упускать. Почему?»
Ормистон с нетерпением отмахнулся от вопроса. У него было еще несколько вопросов, прежде чем он ответит на вопрос Терри.
«Вы случайно не выглядывали из окна своей комнаты в течение последних пяти минут?» — спросил он.
Терри, теперь уже предельно серьезный, с проницательными темными глазами, скользящими по худощавому, загорелому лицу собеседника, медленно покачал головой.
«Нет, не видел», — заявил он. «Увидел бы я что-нибудь, если бы был?»
Ормистон коротко кивнул. «Полагаю, да, — сказал он. — На самом деле ко мне приходил посетитель. Вот такая открытка он мне оставил».
Он указал на блестящую стрелу на столе. Терри шагнул вперед, протянул руку и попытался дотронуться до нее.
«Не надо! Оставь его в покое!» — прорычал Ормистон. Его голос был настолько резким, что Терри замер на месте. Затем он с любопытством повернул голову, чтобы посмотреть на другого.
«Что с ним не так?» — спросил он. «По-моему, это дротик от пневматического ружья».
«Так же и со мной», — с чувством сказал Ормистон, — «но его настоящее имя — Смерть. Видите ли, оно предназначалось мне». Он быстро объяснил обстоятельства его появления.
«Люсс», — лаконично произнес Терри в конце.
«Ты так думаешь?»
«Здесь практически нет места сомнениям. В любом случае, он не потерял много времени на дорогу до работы. С тех пор, как вы уехали из Валлери, прошло не более часа».
«Он вряд ли мог знать, что я там был», — задумчиво сказал Ормистон. «Тем не менее, всегда нужно допускать возможность совпадения. Он мог увидеть меня поблизости и догадаться обо всем остальном. Единственное, в чем я могу быть уверен, это то, что он еще не знает, что Киоски вовлечен в дело. Если бы это было так, он бы уже скрывался».
«Учитывая, что его описания распространяются повсюду, его очередь, скорее всего, скоро настанет», — высказал мнение Терри.
«Всё не так просто», — возразил Ормистон. «Лусс — настоящий мастер маскировки. Именно поэтому он так долго оставался безнаказанным. Тем не менее, у него есть одна-две странности, которые, как мне кажется, могут его выдать, если я когда-нибудь снова его увижу».
Терри кивнул. Он предположил, что это одна из двух причин нападения на Ормистона. Лусс никогда не мог чувствовать себя в полной безопасности, пока этот сотрудник Секретной службы оставался жив.
Терри уже собирался отвернуться, намереваясь осмотреть сад — возможно, лавровый куст или его окрестности могли бы подсказать ему какую-нибудь зацепку, — когда его взгляд упал на один из листов бумаги на столе, и он резко остановился.
«Что, чёрт возьми, вы там делали?» — спросил он внезапно похрипшим голосом. «Разве хранение документов такого рода не является нарушением Закона о государственной тайне, или как вы его называете?»
«Это?» — Ормистон взял один из листов бумаги. Судя по всему, это был аккуратный чертеж новейшего образца зенитных орудий. «Довольно хорошо сделано, не правда ли? У Валлери есть еще немало подобных. Возможно, я когда-нибудь расскажу вам о них».
Терри уставился на него. «Тебе лучше быть осторожнее», — предостерег он, и на его лице появилось какое-то странное выражение. «А что, если бы Лусс убил тебя и избежал наказания?»
«Это было бы неловко», — серьезно сказал Ормистон. «В тот момент меня это поразило. В любом случае, я категорически против того, чтобы меня убили бездумно», — добавил он, казалось бы, без всякого смысла.
Брови Терри нахмурились. Здесь была какая-то загадка, глубину которой он никак не мог разгадать. Однако он не стал дальше настаивать. По поведению Ормистона было совершенно очевидно, что он не в настроении отвечать на вопросы о процедуре. Тем не менее:
«Как вы собираетесь попасть на пути Лусса?» — с тревогой спросил Терри.
Взгляд Ормистона ничуть не дрогнул. «Я не делаю предложения», — неожиданно произнес он.
«Тогда…?» Но Терри не закончил предложение.
«Существует распространенное суеверие, Терри, — многозначительно заметил Ормистон, — что молния не бьет дважды в одно и то же место. Я надеюсь, что Лусс никогда о нем не слышал, или, если и слышал, то у него достаточно здравого смысла, чтобы в него не верить».
На мгновение он встретился взглядом с другим. Затем Терри ахнул. Внезапно до него дошло.
III
Луны не было. Впрочем, если бы она и была, это не имело бы большого значения. Собравшиеся вечером облака теперь полностью заслонили звезды. Воистину, боги были к нему благосклонны, подумал человек, выскользнувший, словно изможденная тень, из-за густой кроны лаврового куста. Вряд ли можно было бы придумать более подходящую для его цели ночь, даже если бы он специально назначил ее на столь поздний срок.
В доме не было никаких признаков жизни. Последний свет погас более часа назад. Он знал, что в доме не спят слуги. Ему предстояло иметь дело только с двумя мужчинами, поскольку женщины уехали на неделю. Все это он выяснил благодаря тщательному и кропотливому исследованию. Последняя необходимая информация попала ему в руки только в тот же вечер, и с ее получением последний элемент его плана встал на свое место.
Его действия были своеобразными. Он осторожно обходил дом. Он останавливался у каждой двери, находил замочную скважину или, если это был замок типа «Йель», нащупывал свободное пространство под дверью. Но в какое бы отверстие он ни находил, он вставлял отрезок резиновой трубки. Другой конец трубки зажимал оружие, удивительно похожее на пистолет «Люгер», за исключением того, что его дуло имело колоколообразную форму. Каждый раз, когда он нажимал на курок, раздавался лишь слабый шипящий звук, который затихал, когда он затыкал замочную скважину или пространство под дверью горстью земли.
Наконец он закончил. Затем он переключил свое внимание на проникновение. Он сделал это через окно в задней части дома, которое, как оказалось, было незаперто. Если бы он задумался, то, возможно, счел бы это подозрительным, но он отнесся к этому спокойно. Если он и задумывался об этом, то лишь как о неосторожности, сыгравшей ему на руку.
Но прежде чем забраться в окно, он надел на лицо противогаз, который достал из-под пальто.
Внутри дома было темно и тихо. Свет его фонарика разносился вокруг, пока он пытался вспомнить, как выглядит это место. Проходя мимо лестницы, он остановился и на секунду замешкался. Затем он поднял пистолет и дважды выстрелил в мрак над собой. Два слабых звона следовали один за другим, когда маленькие стеклянные бомбочки, вылетевшие из пистолета, ударились о пол лестничной площадки над головой.
Под маской мужчина тихонько усмехнулся. Сам он шел в невидимом море смерти, в безопасности на данный момент. Любой, кого бы его движения разбудили и кто вышел на лестничную площадку, почти наверняка бы покачнулся, задохнулся и упал на пол. Но даже если бы это не удалось, никто не смог бы спуститься по лестнице, не рискуя раствориться в воздухе.
С небольшим трудом он обнаружил комнату, в которой Ормистон сидел в момент нападения днем того же дня. Его приготовления были быстрыми и тщательными. Он убедился, что шторы задернуты на окне и что защелка надежно закреплена. Затем, чтобы уж наверняка, он подогнул спинку стула под дверную ручку. Как бы он ни просчитался, теперь его вряд ли можно было застать врасплох.
Он работал почти час в темноте, нарушаемой лишь резким светом карманного фонарика. В конце концов, он открыл небольшой настенный сейф и засунул туда руку. Там была только одна вещь — два куска картона, скрепленные резинками. Он снял резинку, и его глаза заблестели. Там лежали маленькие чертежи, которые он мельком увидел в окне тем днем. Картон, который их защищал, он бросил в пустую решетку, а сами чертежи засунул глубоко во внутренний карман.
Это оказалось даже легче, чем он смел надеяться. С самого начала и до конца удача была на его стороне. Он пришел в тот день, чтобы убить, и случай показал ему, как это можно сделать, и в то же время обратить мгновенную неосторожность себе на пользу.
Теперь ему оставалось только выйти из дома.
Он не собирался уходить тем же путем, которым пришел. В этом не было необходимости. Осторожно он отодвинул занавески ровно настолько, чтобы выглянуть наружу. Сад был пуст, безлюденен, ни одна тень не шевелилась.
Очень-очень осторожно, с лёгкостью, порождённой многолетним опытом в этом искусстве, он начал поднимать окно дюйм за дюймом. К его огромному облегчению, оно двигалось бесшумно. Когда проём стал достаточно большим, чтобы он мог пролезть сквозь него, он остановился, перекинул одну ногу через подоконник, затем другую и вздохнул с искренней благодарностью, почувствовав мягкую землю сада под ногами.
Он, как всегда, тщательно обернулся, закрыл окно и, прежде чем уйти с места, сделал полдюжины шагов вперед, а затем вспомнил о противогазе, все еще прижатом к его носу. Он сорвал его и вдохнул свежий ночной воздух. Однако ему пришло в голову, что лучше сразу же от него избавиться. Сейчас это была бесполезная обуза, и ему, возможно, еще придется спешить.
Он оглядывался в поисках подходящего куста, куда бы забросить его, когда ему показалось, что он услышал слабый звук позади себя. Затем он почувствовал прикосновение к своему плечу.
«Руки вверх, Лусс!» — рявкнул голос с хриплым, как на плацу, тем самым возглас.
Он резко обернулся, издав невнятный крик, и яркий луч большого ручного фонаря ударил его прямо в лицо. На мгновение он ослеп, но, когда зрение прояснилось, узнал полковника Ормистона и увидел уродливый автоматический пистолет, который тот держал в неподвижной руке. За полковником виднелись другие призрачные фигуры.
Лусс застонал. Игра окончена. Он попал в ловушку.
IV
Одну из комнат дома обыскали, и когда газ рассеялся, небольшая компания вошла внутрь. Лусс, теперь в наручниках, оглядел Ормистона, Терри и пару мужчин из Специального отдела, которые помогли его задержать. Старший из последних тихо разговаривал с Ормистоном.
«Я позвонил, — сказал он. — Наши люди тщательно обыщут его дом. Если там спрятан код, они его найдут».
Ормистон одобрительно кивнул. «И они сообщат нам результат в кратчайшие сроки?» — спросил он с оттенком беспокойства в голосе.
«Они позвонят сюда, как только что-нибудь найдут», — заверил мужчина Ормистона. «Вы можете им доверять в такой работе, полковник, вы это знаете. Они почти ничего не упускают из виду и работают с невероятной быстротой. Так и должно быть».
Ормистон снова кивнул. Он повернулся к столу, где аккуратно лежали вещи, вынутые из карманов Лусса. Сверху лежал конверт, адресованный мистеру Буле. Само письмо, безобидное по своей сути, являлось достаточным доказательством того, что это был новый псевдоним Лусса. Более того. Надпись указывала на место жительства этого человека.
Терри считал, что правильным решением было бы отвезти Лусса в полицейский участок и там предъявить ему обвинение. Ормистон думал иначе, и поскольку ему была предоставлена полная свобода действий, решающее значение имело его слово. Если бы его попросили объяснить причины его колебаний, ему было бы трудно их сформулировать. Всё, что он мог сказать, это то, что что-то — инстинкт, если хотите — подсказывало ему, что инцидент ещё не достиг кульминации. Дальше будет ещё что-то, но что именно или каким образом — он не мог сказать.
Лусс, должно быть, уловил что-то из того, что произошло между Ормистоном и сотрудником Специального отдела. Мрачное выражение исчезло с его лица, сменившись чем-то удивительно похожим на триумф.
«Что ты думаешь, Ормистон найдешь у меня дома?» — потребовал он, резко обернувшись.
«Вы знаете это так же хорошо, как и я», — парировал Ормистон.
Лусс открыто усмехнулся. «Возможно, и да. Но я никому не скажу».
«Послушайте», — Ормистон сделал шаг ближе к нему. — «Это копия того дополнительного кодекса».
Лицо Лусса помрачнело. «О чём, чёрт возьми, ты говоришь?» — спросил он.
«Не притворяйся невиновным», — резко ответил Ормистон. «Все раскрыто, Лусс. Киоски рассказал нам все, что знал».
«Киоски!» — на лице Лусса отразилось изумление. — «Да я даже никогда не слышал об этом человеке!»
«Нет?» — тон Ормистона внезапно стал опасно тихим. «Это странно. Мы его сегодня утром втянули в это». Он кратко и резко изложил произошедшее.
Лусс принял удар, не моргнув глазом. Даже сейчас он был готов дерзко противостоять сопернику, хотя его цель была не совсем очевидна.
«Повторяю, — сказал он в конце, — что я никого с таким именем не знаю, и если он скажет, что я его знаю, то он лжец».
«Возможно». Но на этот раз в голосе Ормистона не было такой уверенности. Он прекрасно понимал, что доказать это присяжным может быть не так-то просто.
«Послушай», — голос Ормистона напрягся. — «Я сам расставил для тебя ловушку… с живой приманкой. Ты попался прямо в неё. Я догадался, что перед тем, как навсегда покинуть Англию, ты попытаешься свести со мной старые счёты».
«Мне ужасно жаль, что у меня ничего не получилось», — прорычал Лусс.
«В это я могу поверить. Но ты оба раза облажался. Сегодня днем ты промахнулся мимо меня настолько, что это уже не имеет значения, своей отравленной стрелой. Если бы твоя меткость соответствовала твоей смелости, возможно, история сложилась бы совсем иначе. Но я полагаю, что что-то отвлекло тебя в решающий момент. Что же это было?»
«Неважно. Я никому не скажу».
«Возможно, я смогу догадаться. Но об этом мы поговорим позже. Сегодня вечером вы снова допустили ошибку, предположив, что мы были в доме. Нас там не было. В ожидании вашего визита мы вышли на улицу и прятались, пока не пришло время на вас напасть. Так что, несмотря на ваш удивительно эффективный газовый пистолет, мы всё ещё живы».
«Но лишь немного», — плюнул в него Лусс. — «И, раз уж мы заговорили о том, что люди делают предположения, я не единственный, кто так ошибался».
Ормистон вздрогнул. «Что вы имеете в виду?» — потребовал он суровым голосом.
Лусс рассмеялся ему в лицо. «Узнай», — сказал он.
«Я заставлю тебя говорить», — пригрозил Ормистон.
«В Англии это невозможно. Здесь нельзя допрашивать мужчину».
Лицо Ормистона побагровело красным. В этот самый момент где-то в доме зазвонил колокольчик.
«Телефон», — удивленно произнес Терри.
Сотрудник спецподразделения вскочил на ноги. «Это будут парни, — сказал он. — Я отвечу».
Ормистон замялся. «Хорошо», — сказал он в следующее мгновение. «Но будь осторожен. Этот газ уже должен был рассеяться, но всё равно никогда не знаешь наверняка».
Мужчина кивнул и вышел.
Через две минуты он вернулся. На его лице теперь читалось уныние.
«Они обыскали всё вокруг, — заявил он, — практически разнесли всё в пух и прах, и ничего не нашли».
Ормистон тяжело опустился на землю. Лусс победно усмехнулся. «Я же говорил», — сказал он.
Терри с любопытством наблюдал за ним. Теперь у него было ощущение, что Лусс намеревался использовать пропавший экземпляр кода как средство для заключения сделки. Возможно, в крайнем случае он обменяет его на свою свободу.
Сердце Ормистона пронзило ужасное предчувствие. Они поймали Лусса, но вся их работа окажется напрасной, если код выйдет за пределы страны. Если он не сможет заставить этого человека заговорить, им станет хуже, чем когда-либо. Теперь он жалел, что обратился за помощью в Специальный отдел. Им с Терри следовало разобраться со всем этим самостоятельно. Если бы не было посторонних, эти двое сотрудников Секретной службы нашли бы способ заставить Лусса замолчать. Но сейчас он не осмеливался предлагать ничего, что хотя бы отдаленно напоминало бы методы допроса.
— Насколько большим будет лист бумаги, на котором будет скопирован код, — вдруг спросил Терри?
До этого момента ему никогда не приходило в голову задать такой вопрос. Несмотря на неоднозначную формулировку, Ормистон догадался, что у него на уме.
«Это не займет много места, Терри, если ты об этом думаешь», — сказал он. «Это ни в коем случае не полный кодекс. Понимаешь, для этого нужен небольшой том. Но это лишь ряд дополнительных изменений и дополнений, продиктованных недавними обстоятельствами. Мне следовало уточнить это с самого начала».
«Значит, это совсем не займет много места», — задумчиво заметил Терри. — «Там можно будет удобно написать что-нибудь на обеих сторонах пары листов бумаги?»
«Меньше этой суммы», — с сожалением сказал Ормистон.
Краем глаза он наблюдал за Луссом и увидел, как рот мужчины открылся, а затем резко закрылся, словно тот собирался его перебить, но тут же передумал. Он раздраженно гадал, что же такого было сказано, что привлекло внимание мужчины.
Он резко обернулся и испепеляющим взглядом окинул его. Но Лусс лишь злобно ухмыльнулся, демонстрируя белоснежные, безупречные зубы, значение которых Ормистону сразу не пришло в голову. Затем он внезапно выпрямился. Луссу, с которым он имел дело в тот исторический момент, явно больше требовалась стоматологическая помощь.
«Лусс, — сказал он непринужденным тоном человека, просто стремящегося удовлетворить праздное любопытство, — ты ведь вырвал зубы с тех пор, как я тебя в последний раз видел, не так ли? Те, что у тебя сейчас, выглядят искусственными. Не так ли?»
В глазах собеседника на мгновение вспыхнула какая-то странная, полная тревоги искра, которая тут же погасла.
— Ну и что? — спросил он оправдываясь. — В этом нет ничего плохого, не так ли?
«Надеюсь, что нет», — добродетельно заметил Ормистон и добавил бы еще кое-что, если бы Терри внезапно не ахнул.
Все взгляды обратились к нему, когда он, бросившись через всю комнату, набросился на Лусса. Что произошло дальше, так и осталось неясным. Известно лишь, что каким-то образом Терри удалось засунуть руку в рот Луссу, и они яростно боролись друг с другом.
«Держите его, ребята!» — голос Ормистона прервал царящий хаос.
Терри резко отшатнулся назад. Его пальцы сжимали верхний зубной протез. Лусс, с мрачным, злобным выражением лица, словно обезумевший бык, бросался в руки своих похитителей.
«Дай мне его», — прохрипел он.
«Этот мерзавец меня укусил», — с сожалением сказал Терри. «Будет ужасно не везение, если я ошибся с выбором, и мне придётся дать ему ещё один шанс укусить. Даже собака по закону не имеет права на больше одного укуса».
«Терри, какого черта…! Давай, говори по существу!»
«Да». Терри теперь тыкал в протез, словно пытаясь разломать его на части. Внезапно некоторые зубы отделились от вулканизированной пластины и резко покачнулись вбок, словно на оси.
«У кого-нибудь есть булавка, пожалуйста?» — спросил Терри тихим, самодовольным голосом. «Этот набор, кажется, полый внутри. Интересно, почему он такой толстый?»
Кто-то достал булавку, и Терри принялся за дело. В мгновение ока, с её помощью, он с ловкостью, сравнимой с ловкостью гарпуна, извлек что-то из углубления между двумя пластинами вулканита. Это был плотно свернутый комок бумаги, по-видимому.
Ормистон забрал у него экспонат и развернул его. Это была чрезвычайно тонкая, но довольно прочная бумага, которую можно было сжать в удивительно маленькое пространство, сохранив при этом разумную длину и ширину. С обеих сторон она была покрыта надписями, сделанными микроскопическим почерком.
Ормистон нырнул на стол, распахнул ящик, схватил увеличительное стекло и внимательно изучил бумагу. Лусс же бросился на стол, как испуганная лошадь.
Его рот двигался как-то странно. Казалось, что у него вот-вот случится приступ.
Ормистон положил очки для чтения обратно в ящик.
«Вот оно!» — взволнованно воскликнул он. «Больше нет никаких сомнений».
Если бы какие-либо сомнения еще оставались в его памяти, поведение Лусса было бы достаточным, чтобы их развеять. Теперь, когда стало очевидно, что игра окончена, мужчина начал терять самообладание. Возможно, он наконец осознал, в каком положении находится. Для него больше не было никакой надежды.
Ормистон аккуратно сложил бумагу, положил её в бумажник и засунул его во внутренний карман.
Начальник спецподразделения с ожиданием поднял взгляд, но не смог завоевать расположение Ормистона. На мгновение это удалось Луссу.
«Вы победили, полковник, — хрипло произнес он. — Или, вернее, это был ваш проклятый зять».
Он мрачно посмотрел на Терри. Терри ответил на этот взгляд веселой улыбкой.
«Думаю, — осторожно заметил Ормистон, — я знаю, что именно отвлекло ваше внимание, когда вы стреляли в меня сегодня днем».
Он подошел к столу и взял маленькие чертежи, которые Лусс нашел в сейфе.
«Это?» — вопросительно спросил он.
Лусс кивнул. Сейчас он не мог себе позволить заговорить.
Ормистон на мгновение взглянул на отпечатки, затем очень медленно и методично разорвал их и бросил обрывки в пустой камин.
Терри сдавленно воскликнул в знак протеста.
«Всё в порядке, — спокойно сказал Ормистон. — Это всего лишь подделки. Они тоже были своего рода приманкой».
Заключенный приоткрыл губы в болезненной ухмылке. Он проиграл с самого начала.
ДЯДЯ ГИАЦИНТ
АЛЬФРЕД НОЙС
Хотя Альфред Нойс (1880–1958) наиболее известен как поэт, он также писал художественную и публицистическую прозу, часто придерживаясь пацифистских взглядов.
После окончания Оксфордского университета он опубликовал свою первую книгу стихов в возрасте всего двадцати трех лет, а затем выпустил множество других сборников за свою плодотворную писательскую карьеру. В 1906 году он опубликовал свое самое известное произведение — «Разбойник с большой дороги», повествовательную поэму, основанную на жизни и приключениях Дика Турпина, печально известного разбойника, романтически представив его как лихого рыцаря дороги, хотя на самом деле он был всего лишь конокрадом, вором, убийцей и мучителем. Когда Би-би-си провела опрос среди британской публики о любимом стихотворении, «Разбойник с большой дороги» занял пятнадцатое место. Это редкое явление — поэма, вдохновившая на создание двух кинофильмов, наряду с «Поездкой Дика Турпина» (поездка, на самом деле совершенная другим разбойником). В фильме «Разбойник с большой дороги » (1951) поэма легла в основу сценария Генри Бланкфорта, а адаптацию произведения Нойеса для экрана осуществили Джек ДеВитт и Дункан Ренальдо. В фильме снимались Филип Френд, Чарльз Коберн, Ванда Хендрикс, Сесил Келлауэй и Виктор Джори. Как ни странно, в том же году был снят ремейк под названием «Леди и бандит» , с теми же авторами сценария (ДеВитт и Ренальдо) и источником вдохновения («Разбойник с большой дороги»), но со сценарием Роберта Либотта и Фрэнка Берта; в главных ролях снялись Луис Хейворд, Патрисия Медина, Сюзанна Далберт и Том Талли.
Нойес написал множество антивоенных статей и стихов, но, столкнувшись с конфликтами Первой и Второй мировых войн, он стал писать патриотические рассказы о военной истории Великобритании и моральной стороне её позиции. Его короткие рассказы сегодня в значительной степени забыты, за исключением двух, которые могут встречаться в сборниках старинных рассказов о привидениях: «Лузитания ждёт» (1916) и «Дневник вечерней звезды» (1918). Эти рассказы не пользуются популярностью у современных читателей, потому что, к сожалению, его стремление к краткости и ясности поэзии не распространялось на его прозу.
The Saturday Evening Post от 2 февраля 1918 года ; в первый раз он был включен в сборник «Ходячие тени» (Лондон, издательство Cassell, 1918).
ДЯДЯ ГИАЦИНТ
АЛЬФРЕД НОЙС
Одна из лучших историй о кодовых операциях Первой мировой войны связана с позорным подвигом немецкого лёгкого крейсера «Магдебург» , который вместе с другими кораблями кайзеровского флота курсировал по Балтийскому морю, вступая в столкновения с британской блокадой и совершая набеги вплоть до русского побережья. Во время одной из таких миссий, как рассказывает Флетчер Пратт в своей книге «Секретно и срочно» , «Магдебург» в тумане сел на мель и попал под обстрел корабельных орудий русских. Когда крейсер был разнесён вдребезги, капитан, по-видимому, приказал взять кодовые книги на небольшой лодке на некотором расстоянии от корабля и выбросить их за борт. Этот приказ по какой-то причине не был полностью выполнен, и офицер-шифровальщик вместо этого спрыгнул с палубы самого крейсера с секретными томами в руках.
В конце сражения победившие русские, проявив рыцарский дух, решили устроить немецким морякам торжественные похороны и вытащили на поверхность тех, кто лежал на сравнительно небольшой глубине вокруг Магдебурга . Один из извлеченных офицеров все еще держал в руках утяжеленные свинцовые крышки немецкого военно-морского кода. Последовали очень серьезные и решительные погружения, и сам код был найден, поврежденный водой, но все еще читаемый. Британский эсминец срочно доставил добычу в Лондон, где Британское Адмиралтейство и его «Комната 40», известная как в реальной жизни, так и в литературе, приступили к работе над ней.
Код представлял собой многословную систему, где каждое немецкое слово было представлено не одним, а несколькими кодовыми словами или группами букв. Вскоре стало очевидно, что, хотя для каждого немецкого слова существовало несколько вариантов кода, эти варианты всегда состояли из одних и тех же групп букв, хотя и в разной последовательности. Например, группы букв для немецких слов, начинающихся с буквы B, использовались в чередующемся столбце для обозначения слов, начинающихся с буквы F, и снова для слов, начинающихся с буквы S, но та же последовательность всегда сохранялась между этими группами букв, что значительно упрощало расшифровку любого из этих вариантов. Это позволяло немцам периодически менять свой код, и открытие этой системы дало союзникам такую же возможность расшифровки, так что немцы были застигнуты врасплох в нескольких последующих морских сражениях.
В следующем рассказе сильно испуганный немец, очевидно, не использовал какой-либо высокоуровневый военно-морской код, но принципы его секретных донесений были во многом схожи. Также наблюдается значительное сходство между немецкой психологией в этой истории и во время Второй мировой войны; кроме того, этот рассказ является одним из немногих зловещих описаний неограниченной войны, в котором всё же присутствует доля юмора.
1
Ясным ранним утром 1917 года господин Сигизмунд Краусс, секретный агент германского правительства, остановился у входа в универмаг Harrods, посмотрел на себя в одно из больших зеркал, подумал, что действительно немного похож на Бисмарка, и поправил галстук. Чтобы разрядить обстановку, добавим, что эта сцена разворачивалась не в Лондоне, а в большом филиале Harrods, недавно открытом в Буэнос-Айресе.
Тем не менее, именно из-за того, что аптека так сильно походила на лондонский филиал, это задело за живое господина Краусса. Он был очень нервным из-за проблем с пищеварением и легко раздражался. Его раздражало, прежде всего, то, что немецкие магазины в Буэнос-Айресе не могли продать ему несколько вещей, которые, по его мнению, были необходимы для предстоящего путешествия через Атлантику. Он чуть не рассердился, когда лысый англичанин, обслуживавший его в Харродсе, посоветовал ему купить защитный жилет. Для безопасности ему был нужен лишь поддельный шведский паспорт, выданный на имя Эрика Нильсена, который он носил в нагрудном кармане.
«Я гражданин США», — сказал он, еще больше осложнив ситуацию. «Я плыву в Барселону на аргентинском судне, которое немцы поклялись потопить».
«Это точная копия жилета, который спас жизнь лорду Уинчелси, — сказал англичанин. — Советую вам приобрести такой. Никогда не знаешь, что эти проклятые немцы вытворят».
Это был шанс немного разжечь недовольство против Соединенных Штатов, и господин Краусс не упускал этой возможности. Он притворялся, что злится еще сильнее, чем был на самом деле.
«Это крайне невежливое предложение для гражданина нейтральной артиллерийской группировки», — фыркнул он. «Я сообщу об этом властям».
Эти смешанные чувства растрепали его галстук. Но он получил все, чего хотел, и когда вышел на улицу, волшебство голубого неба и блеск солнечного света, отражающегося в потоке автомобилей и нарядных платьев, очень его воодушевили. В конце концов, это совсем не похоже на Лондон; и все еще есть места, где настоящий немец может высказать свое мнение, если не будет слишком настаивать на своей преданности.
Он очень спешил, так как его корабль, « Эспаньола» , отплывал в тот же день после обеда. Добравшись до отеля, он едва успел собрать ручную кладь и доехать до пристани. Его чемодан был доставлен заранее. Было крайне важно, чтобы он не опоздал на корабль. Надвигались неприятности, которые могли привести к его аресту, если он останется в Аргентине еще на неделю; а еще ему предстояла срочная — и прибыльная — работа в Европе.
По дороге к пристани, в такси, он изучил три письма, которые ждали его в отеле. Два из них содержали просьбы об оплате определённых счетов. «Они могут подождать, — эвфемистически пробормотал он себе под нос, — до окончания войны».
Третье письмо гласило:
Дорогой Эрик! Счастливого пути! Очень забавные новости. Операция прошла успешно. Аппетит у дяди Гиацинта отличный. Шесть приемов пищи в день. С любовью,
Боло.
Больше всего его раздражало то, что господин Краусс ничего не знал ни об одной операции. О дяде Гиацинте он знал ещё меньше; а для расшифровки сообщения ему нужен был код — номер шесть, как указывало предпоследнее слово, а код был заперт в его большом латунном сундуке. Вряд ли это было что-то, требующее немедленного внимания. В последнее время он получал множество кодовых сообщений, которые даже не требовали ответа. Это просто раздражало.
Добравшись до причала, он обнаружил, что его сундук завален горой другого багажа на нижней палубе «Испаньолы » , и что он не сможет добраться до него до отплытия. У него было всего десять минут, чтобы выскочить на берег и позвонить в немецкую дипломатическую миссию. Почти все эти минуты он потратил на то, чтобы найти нужную сдачу для автомата. За этим последовал крайне неприятный разговор.
«Я хотел бы поговорить с немецким министром».
«Он уехал на выходные. Это его секретарь».
«Говорит Сигизмунд Краусс».
"О, да."
«Я получил сообщение об дяде Гиацинте».
«Я ничего не слышу».
«Какой аппетит у дяди Гиацинта!» — раздался громкий крик.
«О, да». Голос был очень осторожным и вежливым.
«Я хочу знать, важно ли это».
«Чей аппетит, вы сказали?»
«Дядя Гиацинт!» — это было похоже на раскат грома самого Гинденбурга.
На другом конце провода, похоже, проходило какое-то совещание. Затем последовал очень четкий ответ:
«Извините, но мы не можем поговорить по телефону. Я ничего не слышу из того, что вы говорите. Пожалуйста, изложите свой вопрос в письменном виде».
Было очевидной ложью утверждать, что он не слышал громогласного голоса, которым господин Краусс задал свой трогательный вопрос; но он прекрасно понимал необходимость осторожности. Он сам слишком много раз подключался к проводам, чтобы винить коллег в робости. У него была всего минута, чтобы выскочить из телефонной будки и вернуться на палубу, прежде чем поднимут трапы и корабль начнет медленно уходить в открытое море.
Он был не просто раздражен, а возмущен, обнаружив, что половина людей на борту говорила по-английски. Двое или трое из них, включая капитана, были подданными Великобритании; в то время как казначей, несколько стюардов и ряд пассажиров были гражданами Соединенных Штатов.
Был поздний вечер, и все огни на берегу погасли над кромешной тьмой воды, когда два ворчащих стюарда внесли в каюту сундук в латунной обложке, принадлежавший господину Нильсену, как мы будем его называть впредь. Таинственное письмо теперь не могло принести никакой пользы Отечеству, и он, конечно же, не ожидал, что оно будет важным с эгоистической точки зрения. К тому же, он был голоден и не спешил ужинать, чтобы расшифровать его. Только любопытство подтолкнуло его сделать это перед сном; но какое-то окаменение покрыло его сытое лицо, когда до него дошло значение сообщения. Он сел на чемодан в своей несколько тесной каюте и методично перевел его, сверяя значение каждого слова в коде, как очень неприятный школьник со словарем. Он был, безусловно, эффективен, и все он записал карандашом на листе бумаги в две параллельные колонки следующим образом:
Счастливого пути
подводные лодки
Большинство
Инструктировано
Занимательный
Раковина
Новости
Аргентинский
Операция
Корабли
Успешный
Разрушение
Дядя Гиацинт
Эспаньола
Аппетит
Существенный
Великолепный
Отмена
Шесть
Кодовый номер
Питание
Проход
Ежедневно
Немедленно
Возможно, чтобы убедиться, что его глаза его не обманули, г-н Нильсен механически переписал перевод в надлежащем виде внизу страницы следующим образом:
Подводным лодкам дано указание потопить аргентинские корабли. Уничтожение Эспаньолы крайне важно. Немедленно отменить проход.
Казалось, это имело точно такое же значение. Это было ужасно. Он точно знал, что означает слово «уничтожение» применительно к « Эспаньоле». Всего месяц назад он присутствовал на секретном совещании, на котором было окончательно решено, что нецелесообразно осуществлять некий благовидный план потопления аргентинских кораблей без каких-либо следов, сохраняя при этом видимость дружбы с аргентинским правительством. Очевидно, эта политика внезапно изменилась. Планировалось сосредоточить полдюжины подводных лодок, вероятно, целую орду, специально для потопления « Эспаньолы» , как это было сделано с «Лузитанией » ; но в этом случае выживших не будет вообще. Шлюпки будут уничтожены артиллерийским огнем вместе со всеми их обитателями, потому что необходимо было, чтобы не осталось никаких следов произошедшего; а необходимость не знает законов. Не было никаких шансов на провал. Они не посмеют потерпеть неудачу; И он сам организовал систему, благодаря которой наиболее точная информация о рейсах передавалась в немецкое Адмиралтейство.
Он сжал все бумаги в нагрудном кармане и поспешил на палубу. Было ужасно темно. У двери курительной комнаты он встретил одного из корабельных офицеров.
«Скажите мне, — сказал мистер Нильсен, — есть ли какая-либо вероятность того, что мы встретимся с кораблем, который направляется в обратном направлении?»
Офицер пристально смотрел на него, гадая, пьян ли мистер Нильсен или его укачало.
«Конечно, — сказал он, — но на этом курсе это вряд ли произойдёт в ближайшие несколько дней».
«Можно ли будет меня отвезти обратно и отвезти обратно? Я нашел среди почты важное письмо. Мой друг очень болен».
«Боюсь, это совершенно невозможно. Во-первых, пока мы не окажемся в европейских водах, мы вряд ли встретим что-либо, кроме судов, перевозящих скот».
«О, но в этом случае даже скотовоз…» — с большим чувством сказал г-н Нильсен.
«Боюсь, в любом случае это невозможно. Это абсолютно противоречит правилам; а в военное время, конечно, они строже, чем когда-либо».
«Даже если бы я заплатил?»
«К сожалению, в этой войне время не продаётся. Оно запрещено », — сказал офицер с улыбкой; и это, конечно же, господин Нильсен сразу понял.
Он был человеком вспыльчивым от природы, и неспособность добиться желаемого заставила его почувствовать, что он отдал бы все свое имущество в этот момент за место на самом грязном скотовозном судне, когда-либо бороздившем моря, если бы только оно двигалось в противоположном направлении.
Он вернулся в свою каюту почти в панике. Он сел на чемодан и, обхватив голову руками, попытался что-то сообразить. Он был скользким типом, и его соотечественники часто восхищались его «стройностью» во время прошлых кризисов; но здесь было трудно найти щель, достаточно большую для таракана, если только он не признается в этом капитану. В этом случае его бы обвинили все воюющие стороны и большинство нейтральных. В мире не было бы места, где он мог бы спрятаться, кроме, возможно, Мексики. Вероятно, он остался бы без гроша в кармане.
В этот момент его размышлений раздался стук в дверь, который напугал его, как выстрел из пистолета. Он осторожно приоткрыл ее на пару сантиметров — его бумаги валялись по всей койке — и стюард вручил ему телеграмму.
«Это письмо ждало вас в канцелярии, сэр, — сказал он. — Почту только что разобрали. Если хотите ответить по беспроводной связи, можете сделать это до полуночи». Мужчина улыбался, как будто знал содержание. В канцелярии даже по поводу этой телеграммы пошутили.
В сумбурном сознании мистера Нильсена мелькнул проблеск надежды, когда он дрожащими пальцами открыл конверт. Возможно, в нем содержались обнадеживающие новости. Его лицо помрачнело. На нем лишь повторилось прежнее отвратительное сообщение об дяде Гиацинте. Но стюард напомнил ему об одном последнем средстве.
«Да», — ответил он, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие; — «Я обязательно отправлю ответ».
«Вот бланк, сэр. Правила напечатаны на обороте».
Мистер Нильсен закрыл дверь и, задыхаясь, опустился на чемодан, чтобы изучить бланк. В правилах говорилось, что сообщения, зашифрованные кодом, не принимаются. Сначала это его не беспокоило, поскольку он думал, что сможет составить, казалось бы, простое и безобидное сообщение, используя богатый словарный запас своего Шестого. Но код не был предназначен для таких мучительных моментов. Он изобиловал коммерческими фразами, медицинскими терминами и бытовыми приветствиями; и хотя существовало множество альтернативных слов и синонимов, составить связное сообщение, которое должно было быть ответом на полученную телеграмму, оказалось не так просто, как он ожидал. После получаса поисков подходящего слова, которое растопило бы сердце Флобера, он с безумным взглядом добрался до кассы и сдал желтый бланк.
«Я хочу отправить это по беспроводной связи Marconi», — сказал он.
Кассир постукивал карандашом каждое слово, перечитывая его:
Великолепно. Очень забавно. Использую много масла. Поздравляю дядю Гиацинта. С любовью, Эрик.
«Прошу прощения, сэр, — сказал казначей, — но мы принимаем только сообщения без предварительного уведомления » .
«Я постарался объяснить всё максимально ясно, — сказал г-н Нильсен, — и он говорил правду. Это ответ на телеграмму, которую мне передали на борту».
«Выглядит несколько необычно, сэр».
«Это связано с необычной операцией, — сказал г-н Нильсен, которого начинало одолевать беспокойство, — и касается рациона питания животного».
Стюард отправился по своему поручению. Капитан Эбби взял другой лист бумаги и, высунув язык, с трудом сочинил предложение, время от времени сверяясь с двумя колонками кассира и изредка посмеиваясь, изменяя или добавляя слово.
Казначей с удовольствием хлопнул себя по бедрам, наблюдая за работой через плечо капитана; а когда получил бланк, он очень крупным, четким почерком, с пылом человека, объявляющего хорошие новости, переписал сочинение капитана. Затем он облизал клапан желтого конверта, закрыл его, написал адрес и передал стюарду.
«Передайте это радиосообщение господину Нильсену через полчаса. Скажите ему, что оно только что пришло. Если сегодня вечером будет какой-либо ответ, он должен отправить его до двенадцати часов».
«Надеюсь, это заставит его задуматься», — сказал капитан Эбби. «Я подумаю, какие шаги мне лучше предпринять, чтобы спасти корабль; а потом, вероятно, у меня будет пара собственных радиостанций, чтобы отправить их в другое место».
Господин Нильсен был очень взволнован, когда стюард постучал в его дверь и вручил ему второе радиосообщение. Он открыл его дрожащими пальцами и прочитал:
Ещё более успешный результат. Дяде Гиацинту удалили миндалины. Аппетит теперь колоссальный. Да благословит его Бог. Употребляет большое количество замороженного мяса.
Ему едва хватало времени, чтобы перевести это. Он снова сел на свой чемодан и с помощью своего Шестого номера слово за словом продиктовал текст, отказываясь верить своим глазам, отказываясь даже читать его как единое предложение, пока не дошел до нижней части двух параллельных столбцов, вот так:
Все еще
Невозможный
Более
Общий
Успешный
Разрушение
Дядя Гиацинт
Эспаньола
Миндалины
фон Тирпиц
Удаленный
Советует
Аппетит
Существенный
Сейчас
Эскадрилья
Колоссальный
Двадцать
Да благословит его Бог
Подводные лодки
Принимая
Ожидающий
Большой
Соответствующий
Количества
Смерть
Замороженный
Хороший
Мясо
немецкий
Лучший
Завидный
Привет
Позиция
Это было ужасно. Он помнил всё, что делал по всему миру в интересах Родины. Он помнил, как умело, задолго до войны, разжигал в Америке враждебные чувства к Японии, а в Японии — к Америке и Англии. Он помнил, как манипулировал обществами мира в интересах милитаризма. До войны он несколько лет провёл в Лондоне и считал, что способствовал тому, что само имя Англии стало позором в литературных кругах; так что современная английская литература, если она не выходила за рамки честной критики английской жизни, если она не проявляла полного презрения к этой фарисейской стране и не изображала её прогнившей с головы до ног, теряла свой авторитет среди самопровозглашённых британских интеллектуалов.
Это было очень легко сделать, потому что, хотя английские редакторы уделяли значительное внимание своим ведущим статьям, некоторым из них было все равно, что печатается в их литературных колонках; и они позволяли лучшим образцам нашей литературы, как старой, так и новой, и наиболее репрезентативной ее части, быть искаженными анонимным представителем Шинн Фейн в полудюжине журналов одновременно. Редакторы были достаточно патриотичны, но не считали современную литературу важной. Поэтому он смог цитировать выдержки из важных лондонских журналов в зарубежной прессе.
Ему также помогали лекторы, получавшие пенсии от британского правительства за свои литературные заслуги и рассказывавшие американской аудитории, что единственный флаг, который они ненавидят, — это флаг страны, которая их пенсировала. Он перепечатывал эти высказывания вместе с невинными излияниями интеллектуалов и распространял их по всему миру в виде брошюр. Он отмечал отрывки в их книгах и рассылал их друзьям. Тысячи статей были посвящены им в газетах зарубежных стран, в то время как английская пресса изредка упоминала их в коротких абзацах, объявляя одурманенной публике на родине, что причуды этих писателей не имеют никакого значения. Он в точности выполнял программу своей страны и отравил интеллектуальные источники.
Для него не было слишком мало яда. Он даже писал письма в шотландские газеты, которые подпитывали убеждение некоторых ревностных шотландцев в том, что всякий раз, когда упоминалось имя Англии, это означало преднамеренное нападение на Союз. Едва ли найдется разрушительная сила, мысль или чувство, хорошее, плохое или просто незначительное, которые он не обратил бы на благо Германии и во вред другим нациям. Затем, когда началась война, он удвоил свою деятельность. Он был поражен, когда подумал об успешной лжи, которую он распространял по всему миру. Он вступал в сговор с индусами на побережье Калифорнии и снабжал их литературой свободы в интересах автократии. Он работал над разжиганием разногласий за границей и объединением Германии. Он был неразрывно связан с IWW (Индустриальными рабочими мира). Он был идеалистом, социалистом, пацифистом, анархистом, футуристом, суфражисткой, националистом, интернационалистом и всегда публицистом — все сразу и только ради одной цели — дела Германии.
И вот в чем заключалась благодарность свиней! Что ж, он преподаст им урок. Боже мой! Оставалось только одно, чтобы спастись. Он пошлет им ультиматум! Это был их последний шанс. Он содрогнулся при мысли, что это может быть и его собственный шанс!
Но сжечь все свои шлюпки оказалось не так просто, как он думал. Ему потребовалось два дня и две ночи мучительных раздумий, прежде чем он наконец решился на этот шаг. В одиннадцать часов третьей ночи казначей принес капитану новое сообщение, которое мистер Нильсен только что передал для отправки по радио. Оно гласило следующее:
Продолжайте лечение. Ужасно забавно. Великолепное здоровье дяди Гиацинта позволяет ему выдерживать что угодно. Нанесите горчицу. Попробуйте красный перец.
В группу, собравшуюся для обсуждения этой новой ситуации, входили три пассажира, которых капитан пригласил разделить, как он выразился, веселье. Это были мисс Депью, американка, которая ехала в Европу работать в Красном Кресте; и мистер и миссис Пеннифезер, англичане, проживающие в Буэнос-Айресе, с которыми она путешествовала. Сообщение, как они его истолковали, звучало следующим образом:
Если приказ потопить Эспаньолу не будет отменен, я сообщу об этом капитану. Альтернативы нет. Важные документы находятся в моем распоряжении.
«Отлично!» — сказал капитан Эбби. «Он начинает проявлять признаки шантажа. Я бы отправил это сообщение дальше, но, скорее всего, мы заработаем больше денег, если будем молчать. Ответ мы ему дадим завтра утром. Что мы с ним сделаем дальше?»
«Застрелите его», — спокойно сказала мисс Депью.
«О, сначала я хочу немного подшутить над ним», — сказал капитан Эбби. «Боюсь, у вас не очень хорошее чувство юмора, мисс Депью».
«Вы так думаете?» — спросила она. Она была типичной представительницей типажа Гибсон и, не моргнув глазом и не изогнув уголка своей красной, словно «дуги Купидона», улыбки, протяжно произнесла: «Думаю, было бы очень забавно застрелить его, теперь, когда мы знаем, что он немец».
«Ну, после того, как он попытался уйти без предупреждения, он заслуживает того, чтобы его освежевали и набивали чучелом. Но мы, вероятно, получим от него гораздо больше удовольствия, если оставим его в живых для нашего развлечения. Кроме того, он пригодится нам на том свете. Ну и что вы думаете об этой затее?»
Головы заговорщиков сближались вокруг стола; а господин Нильсен, бродивший по палубе, словно потерянная душа, размышлял о трагических ирониях жизни. Бессмысленный смех, доносившийся до него из капитанской каюты, не наполнял его состраданием ни к кому, кроме самого себя. Это было лишь еще одним доказательством того, что только немцы воспринимали жизнь всерьез. Тем не менее, если бы это было возможно, он не позволил бы им отнять у него жизнь.
2
На следующий день рентгеновский снимок г-на Нильсена получен не был; и, лихорадочно расхаживая взад и вперед по прогулочной палубе, он столкнулся с новой проблемой.
Даже если бы ему заверили, что Эспаньола будет пощажена, как он мог знать, что ему говорят правду? Необходимость, как он прекрасно понимал, — мать убийства. Было крайне необходимо, чтобы его рот был запечатан. Кроме того, у него было более чем достаточно оснований подозревать, что его роль в глазах немецкого правительства выполнена, и что они не пожалеют, если смогут легко от него избавиться. Он обладал множеством опасных знаний и искренне желал, чтобы их не было. По сути, он вкушал неизбежный ад преступника, дело не в том, что другие люди ему не доверяют, а в том, что он не может доверять никому другому.
Он наклонился над бортом корабля и наблюдал, как белая пена образует прожилки на чёрной воде.
«Странно, не правда ли?» — сказал элегантный мистер Пеннифезер, стоявший рядом с ним. «Прямо как жидкий мрамор. Напоминает того философствующего Джонни — как его там зовут — который говорил, что „всё течёт“, не так ли? И это действительно так, клянусь Юпитером! Всё! Включая доход! Удивительно, мистер Нильсен, как быстро мы изменили все свои представления о ценности человеческой жизни, не правда ли? Клянусь Юпитером, она тоже течёт! Вчера утром я поймал себя на мысли, что в газете нет новостей; а потом понял, что упустил из виду внезапную гибель около десяти тысяч человек на Западном фронте. Что ж, все мы когда-нибудь умрём, и, возможно, лучше сделать это до того, как мы слишком сильно деградируем. Вы так не думаете?»
Мистер Нильсен мрачно хмыкнул. Он ненавидел, когда его донимали эти надоедливые обитатели парохода. Особенно ему не нравился этот маленький англичанин с аккуратной седой бородой, не только потому, что тот возглавлял отвратительный банк в Буэнос-Айресе, но и потому, что Нильсен упорно и с жутковатой добродушностью говорил с ним об операциях на подводных лодках и о смерти. Кроме того, он был одним из тех безнадежных людей, которых массовая бойня войны привела к размышлениям о возможности будущей жизни. По-видимому, у мистера Пеннифезера не было философии, и его духовное существо искало свет сквозь эти материалистические туманы, которые окутывают пограничные области науки. Его жена была еще более раздражающей; она тоже искала свет, главным образом из-за моды; и они оба настаивали на разговоре с мистером Нильсеном об этом. Они совсем испортили ему завтрак сегодня утром. Он не обижался на это по духовным причинам, потому что у него их не было; Но его это раздражало, потому что напоминало ему о смертности, а также потому, что профессиональному шарлатану не нравится, когда его беспокоят дилетанты.
С другой стороны к нему подошла миссис Пеннифезер. Это была бледная женщина с волосами, окрашенными в желтый цвет, и очками в черепаховой оправе.
«Вам когда-нибудь читали мантию на нимбе, мистер Нильсен?» — спросила она с приторной улыбкой.
«Нет. Я не верю в ид», — грубо ответил он.
«Но ведь вы же верите в спектр аутизма», — продолжила она с ужасающей нелепостью, которая едва не повергла в шок логику его немецкого мозга.
«Конечно», — ответил он, изо всех сил стараясь быть вежливым.
«А значит, и в призраках», — проворковала она с заискиванием, словно разговаривая с совсем маленьким ребенком.
«Никогда не кивайте! Никогда не кивайте!» — довольно резко воскликнул он, а мистер Пеннифезер, с другой стороны, пришел ему на помощь, мудро отвергнув методы своей жены.
«Нет, нет, дорогая! Мне кажется, вы не совсем правильно рассуждаете. Мы с женой очень интересуемся недавними оккультными экспериментами, мистер Нильсен. Мы хотели бы узнать, не хотели бы вы как-нибудь вечером присоединиться к нам за спиритической доской?»
«Для меня это всё полная чушь», — сказал г-н Нильсен, жестикулируя обеими руками.
«Вполне естественно. Но вчера вечером мы получили весьма любопытные результаты, — продолжил мистер Пеннифезер. — Просто невероятные. С нами был казначей, и он подумал, что вам это будет интересно. Я бы хотел, чтобы вы присоединились к нам».
«Я бы считал это пустой тратой времени», — сказал г-н Нильсен.
«Конечно, ничто не может быть пустой тратой времени, если это не расширяет наши знания о краю, откуда ни один путешественник не возвращается», — ответили лиричные губы миссис Пеннифезер.
«Мне эти методы кажутся нелепыми, — сказал г-н Нильсен. — Столько вывоза мебели! Ужас!»
«Ах, — сказал мистер Пеннифезер, — вам бы следовало почитать этого, как его там. Вы знаете этого парня, Сьюзен. Тот, кто сказал, что это как потерпевший кораблекрушение, размахивающий рубашкой на палке, чтобы привлечь внимание. Конечно, это смешно! Но что еще можно сделать, если нет другого способа подать сигнал? Да что вы, черт возьми! Вы бы использовали свои штаны, не так ли, если бы у вас ничего другого не было? А альтернатива — утопление, помните, утопление под тем, что Тингумбоб называет «неизведанным соленым, отчуждающим морем».
«Извините, — сказал мистер Нильсен, — у меня важные дела с капитаном. Мне пора идти».
Несмотря на эти несущественные помехи, мистер Нильсен изо всех сил пытался принять решение. Он не получил никаких гарантий по радио и убедил себя, что даже если получит, будет разумнее сообщить капитану. Но на пути стояло множество трудностей. Он очень тщательно избегал всего, что могло бы привести к смертной казни — то есть, среди наций менее цивилизованных, чем его собственная. Но был еще этот вопрос с кодексом. Он мог сильно осложнить ситуацию. Пришлось бы объяснить еще десяток подозрительных обстоятельств. Он колебался уже десяток раз, как и сегодня утром. Он встретил капитана у подножия мостика.
«Ах, мистер Нильсен, — с большой любезностью сказал капитан Эбби, — вы именно тот человек, которого я хочу видеть. Сегодня вечером в столовой первого класса у нас будет небольшой концерт в честь жен и детей британских тральщиков и вспомогательных патрульных кораблей. Видите ли, хотя это нейтральный корабль, наша безопасность в той или иной степени зависит от них. Я подумал, что было бы неплохо, если бы вы — как нейтральная сторона — сказали хотя бы несколько слов. Я понимаю, что они спасли немало шведских экипажей с торпедированных кораблей; и какую бы точку зрения мы ни занимали на войну, мы должны признать, что эти маленькие лодки выполняют работу цивилизации».
Мистер Нильсен посчитал, что увидел возможность расположить к себе окружающих, и воспользовался ею. Другой вопрос он сможет обсудить позже. «Я сделаю все возможное, капитан».
«Вот лондонская газета, которая расскажет вам всё об их работе».
Мистер Нильсен удалился в свою каюту и с увлечением изучал газету.
В тот вечер капитан занял кресло, и сделал это очень хорошо. Он представил г-на Нильсена несколькими уместными словами; а г-н Нильсен говорил почти пять минут по-английски, с пылким красноречием и быстро ухудшающимся акцентом.
«Эти маленькие патрульные катера, — сказал он в заключительной речи, — как трогательна их работа! Некоторые из нас забывают, даже находясь в безопасности на суше, как много мы им обязаны. Но независимо от вашей национальности, даже находясь в открытом море, окруженные тьмой и опасностями, не зная, что вас могут торпедировать, вы испытываете тогда такую сильную привязанность к этим маленьким патрульным катерам! Как гражданин Швеции, я говорю то, что знаю. Корабли моей артиллерии много пострадали в этой войне. Моряки моей артиллерии были тысячами выброшены в воду подводными лодками. Но эти маленькие патрульные катера спасают их от утопления. Они дают им одеяла и горячее молоко. Они возвращают их плачущим матерям».
Выступление г-на Нильсена завершилось бурными аплодисментами, и когда сбор средств перешел к мисс Депью, его вклад оказался самым крупным за вечер.
Остальная часть развлекательной программы состояла главным образом из музыки и декламации. Мистер Пеннифезер исполнил песню собственного сочинения. Публике раздали машинописные копии текста; а очень полный и серьезный испанец аккомпанировал ему громогласными аккордами на фортепиано. Все подпевали припеву; но мистеру Нильсену песня совсем не понравилась. Она была посвящена обычной для мистера Пеннифезера мрачной теме; и он исполнил её удивительно богатым баритоном с задором школьника:
Если они нас потопят, мы будем
Тем ближе к морю!
В этом нет ничего плохого, о чем стоило бы сожалеть!
Все мы когда-то бывали в море.
Припев:
А потом мы начнём бродить без цели.
Блуждания, блуждания,
Со всеми этими маленькими лобстерами
От Сан-Франциско до Нора.
Если мы поплывем, это будет еще одна история.
Вокруг очага и над пивом;
Когда твоя девушка стоит у тебя на коленях,
А любовь приходит смеющейся из моря.
Припев:
А потом мы начнём бродить без цели.
Блуждания, блуждания,
Прогуливаясь среди роз
Эта бесцельная суета обходит дверь.
Если мы утонем, то наши кости и кровь...
Слиться с вечным потопом.
В этом нет ничего плохого, о чем стоило бы сожалеть!
Все мы когда-то бывали в море.
Припев:
А потом мы начнём бродить без цели.
Блуждания, блуждания,
Дорога, по которой шел Иона.
И ещё двадцать тысяч.
«Теперь, — сказал мистер Пеннифезер, протягивая руки, словно дирижер религиозного собрания, — все дамы, пожалуйста, очень тихо».
Серьезный испанец закатил свои большие черные глаза, глядя на публику, и повторил припев «пианиссимо» , пока серебристые голоса пели рождественскую песню:
Со всеми этими маленькими лобстерами
От Сан-Франциско до Нора.
«Теперь, уважаемые господа, пожалуйста», — сказал мистер Пеннифезер. Глаза испанца сверкнули. Из-за пианино раздался раскат грома, и мистер Нильсен обнаружил, что вместе с остальной аудиторией он начинает реветь:
Дорога, по которой шел Иона.
Из Халла в Сингапур,
И двадцать тысяч, тридцать тысяч,
Сорок тысяч, пятьдесят тысяч,
Шестьдесят тысяч, семьдесят тысяч,
Ещё восемьдесят тысяч!
Это была тщательно продуманная развязка, сопровождавшаяся громогласным топотом ног капитана Эбби; но мистер Нильсен удалился в свою комнату в состоянии глубокой уныния. Легкомыслие этих людей на фоне его соотечественников ужаснуло его.
На следующее утро он решил действовать и отправил сообщение капитану с просьбой о встрече. Капитан ответил незамедлительно и принял его с большой сердечностью. Но невинность его лица поначалу почти парализовала разум г-на Нильсена, и было очень трудно перейти к обсуждению этой темы.
«Видите это, мистер Нильсен?» — спросил капитан, поднимая большую бутылку шампанского. «Знаете, что у меня в ней?»
«Шампанское», — произнес господин Нильсен с усталой тоской логика среди идиотов.
«Нет, сэр! Попробуйте угадать ещё раз.»
«Пилсенер!»
«Нет, сэр! Это обычная морская вода. Я только что наполнил её. Отнесу домой жене. Она пьёт её для своего здоровья, по маленькому бокалу за раз. Ей всегда нравится, когда я наполняю её посреди Атлантики. Теперь она от неё зависит, и я не посмею вернуться домой без неё. Однажды я забыл наполнить её, пока мы не оказались у берегов Испании. И, представляете, мистер Нильсен, эта женщина всё поняла! Как только она попробовала, она поняла, что это не тот год. Что ж, сэр, скоро мы окажемся в зоне боевых действий. Но вы выглядите не очень хорошо, мистер Нильсен. Надеюсь, у вас есть комфортабельный номер».
«У меня есть основания полагать, капитан, что подводные лодки предпримут попытку потопить « Эспаньолу », — резко заявил г-н Нильсен.
«Чепуха, мой дорогой сэр! Это нейтральный корабль, и мы плывем в нейтральную страну, получив явные гарантии от правительства Германии. Они не потопят «Испаньолу » ради удовольствия убить ее престарелого английского капитана».
«У меня есть основания полагать, что они намерены… э-э… изменить свою политику. Я не был в этом уверен, пока не открыл почту на борту; но… э-э… у меня есть друг в Буэнос-Айресе, который был в тесном контакте… э-э… деловых связях с членами немецкой миссии; он… э-э… слишком поздно посоветовал мне, что мне лучше свернуть свою деятельность. Боюсь, нет никаких сомнений в том, что они изменят свою политику».
«Но они не могли. Никакой политики не существует! Аргентинская Республика — нейтральная страна. Вы не заставите меня поверить, что они могли бы сделать что-то подобное. Это было бы нечестно, господин Нильсен. Конечно, сейчас военное время; но немецкое правительство хочет быть честным, не так ли — как и любое другое правительство?»
«Я не понимаю причин, но боюсь, что в фактах нет никаких сомнений», — сказал г-н Нильсен.
«Вы получили письмо?»
«Нет; я сначала думал так же, как и вы, а потом разрушил своё сознание».
«Поэтому вы хотели сойти на берег и вернуться?» — безжалостно спросил капитан.
«Признаюсь, я был немного встревожен; но, возможно, в тот момент я был чрезмерно встревожен. Я не мог доверять собственному суждению, и у меня не было попутчиков, чтобы заставить нервничать других».
«Это было очень любезно с вашей стороны. Я надеюсь, вы продолжите держать это дело в секрете, потому что уверяю вас — хотя я считаю, что немецкое правительство «безнадежно неправо в этой войне», — они бы не стали делать ничего подобного. Они очень хотят быть в хороших отношениях с южноамериканскими республиками, и это навсегда погубит их самих».
«Но, по моей информации, они потопят корабли, не оставив никаких обломков».
«Что ты имеешь в виду? Притвориться дружелюбным, а потом… Ну же! Это ужасное предложение!»
При этих словах у мистера Нильсена в голове возникла яркая картина его разговора с лысым англичанином в универмаге «Харродз».
«Вы хотите сказать, — продолжал капитан, расхваливая свою мысль, — что они потопят корабли и перебьют всех, кто был на борту, независимо от их национальности? Конечно, я англичанин, и я их не люблю, но это даже не убийство. Это просто зверство. Так не смог бы поступить никто, кто ходит на двух ногах. Знаете что, мистер Нильсен, вы немного взволнованы и нервничаете. Вам нужно немного отдохнуть? Лучше присоединяйтесь к вечеринке сегодня вечером в моей каюте. Приедут мистер и миссис Пеннифезер, и очень милая американка — мисс Депью. Мы получим пару радиосообщений из загробного мира. Вы когда-нибудь играли с доской Уиджи? Я тоже не играл в этом путешествии; но должен сказать, это интересно. Вам, как человеку научному, следовало бы это увидеть. Я понимаю, что вы интересуетесь наукой, и вы знаете, что нет конца ученым — и великим людям тоже — которые занимаются этим». Лучше приходите. Половина восьмого. Так и делайте!
И вот мистер Нильсен был отправлен на улицу, где провел остаток дня в отчаянии, а вечер ему был назначен на неприятности. Он принял приглашение капитана из соображений честности; он думал, что сможет продолжить разговор с ним, а найти такую возможность не всегда было легко. На самом деле, обдумав все, он склонился к более дружелюбному отношению к Пеннифезерам, которые и подкинули капитану идею парапсихологических исследований.
Ровно в половине десятого он присоединился к небольшой компании в капитанской каюте. Мисс Депью выглядела как никогда похожей на Гибсона и очаровательно улыбалась ему; улыбка была твердой и сияющей, как бриллианты. Миссис Пеннифезер была похожа на большую искусственную хризантему; и она рассматривала его черный галстук и смокинг с лукавым наблюдательным взглядом какаду. Трижды за первые пять минут она заставляла его провести рукой по передней части рубашки, чтобы выяснить, какой штифт оторвался. Вечером в каюте они чуть не свели его с ума, и он, одеваясь, вывернул свой чемодан наизнанку, чтобы найти носки.
Более того, он оставил дверь незапертой. Он становился всё более безрассудным. Возможно, завышенные настроения всех на борту сделали его доверчивым. Если бы он увидел, как кассир осматривает каюту и роется под его койкой, он бы, возможно, почувствовал себя неловко, ведь именно этим он сейчас и занимался. Мистер Нильсен, вероятно, был бы ещё больше озадачен, если бы увидел странные предметы, которые кассир на время положил ему на подушку. Один из них был удивительно похож на ракету, такую, какие корабли используют для подачи сигналов. Но мистер Нильсен не мог её увидеть, и поэтому его беспокоили только окружающие его люди.
Капитан Эбби, казалось, умылся на закате. В своем лучшем сине-золотом мундире он выглядел крупнее и больше походил на морского пехотинца Уэллера, чем когда-либо. А мистер Пеннифезер был просто элегантным маленьким мистером Пеннифезером со свежепричесанной бородой.
«Вы никогда не были в Лондоне, мисс Депью?» — укоризненно спросил капитан Эбби, пока Пеннифезеры готовили доску для спиритических сеансов. «Ах, но вам бы следовало увидеть Темзу у Вестминстерского моста! Конечно, Амазонка и Миссисипи, если считать их реками, ничем им не уступают. Они в десять раз больше нашей старой дымящейся реки у нас дома. Но Темза — это больше, чем просто река, мисс Депью. Темза — это жидкая история!»
Как только доска Уиджа была готова, они начали свой эксперимент. Мистер Нильсен подумал, что никогда не видел ничего более отвратительно наглядно демонстрирующего ничтожность всех умов по сравнению с немцем. Он попробовал использовать доску Уиджа с миссис Пеннифезер, и эта проклятая штука нацарапала один безумный слог.
На первый взгляд, это выглядело как «коровы», но мисс Депью решила, что это «вороны». Затем миссис Пеннифезер попробовала это с капитаном Эбби; и у них ничего не получилось, кроме редких смешков дамы, намекающих на то, что капитан не мог выбить себе мозги. Затем мистер Пеннифезер попробовал это с мисс Депью — безрезультатно, кроме очевидного восторга этого бодрого джентльмена средних лет от прикосновения к ее отполированным кончикам пальцев и длинной неровной линии, прочерченной по бумаге силой его нажатия. Наконец мисс Депью — слегка приглушив блеск своей улыбки, словно превратившись из бриллианта в рубин, но оставаясь такой же твердой и четкой, как всегда, — заявила, основываясь на первой попытке мистера Нильсена, что он, кажется, самый чувствительный из всех, и она хотела бы попробовать это с ним.
Как ни странно, мистер Нильсен почувствовал себя немного умиротворенным, даже польщенным этим предложением. Он был вполне готов прикоснуться к кончикам пальцев мисс Депью и попробовать еще раз. У нее была маленькая рука. Он невольно вспомнил легенду о том, что после того, как Создатель сотворил розовые пальцы первой женщины, дьявол добавил эти крошечные, похожие на драгоценные камни ногти; но он подумал, что дьявол выполнил свою работу, в данном случае, как искусный ювелир. Мистер Нильсен всегда был готов склониться перед эффективностью, даже если ее оружие было не более внушительным, чем маникюрный набор.
Доска Уиджи на мгновение затихла. Затем карандаш начал скользить по бумаге. Мистер Нильсен не понимал, почему. Мисс Депью выглядела совершенно растерянной; и движение, казалось, происходило независимо от их собственного сознания. Карандаш оставлял следы на бумаге, и это было всё, чего он от него ожидал.
Наконец мисс Депью отдернула руку и воскликнула: «Это слишком утомительно! Прочитайте это, кто-нибудь!»
Мистер Пеннифезер поднял его и рассмеялся.
«Мне кажется, что сегодня вечером духи ведут себя немного непредсказуемо. Но почерк достаточно четкий, хотя и немного неразборчивый. Боюсь, это полная чушь».
Он начал читать это вслух:
«Удивительно забавно! Маленький аппендикс дяди Гиацинта…»
В этот момент его прервали. Мистер Нильсен поднялся на ноги, словно его поднимали за невидимую веревку, привязанную к шее. Его движение было настолько неожиданным, что миссис Пеннифезер издала слабый, похожий на мышиный, визг. Все уставились на него, ожидая, что он сделает дальше.
Но господин Нильсен, сохранив самообладание, пришёл в себя. Он вытащил из кармана брюк платок, словно встал только для этого. Затем он снова сел.
«Простите, — сказал он, — я думал, что сейчас чихну. Что с ним делать?»
Теперь он сидел совершенно неподвижно, но его рот открывался и закрывался бесстрастно, как у рыбы, пока мистер Пеннифезер читал сообщение до конца:
«Удивительно забавно! Дяде Гиацинту удалили аппендикс. Горло раздулось. Он потребляет огромное количество свиных колбасок, а также лук оптом. С наилучшими пожеланиями. С любовью. Целую.»
«Боюсь, сегодня вечером они нас разыгрывают», — сказал мистер Пеннифезер. «Знаете, иногда так и бывает. Или это могут быть обрывки двух или трех сообщений, которые перемешались».
«Подождите-ка!» — сказал капитан. «Разве вы не отправляли на днях сообщение по радио кому-то по имени Гиацинт?»
«Ну что ж… ха-ха-ха! Речь шла о ком-то с таким именем. Наверное, я неосознанно пошевелила рукой. Я много о нём думала. Он болен, понимаете?»
«Как интересно», — проворковала миссис Пеннифезер, придвигая стул ближе. «У вас действительно есть дядя по имени Гиацинт? Какое красивое имя для пожилого джентльмена, не правда ли? Значит, остальная часть сообщения вам ничего не говорит, мистер Нильсен?»
Он уставился на неё, затем на сообщение, облизывая губы. Потом он посмотрел на капитана Эбби и мисс Депью. На их лицах не было ничего, кроме детского веселья. Больше всего его потрясла фраза про лук. Он не помнил её значения, но она выглядела как одна из тех невинных рекламных фраз, которые были закодированы. Возможно ли, что в своём волнении он неосознанно записал это?
Он скомкал бумагу и засунул ее в боковой карман. Затем он безрадостно хихикнул. К его огромному облегчению, капитан начал говорить с мисс Депью, как ни в чем не бывало, о лондонском Тауэре; и он смог незаметно уйти, прежде чем они перевели разговор на современность.
3
Возможно, мистер Нильсен был очень скептически настроенным человеком. Возможно, его разум был действительно парализован паникой, потому что первым делом, добравшись до своей каюты той ночью, он достал код и перевел сообщение с доски Уиджа. Невозможно было предположить, что оно что-то значит; но им двигало нечто более сильное, чем разум. Он покрылся холодным потом, когда обнаружил, что оно имеет столь же определенное значение, как и любое из предыдущих сообщений; и хотя это было не то, что можно было бы передать по беспроводной связи, он понимал, что это, вероятно, гораздо ближе к истине, чем любое из них. Вот как он перевел его:
Крайне важно потопить Эспаньолу после коварной угрозы. Мудрее пожертвовать жизнью. В противном случае смертная казнь неизбежна. Бегство за границу бесполезно. Завидное положение. Прекрасная возможность для героя.
Он не мог понять, как это произошло. Возможно ли, что в состоянии сильного кризиса, находясь за две тысячи миль от него, взволнованный разум может вызвать аналогичное беспокойство в другом разуме, сосредоточенном на той же проблеме? Вывел ли он эти фразы кода из какого-то подсознательного воспоминания и свел их к понятному предложению? Обман был единственной альтернативой, но и он был исключен. Все эти люди обладали низким интеллектом. Кроме того, они сами находились в той же опасности и, очевидно, ничего об этом не знали. Его код всегда был у него под рукой. И все же он чувствовал себя так, словно находился под микроскопом. Что это значит? Он чувствовал, будто сходит с ума.
Он ошеломленно и неуклюже прокрался в свою каюту, словно муха, выползшая из медового горшочка. После часа лихорадочного метания из стороны в сторону он задремал, и ему приснился лысый мужчина в универмаге «Харродс», который хотел продать ему защитный жилет, точную копию того, что спас лорда Уинчелси. Затем последовала ужасная череда кошмаров. Ему приснилось, что борта корабля прозрачны, и что он видит перископы бесчисленных подводных лодок, пенящихся рядом с ним в черной воде. Он не мог кричать, хотя был единственным человеком на борту, кто их видел, потому что его рот, казалось, был запечатан официальным сургучом — черным сургучом — с печатью немецкого орла. Затем, к своему ужасу, он увидел быстрые фосфоресцирующие линии дюжины торпед, устремляющихся к « Эспаньоле» со всех сторон света. Через мгновение раздался взрыв, от которого он, задыхаясь и борясь за жизнь, выпрыгнул из своей койки. Но это был не сон. Это был самый ужасный взрыв, который он когда-либо слышал, и в его комнате стоял серный запах. Он схватил пробковую куртку, висевшую на стене, распахнул дверь и выбежал наружу, пытаясь закрепить ее на ходу.
Когда прибыл стюард вместе с казначеем, каюта оказалась в их полном распоряжении; и после того, как стюард выбросил остатки ракеты через иллюминатор вместе с хитроумным приспособлением, предотвратившим причинение ею какого-либо реального ущерба под койкой мистера Нильсена, казначей своими руками помог ему отнести обвязанный латунью сундук в его кабинет.
«Мы скажем ему, что его каюта горела, и нам пришлось выбросить все содержимое за борт. Мы предоставим ему другую каюту и старый костюм на завтра. Тогда мы сможем спокойно осмотреть его вещи. Код у нас уже есть; но в его карманах может быть много других вещей. Верно. Надеюсь, он не прыгнет за борт от испуга. Хорошо, что мы предупредили другие каюты. Это вызвало ужасный шум. Вам лучше пойти и поискать его, как только мы уладим эту историю».
Но искать мистера Нильсена оказалось проще, чем найти его. Стюард три четверти часа обыскивал корабль, и его охватило опасение, что случилось худшее. Он с тревогой оглядывался с шлюпочной палубы, когда услышал где-то над головой сильный кашель. Он посмотрел на такелаж, словно ожидал найти мистера Нильсена на поперечных балках; но никого не было видно, кроме вахтенного на вороньем гнезде, темного на фоне звезд.
«Господин Нильсен!» — крикнул он. «Господин Нильсен!»
«Вы меня раздражаете?» — ответил хриплый голос. Казалось, он доносился из ниоткуда, сверху и сзади стюарда. Тот вздрогнул и через мгновение увидел голову мистера Нильсена, торчащую из-под скамей шестого судна. Он сидел на дне судна, чтобы укрыться от ветра, и какой-то символический Пак заставил его очень крепко, но вверх ногами, застегнуть пробковую куртку поверх пижамы, так что, если бы его бросили в воду, он бы точно утонул.
«Всё в порядке, мистер Нильсен, — сказал стюард. — Опасность миновала».
«Нас торпедировали?» Круглоглазое лицо с торчащими волосами все больше напоминало Бисмарка после кровавой расправы, и, казалось, не собиралось сдаваться.
«Нет, сэр! Удар немного повредил вашу комнату, но мы, должно быть, оставили врага позади. Вам повезло, сэр».
«Боже мой! Думаю, да! Корабль нисколько не поврежден?»
«Нет, сэр. В вашей каюте произошёл пожар, и, боюсь, им пришлось выбросить все ваши вещи за борт. Но кассир говорит, что сможет подготовить вам номер утром; и у нас для вас есть другая каюта».
«Тогда я прижмусь к кровати», — сказал мистер Нильсен. И он так и сделал. Его босые ноги поплыли вслед за стюардом по холодной мокрой палубе. У трапа они встретили призрачную фигуру капитана.
«Боюсь, вы пережили неприятное потрясение, господин Нильсен», — сказал он.
«О, ужас! Это было ужасно! Ужасно! Но видите ли, капитан, я был прав. И это только начало, по моей информации. Надеюсь, теперь вы примете все меры предосторожности».
«Боюсь, мистер Нильсен, они, должно быть, приняли нас за британский корабль. Я распорядился подсветить корабль, чтобы они больше не смогли нас перепутать. Видите? Я подсвечиваю аргентинский флаг прожектором, а название корабля выложено светящимися буквами высотой три фута по всему корпусу. Они могли прочитать его за десять миль. Приходите и посмотрите!»
Г-н Нильсен смотрел на происходящее с нарастающим ужасом.
«Но это же безумие!» — пробормотал он. « Эспаньола , говорю вам, обречена на полное уничтожение!»
Капитан покачал головой с улыбкой, полной скептицизма, которая развеяла последнюю надежду мистера Нильсена.
«Очень хорошо, тогда на этот раз мне следует выбрать внутреннюю каюту».
«Да. Конечно, свежего воздуха там не так много, но я думаю, что в «дыре» лучше. Если нас торпедируют, мы все погибнем вместе. Но в помещении от выстрелов безопаснее».
Несчастная фигура в пижаме последовала за стюардом, не сказав ни слова. Капитан смотрел на него с любопытством на своем широком красном лице. Он не был злым человеком; и если бы этот немец в пробковой куртке не был так готов позволить всем остальным на борту утонуть, он, возможно, почувствовал бы к нему то сочувствие, которое большинство людей испытывают к толстому трусу Фальстафу. Но он подумал о женщинах и детях, и его сердце ожесточилось.
Как только мистер Нильсен спустился вниз, свет погас, и корабль, словно тень, двинулся дальше. Капитан отправил несколько собственных сообщений по радио. Менее чем через час он получил ответ, и почти сразу же курс корабля был изменен.
Странным стечением обстоятельств оказалось, что ни у кого на борту не было одежды, подходящей для мистера Нильсена на следующий день. К обеду он появился в очень старом костюме, который элегантный маленький мистер Пеннифезер износил в банке. Мистер Нильсен теперь был идеальным воплощением школьных лет принца Крови и Железа, когда этот ужасный костюм уже вырос из кармана отца и порвал большинство пуговиц. Но его лицо было таким изможденным и серым, что даже женщины жалели его. В четыре часа дня капитан попросил его подняться на мостик и начал избавлять его от страданий.
«Мистер Нильсен, — сказал он, — боюсь, у вас было очень напряженное путешествие; и, хотя это очень необычно, я думаю, в сложившихся обстоятельствах будет справедливо посадить вас на другой корабль, если вы предпочитаете. У вас будет такая возможность сегодня вечером. Видите эти маленькие полоски дыма вон там? Это британские патрульные катера; и если хотите, я уверен, что смогу попросить их забрать вас и высадить в Плимуте. В Плимуте есть статуя сэра Фрэнсиса Дрейка. Вам стоит ее увидеть. Что вы думаете?»
Мистер Нильсен уставился на него. По щекам скатились две большие слезы благодарности.
«Я буду вам очень благодарен», — пробормотал он.
«Эти патрульные катера — просто чудесные создания, — продолжил капитан. — Всегда на стороне ангелов, как вы так проникновенно сказали на концерте. Они — морская полиция. Они направляют и охраняют нас всех, в том числе и нейтральных. Они разминируют. Они предупреждают нас. Они ведут нас. Они подбирают нас, когда мы тонем; и, как вы сказали, они дают нам горячий кофе; по сути, эти маленькие патрульные катера выполняют работу цивилизации. Наверное, вам не очень нравятся британцы в Швеции, но…»
«У меня нет национальных брежудиков», — поспешно сказал г-н Нильсен. «Я буду, несомненно, очень благодарен».
— Хорошо, тогда, — сказал капитан, — мы им сообщим.
В половине четвертого два патрульных катера стояли у причала. Это были « Олд Робин Грей» и « Рут» , и, похоже, они были в приподнятом настроении после недавних успехов.
Мистер Нильсен снова был озадачен, поднявшись на палубу, поскольку ему показалось, что он увидел нечто необычайно похожее на свой сундук в латунной окантовке, исчезающее в трюме «Старого Робина Грея». Его также озадачил конец оживленной беседы между мисс Депью и невероятно молодым морским офицером с дефектом речи, командовавшим патрулями.
«О нет! Боюсь, нам не нужна темница в Тауэре», — сказал этот худощавый юноша, в то время как мисс Депью, совершенно женственная и теперь улыбающаяся, как вьюнок, рассматривала все детали его фуражки и золотые полосы на рукаве. «Мы помещаем их в загородные дома, кормим, как бойцовых петухов, и даем им возможность гулять в цветочных садах».
Он радостно повернулся к капитану Эбби и, шепелявя, пробормотал над головой мистера Нильсена:
«Это была потрясающая расправа над вами, капитан. Кажется, мы задержали троих прямо в том суде, где вы бы сегодня проходили заседание. Вы ещё услышите об этом от Адмиралтейства. Это было великолепно! До свидания!»
Он отдал честь и, крепко схватив мистера Нильсена за руку, помог ему спуститься на палубу «Рут ».
«До свидания и удачи!» — крикнул капитан Эбби.
Он сиял над бортами Эспаньолы, словно большая красная осенняя луна, пробиваясь сквозь тонкий туман, начавший окутывать их.
«До свидания, мистер Нильсен!» — воскликнули мистер и миссис Пеннифезер, отчаянно размахивая руками.
«До свидания, господин Краусс!» — сказала мисс Депью; и тонкая злоба в ее голосе пронзила господина Нильсена, словно рентгеновский луч.
Но он быстро оправился, поскольку отличался гибкостью. Он уже с нетерпением ждал домашнего уюта, который теперь будут обеспечивать ему эти идиоты-британцы на протяжении всей войны.
Молодой офицер улыбнулся и снова отсалютовал мисс Депью. Мистер Нильсен подумал, что это очень элегантный молодой человек и яркий пример деградации Англии. Но на пухлой руке мистера Нильсена все еще оставались синяки от стальной хватки, которой эта худая молодая рука помогла ему подняться на борт, поэтому его выводы были неоднозначными.
Двигатели «Рут » теперь грохотали, а « Эспаньола» растворялась в гладкой серой гладистой воде. Они наблюдали за ней минуту или две, пока она не стала призрачной вдали. Затем молодой представитель британского Адмиралтейства повернулся, словно задумчивый хозяин, к своему пленнику.
«Хотите чаю?» — сочувственно прошептал он. «Ваш дядя Гиацинт, должно быть, доставил вам немало хлопот».
Герр Краусс невнятно проворчал. Он выглядел как очень довольный маленький Бисмарк.
Александр и леди
Эдгар Уоллес
широко известный как самый популярный писатель в мире в 1920-х и 1930-х годах, заработал целое состояние — по сообщениям, более четверти миллиона долларов в год в последнее десятилетие своей жизни, — но его расточительный образ жизни оставил его наследников в глубоких долгах после его смерти. Огромный успех, которым он пользовался в 1920-х и 1930-х годах, был беспрецедентным: сообщалось (возможно, преувеличенное его издателями), что каждая четвертая книга, проданная в Великобритании в те годы, была написана им.
По преданию, плодовитый Уоллес написал сто семьдесят романов, восемнадцать пьес и девятьсот пятьдесят семь рассказов; точные цифры установить невозможно, поскольку многие приписываемые ему произведения были «переработаны» после его смерти и предлагались как оригиналы, а в сборники рассказов вносились и выбрасывались различные материалы. Он также написал элементы многочисленных сценариев, включая первую британскую звуковую версию « Собаки Баскервилей» (1931); более ста шестидесяти фильмов, как немых, так и звуковых, были основаны на его книгах и рассказах, самым известным из которых является «Кинг-Конг» (1933), для которого он написал оригинальный сюжет и сценарий.
Уоллес создал множество постоянных персонажей, самая продолжительная серия которых посвящена комиссару Сандерсу, представителю Министерства иностранных дел Великобритании, чья задача заключалась в поддержании мира короля на речных территориях Африки; он появлялся примерно в дюжине книг, начиная с «Сандерса с реки» (1911). Самая популярная серия Уоллеса посвящена группе персонажей, впервые появившихся в «Четырех праведниках » (1905); на самом деле их было трое, так как один умер еще до начала повествования. Это были богатые дилетанты, которые пытались вершить правосудие, когда закон не в состоянии или не желает этого делать; было пять продолжений. Большинство других персонажей его серий появлялись в рассказах, опубликованных в различных газетах и журналах, а затем собранных в книги.
Нетипично, но патриотически настроенный Уоллес также написал сборник рассказов, посвященный подвигам Гейне, немецкого секретного агента, рассказанный от первого лица. Неудивительно, что Гейне постоянно принижает интеллект британцев — да и вообще всех, кто не немец, — и считает британскую секретную службу посмешищем. Также неудивительно, что Гейне терпит неудачу в одном приключении за другим, почти с юмором находя кого-то другого, на кого можно свалить вину за свои провалы.
Рассказ «Александр и леди» был впервые опубликован в октябрьском номере журнала «Short Stories» за 1918 год; впервые он был включен в сборник «Приключения Гейне» (Лондон, издательство Ward, Lock & Co., 1919).
Александр и леди
Эдгар Уоллес
Работа в секретной службе в мирное время — это просто смешно, да и зарплата там смехотворная. Люди говорят о баснословных суммах, которые наше правительство тратит на этот вид работы, и я не сомневаюсь, что каждый год тратилась очень большая сумма, но этого хватало надолго. Даже господин Креслер из Бременско-Америкаской линии, который выдавал мне ежемесячный чек, обычно кивал и подмигивал, когда вручал мне двести марок.
«Ах, мой добрый Гейне, — говорил он, поглаживая свою небритовую бороду, — правительство выставляет меня дураком, но, полагаю, мне не стоит спрашивать, кто ваш второй плательщик?»
«Герр Кесслер, — серьезно сказал я, — уверяю вас, что это вся сумма, которую я получаю от правительства».
«Ну и что!» — говорил он и качал головой: «Ах, вы близкие друзья, и мне не стоит задавать вопросов!»
Делать было особо нечего, разве что время от времени следить за некоторыми негодяями, крайними социалистами и парнями, сбежавшими из Германии, чтобы избежать военной службы. Я часто жалел, что работы не так много, ведь можно было бы немного заработать на свои расходы. К счастью, двое или трое очень влиятельных людей в Нью-Йорке и Чикаго знали о моей работе и приписывали мне гораздо больший доход, чем у меня был на самом деле. Репутация состоятельного человека очень полезна, и в моем случае она приносила мне всевозможные комиссионные и небольшие чаевые, которые я мог выгодно использовать на Уолл-стрит, и так или иначе я жил комфортно, имел хорошую квартиру на Риверсайд-драйв, занимался скачками и время от времени ездил в Вашингтон за счет правительства.
Я впервые узнал о вероятности начала войны в июле. Думаю, мы, немцы, понимали ситуацию в Европе гораздо лучше, чем англичане, и уж точно гораздо лучше, чем американцы, и мы знали, что события в Сараево — кстати, бедный Кляйн из нашей службы и мой старый коллега погиб от бомбы, предназначенной для эрцгерцога, хотя, похоже, никто этого не заметил — приведут к войне, которую Австрия ожидала или искала повод для начала в течение двух лет.
Если я правильно помню, убийство было совершено в воскресенье утром. Нью-йоркские газеты опубликовали эту историю в тот же день, а в понедельник днем меня вызвали в Вашингтон, и во вторник вечером после обеда я встретился с секретарем, который руководил нашим департаментом.
Секретарь был очень серьёзен и сказал мне, что война почти неизбежна, и что Австрия полна решимости окончательно урегулировать конфликт с Сербией, но опасается вмешательства России, и что война не может быть локализована, потому что, если Россия начнёт войну, в неё будут вовлечены также Германия и Франция.
Лично мне никогда не нравились французы, и мой французский не особенно хорош. Я надеялся, что он скажет нам, что Англия обеспокоена, и спросил его, не так ли это. К моему разочарованию, он сказал, что Англия, конечно же, не будет воевать, что она останется нейтральной и что были отданы строгие приказы, запрещающие любые действия, которые могли бы каким-либо образом расстроить англичан.
«Их армия, — сказал он, — недостойна презрения, но их флот — самый мощный в мире, и его применение может иметь очень серьезные последствия».
Говорить о войне казалось еще слишком рано, газеты все еще были полны длинных описаний сараевской резни и вывоза тела эрцгерцога, и я вспомнил, с какой поразительной уверенностью говорил наш секретарь.
Должен признаться, я был разочарован, потому что провел очень много времени в Англии, Шотландии, Ирландии и Уэльсе, устанавливая связи с хорошими друзьями, которые, как мне казалось, могли бы мне помочь в случае войны. Я подготовился к этому, основав Китайское информационное бюро — небольшое предприятие с офисом на Флит-стрит, которое, по идее, занималось сбором новостей о Китае и их распространением среди лондонской и провинциальной прессы, а также пересылкой лондонских писем в некоторые журналы в Пекине, Тяньцзине и Шанхае.
Конечно, деньги были найдены департаментом, и это не принесло финансового успеха, но это было хорошим началом на случай, если когда-нибудь придется работать в Лондоне, поскольку я был зарегистрирован как натурализованный гражданин Чили, и было крайне маловероятно, что Чили будет воевать с какой-либо европейской державой.
3 августа 1914 года я получил сообщение из Вашингтона, закодированное в британском ведомстве, в котором говорилось, что война с Англией неизбежна и что я должен отплыть на первом же корабле и приступить к своим обязанностям в Лондоне, полностью контролируя британское ведомство.
Я был вне себя от радости, узнав эту новость, и знаю, что такие люди, как Стохвассер, Вессер и другие сотрудники моего департамента, смотрели на меня с завистью. Они не считали, что перед ними стоит легкая задача, потому что американская секретная служба очень компетентна; но они думали, что мне невероятно повезло — и это действительно так — работать в стране с населением в сорок миллионов человек, большинство из которых, как сказал один из их писателей, были глупцами.
Я приземлился в Ливерпуле 11 августа. Мой паспорт был в порядке, и я немедленно отправился в Лондон. Никаких признаков волнений не было. Я видел много солдат, направлявшихся на свои базы; и, прибыв в Лондон, я сразу же получил доклады от наших многочисленных агентов.
С какой гордостью я созерцал великолепную слаженность нашей системы! Когда император нажимал кнопку «Мобилизация», он призывал, помимо своих солдат, тысячи доблестных сердец и блестящих умов из двадцати стран, полных желания и радости работать на благо нашей любимой Родины.
Шестеро из нас встретились в модном ресторане недалеко от Трафальгарской площади. Среди них были Эмиль Штайн, называвший себя Робинсоном, Карл Бессер — нет необходимости перечислять все их псевдонимы — Гейне фон Ветцль, Фриц фон Кан и Александр Коос.
Штайн прибыл из Голландии накануне вечером, а Фриц фон Кан приехал из Глазго, где он работал портье в отеле. Эти люди, как я уже говорил, были мне знакомы, и друг с другом тоже, но были тысячи неизвестных, у которых были свои секретные инструкции, которые следовало раскрыть только в случае войны, и с которыми нам нужно было связаться.
Я кратко объяснил процедуру и метод идентификации наших агентов. Каждый немецкий агент должен был подтвердить свою добросовестность, предъявив три использованные почтовые марки Никарагуа. Это простой метод идентификации, поскольку нет ничего предательского или подозрительного в том, чтобы человек носил в своем кошельке марку нейтральной страны номиналом десять, двадцать или пятьдесят сантимов.
Я отправил Эмиля Штайна в Портсмут и поручил ему связаться с моряками флота, особенно с офицерами. Бессер был направлен в судоходный центр на западном побережье, чтобы доложить обо всех лодках, которые выходили из порта и заходили в него. Я отправил Кана и его семью в автомобильную поездку на восточное побережье с инструкциями выяснить, какие новые береговые укрепления создаются.
«Вы должны проявлять крайнюю осторожность, — сказал я; — хотя эти англичане очень глупы, они легко могут случайно что-нибудь обнаружить. Делайте краткие записи обо всем, что видите и слышите, и используйте код № 3 только в случае крайней необходимости». Мы закончили ужинать, выпили за «The Day» и пробормотали себе под нос «Deutschland uber Alles», после чего разошлись, Коос пошел со мной.
Коос был штабным офицером Имперской службы, и хотя он не был дворянином, к нему относились с величайшим уважением. Он был прекрасным, красивым парнем, очень популярным у девушек и типично британской внешности. Его английский был так же хорош, как и мой, а это о многом говорит. Я отправил его в Вулвич, потому что, будучи американским изобретателем (он провел четыре года в Штатах), он прекрасно подходил для того, чтобы собирать факты, представляющие наибольший интерес для правительства.
Я несколько дней не видел Кооса, и тем временем был очень занят договоренностями со своими курьерами, которые должны были доставить результаты наших открытий через нейтральную страну в Германию. Принятая мной система была очень простой. Мои заметки, написанные индийскими чернилами, отдельно фотографировались с помощью фотоаппарата. Закончив двенадцать снимков, я открывал фотоаппарат в темной комнате, аккуратно сматывал катушку и запечатывал ее, так что она выглядела как неэкспонированная пленка. Я утверждал, что, хотя английские военные власти конфискуют фотографии, которые явно были сделаны, они могут разрешить использование пленок, которые, по-видимому, не были использованы.
Я договорился встретиться с Коосом вечером 17 августа и отправился на место встречи, заняв столик на двоих. Едва я сел, как, к моему удивлению, вошел Коос в сопровождении очень симпатичной английской девушки. Он прошел мимо меня, лишь бросив на меня легкий косой взгляд, и сел за соседний столик. Меня это позабавило. Я знал слабость нашего доброго Кооса к дамам, но также знал, что он отличный следователь и, вероятно, совмещает работу и удовольствие. В этом я оказался прав. Ужин закончился — и невинный смех девушки снова заставил меня улыбнуться — и Коос вышел, держа девушку под руку.
Проходя мимо моего столика, он уронил записку, которую я прикрыла салфеткой. Убедившись, что меня никто не видит, я прочитала записку.
«Отличные результаты. Встретимся без пятнадцати одиннадцать у станции метро "Пикадилли"».
Я встретил его в назначенное время, и мы прогулялись по улице Джермин-стрит.
«Что ты о ней думаешь?» — таким был первый вопрос Кооса.
«Очень красиво, мой друг, — сказал я. — У тебя превосходный вкус».
Он усмехнулся.
«Мне тоже невероятно повезло, дорогой Гейне. Эта дама — дочь одного из главных орудийных конструкторов в Вулвиче».
Он посмотрел на меня, чтобы оценить эффект от своих слов, и, признаюсь, я был поражен.
«Прекрасно, мой дорогой!» — тепло сказал я. «Как вы с ней познакомились?»
«Небольшой акт галантности, — небрежно заметил он; — если дама, идущая по Блэкхит, подвернула лодыжку, что может быть естественнее, чем предложить ей помощь до ближайшего скамейки? Довольно болтливая девчонка — типичная англичанка. Она — кладезь информации. Единственная дочь, и, боюсь, немного избалованная, она, несомненно, знает секреты строительства, о которых технические специалисты правительства ничего не знают. Можете себе представить, чтобы немец обсуждал военные дела со своей дочерью?»
«Чему ты у неё научилась?» — спросил я.
Коос помолчал немного, а затем сказал: «Пока что очень мало. Естественно, я очень беспокоюсь о том, чтобы не напугать ее и не вызвать у нее подозрений. Она охотно общается, у нее есть доступ в кабинет отца, и, насколько я понимаю, она практически хранит все ключи от дома. Сейчас я объясняю ей необходимость сохранять в тайне нашу дружбу, и, справедливости ради, она так же, как и я, обеспокоена тем, чтобы наши тайные встречи не дошли до ее отца».
Мы шли молча.
«Это может быть очень важное событие», — сказал я.
«Это гораздо масштабнее, чем вы себе представляете, — ответил Александр; — между союзниками наверняка произойдет обмен конфиденциальными мнениями об артиллерии, и хотя нам нечего узнать от англичан, возможно, французы направят в Вулвич заказы на вооружение. В этом случае наш маленький друг может оказаться кладезем информации. Я смотрю на несколько месяцев вперед, — сказал он, — и поэтому позволяю нашей дружбе развиваться постепенно».
Я не видел Кооса целую неделю, разве что мельком увидел его в кафе «Рише» с его очаровательной спутницей. Однако он меня не заметил, и, поскольку было желательно, чтобы я не мешал, я не пытался дать о себе знать.
В конце недели мы встретились по предварительной договоренности, которую договорились через рубрику советов одной лондонской газеты. Я был в очень приподнятом настроении, так как Штейн, Бессер и Кан прислали превосходные отчеты, и мне оставалось лишь дождаться ободряющих новостей от Александра, чтобы мое счастье стало еще более полным.
«Вы помните токарный станок для орудий, о котором я вам говорил, — сказал он. — Мой друг, вы можете считать, что чертежи находятся у вас в руках».
«Как это произошло?»
«Я как-то между прочим упомянул своей маленькой дочке, что интересуюсь изобретениями и что только что выпустил на американский рынок новый токарный станок, и она была очень взволнована. Она спросила, слышал ли я о токарном станке в Вулвиче, и я ответил, что слышал слухи о существовании такого станка. Она была очень рада возможности поделиться со мной информацией и спросила, не сохраню ли я этот факт в строжайшей тайне, если она покажет мне чертежи, потому что, — тихо рассмеялся он, — она не думала, что ее отцу понравится, если чертежи покинут его кабинет!»
«Вы должны быть осторожны с этой девушкой, — сказал я, — её могут обнаружить».
«Никакой опасности нет, мой дорогой друг, — сказал Александр. — Она самая проницательная женщина на свете. Она мне начинает нравиться, если вообще можно любить этих отвратительных людей — она же совсем ребёнок!»
Я велел ему поддерживать со мной связь и отпустил его, чувствуя себя, как говорят англичане, «в хорошей форме». Утром я отправил курьера на континент, сообщив подробности о Британском экспедиционном корпусе. Во Франции было всего две бригады — и это после трех недель подготовки! В Германии все солдаты были мобилизованы и находились в штабах своих корпусов или армий за несколько недель до этого — каждый полк занял свои боевые позиции. Две бригады! Это было бы забавно, если бы не жалко!
Вскоре после обеда Бессер подошел ко мне в очень возбужденном состоянии.
«Весь британский экспедиционный корпус, состоящий из трех дивизий, находится во Франции, — сказал он, — и, что еще важнее, он действует согласованно».
Я улыбнулась ему.
«Бедняга мой, кто тебя дергал за ногу?» — спросил я.
«Информация конфиденциально передана прессе и будет обнародована завтра», — сказал он.
«Ложь, — спокойно сказал я, — ты слишком доверчив. Англичане — самые глупые лжецы в мире».
В ту ночь, когда я поехал на машине в Горселтон, где у нашего очень хорошего друга, барона фон Герца-Миссенджера, было симпатичное небольшое поместье, я был не так уж и спокоен.
«Гайне, — сказал он, отведя меня в свой кабинет и закрыв дверь. — Я получил по радио сообщение от Крейгсминистериума [Прусского военного министерства] о том, что весь Британский экспедиционный корпус высадился и выстроился в строй».
«Невозможно, герр барон», — сказал я, но он покачал головой.
«Это правда — наша разведка в Бельгии непогрешима. Я не хочу вмешиваться в ваши дела, поскольку я всего лишь скромный доброволец в этом великом деле, но советую вам уделить немного больше внимания армии. Возможно, мы недооценили военную помощь, которую может предложить Великобритания».
«Английская армия, господин барон, — твердо сказал я, — почти столь же незначительна, как и американская армия, которая существует только на бумаге! Тем не менее, я приму ваш совет».
Я вернулся в город и отправил еще одного курьера, поскольку Торпингтонский лакокрасочный завод (о котором я расскажу позже) еще не был оборудован радиосвязью.
В тот вечер я снова увидел Александра. Это было за ужином в «Фрице», и он выглядел прекрасным мужчиной. Я гордился страной, которая смогла породить такой тип. Где, спрашиваю я вас, среди пузатых англичан и тощих шотландцев с их волосатыми коленями и овечьими голенями вы могли бы найти себе равных этому красавцу-саблеечнику? Труси, коварная Альбион, дрожи в килте, ненавистные шотландцы (общеизвестно, что королевский и высокородный принц Руппрехт Баварский является законным королем Шотландии), трепещи, дикий Уэльс и ненадежная Ирландия, когда вы идете с оружием против страны, которая может породить таких людей, как Александр Коос!
Я никогда не видела девушки, которая выглядела бы более сияющей и счастливой, чем молодая женщина, сидевшая напротив моей подруги. В ее глазах горел огонек, а щеки румянец красноречиво выдавал ее радость.
Позже я увидел Александра. Он тайком зашёл ко мне в комнату.
«Вы принесли чертежи?» — спросил я. Он улыбнулся и покачал головой. «Завтра, мой друг, ко мне придут не только чертежи токарного станка, не только новая модель орудийного монтировки, но и сама дама. Мне нужно ваше разрешение уехать послезавтра домой. Я не могу ждать, что принесет будущее».
«Вы сможете провезти планы мимо английской полиции?» — спросил я, немного обрадовавшись, что он вызвался выступить в качестве курьера в столь опасной миссии.
«Нет ничего проще».
«А у девушки... есть ли у вас её паспорт?»
Он кивнул.
«Как далеко вы готовы завести её?»
«В Роттердам», — тут же ответил он.
В каком-то смысле мне было жаль. Да, боюсь, я сентиментальный человек, а «сентиментальность не живет в кармане агента», как говорится. Жаль, что этого можно было избежать. Я пожал плечами и собрался с духом, помня, что она англичанка и что все это ради Родины.
«Ты должен прийти сегодня вечером в кафе «Рише» и стать свидетелем нашего ухода, — сказал Александр; — ты увидишь, что она будет нести кожаный футляр, похожий на те, которые школьницы используют для книг и упражнений. В таком случае, мой друг, материала хватит, чтобы занять наших друзей в Берлине на целый месяц».
Я попрощался с ним, дав ему некоторые указания относительно того, как ему следует действовать после прибытия в штаб, и провел остаток ночи, кодируя сообщение для нашего Александра, чтобы тот передал его с собой. Встреча с девушкой была назначена на восемь часов вечера.
Его столик (уже забронированный) был № 47, у окна, выходящего на Пикадилли. Я позвонил в кафе и забронировал столик № 46, потому что мне не терпелось стать свидетелем этой комедии.
Теперь всё шло как по часовой стрелке — и позвольте мне сказать, что гладкость всех приготовлений во многом объяснялась очень тщательной и кропотливой организационной работой, которую я проделал в мирные времена. Мы, немцы, отличаемся вниманием к деталям и тщательностью, и по этой причине (помимо присущих нам качеств простоты и честности, помимо превосходства нашей культуры и нашего возвышенного идеализма) мы были непобедимы на протяжении веков.
Вы должны помнить, что я находился в Лондоне в качестве представителя китайского информационного бюро. Я также был агентом фирмы-импортера в Шанхае. Поэтому было вполне естественно, что мне звонили в любое время дня и ночи с предложениями товаров.
«Я могу отдать вам сто двадцать тюков манчестерской продукции по цене 125».
Теперь, сложив 120 и 125, получаем 245, и, обратившись к своему «простому коду», к абзацу 245, я обнаруживаю следующее:
«Сегодня 2-й батальон Гранитширского полка отправился на корабле в плавание».
Мелкие агенты хранили этот код (содержащий 1400 простых предложений для отслеживания всех морских или военных перемещений) в небольшом томе. Код был напечатан на одной стороне очень тонких бумажных листов, которые были пористыми и впитывающими, как промокательная бумага.
Одно пятно чернил, капнутое на лист, может уничтожить дюжину — факт, который обнаружили наши небрежные агенты. В центре книги (как карандаш в обычной книге) прикреплена крошечная трубочка из тончайшего стекла, содержащая немного черного красителя. Агенту, опасающемуся обнаружения, достаточно резко надавить на обложку книги, и содержимое книги превратится в черную, пропитанную влагой массу. Нужно ли говорить, что это остроумное изобретение немецкого происхождения?
[На самом деле, его изобрела американская секретная служба — EW]
Поэтому мои дни были очень насыщенными. Сообщения поступали со всех сторон, и некоторые из них были совершенно неожиданными. Как же, спросите вы, нашим агентам удалось сделать эти открытия?
Существует множество способов передачи информации. Родственники солдат всегда охотно рассказывают о своих подчиненных и, если знают, сообщат, когда те покидают корабли, которыми пользуются, а иногда и другие важные факты, но особенно полезны сведения о портах и датах отправки.
Кроме того, офицеры иногда беседовали за обедом и ужином и рассказывали своим женщинам военные секреты, которые официант мог мысленно запомнить и передать в соответствующие инстанции. Однако нашими лучшими агентами были парикмахеры, портные, подологи и дантисты. Англичане всегда обсуждали дела с парикмахером или с человеком, который подбирает им одежду, а поскольку почти каждый портной шил военную форму, и очень большое количество портных в Лондоне были немцами или австрийцами, у меня было немало новостей.
Портные полезны, потому что работают по расписанию. Одежду нужно доставить к определенной дате, и обычно человек, заказывающий костюм, сообщает портному дату своего отъезда из Англии. Другие полезные специалисты по поиску талантов — работники турецких бань и дантисты. Человек в кресле дантиста всегда нервничает и пытается подружиться с оперирующим хирургом.
Из всех агентств официант на самом деле наименее полезен, потому что писатели уже много лет указывают на тот факт, что большинство официантов — немцы. Но правда в том, что большинство ресторанных официантов — итальянцы, и именно среди официантов, работающих в спальнях, можно найти преобладание моих соотечественников.
Ровно в восемь часов я занял свое место за столом и заказал превосходный ужин (мой официант, естественно, был хорошим немцем) и бутылку рейнского вина. Через несколько минут после того, как я сделал заказ, прибыли Александр и девушка. Она была одета в длинное дорожное пальто из туссорского шелка и несла — как я и заметил — блестящую коричневую кожаную папку. Она аккуратно положила ее мне на колени, когда села, и приподняла вуаль.
Она выглядела немного бледной, но охотно улыбалась в ответ на шутки Александра. Я наблюдал, как она медленно снимала перчатки и расстегивала пальто. Ее взгляд был устремлен в никуда. Несомненно, ее мучила совесть.
Неужели тебя мучает мысль о доме, девчонка, откуда ты бежала и никогда не вернулась? Неужели тебя мучает картина твоего убитого горем и разоренного отца, оплакивающего дочь и свою честь? Не бойся, малышка, твоя измена обогатит избранных Германского Бога, этих Объединяющих Мир, Предопределенных и Предназначенных к Имперскому Величию!
Так я думала, наблюдая за ней и слушая.
«Ты уверен, что всё будет хорошо?» — тревожно спросила она.
«Пожалуйста, поверьте мне», — улыбнулся Александр. (Ах, этот хитрый мошенник — как же я восхищалась его хладнокровием!)
«Ты готов ехать — ты собрал вещи?» — спросила она.
«Ты так же готова, как и я, дорогая Элси. Пойдем, позволь мне спросить тебя, — поддразнил он, — у тебя есть все эти чудесные планы, которые, как мы надеемся, принесут нам состояние после свадьбы?»
Он ведь обещал это — что бы сказала великодушная фрау Коос-Меттлехайм по поводу этого вероломства со стороны ее мужа?
«У меня есть все планы», — начала она, но он заставил ее замолчать, бросив на нее предупреждающий взгляд.
Я наблюдал за ужином, но почти ничего не слышал. Всё это время она, казалось, засыпала его тревожными вопросами, на которые он давал успокаивающие ответы. Они дошли до сладостей, когда она начала шарить по карману. Я предположил (и правильно), что она ищет платок, и (ошибочно), что она плачет.
Ее поиски оказались безрезультатными, и она жестом подозвала официанта.
«Я оставила маленькую сумочку в женском туалете — в ней мой носовой платок; не могли бы вы попросить уборщицу принести сумочку?»
Официант ушел и вскоре вернулся с двумя мужчинами в ливреях отеля. Я сидел рядом и мог видеть лица девушки и Александра, и заметил на его лице забаву от того, что двум слугам приходится нести одну маленькую сумку.
Затем я услышала, как заговорила девушка.
«Положите руки ладонями вверх на стол», — сказала она. Я все еще смотрел на лицо Александра. Сначала на нем читалось изумление, затем гнев — потом я увидел, как его лицо посерело, а в глазах закрался смертельный страх. Девушка держала автоматический пистоль, и дуло было направлено на грудь Александра. Она наполовину повернула голову к слугам.
«Вот ваш человек, сержант, — быстро сказала она. — Александр Коос, он же Ральф Бертон-Смит. Я обвиняю его в шпионаже».
Они надели на Александра стальные наручники и вывели его наружу, девушка последовала за ним. Я неуверенно поднялся и пошел следом. В вестибюле собралась довольно небольшая толпа, пришедшая на ум при первом же слухе о столь сенсационном событии. Здесь Александр впервые заговорил, и было любопытно, как в волнении его безупречный английский стал ломаным и хриплым.
«Кто ты? Ты ошибся, мой друг».
«Я офицер британской разведки», — сказала девушка.
«Гиммель! Секретная служба!» — воскликнул Александр. — «Я думал, что нет!»
Я видел, как его уводили, и прокрался домой.
Они заманили его в ловушку. Девушка с вывихнутой лодыжкой ждала его в тот день на Блэкхите. Она заманивала его, рассказывая о своих планах, пока он не поведал ей о своих приблизительных планах. Пока (как он думал) он затягивал сеть вокруг нее, она затягивала сетку вокруг него еще туже… Фух! Меня аж дрожь пробирает от одной мысли об этом!
Неужели в Англии все-таки существовала секретная служба? Мои следы были слишком хорошо заметены; с Александром я ничего не мог поделать. Он меня не предаст. В этом я был уверен. И все же, чтобы быть совершенно уверенным, я уехал на следующую ночь в Данди, и именно там я оказался, когда пришло известие о том, что Александра застрелили в лондонском Тауэре.
Рыцарь Попинджея
ВАЛЕНТАЙН УИЛЬЯМС
Сын Дж. Дугласа Уильямса, главного редактора агентства Reuters, Джордж Валентайн Уильямс (1883–1946) пошел по стопам отца и начал свою карьеру журналиста, часто возвращаясь к ней даже после того, как добился успеха как автор двадцати пяти романов в жанре криминала, детектива и шпионажа.
В 1905 году, в возрасте двадцати одного года, он стал берлинским корреспондентом агентства Reuters, но в 1908 году ушел, чтобы работать в Daily Mail , став одним из первых аккредитованных военных корреспондентов в Первой мировой войне в 1915 году. Позже в том же году он поступил на службу в Ирландскую гвардию, дослужился до звания капитана и был награжден Военным крестом. Во время выздоровления от контузии он начал писать триллеры по совету своего друга Джона Бучана.
Он написал несколько мемуаров о своем военном опыте: « С нашей армией во Фландрии » (1915), под псевдонимом Г. Валентайн Уильямс, и «Приключения прапорщика» (1917), но затем создал свое первое художественное произведение — «Человек с косолапостью » (1918), также под псевдонимом Дуглас Валентайн, представив доктора Адольфа Грундта, известного как «Косолапый», одного из первых великих криминальных авторитетов, появившегося в шести книгах. Среди других персонажей, созданных Уильямсом, — Тревор Дин, гениальный английский полицейский в очках (хотя большинство его дел происходит в Соединенных Штатах), и мистер Тредголд, портной с Сэвил-Роу и детектив-любитель.
Разделив свое время между Англией, Французской Ривьерой и Соединенными Штатами, Уильямс написал тридцать книг, а также занимался актерской деятельностью, читал лекции и писал сценарии. С началом Второй мировой войны он был завербован в британскую секретную службу и направлен в британское посольство в Вашингтоне, округ Колумбия, но уволился до окончания войны, чтобы переехать в Голливуд и работать сценаристом, хотя ни один из его сценариев так и не был экранизирован.
Фильм «Крадущийся зверь» (1935), основанный на одноименном романе Уильямса 1928 года, был снят британской студией Stafford. Действие разворачивается в Дарданеллах и рассказывает историю таинственного британского шпиона, которому помогает американская девушка в краже планов фортификационных сооружений. Рассказ Уильямса «Туман» лег в основу одноименного фильма студии Columbia Pictures 1933 года. Режиссером фильма выступил Альберт С. Рогелл, а главные роли исполнили Мэри Брайан, Дональд Кук и Реджинальд Денни.
Рассказ «Рыцарь-попугай» был впервые опубликован в книге «Нож за занавесом » (Лондон, Hodder & Stoughton, 1930).
Рыцарь Попинджея
ВАЛЕНТАЙН УИЛЬЯМС
я
Полагаю, нигде на британском фронте во Франции вы не нашли бы более красивого и элегантного офицера, чем мой друг Луций. Высокий, светловолосый, голубоглазый, с тонкой прядью усов, настолько ухоженных, что мы называли их «мечтой флэпперши», он всегда, при любых обстоятельствах, был безупречно одет с головы до ног. Он пользовался своим капитанским правом носить полевые сапоги и шпоры, и его сапоги, идеально облегающие его стройную ногу и блестящие, как зеркало, были вечным свидетельством вкуса их владельца и мастерства его слуги. Его форма всегда была безупречной: пуговицы никогда не тускнели; и я никогда не видел его грязным, изможденным или расстроенным. Потому что его темперамент был таким же бодрым, как и все остальное. Каждый раз, когда я видел его, я вспоминал того щеголеватого рыцаря, который вызвал гнев Гарри Хотспура в «Генрихе IV».
Луций был моим другом, но когда я отдавал дань уважения его внешнему облику, мне иногда казалось, что больше ничего и сказать о нём нечего. Из всех этих бездельников в хаки на фронте, от дополнительных адъютантов до командиров, бог знает, кем они были на отдалённых базах, мы считали его самым ярким примером. И хуже всего было то, что он был так бесстыдно и откровенно признавал это. У него была какая-то неопределённая работа (вместе с которой он владел великолепным автомобилем Vauxhall) в разведке корпуса, и когда мой батальон отдыхал, он часто приезжал из штаба корпуса и навещал меня.
Я никогда не забуду случай, когда он открыто заявил в нашей столовой о своем удовлетворении тем, что не участвует в боевых действиях. На фронте же ребята были очень широкими взглядами. Человек держался особняком, как говорится, и редко интересовался кем-либо еще, пока тот хорошо выполнял свою работу. Это показывает вам, что старый Луций сам напросился, когда начал возмущаться в нашей столовой по поводу своего безделья.
Мы пили чай в какой-то грязной таверне, когда внезапно вошел Луций, как обычно, безупречно одетый. Он тут же принялся за дело.
«Привет, мой храбрый пеший воин, — сказал он мне, — я давно хотел тебя навестить, но не хотел, пока ты был у линии фронта. В этом секторе слишком много артиллерийских обстрелов, что мне совсем не по душе».
За чайным столом как будто повисла холодная пелена, но никто ничего не сказал. Я усадил его рядом с собой, налил ему кружку чая, поставил сверху сгущенное молоко, буханку хлеба, масло и джем. Мне не пришлось его представлять, ведь он и раньше часто бывал у нас в столовой.
«Ну и как у тебя дела?» — спросил он меня, угощаясь.
«Довольно слабые», — ответил я. «Во время нашей службы в окопах нас сильно обстреливали, а когда мы перешли к поддержке, обстрелов было ещё больше».
«Как же это ужасно!» — воскликнул Луций с набитым хлебом и вареньем ртом. «И подумать только, если бы у меня не было такого богатого воображения, я бы тоже пошел в пехоту. Я бы ужасно испугался, если бы ко мне подлетел снаряд; уверен, я бы убежал. Черт возьми, как же я рад, что у меня хватило ума выбрать хорошую, безопасную работу, как моя, с приличными условиями, и… да какого черта, некоторые из вас, ребята, не спали в постели несколько дней… правда?»
В тот день с нами за чаем пил Блинкерс, наш заместитель, кадровый офицер, демобилизованный ещё со времён Монса и всех остальных, и я знал, что для него подобные разговоры были как красная тряпка для быка. Краем глаза я заметил, как он ощетинился. Я пнул Люциуса под столом, но он не обратил на это внимания и продолжил болтать.
«Я всегда мог в точности представить, что значит быть под обстрелом, — продолжил он, — и я был полон решимости изо всех сил постараться найти работу, которая позволила бы мне избежать этого. Поэтому я оставил пехоту на потом… на случай, если все остальное не сработает».
Шоры у него всё больше опухали, и он постоянно откашливался, что, как мы все понимали, предвещало беду.
«…Я всегда мог обратиться к тебе, — продолжал Люциус, — ты бы помогла мне получить комиссию в своей компании, не так ли, Билли?»
Он повернулся ко мне со своей обаятельной улыбкой, так что не увидел, что Блинкерс вот-вот лопнет от злости. Поэтому он буквально подпрыгнул, когда Блинкерс ударил ладонью по столу и закричал:
«И неужели вы действительно думаете, что этот полк, который был отмечен великим герцогом за свою роль при Ватерлоо, который сражался вместе с гвардейцами при Инкермане, который… который… который был одним из последних, кто покинул Спион-Коп, который… который… который… получил две Креста Виктории и четыре ордена «За выдающиеся заслуги» в этой войне, даст офицерское звание такому трусливому придурку, как вы? Неужели вы действительно воображаете, что… что… офицер, который гордится своей легкой работой, является достойным компаньоном для джентльменов Англии, которые откликнулись на призыв своей страны и вносят свой вклад? Позвольте мне сказать вам, сэр, что вам было бы подобающе скрыть свое удовлетворение своей неуязвимостью перед… э-э… неудобством и… э-э… опасностью, а не дискредитировать себя, а также офицера, который счел нужным представить вас здесь!»
А старый Блинкерс встал и демонстративно вышел оттуда.
Луций повернулся ко мне с ничего не выражающим лицом.
«Прости, старина, похоже, я поставил тебя в один ряд со собой в немилость майора. Думаю, самым достойным моим поступком будет уйти, принеся смиренные извинения за то, что я стал невинным участником этой неприятной сцены…»
Он поднялся на ноги и оглядел стол.
«…тем более что я уже допил чай!» — добавил он.
Никто не попытался его остановить, и я вышел с ним проводить. Когда мы отошли от эстамината, он, посмеиваясь, сказал:
«Дорогая Билли, какой бесценный тип! Он говорил прямо как на вербовочном плакате! Ты видела, как он грозил мне пальцем? „Ты делаешь свое дело?“ О боже, как же мне нравится армия!»
«Луций, — сказал я, — я всегда защищал тебя, когда ты поднимал на людей духом, ведя себя высокомерно по отношению к своей легкой работе. Но я ни за что не позволю тебе делать это в моей же собственной неразберихе».
«Черт возьми, старик, я всего лишь издевался…»
«Я об этом мало что знаю», — ответил я, — я был довольно раздражен тем, что он так изобразил старого Блинкерса: Блинкерс, несмотря на все свои старомодные замашки, был чертовски хорошим офицером и храбр, как лев. «Если у тебя комфортабельное место, это твое дело. Но если ты действительно зануда, то лучше держи свое мнение при себе, вместо того чтобы выставлять его напоказ перед парнями, которые только что демобилизовались. Могу сказать тебе вот что: в следующий раз, когда они начнут тебя доставать, я, черт возьми, больше не буду за тебя заступаться!»
Это было довольно прямолинейно, не так ли? И я хотел его вывести из себя. Но он и глазом не моргнул.
«Бедный старый Билли, — сказал он, улыбаясь мне. — Ты же знаешь, что всегда заступался за брата Мэри».
«Тот факт, что я помолвлен с твоей сестрой, тут ни при чем. И это уж точно не помешает мне немедленно отправиться в магазин "Blinkers" и извиниться за то, что я тебя туда привел…»
«Дорогой старина!» — он похлопал меня по спине. — «Значит, ты тоже считаешь меня занудой?»
«Разве ты сам не говорил, что боишься снарядов?»
«Ну разве не так?»
«Да. Но, черт возьми, никто не гордится этим!»
«Зачем притворяться тем, кем ты не являешься?»
Он был до невозможности спокоен, и меня снова захлестнула волна гнева.
«Можно, конечно, притворяться, что я тебя не понимаю. Я знаю, все мы знаем, что многие работают за кулисами, потому что у них есть особые квалификации. Но какие у тебя особые квалификации, кроме того, что ты хорошо владеешь языками, чтобы всё своё время возиться в машине, — работа, которую любой, вроде преподавателя современных языков или университетского профессора, справился бы ничуть не хуже? Послушай, Луций, тебе больше не нужно ко мне приходить. С меня хватит!»
Он довольно весело улыбнулся. «Ладно, старина. Извини, что я создал тебе неловкую ситуацию с майором, но я просто не могу удержаться от того, чтобы подшучивать над людьми. А что касается моей работы…»
«А что, если вы расскажете мне, чем именно вы занимаетесь?»
Он рассмеялся. «Валяли в машине на заднем сиденье. Но у всех нас есть свои преимущества, сынок. Пока, Уильям, постарайся развить чувство юмора — оно очень помогает в жизни!»
Затем он сел в свой «Воксхолл». Но я повернулся к нему спиной и вошел в эту неразбериху.
II
Теперь, когда война осталась в прошлом, мы, те, кто в ней участвовал, — всего лишь герои, которые лишь моргают глазами. Я всегда подозреваю, что мы изрядно утомили молодое поколение своими воспоминаниями о сражениях, в которых принимали участие. Но для нас в то время эти сражения, названия которых теперь славно выгравированы на полковых знаменах и военных мемориалах по всей Империи, были всего лишь зрелищем, как мы их называли, и мы прошли через них и вышли с другой стороны — некоторые из нас — даже не осознавая, что творим историю. Погода, вес снаряжения, трудности с ориентацией в трясине от снарядов, тяжёлый путь — одним словом, мелкие неудобства, а не героизм, — вот что нас захватывало. Вот что такое война.
Итак, когда я впервые осматривал позиции в битве на Сомме, моей главной заботой была действительно мучительная борьба с толпой. Это было в перерыве между наступлениями, и наш батальон находился на передовой. Напротив нас немецкий фронт выпирал небольшим выступом, защищенным укреплением, известным как «Ромбовидный выступ», справа. Прежде чем возобновить наступление, было сочтено необходимым прорвать этот выступ и зачистить укрепление. Первая из этих задач была поручена нашей дивизии, в то время как дивизия справа должна была заняться «Ромбовидным выступом». Наш батальон и батальон слева должны были отправить по одной роте после короткого предварительного обстрела. В нашем случае эта работа была поручена роте «D», заместителем командира которой я был.
Персоналу пришла в голову блестящая идея устроить этот веселый пикник при свете дня. Мы отправились туда в четыре часа летнего дня. У меня так сильно болела голова, что от физической боли при ходьбе я почти не замечал всей этой неразберихи, которая тут же обрушилась на нас. Я знаю, что на открытой местности было довольно жарко, и я не удивился, обнаружив себя командиром роты, единственным выжившим офицером к тому моменту, когда мы достигли цели. Джерри не стал спорить, и окоп был пуст.
Нам было приказано укрепить оборону и держаться до ночи, когда нас должны были сменить. Соответственно, я не терял времени и расставлял солдат на позиции. С «Ромбоида» постоянно доносились многочисленные пулеметные обстрелы, что наводило меня на мысль о том, что атака справа была остановлена. Мы понесли немалые потери. Я отправил патрули для соединения с нашим левым и правым флангами. Затем начался немецкий артиллерийский обстрел.
Эти артиллеристы идеально владели дальнобойным оружием. В залпах неслись взрывы и мощные пули, а заградительный огонь отгородил нас от окопа, из которого мы вышли. У меня начинала болеть нога, и я присел на огневой пост, чтобы залечить ноющую ступню, когда старший сержант роты, обычно самый невозмутимый из людей, подошел, дрожа от волнения.
«Наши люди на левом фланге отступили, сэр, — доложил он. — Я только что прошёл так далеко по траншее, и, если не считать множества убитых и двух-трёх раненых, там никого не осталось».
«А что насчет правой стороны?» — спросил я. «Ромбовидная фигура, похоже, по-прежнему работает с завидной регулярностью».
«Не знаю, сэр, но скоро узнаю».
«Я пойду с вами, старший сержант», — сказал я. В пятидесяти ярдах от нас по траншее нас встретил сержант 16-го взвода.
«Они играют справа, сэр, — сказал он. — Каждый из них зацепил мяч».
«Лучше бы вам удалиться в отставку, сэр», — предложил старший сержант.
«Да, это было», — пробормотал сержант взвода.
«Без приказа мы не можем», — возразила я, чувствуя сильную неприятную боль в животе.
Затем в окопе, пробираясь сквозь толпу солдат, появился мужчина. Это был посыльный из штаба батальона. Он прорвался сквозь артиллерийский обстрел и был сильно напуган. Я только что взял у него записку, как внезапно на месте бывших траншей немецкого окопа появились двое мужчин. На них были ужасные каски, похожие на угольные ведра, и кожаное снаряжение поверх серой формы.
Один из них был крупным, толстым мужчиной с багровым лицом, покрытым выделениями. Он хрипел, как сумасшедший. Как только он меня увидел, он закричал с сильным немецким акцентом: «Ах, чертов англичанин!»
Я крикнул предупреждение и, схватив револьвер, висевший на шнурке у меня на шее, выстрелил в него в упор. Он вскинул руки и отшатнулся назад с каким-то странным пронзительным возгласом удивления. Затем все, казалось, закричали одновременно, раздалось два или три громких взрыва, еще один, еще более громкий, и что-то сильно ударило меня по затылку. Я увидел звёздный дождь, а затем земля провалилась…
III
Из всех ощущений войны, я этим холодно и обдуманно заявляю, что пленение – это бесконечно худшее. Немец обошёл меня сзади и, используя самодельную бомбу как дубинку, свалил меня с ног. Когда я пришёл в себя, окоп был полон серо-зелёной униформы, и часть из нас собирали, чтобы отправить в тыл.
Из-за головной боли, бушующей кашицы и всепоглощающего чувства унижения, которое меня охватило, я почти ничего не помню о нашем марше. Я знаю, что мы прошли сквозь дьявольский шквал британских снарядов, и меня до сих пор поражает мысль, что мы все, пленные и конвой, остались живы.
Нас загнали в загон, огороженный колючей проволокой, и загнали в угол, отгороженный от остальных солдат. Других британских офицеров там не было. Немецкий капитан, довольно вежливый, спросил мое имя и полк, и начал допрашивать меня на довольно хорошем английском языке о нашей следующей атаке. Убедившись, что я не хочу говорить, он оставил меня на произвол судьбы.
Чуть позже всех моих сокамерников увели. Старший сержант, получивший поверхностную рану в бедро от немецкого штыка, ковыляя мимо, помахал рукой и крикнул: «Удачи вам, сэр!» Я почувствовал себя довольно подавленным, когда они уходили.
Боже, я никогда не забуду тот день. Солнце палило нещадно, и укрытия не было. Голова трещала от полученных ударов; я изнемогал от голода, так как ничего не ел с самого раннего обеда; и кукуруза ужасно пульсировала. Но хуже всего была жажда. Какая-то главная дорога проходила близко к краю лагеря. Весь поздний вечер дорога была забита потоком машин, двигавшихся вплотную к линии огня, поднимая удушающие облака красной пыли, от которых просто духоту не было. И все это время воздух, казалось, дрожал от грохота орудий.
Я чувствовал себя сломленным духом, совершенно униженным. Ужасным было чувство безнадежности — больше ничего не значить, быть всего лишь захваченной фигурой, отброшенной в сторону шахматной доски до окончания игры! Лишь глубокий гул в небе и гневный лай британских летчиков заставили меня поднять взгляд вверх, и я снова почувствовал себя в своей тарелке. И вот, высоко в ярко-голубом небе, окруженный осколками, летела стая британских самолетов, быстрых, гордых и непобедимых, парящих над вражескими линиями. Я мог бы встать и ликовать при виде этого зрелища. Это был тот стимул, который мне был нужен, из всех возможных, в моем жалком положении.
После этого ничего больше не происходило. Уже почти стемнело, когда сержант принес мне пару кусков довольно неприятного на вид черного хлеба и котелок с некрепким кофе. Я поел, попил, а затем лег спать на траву на территории лагеря.
Я проснулся от свежести прозрачного, росистого утра. Офицер, которого я видел раньше, стоял у ворот клетки и разговаривал со стройным молодым немецким офицером с бело-черным поясом, перекинутым через мундир. Увидев меня на ногах, они распахнули ворота и вошли.
Молодой офицер чопорно поклонился. «Фон Шайдеманн из штаба 161-го пехотного полка», — представился он. «Мой полковник видел храбрость вашей атаки и приглашает вас на завтрак. У меня здесь есть машина». Его английский был немного чопорным, но достаточно беглым.
«Значит, меня ждет много горячих блюд», — подумал я первым делом. Но я принял приглашение. Перспектива горячей еды меня привлекала; кроме того, подумал я, взглянуть на немецкий штаб было бы весьма интересно. «Не могли бы вы умыться?» — предложил я.
«Вы получите это в штабе», — ответил фон Шайдеманн и повел нас туда, где на дороге за пределами комплекса тихонько гудел серый автомобиль. Санитар с винтовкой, стоявший у двери, вытянулся по стойке смирно, когда мы приблизились.
Мой сопровождающий придержал для меня дверь.
«Простите, что я об этом упомянул», — довольно любезно сказал он, — «но мы оба вооружены», — и кивнул головой в сторону санитара, — «просто чтобы избежать недоразумений, хорошо?» В следующую минуту мы уже мчались по этой дороге со скоростью около сорока миль в час.
По правде говоря, нам нужна была вся скорость, которую мог выжать из этой машины очень умелый водитель. Первое, что я услышал, проснувшись, был свист и грохот разрывающихся снарядов. Как только мы свернули с главной дороги — в северо-западном направлении, насколько я мог судить по положению солнца, потому что я совершенно потерял ориентацию, — казалось, мы попали в зону, обстреливаемую британской артиллерией. Мы чудом избежали гибели. Снова и снова угольные ящики с огромными струями коричневой земли разлетались по полям рядом с нами, пока мы мчались, и дважды рухнули на саму дорогу позади нас. Дорога была вся изрыта и испещрена воронками от снарядов, и ехать было ужасно тяжело.
Мы проехали едва десять минут, как машина сбавила скорость и остановилась у въезда в деревню. Здесь дорога была замаскирована, чтобы скрыть ее от наблюдения с возвышенности к западу, где, как я знал, располагались британские окопы. Фон Шайдеманн выскочил из машины и жестом пригласил меня следовать за ним. Едва моя нога коснулась земли, как машина снова тронулась с места, развернулась задним ходом и в мгновение ока снова помчалась обратно тем же путем. Над деревней повисла густая дымка и пыль, а из переплетения красных крыш и белых стен в центре, где дома густо ютились вокруг разрушенного фрагмента церковной башни, оглушительно раздавался железный грохот разрывающихся снарядов.
«Ваши соотечественники опять в деле!» — сказал мой спутник; «это опасное место. Быстрее!» Он схватил меня за руку и побежал туда, где над входом в блиндаж развевался черно-белый флаг на обломке дерева. Он поднял покрывало, и там я увидел очень крутую лестницу, освещенную электрическим светом, ведущую, как мне показалось, в самые недра земли. Мы спустились вниз вместе.
Вход вел в настоящий лабиринт подземных камер, высеченных в прошлых веках в твердом меле и расширенных и модернизированных захватчиками. Это место представляло собой настоящую подземную крепость, нет, лагерь. Здесь были казармы, общежития, бани, склады, караульное помещение, офисы… по-видимому, помещения для целой бригады.
Фон Шайдеманн быстро повел меня по главному коридору, сворачивая с одной стороны на другую, пока мы не дошли до коридора с доской, на которой было написано: STAB 161 INF. REG. Здесь мы столкнулись с крепким прусским офицером в очках в черепаховой оправе. Он выглядел раздраженным и довольно взволнованным. Фон Шайдеманн сказал ему по-немецки:
«Сегодня утром снова оживленно!»
« Герр Готт! » — ответил другой, — «сегодня нам снова будет плохо!»
«Я взял с собой англичанина!» — сказал мой сопровождающий.
«Отлично!» — ответил другой и продолжил свой путь.
Мой спутник вошел в коридор и толкнул деревянную дверь с вышитым на ней именем. Он поклонился и проводил меня в небольшую, довольно душную комнату, просто обставленную, где санитар застилал постель.
Фон Шейдеман послал человека за горячей водой.
«Может, вы тоже хотите побриться?» — спросил он.
Я благодарно кивнул, потирая подбородок.
«Тогда Франц — именно тот человек, который вам нужен», — сказал он. «Он раньше работал в парикмахерской в Портсмуте. Франц, ты негодяй, — продолжил он, обращаясь к санитару, который вошел с большой банкой горячей воды, — расскажи джентльмену о том, как ты брил морских офицеров в Портсмуте!»
Санитар смущенно улыбнулся, накидывая мне на шею полотенце.
«Три года я работаю в Портсмаусе», — усмехнулся он. «Немногие британские адмиралы не пострадали от Вранца хоть раз или когда-нибудь. Хорошие деньги я там заработал, чувак … неплохой Портсмаус и бездельницы!»
Фон Шайдеманн разразился смехом.
Но я сидел молча и позволял Францу брить меня: я думал о том, как далеко это казалось Харду.
IV
Война — это череда неожиданностей, но я никак не ожидал, что мне придётся завтракать с немецким полковником и его полковым штабом. И вот я здесь, в длинной комнате с низким потолком, освещённой электрическим светом, вентилируемой длинными наклонными вентиляционными шахтами, проложенными сквозь тонны мела и земли над нами, ем холодный язык и пью кофе, стоя бок о бок с командиром 161-го прусского пехотного полка. Полковник был невысоким, коренастым мужчиной с проницательными глазами, красной шеей и седыми усами. Рядом с ним сидел офицер в очках, которого я уже видел, — он оказался первым адъютантом; там же был и чернобородый штабсарцт в бархатном воротнике и со знаками отличия медицинского корпуса немецкой армии, и молодой капитан, которого я принял за офицера связи.
Все они были чрезмерно вежливы. Полковник, обращаясь ко мне на очень плохом французском, выразил сожаление по поводу того, что не знает английского, но я сказал ему, что могу обойтись французским. Я не видел необходимости говорить ему, что, хотя я и не знаток немецкого языка, я могу понимать общий ход разговора на немецком.
Я не мог не заметить общее беспокойство, царившее в роте. Все офицеры за завтраком выглядели совершенно измотанными, подавленными тенью какой-то угрожающей опасности. Дежурные постоянно приходили к адъютанту, и с каждым новым сообщением полковник бросал взгляд в сторону офицера, не прерывая при этом разговора со мной.
Полковник поздравил меня с тем, что я выжил после вчерашних боев.
«Это была хорошая атака, — сказал он. — Я наблюдал за ней со своего наблюдательного пункта. Ползучий артиллерийский обстрел был проведен превосходно: замечательный человек, ваш генерал Хорн… Я хотел бы с ним познакомиться!»
Я поклонился, но ничего не сказал.
«Но у вас не было ни единого шанса, когда вы столкнулись с нашей несравненной пехотой», — продолжил полковник. «Ваши солдаты храбры… они добровольно жертвуют собой… но они ничто по сравнению с нашей многолетней подготовкой!»
И всё же я молчал. Эта «артиллерийская подготовка» к прямой массированной атаке была слишком ребяческой, чтобы описать словами.
И как же они пытались меня подтолкнуть! Полковник, адъютант, фон Шайдеманн, даже доктор — все они взялись за дело и начали обсуждать тактику пехоты, подготовку артиллерии, минометы Стокса, пулеметы Льюиса и бог знает что еще, льстя мне, противореча мне, соглашаясь со мной, восхваляя и осуждая британское полководческое искусство, британскую инициативу и даже британскую храбрость. Я уклонялся, скользил и пробирался сквозь все это, по возможности никогда не отвечая прямо, и крепко держал свой гнев, чтобы не поддаться искушению сказать больше, чем планировал. Ибо я понимал, что в основе всех этих бессвязных дискуссий лежит желание пролить свет на предстоящее наступление на этом участке фронта на Сомме.
Всё это время я внимательно прислушивался к любым замечаниям, которые мог бы услышать. Однажды адъютант молча положил рядом с тарелкой полковника сообщение, принесённое ординарцем. Полковник прочитал его, а затем с силой ударил кулаком по столу.
«И давно пора!» — воскликнул он. «Шайдеманн — мой штабной капитан, он не переводчик. Я сам сказал генерал-майору, что если пленных будут допрашивать на месте, корпусу придется выделить специальных офицеров… Как зовут этого парня?»
"Этого нет в сообщении, герр полковник... но только что звонили из Корпуса. Меня зовут ротмистр фон дем Хольцвег!"
«Ну что ж, ему будут рады, кто бы он ни был!» — проворчал полковник и начал рассказывать мне о танках. Он особенно хотел узнать, довольны ли наши люди результатами.
«Если вы готовы признать, полковник , — ответил я, — что вы недовольны нашими танками, я смогу лучше оценить ситуацию».
Вошел санитар и поговорил с адъютантом, который, пробормотав извинения, встал и вышел.
«Отличный ответ!» — воскликнул полковник. «Я должен передать это доктору». И он перевел вопросы и ответы для штаб -сарцца , который, как оказалось, был чрезвычайно заинтересован танками. Доктор разразился ураганным смехом (как, несомненно, и ожидалось), и полковник хохотал вместе с ним до тех пор, пока комната буквально не затряслась от шума.
В разгар шума дверь внезапно распахнулась. Луций стоял там, заглядывая в комнату.
В
Он был одет в служебную форму капитана уланов: серо-зеленый мундир, застегнутый на груди, серо-зеленые бриджи с широкой малиновой полосой Великого Генерального штаба вдоль штанины, чапка (уланский шлем) со шнурками. В левом глазу у него были плотно завинчены очки, и сквозь них он спокойно осматривал комнату, чопорно кланяясь и подняв правую руку в знак приветствия своему шлему.
Он был воплощением прусского офицера, бесстрастным, с угловатыми движениями. Каким-то актерским приемом ему даже удалось придать лицу ту самую «деревянность», которая является отличительной чертой прусского офицера.
Его взгляд задержался на мне на долю секунды, пока он осматривал комнату. Но лицо его оставалось неподвижным. Что касается меня, я почувствовала, как кровь прилила к голове, и буквально почувствовала, как сердце бешено колотится. Комната словно забурлила, и я дрожащей рукой схватила пустую кофейную чашку и сделала долгий глоток чего-то… чего угодно, чего угодно, — почувствовала я, пытаясь скрыть свое недоумение. Какая наглость! Какая дерзость!
Голос, казалось, доносился издалека, и говорил он по-немецки отрывистым, гнусавым тоном.
«Капитан фон дем Хольцвег, 23-й уланский полк, посланный корпусом, герр оберст… они позвонили…».
Это был Луций, говоривший по-немецки. Позади него я увидел полную фигуру адъютанта.
Отодвинув стул, полковник встал и подал руку улану.
«Очень рад, господин Риттмайстер, — сказал он. — Вы уже позавтракали?»
Луций в знак согласия поднял руку в белой перчатке.
«Тогда, — продолжил полковник, глядя на адъютанта, — нам с тобой, Гельбхаммер, пора отправиться в штаб 390-го полка. Если они прибудут сегодня вечером, я должен встретиться с полковником Кромом. А пока, — добавил он, махнув мне рукой, — раз уж ты здесь, у нас есть отличный образец для твоих боевых искусств. Ты же, конечно, говоришь по-английски?»
«А-а, да, сэр», — ответил Луций по-английски с приятным, постепенно усиливающимся немецким акцентом.
После этого, после множества глубоких поклонов и салютов, полковник взял со стула стальной шлем и хлыст и, расшатавшись, вышел, а адъютант последовал за ним. Остальные, за исключением фон Шейдемана и Луция, последовали его примеру. Последние двое тихо переговаривались в углу.
«Мы можем воспользоваться комнатой полковника, — сказал фон Шайдеманн, — он вернется не раньше двух или трех часов дня… это вторая дверь слева… может быть, вы пригласите нашего друга туда. Я сейчас схожу в офис за бланками; меня не будет ни минуты».
Он вывел нас в коридор и, открыв дверь, показал небольшую комнату с обычной длинной наклонной вентиляционной шахтой, простыми сосновыми стенами, увешанными картами, и простым, грубо сколоченным сосновым столом и стульями. На стене висел телефон. Когда мы вошли в комнату, я заметил часового, как раз поворачивающего за угол коридора. Мне стало интересно, всегда ли он дежурит у комнаты командира или его поставили специально для меня.
Фон Шайдеманн с грохотом удалился по коридору, оставив нас одних. Я заметил, что он оставил дверь открытой и что Луций даже не попытался её закрыть.
«Сигареты?» — спросил Луций, протягивая мне свой футляр.
Когда я потянулся, чтобы взять его, он быстро прошептал:
«Не задавайте вопросов: ничему не удивляйтесь. Просто сядьте за этот стол и слушайте меня. Когда я перестану говорить, отвечайте… на что угодно… на что угодно банальное и ничем не примечательное».
Он вернулся к двери и, повернувшись ко мне спиной и лицом к двери, начал изучать карту, висящую на стене. Затем он заговорил быстрым, едва слышным голосом:
«Билли, старик, на этот раз я в самом безвыходном положении. Сейчас восемь часов, а у меня всего час с четвертью, прежде чем появится тот, за кого я себя выдаю. Я забрал его машину, и он никак не сможет приехать раньше 9:15, кажется. Если он появится раньше, то мне конец. Берегись!»
По деревянным балкам коридора раздался гул шагов.
«…все зависит от видимости в данный момент», — совершенно неуместно заметил я, когда часовой появился в открывшейся двери.
« Himmel Sakrament! » — выругался Луций по-немецки, — «слышал ли кто-нибудь когда-нибудь подобную ложь?» Затем он перешёл на английский, и его голос стал громким и ясным:
«Вы должны понимать, что погодные условия никак не связаны с применением танков! Эзель! » — добавил он по-немецки.
После этого он снова переключился на английский тем же быстрым, едва слышным тоном, что и прежде:
«Мне следовало выбраться из немецких позиций прошлой ночью, но меня задержали. По чудесному стечению обстоятельств я наткнулся на специальное задание этого человека, Хольцвега, в этом штабе, поэтому я направился сюда. Это мой единственный шанс сбежать, но он очень мал. Билли, ты знаешь, где находишься?»
Я покачал головой. Затем, снова услышав голос часового, я продолжил свой воображаемый допрос, пока мужчина снова не прошел мимо двери.
«Перед этой деревней, — продолжил Луций, — находится Штеттинский редут. Осмелюсь предположить, что вы его знаете!»
Знаете? Я бы сказал, что знал. Самый крепкий орешек на всем этом участке вражеской линии, крепость, ощетинившаяся пулеметами, которая до сих пор сопротивлялась всем попыткам захвата.
«Наши ребята начинают в восемь… без предварительной бомбардировки, а с полным оркестром, как только они зазвучат. Слушайте! Они стартуют!»
Я прислушивался к грохоту орудий, но ничего не услышал. Только вдруг заметил, что атмосфера вибрирует, а деревянные конструкции вентиляционных шахт, полов, стен и потолков колышутся, словно листья, колышущиеся на ветру.
«Деревня, где мы сейчас находимся, — это конечная цель: наши ребята должны быть здесь примерно через пять минут после девяти. Если они возьмут Штеттинский редут, то доберутся сюда без проблем; если же их задержат, что ж, я буду только за это, ибо никакая сила на земле не помешает мне быть разоблаченным!»
«Вот и весь арсенал уловок, — заключил Луций, — и мы с тобой должны во что бы то ни стало продлить наше совещание с Шейдеманом до 9:05. После этого уже не имеет большого значения, что произойдет!»
«А как же Хольцвег?» — прошептала я. — «Разве он не передаст тебе письмо по телеграфу и не прикажет тебя уложить за пятки?»
«Я оставил его привязанным в сарае в довольно безлюдном районе, по меньшей мере в трех милях от ближайшего подразделения. Всегда есть шанс, что он привлечет внимание проезжающей машины, но я рискую: в этой игре нужно чем-то рисковать!»
Затем в коридоре появилась ступенька, и вошел Шайдеман. Он выглядел очень измученным. Как только он вошел, Луций очень быстро и почти незаметно встал между ним и дверью.
— Можем ли мы начать допрос этого офицера? — раздраженно спросил Луций. — Кажется, меня заставили ждать очень долго.
«Вы не сможете допросить этого офицера, господин Риттмайстер, — холодно ответил Шейдеманн, — о вас поступило телефонное сообщение».
«А как же я?» — спросил Луций, стоявший перед дверью, расставив ноги и сложив руки за спиной.
«Да. Если вы пойдете со мной в офис, я покажу вам сообщение».
Штабной капитан шагнул к двери, и Луций отошёл в сторону, чтобы пропустить его. Однако, когда фон Шейдеманн приблизился к нему, Луций поднял правую руку, словно флаг; что-то тяжело обрушилось на голову пруссака, и он рухнул назад, ударив меня.
«Поймайте его!» — хриплым шепотом крикнул Люциус. Но я его опередил. Штабной капитан лежал ничком у меня на руках.
Мы положили его на пол. Я вопросительно посмотрел на Луция. Казалось, он внимательно слушал. Изнутри теперь отчетливо доносились грохот и глухие удары артиллерии, но к ним смешивались топот ног, эхом разносившийся по подземным коридорам, хриплые крики и команды. Затем по коридору послышались стремительные шаги.
Луций рванулся вперёд и всем своим весом уперся в дверь. Кто-то зазвенел в ручку.
"Герр гауптман! Герр гауптман!" - крикнул голос, хриплый от волнения, - они все отступают. Цурук, зурюк !
Дверную ручку тщетно крутили секунду-две. Мы слышали, как невидимый посланник тяжело дышит по другую сторону двери. Заглянув через плечо Луция, я посмотрел на его часы. Они показывали восемь часов.
Я потряс Люциуса за руку, указывая пальцем.
Он уставился на часы, а затем весело улыбнулся мне в лицо.
«Боже мой, меня остановили!» — сказал он.
Он едва успел произнести эти слова, как совсем рядом раздался громкий взрыв, за которым последовали еще один и еще один.
«Бомбы!» — прошептал я, — «они здесь, они здесь!»
Тяжелое дыхание у замочной скважины прекратилось. Я услышал резкий крик изумления, вопль, громкий грохот, тяжелый удар. А затем весь этот огромный кроличий лабиринт, казалось, разразился долгими резонансными звуками. Грохотали бомбы, выстрелы сотрясали эхо, раздавались крики на разных языках, и раздавался громкий свист… затем я услышал голос у самой двери нашей комнаты — и это был голос Ланкашира:
«Опять ещё один, парни!» — и приклад винтовки пробил дверные панели.
Люциус повернулся ко мне с улыбкой. «Видишь, я тебе пригодился, Билли Бой!» — сказал он.
Я жестом пригласил его встать позади меня, а затем распахнул дверь.
В следующее мгновение это маленькое, похожее на гробницу место наполнилось толкающейся, окровавленной, покрытой грязью массой британских солдат в стальных касках…
VI
Люциус требовал много объяснений. В той небольшой компании, которая вытеснила меня из этого гнезда, я встретил знакомого, и он выкупился за меня. Но ничто из того, что я мог сказать, не помогло получить разрешение для старого Люциуса сопровождать меня в тыл. Поэтому я оставил его присматривать за капралом, ожидая, пока какой-нибудь дивизионный старшина придет и допросит его. Должен сказать, что в этой хаки-одежде старый Люциус выглядел вполне уместно.
«Никому ни слова!» — таким было его последнее наставление мне.
Когда шесть недель спустя он пришел ко мне, у меня возникло сильное искушение ослушаться его. Наше подразделение снова отдыхало, и однажды днем Люциус появился на своем «Воксхолле», как всегда, опрятный и безупречный. Я столкнулся с ним у дверей столовой, где он спрашивал обо мне.
Пока мы стояли и болтали, по деревенской улице прошел старый Блинкерс. Он сразу узнал Люциуса, и в каждом штрихе его холодного взгляда читалось невысказанное порицание «уклониста». Я уже собирался что-то сказать, когда Люциус сжал мою руку.
«Не портите мне шутку!» — взмолился он.
Поэтому я промолчал, и мы оба пошли обедать.
ССЫЛКА
МАЙКЛ ЭННЕСЛИ
Под псевдонимом Майкл Эннесли плодовитый писатель Фредерик Эннесли Майкл Вебстер (1886–1949) написал шестнадцать шпионских триллеров, а под своим настоящим именем, писав под псевдонимом Ф. А. Вебстер, он создавал детективы, фэнтезийные романы для взрослых, произведения о спорте и научную фантастику для юных читателей.
В биографической справке Вебстер был назван «одним из самых важных имен в истории легкой атлетики в Великобритании в двадцатом веке», и, поскольку нет никаких доказательств обратного, это кажется вполне разумным утверждением, даже если оно было написано его внуком, Майклом Вебстером.
Ф. А.М. Вебстер написал более тридцати книг о спорте, принимал активное участие в создании и руководстве несколькими важными спортивными организациями, а также был чемпионом Великобритании по метанию копья в 1911 и 1923 годах. Как журналист, он был специальным корреспондентом на пяти Олимпийских играх и других крупных мероприятиях, и имел международную репутацию авторитета в области истории и техники спорта. Несмотря на его выдающиеся навыки на поле в школе и в армейских командах, он не смог участвовать в боевых действиях из-за травмы колена, полученной на футбольном поле.
Среди его художественных произведений, написанных под псевдонимом Майкл Эннесли, была серия шпионских романов о Лори Фентоне, выходивших с 1935 года (« Комната 14»; опубликована в США как «Фентон из Министерства иностранных дел ») по 1950 год ( «Остров шпионов », действие которого происходит на Кипре). Действие других книг серии разворачивалось в Париже, Литве, Германии, Польше и других странах.
Под псевдонимом Ф. А. Вебстер, в своих самых известных детективах он фигурировал в образе Старого Эбби Энтвистла, который появлялся во множестве рассказов в таких сборниках, как «Старый Эбби: современный детектив» (1923), «Старый Эбби возвращается» (1925) и «Криминолог» (1930).
В криминальных и приключенческих рассказах Уэбстера, не входящих в серии, действие часто разворачивалось в экзотических местах, таких как Найроби ( «Холм богатств» , 1923), Африка ( «За пределами всякого страха» , 1934) и Индия (« К востоку от Кашгара» , 1940).
Мне не удалось найти информацию о первоначальной публикации этого рассказа. Он был включен в сборник « Моя лучшая шпионская история» , отредактированный анонимно (Лондон, издательство Faber & Faber, 1938).
ССЫЛКА
МАЙКЛ ЭННЕСЛИ
Стоут Майнхер Лейпшиц приезжал и уезжал, во многом по собственной воле, между своим домом в Зютфене и городами Западной Германии, расположенными довольно близко к границе с Нидерландами. Его неизменная доброта снискала ему любовь соотечественников-голландцев. В Германии его любили за определенную тихую, сосредоточенную ненависть к британцам, которую он питал с тех пор, как во время англо-бурской войны получил пулевое ранение, из-за которого до сих пор хромает.
Весной 1914 года несчастный случай приковал его к постели на несколько недель, а затем, несмотря на ненависть к британцам, он отправился в Лондон на лечение. Некоторые высокопоставленные чиновники в военно-морском управлении многозначительно улыбнулись, услышав эту историю, поскольку Пауль Лейпшиц действительно оказывал ценные услуги немецкой разведке. За несколько недель до начала Первой мировой войны он вернулся в дом, где жил один в Зютфене, и возобновил свои поездки в Германию; но даже после начала боевых действий пограничники, как голландские, так и немецкие, уделяли его передвижениям лишь формальное внимание.
Довольно много людей стали навещать его в самые неподходящие часы ночи, но он не выказывал никаких признаков раздражения по этому поводу и чаще всего после ухода таинственных посетителей отправлялся на прогулку в голубятню, где жили почтовые голуби, которые на протяжении многих лет были для него хобби.
Его дела, по-видимому, велись в основном в Дортмунде, Эссене и Дюссельдорфе; но иногда он ездил даже в Кёльн, и очень редко — в Берлин. В немецкой столице он перестал быть провинциальным бизнесменом и стал близким человеком важных персон в правительственных кругах.
В первые несколько месяцев войны удача была на его стороне, хотя его характер был совершенно разным по обе стороны границы. В Германии его считали ценным агентом секретной службы, поскольку поступавшие от него сведения о планах союзников всегда были достоверными, хотя и не всегда полезными. Но, как он объяснял, не всегда удавалось передавать информацию так быстро, как ему хотелось бы.
В Голландии он еще не привлек внимания голландского правительства, поскольку продолжал безупречно играть роль трудолюбивого бизнесмена. В начале 1915 года он покинул Зютфен, предположительно потому, что частые визиты женщин в его уединенный дом по ночам возмутили его сограждан. Настоящей причиной его перевода в небольшой офис в Роттердаме, возможно, стал намек одного из его тайных посетителей о том, что некоторые люди в Берлине начинают подозревать его и могут предпринять шаги для допроса при следующей его пересечении границы.
Оказавшись в Роттердаме, Пауль Лейпшиц быстро выяснил, кто возглавляет различные контрразведывательные службы города. Будучи нейтральным голландцем, он без труда подружился с большинством из них и, поселившись в отеле «Маас», который был захвачен немецкими агентами, восстановил отношения с берлинскими властями, регулярно предоставляя им точную информацию, которая была бы бесценна, если бы поступила вовремя, или если бы британские власти не изменили свои планы в последний момент, или не предприняли шаги для предотвращения любых возможных утечек.
До этого момента британским, бельгийским и французским секретным службам было на удивление легко выводить информацию из Бельгии благодаря сотням бельгийских беженцев, поселившихся в Голландии. Но вскоре после прибытия Пауля Лейпшица в Роттердам Германия создала исключительно эффективный барьер против передачи информации, возведя смертоносный проволочный забор высокого напряжения вдоль голландско-бельгийской границы. Этот забор охранялся кордоном часовых, каждый из которых находился в поле зрения другого, и, кроме того, постоянно патрулировался немецкой секретной полицией в штатском.
Возведение этого барьера приостановило деятельность как голландских, так и бельгийских независимых агентов, но из какой-то таинственной британской штаб-квартиры в Роттердаме линии связи распространялись в курьерские центры для пограничных агентов в Тернеузене, Тилбурге и Эйндховене в Голландии и доставлялись в Маастрихт в Бельгии. В Бельгии были созданы «почтовые ящики» в Вахтебеке, Брюсселе, Антверпене и Льеже; существовало около десятка пограничных переходов; лодочники доставляли сообщения по рекам Шельда и Маас; закоренелые контрабандисты ниже Ситтарда вывозили информацию из Германии, и лишь немногие из прохожих, пассажиров и наблюдателей за поездами, отправленных в Бельгию для сбора информации о деятельности Германии, были задержаны — на некоторое время.
Успех британской организации озадачил не только враждебные, но и союзные контрразведывательные службы в Голландии. Капитан фон Эберфельдт пригласил Пауля Лейпшица на обед.
«Миньеер, — сказал глава немецкой контрразведывательной службы в Голландии, — вы в прошлом оказали моей стране ценные услуги…»
«За что мне заплатили очень щедро», — улыбнулся голландец.
Фон Эберфельдт отреагировал на прерывание, слегка поклонившись.
«Есть награды и побольше, — сказал он с оттенком сарказма. — А вот этот господин Уолфорд, который, как мы все знаем, действует в интересах Англии, — с ним вы могли бы сблизиться!»
«Это было бы сложно», — пробормотал Лейпшиц. — «Я не стеснялся скрывать свою ненависть к британцам».
«Но вы с ним не ссорились?»
"Нет."
«Тогда займитесь с ним контактами. Мы хорошо заплатим за информацию, которая приведет к уничтожению его организации».
На следующее утро Тому Уолфорду позвонил Пауль Лейпшиц, и мужчины долгое время оставались взаперти. После этого те же самые люди, и особенно женщины, которые приходили к нему домой в Зютфен по ночам, стали часто посещать офис Пауля Лейпшица в Роттердаме, и, попутно, несколько лодочников, которые, помимо доставки продовольствия голландским и американским гуманитарным организациям в Бельгии и Франции по многочисленным каналам, имели обыкновение перевозить ценную информацию, собранную прохожими , были пойманы с поличным и немедленно казнены.
Фон Эберфельдт гордился тем, что вдохновил его заручиться помощью хромающего Лейпшица. Были обнаружены и «почтовые ящики», задержаны прохожие , и последовали новые казни. Тем не менее, эффективность британской контрразведывательной организации осталась неизменной.
Среди женщин-агентов, посетивших Лейпшиц, была некая Клотильда Брюн, к которой он поначалу относился с подозрением из-за смутного чувства фамильярности, которое вызывала её личность. Это чувство было настолько неопределённым, что он никак не мог вспомнить, видел ли он её раньше в Лондоне или Берлине, хотя был практически уверен, что они встречались в одном из этих городов.
Клотильда, со своей стороны, была немногословна или давала уклончивые ответы на его осторожные вопросы. Помимо превосходной работы, которую она для него выполняла, он не мог разглядеть в ней девушку. В ней было что-то загадочное и некая гнетущая печаль. Многие из лучших женщин-агентов различных секретных служб были не лучше проституток, но Клотильда Брун, безусловно, не относилась к этой категории. В ней чувствовалась своеобразная аура девственной святости, которая, казалось, странным образом противоречила выбранной ею профессии. Она, похоже, не стала шпионкой из патриотических побуждений, поскольку не признавалась ни в какой национальности и иногда со смехом заявляла, что не принадлежит ни к какой конкретной стране.
Некоторое время Лейпшиц подозревал ее в том, что она относится к самому опасному типу — международной шпионке, не имеющей лояльности и всегда готовой продать информацию тому, кто больше заплатит.
Тем не менее, девушка хорошо ему служила, часто получала самую ценную информацию и таким образом постепенно завоевала его доверие и симпатию. Несмотря на эти обстоятельства, сама Клотильда не могла определиться, на чьей стороне её работодатель, поскольку Пауль Лейпшиц был чрезвычайно умен, и хотя он требовал от неё информации о передвижениях войск в Бельгии, он так же часто передавал ей сообщения для передачи немецкому верховному командованию. Эта двойная игра с его стороны позволяла ей перемещаться между Голландией, Германией и Бельгией по пограничным переходам, которыми её работодатель больше не пользовался.
Именно захват еще одной его агентки, шестнадцатилетней бельгийской девушки по имени Мари, наконец раскрыл Клотильде истинную природу верности ее работодателя.
Мари с четырнадцати лет оказалась агентом самого лучшего типа, поскольку ею двигал настоящий патриотический дух Жанны д'Арк, а кроме того, ее румяные, крестьянские щеки и невинные голубые глаза покорили сердца пожилых мужчин из немецких войск Ландштурма, охранявших смертоносный высоковольтный забор, обозначающий границу.
Заведя дружеские отношения с одним из этих старых немецких солдат, которому она часто приносила небольшие угощения из кухни своей матери, Мария смогла передать сообщения человеку в Вахтебеке, который впоследствии предоставил ценную информацию о крупном скоплении немецких войск в секторе Вахтебеке-Мёрбеке-Локерен. Дивизии, составлявшие это скопление, были из польских болот, и было крайне важно выяснить, для каких целей они будут использоваться на Западном фронте. Мария несла необходимый доклад от человека в Вахтебеке, искусно спрятанный при себе, когда её задержал в секторе Сельцаете немецкий агент секретной службы в штатском. Улики против девочки были неопровержимо убедительными.
Лейпшиц был потрясен, узнав о пленении. Он часто разговаривал с ребенком, не давая ей понять, кто он, и, кроме того, испытывал огромное восхищение ее находчивостью и храбростью.
Первым его благородным порывом было незаметно пересечь границу и любой ценой организовать её побег. Однако хладнокровное обдумывание привело к более мудрым решениям, поскольку Лейпшиц на самом деле был начальником британской контрразведывательной службы в Голландии. В этом качестве его жизнь стоила жизней многих агентов; ведь от его гения зависел успех этой организации. Уберите его внезапно, и всё здание, которое он так тщательно возводил, рухнет, как карточный домик.
Ситуацию усугубляло то, что он прекрасно понимал, насколько пристально за ним в последнее время следили известные немецкие агенты в Роттердаме. У него была привычка хромать по улицам, рынкам и портам города, останавливаясь, чтобы заглянуть в витрину магазина, который ремонтировали, потрогать и, возможно, переставить товары на каком-нибудь открытом прилавке, или же часами сидеть и пить в портовых тавернах с моряками и грузчиками. После таких прогулок он терпеливо работал за запертой дверью своей комнаты до поздней ночи, держа под рукой тонкую кодовую книгу.
В последнее время все его действия находились под пристальным наблюдением, и однажды, когда он был занят работой, он тайком попытался открыть дверь в свою комнату, но проход за ней оказался пустым, когда ему это удалось.
Нет, ему определенно не следовало входить на территорию, находящуюся под немецкой оккупацией, поэтому он послал за Клотильдой Брун.
«Клотильда, — тихо сказал он, — случилось несчастье. Марию захватили в плен; она еще ребенок, и все же была одной из наших лучших пассажирок » .
Клотильда опустила глаза, опасаясь, что мужчина увидит блеск возбужденного интереса, который, должно быть, блестел в ее глазах.
«Мари — бельгийка, да?» — спросила она.
«Бельгийский беженец», — согласился он.
«Значит, вы действительно работаете против Германии?»
«Разве имеет значение, на кого мы работаем, — возразил он, — если нам обоим хорошо платят?»
«Ни в коем случае», — пожала она плечами. «Что вы хотите, чтобы я сделала?»
Пол Лейпшиц с нетерпением наклонился через стол.
«Не хотите ли пробраться через пограничный переход в Сельцаете и отправиться в Вахтебеке?» — спросил он. «Идите к предпоследнему дому в деревне, и если увидите в окне цветочный горшок, то сможете безопасно подойти к М.29. Он скажет вам, где заключена Мария. Организуйте ее побег, если сможете; если это невозможно, используйте все доступные средства, чтобы добиться замены ее приговора на тюремное заключение. Ее почти наверняка приговорят к смертной казни, потому что ее поймали с поличным».
«Очень хорошо», — сказала Клотильда Бруун и резко ушла от своей работодательницы.
Две недели спустя Пауль Лейпшиц получил сообщение от М.29 о том, что смертный приговор, вынесенный Мари, был заменен тюремным заключением на весь срок войны, но о Клотильде он ничего не слышал.
То, что Клотильде Брюн удалось так удачно уладить все дела, нисколько не удивляло. Предусмотрительно убедившись в личности М.29 — несчастного расстреляли в холодный серый рассвет две недели спустя, — она лишь ненадолго встретилась с командующим немецкими войсками, после чего сразу отправилась в Берлин.
Старый граф фон Райхофен, начальник разведывательного управления, встретил ее дружелюбно, поскольку знал, что она не рискнула бы отправиться в это путешествие, если бы ей не нужно было передать срочную информацию важнейшего характера.
— Что ж, граф, — сказала она, — я получила то, что вы хотели. Глава британской секретной службы в Голландии — наш псевдошпион, майор Пауль Лейпшиц.
«Пауль Лейпшиц! Невозможно!» — воскликнул граф. «Он же рисковал жизнью, отправляясь в Лондон за ценнейшей информацией о британском флоте. К тому же, с тех пор он прислал нам много точных сведений».
Клотильда скрестила ноги в шелковом одеянии и медленно, обдуманно закурила сигарету.
«Эта информация была бы ценной, если бы дошла до вас вовремя, или если бы британцы не изменили свои планы так удачно для себя», — поправила она. «Думаю, Лейпшиц сильно изменился с тех пор, как вернулся из Лондона».
"Ты имеешь в виду--?"
«Измена мнения. Это всё тот же человек, если судить по различным портретам, которые вы мне предоставили».
— Но, фройляйн… — возразил Райхофен.
Клотильда потушила сигарету и, постукивая кончиком тонкого указательного пальца по краю стола знатного человека, подробно изложила собранные ею доказательства против Пола Лейпшица, вплоть до неопровержимого подтверждения его собственных косвенных признаний, подкрепленных приказами, которые он ей отдал относительно ребенка-шпионки по имени Мари.
Спустя час или больше граф откинулся на спинку кресла, наконец-то убедившись в своей правоте.
«Итак!» — выдохнул он сдавленным вздохом и яростно сжал кулаки. — «Итак! Его нужно заманить в Бельгию или Германию и разобраться с ним. Не хочешь ли ты стать прекрасной приманкой, моя дорогая ?»
«С удовольствием, граф, — ответила Клотильда, — но разве можно всё устроить так просто?»
"Ты имеешь в виду--?"
«Минхир Лейпшиц — подданный Нидерландов, чья ненависть к британцам хорошо известна в его собственной стране. Кроме того, могут существовать доказательства того, что он служил Родине. Просто иметь с ним дело на нашей земле или за незаконное проникновение на оккупированную территорию вызовет недовольство в Голландии, если не будет доказано, что он был пойман с поличным » .
«Тогда вы предлагаете… что?»
Клотильда распрямила ноги и, скрестив руки на столе, наклонилась вперед. Ее большие глаза сверкали, встречаясь взглядом с задумчивым Карлом фон Райхофеном.
«Он ко мне неравнодушен», — пробормотала она. «Если бы он считал, что мне угрожает опасность, он мог бы прийти».
«Но это не предоставило бы доказательств, достаточных для того, чтобы осудить его к удовлетворению его собственного народа».
«Позвольте мне закончить, мой комендант».
«Тысяча прощений, фройляйн. Ты что-то говорила…?»
«Я собирался вам сказать, что Пауль Лейпшиц изо всех сил пытается выяснить, для чего предназначены дивизии, прибывшие с русского фронта в район Вахтебеке-Мёрбеке-Локерен. Если бы его удалось убедить в том, что мне угрожает опасность , потому что я получил и готов передать ему копию приказов о размещении этих вновь прибывших дивизий, то, думаю, он бы пришел ко мне в любое место, которое я сочту нужным».
«Великолепно!» — воскликнул граф, стуча по столу. «Немедленно будет подготовлен специальный свод правдоподобных, но совершенно ложных приказов».
Прекрасная шпионка медленно и презрительно улыбнулась.
«Вы недооцениваете интеллект и обширные знания этого человека, моего коменданта. Он сам является экспертом в предоставлении почти правдивой или запоздалой достоверной информации. Если я собираюсь довести это дело до конца, вы должны доверить мне настоящие приказы — или не доверять их вовсе».
«А что, если он выхватит их у вас и тут же сбежит?» — возразил фон Райхофен.
«Он слишком галантен. Я встречусь с ним в одном доме в Вахтебеке, который я знаю — агента М.29, который там проживает, можно будет выселить как раз перед приездом Лейпшица, и в окне будет стоять цветочный горшок. Там я сыграю роль влюбленной девушки, которая, чтобы уговорить его остаться на ночь, не откажется от приказов, пока не утолит свою страсть к нему».
«Но…» — прервал его начальник разведки.
«О, я знаю всё о своей завидной репутации целомудрия», — улыбнулась Клотильда. «Не беспокойтесь обо мне, я сама о себе позабочусь. Прикажите окружить дом и впустите своих людей, когда я уберу цветочный горшок с окна. Мне нужно время, чтобы узнать как можно больше об организации, которую он создал».
Таким образом были улажены все дела, и поэтому, когда Пауль Лейпшиц начал сильно беспокоиться из-за длительного отсутствия Клотильды Брюн, ему совершенно невинно передали сообщение через М.29.
Сообщение было на удивление загадочным, но искусно донесло свой смысл до человека, владевшего главной зацепкой и, к тому же, не чуждого глубочайшим размышлениям.
Когда Пауль Лейпшиц понял ситуацию и осознал, что Клотильду разыскивают, это произвело на него сильное впечатление, хотя в случае с молодым человеком, в жилах которого бурлила юношеская кровь, это было бы вполне понятно. В первый шок от такой новости тот факт, что девушка обладала важнейшими приказами о перемещении или операции немецких дивизий, переданными с русского фронта, не произвел на него особого впечатления. Он думал только о благоухающей сладости Клотильды, какой он её знал, а не, как он опасался, ценил. Даже это смутное чувство знакомства, ощущение того, что он знал её где-то ещё, которое заставляло его немного ей не доверять, было забыто.
Однако, благодаря своей подготовке в Секретной службе, он в конце концов обратил внимание на второстепенную, но, с точки зрения служебного долга, гораздо более важную информацию, содержащуюся в сообщении.
Ему бы хотелось снова связаться с М.29 перед переездом, но это было невозможно, потому что в сообщении была назначена встреча на следующую ночь в предпоследнем доме на главной улице Вахтебеке.
Поэтому Пауль Лейпшиц тщательно продумал свои планы и после наступления сумерек следующего вечера незаметно пересёк голландскую границу по пограничному переходу в Сельзаете, неподалеку от места, где была задержана маленькая Мари.
Ночь была кромешной тьмой, и ослепительный ливень безжалостно обрушивался на ровные поля, по которым упорно шел человек, замаскированный под крестьянина, которого никто бы не узнал как Пауля Лейпшица. Удивительно, но его привычная хромота исчезла. Эта хромота, по сути, покоилась в могиле настоящего Пауля Лейпшица, которому однажды утром грозила расстрельная команда на том трагическом маленьком тире в мрачном старом Тауэре.
Британский агент, занявший место погибшего голландца, прибыл на место встречи в Вахтебеке за целый час до назначенного времени. Ожидаемая тень от цветочного горшка отражалась в освещенной лампой шторе гостиной, а дверь была открыта; но, к немалому раздражению британского агента, М.29 отсутствовал.
«Хм, — сказал человек, которого знали как Лейпшица, — здесь он или нет, не имеет большого значения. У меня есть час, чтобы привести себя в порядок и выглядеть презентабельно до прибытия Клотильды».
Заперев входную дверь коттеджа, он некоторое время рылся в подсобке, пока не обнаружил старинную стиральную тазику. Он уже поставил два чайника и четыре кастрюли с водой на разведенный им огонь.
Затем он вернулся в гостиную за корзиной из тростника, в которой, завернутый в брезент, принес костюм, подходящий для полной фигуры Майнхир Лейпшица, а также различные свертки с подкладкой.
Наклонившись, чтобы поднять корзину, он впервые заметил тусклое пятно, которое коричневым образом впитывалось в половицы. Пятно было влажным на ощупь, а след, оставленный на его любопытном пальце, был липким и красным, а не коричневым.
Из уст мужчины вырвался тихий свист удивления. Затем он быстро спрятал тростниковую корзину с содержимым в решетку не зажженной медной печи. Примечательно, что, принимая ванну, он держал под рукой тяжелый револьвер с глушителем. Может показаться странным, что в данных обстоятельствах он не проявлял никаких признаков паники; но, как он считал, если бы М.29 был пойман и убит той ночью в соседней гостиной, убийцы к этому времени уже ушли бы, вполне довольные своей ночной работой. В таком случае Клотильда обнаружила бы, что опасность миновала.
Если же, с другой стороны, его пришествие было предвосхищено, дом, несомненно, уже был бы окружен, так что не было бы никакого вреда в том, чтобы согреть его замерзшее тело горячей ванной.
Единственное обстоятельство, для которого он не предусмотрел никаких мер, — это прибытие Клотильды за некоторое время до назначенного времени их свидания. И Клотильда, стремясь убедиться, что перемещение М.29 прошло без особых помех, пришла в коттедж через несколько минут после того, как мужчина, которого она знала как Лейпшица, закончил принимать ванну.
Повернув хорошо смазанный замок отмычкой, она бесшумно вошла в темную гостиную. В тот же миг она заметила свет в кладовой, где кто-то тихо пел. Она мельком увидела спину худощавого, крепкого тела, а затем в зеркале на стене кладовой увидела черты лица, которые никогда не забудет. Медленно кровь отхлынула от ее щек, оставив ее бледной и слегка покачивающейся, так как ее сердце, казалось, замерло на целую вечность от бешеного биения. Очень тихо она снова выскользнула наружу, в завывающий ветер, чтобы терпеливо ждать, несмотря на проливной дождь и порывистый ветер, пока в гостиной коттеджа не загорится свет. Затем она подошла ближе и четыре раза постучала в дверь так, как узнал бы М.29 — или его хозяин.
Мужчина, открывший ей глаза, был воплощением Майнхир Лейпшиц; грим был настолько чудесен, что Клотильде почти захотелось протереть глаза. Однако никто не знал лучше нее, как чудесно можно изменить внешность человека с помощью резиновых подушечек, вставленных в щеки, пластилина для изменения формы носа и накладок для увеличения объема и без того хорошей фигуры.
«Ах, моя дорогая Клотильда, я рада вас видеть», — ее приветствовали, и в ее голосе чувствовалась легкая, густая, маслянистая нотка, свойственная голосам толстых мужчин, которым еще никогда не исполнится пятьдесят. «Конечно, я пришел вас встретить, но долгий путь через эти адски тяжелые поля между нами и Сельзаете сделал меня хромым как никогда».
Клотильда внимательно наблюдала за ним, пытаясь разглядеть в стоявшем перед ней майоре Лейпшице хоть какой-то след того Джима Локтона, которого она знала много лет назад в Лондоне и чье лицо она снова увидела на мгновение в зеркале той же ночью. Но ни черт лица, ни фигуры, ни голоса она не могла заметить ни малейшего сходства с человеком, которого знала — и любила — давным-давно. На мгновение ей почти показалось, что Лейпшиц и Локтон были вместе в коттедже, и что Джим ушел через заднюю дверь, а другой остался. Ей почти показалось, пока она не вспомнила, что небольшой домик был полностью окружен солдатами тех войск с русского фронта, для выполнения приказов о которых британский агент пересек границу.
— Ну что ж, — спросил Лейпшиц, — почему вы так странно на меня смотрите, Клотильда?
«Ох», — пробормотала она прерывистым голосом, — «зачем ты пришел?» И прежде чем он успел ответить, она втолкнула его в комнату и, повернувшись, заперла дверь. Не удовлетворившись этим, она защелкнула засовы сверху и снизу и хотела закрыть еще и ставни, но не осмелилась убрать цветочный горшок с подоконника.
«Ну-ну, дорогая», — успокаивал он и ласково положил руку ей на плечо. От его прикосновения она задрожала, как испуганная кобылка, и снова из ее губ вырвался тихий, полный тревоги стон. «Клотильда, — продолжал он, — это на тебя совсем не похоже. Мы в полной безопасности, дорогая; чего ты боишься? Я взял с собой еду. Давай поедим, пока не утихнет буря, а потом незаметно вернемся домой в Голландию. Мне начинает казаться, что ты уже почти сыграла свою роль в нашей игре».
«Слишком хорошо», — с горечью ответила она. «Я слишком хорошо сыграла свою роль».
Его взгляд внезапно затуманился, он вспомнил то зловещее пятно на полу и задумался, не предала ли она М.29. Но вопрос, который он задал, касался планов, которые, как ему внушили, она должна была принести на их встречу.
«Оперативные приказы для дивизий с Восточного фронта в безопасности, — ответила она. — Это вы в опасности. Но прежде чем мы заговорим об этом, скажите мне честно, Пол. Вы тот международный шпион, за которого вы пытались меня выдать, или вы действительно служите Англии?»
«Да какая разница?» — улыбнулся он.
«Вся разница, Поль, — ответила она. — Какое-то время я принимала тебя за двойного агента, думала, что ты притворяешься, будто служишь союзникам, а на самом деле работаешь на Германию. Тот факт, что информация, которую ты отправлял в Берлин, была точной, но, как правило, бесполезной, сначала заставил меня заподозрить тебя. Дело Марии открыло мне глаза гораздо шире».
«И что же…?» — спросил Джим Локтон.
«И поэтому я поехал в Берлин и рассказал свою историю начальнику разведывательного управления».
Блестящие глаза Джима Локтона были твердыми, как агат, а рука сжимала рукоятку револьвера в кармане.
«Значит, вы все это время работали на Германию», — заявил он.
«Поскольку вы работали на Англию, — возразила она. — Но у меня есть такое оправдание: моя мать была немкой по рождению».
Медленно рука, державшая револьвер, показалась из кармана Джима Локтона, но вид оружия, которое не издавало бы ни звука, слышимого сквозь бушующую бурю, не встревожил Клотильду.
«В этом нет необходимости, Пол», — устало сказала она. «Дом окружен, и выбраться оттуда невозможно, если только…»
Девушка запнулась, и мужчина резко вмешался.
«Если только что? Вы же знаете, какое наказание предусмотрено за предательство в той игре, в которую мы играем».
«Это тоже не имеет значения. Но я размышлял, возможно, вспоминал кое-что, и поэтому изменил свое мнение».
«Возможно, уже слишком поздно». В этих словах чувствовался сарказм, но в ответной улыбке женщины читалась безграничная доброта.
«Послушай, Пол, — сказала она, — я хочу, чтобы ты понял мои мотивы. Я ненавидела Англию, потому что моего отца уволили с работы — несправедливо, как мне кажется, — и он покончил с собой. От этого потрясения умерла моя мать, и, оставшись почти без средств к существованию, я уехала в Лондон. Я не могла найти работу, так как у меня не было квалификации, и поэтому перед безденежной девушкой открывался легкий путь. Я часто бывала в одном месте на Глассхаус-стрит, но прежде чем был сделан этот роковой первый шаг, случилось нечто странное. Однажды ночью я пошла в «Фолкстоун» с тремя или четырьмя иностранцами, которые до этого меня донимали и очень хотели напоить меня, чтобы совершить мое падение. В любом случае, это было бы несложно, так как последние мои небольшие сбережения закончились».
Она на мгновение замерла, ее задумчивый взгляд устремился в прошлое. Мужчина беспокойно зашевелился, поскольку теперь он мог понять то смутное чувство знакомости, которое всегда испытывал в ее присутствии.
«Меня спас некий Джим Локтон, которого я знала совсем немного. В тот вечер он был в пабе «Фолкстоун» и позвал меня к себе. Когда он хотел уйти, вмешались иностранцы, и завязалась драка. О, но он был великолепен!» — воскликнула она, сложив руки.
«А что было потом? Он вас забрал?» — спросил мужчина.
«Ах, нет, — ответила она, — он был не из таких. Возможно, он помог бы мне деньгами, но уже на следующий день я устроилась няней в семью немецкого офицера, возвращавшегося в Берлин. Оттуда я легко перешла в немецкую секретную службу — видите ли, я такой хороший лингвист и немного актриса. Теперь я решила отплатить долг памяти Джима Локтона».
«Как?» — прозвучал резкий вопрос, но в глазах мужчины таилась некая нежность.
«Послушай, Пол, — с энтузиазмом ответила она, — план состоял в том, чтобы заманить тебя сюда в ловушку, имея при себе приказы о проведении операций дивизий с Восточного фронта…»
«Какие же настоящие приказы?» — с тревогой спросил он.
«Да, да, ты получишь их, Павел, но не перебивай. Я… я должен был тебя накачать наркотиками, а солдаты, которые ждут, должны были войти, когда я уберу цветочный горшок с подоконника. Они не могут знать, кто здесь, хотя у них есть твое описание, потому что их не было на месте, когда я приехал. Ты должен как можно сильнее изменить свой облик, Павел, и уйти совершенно открыто. Если тебя спросят, ты можешь сказать им, что я отослал тебя, потому что жду другого человека, но ты должен скрыть свою хромоту».
«С этим можно справиться», — задумчиво ответил Джим Локтон и добавил: «Но что будет с тобой?»
Она замерла в едва заметной доли секунды.
«Ну и ну какой же ты тупица, Пол», — засмеялась она. «Конечно, я им скажу, что ты так и не приехал, и скоро присоединюсь к тебе в Роттердаме».
«Хорошо, — сказал он, — и, возможно, к вашему приезду будет приготовлен сюрприз. Думаю, вам и этому Джиму Локтону стоит встретиться еще раз».
Наконец Клотильда увидела свет в его глазах и поняла, что счастье, подобного которому она никогда прежде не испытывала, уже совсем близко, но ей еще предстояло пройти оставшуюся часть пути. Она прекрасно знала, что за каждым ее движением в ту ночь следили, что прибытие человека, которого считали Лейпшицем, с большой долей вероятности было замечено. С другой стороны, она утверждала, что войска, скорее всего, пропустят любого, кто покинет коттедж, поскольку им был дан четкий приказ не действовать и не вмешиваться, пока цветочный горшок не будет убран с окна. Поэтому она храбро солгала, глядя ему прямо в глаза, и вскоре убедила его пойти на кухню и подготовиться к обратному пути.
Появившийся вскоре стройный молодой крестьянин не был похож ни на Лейпшица, ни на Джима Локтона, и он не хромал. Полная метаморфоза была невероятной, и Клотильда смотрела на незнакомца с почти профессиональным одобрением. Взгляд Джима, однако, был прикован к тонким листам машинописных приказов, которые она положила на стол.
Девушка тут же бы увела его, но он не хотел брать приказы с собой, поэтому сел, чтобы запомнить их, прежде чем сжечь документ. Это было к счастью, потому что впоследствии его очень тщательно обыскали, прежде чем разрешить пройти через кордон войск, окруживший коттедж.
Наконец, прощаясь с Клотильдой, на мгновение ему показалось, что он вот-вот обнимет её, но это мгновение прошло мимо. Возможно, в его душе ещё оставались сомнения в её искренности; возможно, он с нежностью представлял себе, не зная, что она знает, что любое откровение о его истинной личности сделает расставание слишком тяжёлым. В любом случае, он ушёл, оставив невысказанными слова, дрожавшие на его языке.
Всю оставшуюся ночь Клотильда сидела, глядя на тлеющие угли угасающего костра, ни к чему не обращая внимания и ничего не нуждаясь, живя лишь в своих воспоминаниях.
На рассвете офицер, командующий войсками, тяжело постучал в дверь. Клотильда предприняла смелую попытку выкрутиться из отчаянной ситуации, но граф фон Райхофен, никогда ей до конца не доверявший, рассказал офицеру гораздо больше, чем она предполагала. Было замечено прибытие ночью человека, назвавшегося Лейпшицем, и это обстоятельство, в сочетании с ее неспособностью предъявить важнейшие оперативные приказы, предопределило ее судьбу.
В Роттердаме Джим Локтон ждал с тем терпением, на которое был способен, но надежда угасала с каждой неделей. М.29 был мертв, пограничный переход в Сельцаете закрыт, и война закончилась еще до того, как он узнал наверняка о казни женщины, взявшей фамилию Клотильда Бруун.
АРМИЯ ТЕНЕЙ
ЭРИК ЭМБЛЕР
Наряду с У. Сомерсетом Моэмом, Эрик Эмблер (1909–1998) является одним из двух наиболее значимых создателей современного шпионского жанра. В отличие от ранних патриотических героев шпионской литературы (а также более поздних триллеров Яна Флеминга о Джеймсе Бонде и их подражателей), которые бесстрашно сражаются с вражескими агентами, главные герои Эмблера, как правило, являются жертвами обстоятельств, которые не совершают никаких добровольных актов храбрости, а выкручиваются, как могут, чтобы выжить. Его цель, блестяще достигнутая, заключалась в том, чтобы добавить реализма к стереотипам о шпионах и агентах тайных операций.
Эмблер родился в Лондоне, изучал инженерное дело, но вскоре бросил учебу, чтобы писать песни и скетчи для водевильных представлений, а затем занялся написанием рекламных текстов. Его первая книга, «Темный рубеж» (1936), предвосхищала нечто подобное атомной бомбе, но не имела большого успеха. Однако следующие пять его произведений, как правило, считаются одними из величайших классических в этом жанре: «Необыкновенная опасность» (1937; американское название « Предпосылки опасности »), «Эпитафия шпиону» (1938), «Причина для тревоги» (1938), «Маска Димитриоса» (1939; американское название « Гроб для Димитриоса ») и «Путешествие в страх» (1940).
В 1940 году он поступил на службу в армию рядовым, быстро получил офицерское звание и служил в боевом киноподразделении в Италии, а затем был назначен помощником директора по армейской кинофотографии в Военном министерстве, отвечая за все учебные, образовательные и морально-психологические фильмы для британской армии; он был демобилизован в 1946 году в звании подполковника.
После войны Амблер написал сценарии и спродюсировал несколько фильмов для компании J. Arthur Rank Organization, будучи номинированным на премию «Оскар» за сценарий к фильму 1953 года «Жестокое море» , основанному на романе Николаса Монсаррата.
Пожалуй, самым известным романом Амблера является «Маска Димитриоса» , который был включен в «Сводную библиотеку детективной, криминальной и мистической литературы» издательства Haycraft-Queen. В 1944 году по нему был снят фильм с тем же названием, в главных ролях — Закари Скотт, Сидней Гринстрит, Питер Лорре и Фэй Эмерсон.
По романам Амблера было снято множество других фильмов, самым успешным из которых стал «Топкапи» (1964), основанный на его романе «Свет дня» (1962), удостоенном премии Эдгара, — захватывающая комедия-ограбление с Мелиной Меркури, Питером Устиновым, Максимилианом Шеллом и Робертом Морли в главных ролях.
Рассказ «Армия теней» был впервые опубликован в «Книге королевы Красного Креста» (Лондон, Hodder & Stoughton, 1939); в первый раз он был включен в сборник « В ожидании приказов» (Нью-Йорк, The Mysterious Press, 1991).
АРМИЯ ТЕНЕЙ
ЭРИК ЭМБЛЕР
Прошло три года с тех пор, как Ллевеллин удалил мне аппендикс; но мы все еще иногда встречаемся. Я являюсь близким родственником его жены: по крайней мере, это повод для нашего знакомства. Правда в том, что во время моего выздоровления мы случайно обнаружили, что нам обоим нравятся одни и те же музыканты. До войны мы обычно встречались, когда играли произведения Сибелиуса, и ходили слушать их вместе. Я был немного озадачен, когда около трех недель назад он позвонил и предложил мне поужинать у него дома в тот вечер. Я знал, что в Лондоне не будет никаких концертов. Однако я согласился пробраться на Верхнюю Уимпол-стрит незадолго до восьми часов.
Лишь когда он угостил меня бренди, я понял, зачем меня пригласили на ужин.
«Помнишь, — вдруг сказал он, — что я провел неделю или около того в Белграде в прошлом году? Я пропустил выступление Бичема на Второй конференции. Там проходили международные медицинские соревнования, и я поехал представлять Ассоциацию. Знаешь, мой немецкий довольно хорош. Я ехал на машине. Не могу ездить на поездах. В общем, на обратном пути со мной случилось очень забавное. Я тебе когда-нибудь рассказывал об этом?»
«Я так не думаю».
«Я так и думал. Ну что ж, — он смущенно рассмеялся, — сейчас, когда идет война, это так забавно, что я развлекаюсь тем, что все это записываю. Я подумал, не могли бы вы профессионально взглянуть на это? Я пытался, — он снова рассмеялся, — сделать из этого что-то по-настоящему литературное. Как рассказ, понимаете».
Его рука до этого была скрыта за подлокотником кресла, но теперь она показалась из-за укрытия, держа в руках пачку напечатанных на машинке листов.
«Напечатано», — сказал он, опуская его мне на колени. А затем, театрально взглянув на часы, добавил: «Боже мой, уже десять. Мне нужно сделать телефонный звонок. Извините меня на минутку-другую, пожалуйста».
Он вышел из комнаты прежде, чем я успела открыть рот, чтобы ответить. Я осталась одна с рукописью.
Я взял книгу в руки. Она называлась «Странная встреча». Со вздохом я перевернул титульный лист и начал, довольно раздраженно, читать:
—
Зимой перевал Стельвио завален снегом, и к концу ноября большинство здравомыслящих людей, едущих в Париж из Белграда или других городов, выбирают длинный объездной путь через Милан, чтобы не рисковать застрять из-за раннего снегопада. Но я спешил и рискнул. К тому времени, как я добрался до Больцано, я пожалел об этом. Было ужасно холодно, и небо впереди было свинцовым. В Мерано я всерьез подумывал о том, чтобы повернуть назад. Вместо этого я ехал изо всех сил. Если бы у меня был хоть какой-то здравый смысл, я бы остановился заправиться перед тем, как начать действительно сложный участок подъема. По показаниям бензобака у меня было шесть галлонов. Я знал, что показания неточны, но я заправился рано утром и рассчитал, что мне хватит до Сарганса. В своем стремлении опередить снег я упустил из виду тот факт, что мне предстояло проехать много миль на низкой передаче. На швейцарской стороне, на дороге Сарганс, которая проходит в миле или двух от участка немецкой границы в Ретиконе, машина заглохла и остановилась.
Я сидел там минуту-две, ругался на себя и думал, что же мне, черт возьми, делать. Я знал, что в ту ночь на многие мили вокруг я был единственным существом на дороге.
Было около восьми часов, очень темно и очень холодно. Слышался лишь слабый скрип остывающего двигателя и шелест ветра в деревьях неподалеку, не было слышно ни звука. Впереди дорога в свете фар поворачивала направо. Я достал карту и попытался определить, где нахожусь.
Я проехал через одну деревню после того, как покинул Клостерс, и знал, что она находится примерно в десяти километрах отсюда. Следовательно, мне нужно было либо пройти десять километров обратно до этой деревни, либо пройти десять километров до следующей, в зависимости от того, какая из них будет ближе. Я посмотрел на карту. Это была одна из тех бесполезных карт, которые продают автомобилистам. Между Клостерсом и Саргансом ничего не было обозначено. Насколько я знал, следующая деревня могла находиться в пятнадцати или двадцати километрах отсюда.
Альпийская дорога поздним ноябрьским вечером — не лучшее место для ночлега в машине. Я решил вернуться тем же путем.
Когда я отправился в путь, у меня с собой была коробка маленьких итальянских вощеных спичек. Мне показалось, что в коробке было около сотни, и я подсчитал, что, если я буду зажигать по одной спичке каждые сто метров, их хватит до самой деревни.
В тот момент я находился рядом с фарами машины. Когда я скрылся из виду, всё изменилось. Темнота словно давила на глаза. Это было почти больно. Я даже не мог разглядеть очертания дороги, по которой шёл. Только по шороху и запаху смолы я понял, что иду между елями. К тому времени, как я прошёл милю, у меня осталось шесть спичек. Затем пошёл снег.
Я говорю «снег». Это был снег; но дорога Сарганс все еще находилась ниже снежной линии, и снег падал в виде какой-то полудюжины кашицы, которая сползала мне на лицо в щель между воротником пальто и шеей.
Наверное, я прошёл ещё примерно полтора мили, когда начались настоящие проблемы. У меня всё ещё оставались шесть спичек, но руки онемели настолько, что я не мог достать их из коробки, не намочив, и я двигался вперёд вслепую, то по дороге, то съезжая с неё. Я размышлял, не станет ли мне лучше петь, когда наткнулся на телеграфный столб.
Она была сделана из сборного железобетона, и её край был острым, как бритва. Моё лицо онемело, как руки, и я почти ничего не чувствовал, кроме тошнотворного ощущения; но я ощущал вкус крови, стекающей между зубами, и обнаружил, что у меня идёт кровь из носа. Именно когда я запрокинул голову, чтобы остановить кровотечение, я увидел свет, который, казалось, парил в воздухе надо мной.
Оно не зависло в воздухе и не находилось надо мной. Темнота странным образом искажает перспективу. Через несколько секунд я увидел, что оно просвечивает сквозь деревья на склоне холма, справа от дороги.
Любой, кто оказывался в подобной ситуации, точно поймет, что происходило у меня в голове в тот момент. Я не гадал, откуда взялся этот проклятый свет, и не думал, обрадуется ли его владелец моему появлению. Мне было холодно и мокро, из носа шла кровь, и мне было бы все равно, если бы кто-то сказал мне, что за светом скрывается маньяк с автоматом. Я знал только, что этот свет означает, что рядом со мной находится какое-то жилище, и что я проведу там ночь.
Я перешёл на другую сторону дороги и начал на ощупь пробираться вдоль проволочной ограды, которую там обнаружил. Примерно через двадцать ярдов мои руки нащупали деревянные ворота. Света уже не было видно, но я толкнул ворота и пошёл дальше в темноту.
Земля круто поднималась под моими ногами. Это была какая-то тропинка, и вскоре я наткнулся на начало лестницы из бревен. Их там, должно быть, было больше сотни. Затем был еще один участок тропы, не такой крутой. Когда я снова увидел свет, я был всего в двадцати ярдах от него.
Свет исходил от масляной лампы для чтения, стоявшей у окна. По форме окна и отраженному свету лампы я понял, что это небольшой домик, обычно сдаваемый семьям на летний сезон или для зимних видов спорта. Любопытно, что он был занят в конце ноября. Но я не стал размышлять над этим любопытством: помимо лампы, я увидел в окне что-то еще. В комнате мерцал свет от камина.
Я двинулся по дорожке к двери. Дверного молотка не было. Я постучал кулаком по мокрому, лакированному дереву и подождал. Изнутри не доносилось ни звука. Через мгновение я постучал снова. По-прежнему никаких признаков жизни внутри не было. Я стучал и ждал несколько минут. Затем меня начало трясти. В отчаянии я схватил защелку двери и сильно затряс ее. В следующее мгновение я почувствовал, как она поддалась, и дверь со скрипом приоткрылась на несколько сантиметров.
Я думаю, что испытываю нормальное, здоровое уважение к собственности и частной жизни моих собратьев; но в тот момент я чувствовал себя ни нормально, ни здорово. Очевидно, хозяин шале не мог быть где-то неподалеку. Я постоял там пару мгновений, колеблясь. Я чувствовал запах дыма от костра, смешанный с горьковатым, маслянистым запахом, который казался мне смутно знакомым. Но меня интересовал только огонь. Я больше не колебался и вошел.
Как только я вошёл внутрь, я понял, что в этом месте есть что-то более чем странное, и что мне следовало подождать.
Сама комната была довольно обычной. Она оказалась несколько больше, чем я ожидал, но в ней были обычные сосновые стены, обычный сосновый пол, обычная сосновая лестница, ведущая в спальни, и обычный камин, облицованный плиткой. Были и обычные столы и стулья: точеные и расписные безделушки, которые иногда встречаются в английских чайных. На окнах висели красные клетчатые занавески. Создавалось впечатление, что у владельца, вероятно, много других подобных мест, и что он неплохо зарабатывает, сдавая их в аренду.
Нет, странным было то, что добавили в комнату. Вся мебель была свалена в одну половину помещения. В другой половине, стоя на линолеуме и выглядя так, будто ею много пользовались, находился печатный станок.
Это был небольшой печатный станок с ножным приводом, похожий на те, что использовались типографиями для печати рекламных листовок для подрядчиков. Он выглядел очень старым и обветшалым. Рядом с ним на подставке стоял ящик с наборными шрифтами и небольшой пробный пресс с запертым бланком. На втором столе лежала стопка листов, сложенных внахлест, рядом с которой находилась стопка, по-видимому, таких же сложенных листов. Складывание явно производилось вручную. Я взял один из сложенных листов.
Это выглядело как одна из тех длинных, узких рекламных папок для бизнеса, которые выпускают туристические агентства. На первой странице была репродукция, выполненная водянисто-голубыми чернилами, линогравюры с изображением соснового леса на берегу озера и надпись « TITISEE ». На второй странице и на странице, сложенной напротив, был восторженный рассказ на немецком языке о красотах Бадена в целом и озера Титизее в частности.
Я отложил папку. Недоступное швейцарское шале было странным местом для печати немецких рекламных объявлений о путешествиях; но я не хотел зацикливаться на его странности. Мне было холодно.
Я направлялся к огню, когда мой взгляд привлекли пять слов, напечатанных жирным шрифтом на одном из развернутых листов на столе: « DEUTSCHE MÄNNER UND FRAUEN, KAMERADEN !»
Я стоял неподвижно. Помню, как мое сердце так же внезапно и сильно заколотилось в ребрах, как и раньше в тот день на перевале Стельвио, когда какой-то сумасшедший на «Испано» чуть не вытеснил меня с дороги.
Я наклонился вперед, снова взял папку и тут же открыл ее. Сообщение начиналось на второй из трех внутренних страниц.
НЕМЕЦКИЕ МУЖЧИНЫ И ЖЕНЩИНЫ, ТОВАРИЩИ ! Мы обращаемся к вам голосом немецкой демократии, принося вам новости. Ни нацистская пропаганда, ни гестапо не смогут заставить нас замолчать, ибо у нас есть союзник, неподвластный порке, союзник, которого ни один человек в истории мира не смог победить. Этот союзник — Истина. Услышьте же, народ Германии, Истину, которая скрыта от вас. Услышьте её, запомните её и повторите. Чем скорее Истина станет известна, тем скорее Германия снова поднимет голову среди свободных народов мира.
Затем последовал своего рода новостной бюллетень, состоящий из фактов и цифр (особенно цифр) об экономическом положении Германии. Также сообщалось о забастовке на заводе Krupp в Эссене и краткое описание беспорядков у верфи в Гамбурге.
—
Я снова отложил её. Теперь я понял, почему эти «рекламные объявления о путешествиях» печатались в недоступном швейцарском шале, а не в самой Германии. Ни один немецкий железнодорожный чиновник не стал бы распространять эти брошюры. Это дело достанется более отчаявшимся людям. Эти брошюры не будут пылиться на прилавках туристических агентств. Их найдут в поездах и трамваях, в автобусах и припаркованных автомобилях, в залах ожидания и в барах под тарелками в ресторанах и внутри салфеток. Некоторые из тех, кто их туда подложил, будут пойманы и подвергнуты пыткам, чтобы предать своих товарищей; но распространение продолжится. Брошюры будут читать, возможно, украдкой обсуждать. Ещё немного правды просочится сквозь плотину лжи Геббельса, чтобы ещё больше разъесть скрипучий фундамент нацизма.
Затем, когда я стоял там, вдыхая запах дыма от костра и типографской печати, когда я смотрел на эту обветшалую маленькую машинку, словно она была самим голосом свободы, я услышал шаги снаружи.
Полагаю, мне следовало бы настоять на своем. В конце концов, у меня было вполне убедительное объяснение моего присутствия там. Моя машина и кровь из носа подтвердили бы мою историю. Но я не стал рассуждать таким образом. Я наткнулся на секрет, и первым моим побуждением было попытаться скрыть этот факт от его владельца. Я подчинился этому побуждению.
Я быстро огляделся и увидел лестницу. Прежде чем я успел задуматься, не совершаю ли я какую-нибудь крайне глупую ошибку, я уже поднялся по лестнице и открыл первую попавшуюся дверь на лестничной площадке. В полумраке я мельком увидел кровать; затем я оказался внутри комнаты со слегка приоткрытой дверью. Я мог видеть через лестничную площадку и сквозь деревянные доски вдоль нее верхнюю часть окна в дальней части комнаты внизу.
Я понял, что кто-то вошёл: я слышал, как он ходит. Он зажёг ещё одну лампу. Из-за двери послышался звук, и вошёл второй человек.
Женский голос по-немецки произнес: «Слава Богу, Иоганн оставил хороший огонь».
В ответ послышалось невнятное бормотание. Оно исходило от мужчины. Я почти чувствовал, как они греют руки.
«Принеси кофе, Фреда, — внезапно сказал мужчина. — Мне нужно скоро вернуться».
«Но Бруно же там. Тебе сначала нужно немного отдохнуть».
«Бруно — берлинец. Он не так привык к холоду, как я. Если бы Курт приехал сейчас, он бы устал. Бруно мог бы позаботиться только о себе».
Наступила тишина. Затем женщина снова заговорила.
«Ты правда думаешь, что он сейчас придёт, Стефан? Уже так поздно». Она помолчала. Её голос звучал непринуждённо, даже слишком небрежно; но теперь, когда она продолжила, в нём появилась нотка, которая задела за живое. «Видишь ли, Стефан, я могу сохранять спокойствие. Я хочу верить, но уже так поздно, не так ли? Ты ведь не думаешь, что он сейчас придёт? Признай это».
Он рассмеялся, но слишком громко. «Ты слишком нервничаешь, Фреда. Курт может сам о себе позаботиться. Он уже знает все уловки. Возможно, он ждал первого снега. В такую ночь пограничники не были бы так бдительны».
«Он должен был вернуться неделю назад. Ты же знаешь это так же хорошо, как и я, Стефан. Никогда раньше он так долго не задерживался. Его поймали. Вот и все. Видишь ли, я могу сохранять спокойствие, хотя он мой дорогой муж». И тут ее голос дрогнул. «Я знала, что это рано или поздно случится. Я знала это. Сначала Ханс, потом Карл, а теперь Курт. Эти мерзавцы, эти…»
Она зарыдала и внезапно разрыдалась. Он беспомощно пытался ее утешить.
Мне уже было достаточно. Я дрожал с головы до ног; но не знаю, от холода это или нет. Я отступил от двери. Затем, когда я это сделал, услышал звук позади себя.
Я заметил кровать, когда входил в комнату, но мысль о том, что на ней может кто-то быть, мне и в голову не приходила. Теперь, резко обернувшись, я понял, что совершил серьёзную ошибку.
На краю кровати, на которой он лежал, сидел очень худой мужчина средних лет в ночной рубашке. В слабом свете с лестничной площадки я мог видеть его глаза, затуманенные от сна, и седые волосы, торчащие в клочья. Но вот что мне следовало бы рассмеяться. Это был большой автоматический пистолет, который он держал, направив его на меня. Его рука была неподвижна, как скала.
«Не двигайся», — сказал он, повысив голос. «Стефан! Иди скорее!»
«Я должен извиниться…» — начал я по-немецки.
«Вам будет разрешено высказаться позже».
Я услышал, как Стефан бросился вверх по лестнице.
«Что случилось, Йоханн?»
"Идите сюда."
Дверь распахнулась за моей спиной. Я услышал, как он резко вдохнул.
"Кто это?"
«Я не знаю. Меня разбудил шум. Я собиралась встать, когда в комнату вошел этот мужчина. Он меня не видел. Он подслушивал ваш разговор. Должно быть, он осматривал растение, когда услышал, что вы возвращаетесь».
«Позвольте мне объяснить…» — начал я.
«Можете объяснить внизу», — сказал мужчина по имени Стефан. «Дайте мне пистолет, Йоханн».
Пистолет перешел из рук в руки, и я увидел Стефана, худощавого, костлявого парня с широкими, острыми плечами и опасным взглядом. На нем была черная непромокаемая куртка и резиновые сапоги. Я заметил, как напряглись мышцы его щек.
«Поднимите руки и спускайтесь вниз. Медленно. Если побежите, я немедленно начну стрелять. Марш!»
Я спустился вниз.
Женщина по имени Фреда стояла у двери, безучастно глядя на меня, пока я спускался. Ей было около тридцати, и у нее был тот мягкий, несколько старомодный вид, характерный для многих молодых немецких женщин. Она была невысокого роста и полновата, и, словно подчеркивая это, ее соломенно-желтые волосы были заплетены в косу. Пряди волос отделились и влажно прилипли к затылку. На ней тоже был черный непромокаемый плащ и резиновые сапоги.
Серые глаза, красные и опухшие от слез, смотрели куда-то вдаль.
«Кто это, Стефан?»
«Он прятался наверху».
Мы подошли к подножию лестницы. Он жестом показал мне отойти от двери и направиться к камину. «Теперь мы выслушаем ваше объяснение».
Я принес извинения, признав, что просмотрел папки и прочитал одну из них. «Мне показалось, — заключил я, — что мое присутствие может вас смутить. Я уже собирался уйти, когда вы вернулись. Тогда, боюсь, я потерял самообладание и попытался спрятаться».
Никто из них не верил ни единому моему слову: это было видно по их лицам. «Уверяю вас, — продолжал я с раздражением, — что то, что я говорю…»
«Какая у вас национальность?»
«Британский. Я…»
«Тогда говори по-английски. Что ты делал на этой дороге?»
«Я возвращаюсь домой из Белграда. Вчера я пересек югославскую границу, а сегодня днем — итальянскую в Стельвио. В обоих местах в моем паспорте поставлены штампы, если хотите…»
«Почему вы были в Белграде?»
«Я хирург. Я участвую в международной медицинской конференции».
«Покажите, пожалуйста, ваш паспорт».
«Конечно. У меня есть…» И тут, засунув руку во внутренний карман, я остановился. Сердце словно подскочило к горлу. В спешке, желая поскорее уехать после того, как итальянская таможня закончит со мной, я засунул свой паспорт с таможенным карнетом на машину в карман рядом с собой на двери автомобиля.
Они смотрели на меня с бесстрастными лицами. И вот, когда моя рука снова оказалась пустой, я увидел, как Стефан поднял пистолет.
"Хорошо?"
«Прошу прощения». Как дурак, я снова заговорил по-немецки. «Я обнаружил, что оставил свой паспорт в машине. Он находится в нескольких километрах отсюда. Если…»
А потом женщина разразилась гневной тирадой, словно ей больше не хотелось меня слушать.
«Разве ты не видишь? Разве ты не видишь? — воскликнула она. — Совершенно ясно. Они узнали, что мы здесь. Возможно, после всех этих месяцев, пока их пытали, Ханса или Карла, они заставили заговорить. И поэтому они забрали Курта и послали этого человека шпионить за нами. Это очевидно. Разве ты не видишь?»
Она резко повернулась, и я подумал, что она собирается напасть на меня. Затем Стефан положил руку ей на руку.
«Нежно, Фреда». Он снова повернулся ко мне, и выражение его лица стало суровым. «Понимаешь, друг мой, что у нас на уме? Мы знаем, что нас ждет в опасности. Тот факт, что мы находимся на швейцарской территории, не защитит нас, если гестапо нас выследит. Нацисты, как мы знаем, мало уважают границы. Гестапо их не уважает. Они бы убили нас здесь с той же уверенностью, что и в Третьем рейхе. Мы не недооцениваем их хитрость. Тот факт, что ты не немец, не является окончательным доказательством. Ты можешь быть тем, за кого себя выдаешь, а можешь и не быть. Если ты немец, тем лучше. Если нет, то, предупреждаю, тебя расстреляют. Ты говоришь, что твой паспорт в машине в нескольких километрах отсюда. К сожалению, у нас нет возможности сегодня вечером проверить это. И никто из нас не сможет охранять тебя всю ночь. Ты уже нарушил первый сон Иоганна за двадцать четыре часа. Боюсь, остается только одно. Это недостойно и варварски; но я не вижу другого выхода. Мы будем…» «Они заставят вас связать, чтобы вы не могли уйти».
«Но это же абсурд!» — сердито воскликнул я. «Боже мой, я понимаю, что виню в этом только себя; но неужели у тебя не хватило элементарной порядочности…»
«Вопрос, — строго сказал он, — не в приличиях, а в необходимости. Сегодня вечером у нас нет времени на шестикилометровые переходы. Один из наших товарищей доставляет партию этих папок нашим друзьям в Германию. Мы надеемся и верим, что он вернется к нам через границу сегодня вечером. Возможно, ему понадобится наша помощь. Восхождение в горы в такую погоду очень утомительно. Фреда, принеси мне веревку, которую мы используем для перевязывания пакетов».
Мне хотелось что-то сказать, но слова не приходили. Я был слишком зол. Думаю, никогда в жизни я не был так зол.
Она принесла шнур. Это был толстый серый материал. Он взял его и передал пистолет Йохану. Затем он подошел ко мне.
Думаю, им этот бизнес нравился не больше, чем мне. Он немного побледнел и не смотрел мне в глаза. Наверное, я и сам был бледным, но меня переполняла злость. Он подложил шнур мне под локоть. Я вырвал его.
«Лучше подчинитесь», — резко сказал он.
«Чтобы пощадить ваши чувства? Конечно, нет. Вам придётся применить силу, мой друг. Но не волнуйтесь. Вы привыкнете. Вы ещё будете хорошим нацистом. Вам следует меня сбить с ног. Так будет проще».
Остатки цвета на его лице исчезли. Большая часть моей злости испарилась в тот момент. Мне стало жаль беднягу. Я действительно думаю, что мне следовало позволить ему связать меня. Но я никогда не мог быть уверен наверняка, потому что в тот момент произошло нечто неожиданное.
Первым это услышала женщина — звук бега по тропинке снаружи. В следующее мгновение в комнату ворвался мужчина.
Стефан обернулся. «Бруно! Что случилось? Почему тебя нет в хижине?»
Мужчина изо всех сил пытался отдышаться, и на мгновение едва мог говорить. Его лицо над развевающимся непромокаемым плащом посинело от холода. Затем он ахнул.
«Курт! Он в хижине! Он ранен — тяжело!»
Женщина тихонько всхлипнула и закрыла лицо руками. Стефан схватил новоприбывшую за плечо.
«Что случилось? Быстро!»
«Было темно. Швейцарцы его не видели. Это был один из наших патрулей. Они застрелили его, когда он уже был на швейцарской стороне. Он был ранен в бедро. Он дополз до хижины, но дальше идти не смог. Он…»
Но Стефан перестал слушать. Он резко обернулся. «Йоханн, ты должен немедленно одеться. Бруно, возьми пистолет и охраняй этого человека. Он ворвался сюда. Он может быть опасен. Фреда, принеси коньяк и йод. Они понадобятся для Курта».
Он сам подошёл к шкафу и достал несколько носовых платков, которые начал лихорадочно рвать на полоски, завязывая их узлом. Всё ещё задыхаясь, мужчина взял пистолет и смотрел на меня с недоуменным выражением лица. Затем из кухни появилась женщина, неся бутылку коньяка и небольшой тюбик йода, такого, какой продают для обработки порезанных пальцев. Стефан засунул их в карманы вместе с завязанными платками. Затем он крикнул наверх: «Поторопись, Йоханн. Мы готовы уходить».
Это было больше, чем я мог вынести. Наверное, это была профессиональная придирчивость.
«Кто-нибудь из вас когда-нибудь сталкивался с пулевым ранением?» — громко спросил я.
Они уставились на меня. Затем Стефан взглянул на Бруно.
«Если он пошевелится, — сказал он, — стреляйте». Он снова повысил голос. «Иоганн!»
В ответ раздался ободряющий возглас.
«Вам не приходило в голову, — настаивал я, — что даже если вы доставите его сюда живым, в чем я сомневаюсь, поскольку вы явно не знаете, что делаете, ему потребуется немедленная медицинская помощь? Не думаете ли вы, что кому-нибудь из вас лучше позвать врача? Ах, конечно; врач задаст вопросы о пулевом ранении, не так ли? Об этом сообщат в полицию».
«Мы можем о нём позаботиться», — проворчал Стефан. «Иоганн! Поторопись!»
«Как жаль, — задумчиво произнес я, — что один храбрый человек должен погибнуть из-за глупости своих друзей». И тут меня покинуло спокойствие. «Дурак, — закричал я. — Послушай меня. Ты хочешь убить этого человека? Ты все делаешь правильно. Я хирург, и это работа хирурга. Достань коньяк из кармана. Он нам не понадобится. И йод тоже. И эти куски тряпки. У тебя есть два или три чистых полотенца?»
Женщина тупо кивнула.
«Тогда, пожалуйста, принесите их, и поскорее. Вы говорили что-то о кофе. У вас есть термос для него? Хорошо. Тогда мы возьмем его. Насыпьте побольше сахара. Мне также нужны одеяла. Трех будет достаточно, но они должны быть сухими. Нам понадобятся носилки. Возьмите две палки или метлы и два старых пальто. Мы можем сделать что-то вроде носилок, продев палку через рукава. Возьмите и этот ваш шнур. Он пригодится для изготовления строп для носилок, и поторопитесь! Человек может истекать кровью. Он далеко?»
Мужчина сердито посмотрел на меня. «Четыре километра. В альпинистской хижине в горах по эту сторону границы». Он шагнул вперед и схватил меня за руку. «Если вы нас обманываете…» — начал он.
«Я думаю не о тебе, — резко ответил я. — Я думаю о человеке, который ползёт с пулей в бедре и трогательной верой в своих друзей. А теперь хватай палки и поторопись».
Они поспешили. За три минуты они собрали все вещи. Измученные непромокаемые плащи и резиновые сапоги Бруно, по моему предложению, были переданы мне. Затем я обвязал одно из одеял вокруг талии под пальто и велел Стефану и Йоханну сделать то же самое.
«Я, — сказала женщина, — возьму остальное».
«Пожалуйста, останьтесь здесь», — сказал я.
Она выпрямилась. «Нет, — твердо сказала она, — я пойду с тобой. Я буду совершенно спокойна. Увидишь».
«Тем не менее, — довольно резко ответил я, — здесь ты будешь полезнее. Здесь, у огня, нужно приготовить постель. Также необходимы горячие кирпичи и много одеял. Кроме того, мне понадобится и кипяченая, и кипяток. У тебя, полагаю, обычной соли предостаточно?»
— Да, герр доктор, но…
«Мы тратим время впустую».
Через две минуты мы ушли.
Я никогда не забуду этот подъем. Он начался примерно в полумиле от шале, вдоль дороги. Первая часть пути проходила в основном по узким тропинкам между деревьями. Они были покрыты сосновыми иголками и, под дождем, скользкими, как черт. Мы поднимались в гору около получаса, когда Стефан, который шел впереди с фонарным фонарем, остановился.
«Я должен погасить здесь свет, — сказал он. — Граница находится всего в трех километрах отсюда, а стража патрулирует на глубине двух километров. Они не должны нас увидеть». Он задул лампу. «Обернитесь, — сказал он. — Вы увидите другой свет».
Я увидел это вдалеке, внизу, крошечную точку.
«Это наш свет. Когда мы будем возвращаться из Германии, мы сможем видеть его с другой стороны границы и знать, что мы почти дома и что нас ждут друзья. Держитесь за мою куртку. Не беспокойтесь о Йоханне, идущем за вами. Он хорошо знает дорогу. Сюда, господин доктор » .
Это был единственный знак, который он дал понять, что решил принять меня такой, какая я есть.
Я не могу понять, как кто-то мог хорошо знать эту тропу. Поверхность вскоре сменилась с сосновых иголок на каменистую щебенку, и она извивалась, словно раненая змея. Ветер стих, но было холоднее, чем когда-либо, и я пробирался сквозь хрустящие, словно сахар, участки полузамерзшей слякоти. Я гадал, как же мы, черт возьми, собираемся спустить раненого на импровизированных носилках.
Мы крались без света около двадцати минут, когда Стефан остановился и, прикрыв лампу пальто, снова зажег ее. Я увидел, что мы приехали.
Хижина для скалолазов была построена у подножия нависающей скалы. Внутри она была примерно шести футов в квадрате, и мужчина лежал по диагонали лицом вниз. На полу под ним было большое пятно крови. Он был в полубессознательном состоянии. Глаза у него были закрыты, но он что-то пробормотал, когда я попыталась нащупать его пульс.
«Он выживет?» — прошептал Стефан.
Я не знала. Пульс был, но слабый и учащенный. Дыхание было поверхностным. Я осмотрела рану. Пуля вошла с внутренней стороны левого бедра, чуть ниже паха. Было небольшое кровотечение, но оно явно не коснулось бедренной артерии, и, насколько я могла видеть, кость была в порядке. Я сделала повязку из одного полотенца и завязала ее другим. Пуля могла подождать. Непосредственная опасность исходила от шока, усугубленного переохлаждением. Я принялась за работу с одеялами и термосом с кофе. Вскоре пульс немного укрепился, и примерно через полчаса я объяснила им, как подготовить носилки.
Я не знаю, как им удалось спустить его по этой тропинке в темноте. Мне с трудом удалось добраться до места самостоятельно. Шел сильный снег, пушистые комья снежной пыли слепили глаза, когда ты двигался вперед. Я был готов к тому, что они поскользнутся и уронят носилки, но этого не произошло. Однако работа продвигалась медленно, и прошло добрых сорок минут, прежде чем мы добрались до места, где можно было безопасно зажечь лампу.
После этого я смог помочь с носилками. У подножия тропинки, ведущей к шале, я пошел вперед с фонарем. Женщина услышала мои шаги и подошла к двери. Я понял, что нас не было уже почти три часа.
«Его привезут, — сказал я. — С ним все будет в порядке. Сейчас мне понадобится твоя помощь».
Она сказала: «Кровать готова». А затем: «Это серьёзно, господин доктор ?»
«Нет». Я тогда ей не сказала, что нужно извлечь пулю.
Это была неприятная работа. Сама рана была не такой уж и страшной. Пуля, должно быть, была довольно сильно израсходована, так как застряла в кости, не причинив существенного вреда. Сложности создавали инструменты. Они были из кухни. Он не очень хорошо себя чувствовал, и я не удивился. Мне самому после этого стало не по себе. Коньяк всё-таки пригодился.
В итоге нам удалось уложить его спать примерно в пять часов.
«С ним теперь все будет в порядке», — сказал я.
Женщина посмотрела на меня, и я увидел, как по ее щекам потекли слезы. Только тогда я вспомнил, что она была не медсестрой, а его женой.
Её утешал Йоханн. Стефан подошёл ко мне.
«Мы в большом долгу перед вами, господин доктор , — сказал он. — Я должен извиниться за наше поведение сегодня вечером. Знаете, мы не всегда были дикарями. Курт был профессором зоологии. Иоганн был мастером-печатником. Я был архитектором. Теперь мы — те, кто по ночам ползает по границам и плетет интриги, как преступники. С нами обращались как с дикарями, и поэтому мы живем как они. Иногда мы забываем, что были цивилизованными. Просим прощения. Я не знаю, как мы можем отплатить вам за то, что вы сделали. Мы…»
Но я была слишком уставшей для выступлений. Я быстро улыбнулась ему.
«В качестве платы мне нужен всего лишь еще один бокал коньяка и кровать, чтобы поспать несколько часов. Кстати, я предлагаю вам сегодня же вызвать врача, чтобы он осмотрел пациента. У него будет небольшая температура. Скажите врачу, что он упал на свой альпинистский ледоруб. Он вам не поверит, но пули, из-за которой ему не придется расспрашивать, не будет. Ах да, и если вы сможете найти мне немного бензина для машины…»
Было пять часов вечера, и почти стемнело, когда Стефан разбудил меня. Местный врач, сообщил он, ставя рядом с кроватью огромный поднос с едой, пришёл, перевязал рану, выписал рецепт и ушёл. Моя машина была заправлена бензином и ждала меня внизу, если я захочу поехать в Цюрих той ночью. Курт не спал и никак не мог уснуть, пока не поблагодарил меня.
Когда я спустилась вниз, все они были там, сгруппировавшись вокруг кровати. Только Бруно выглядел так, будто хоть немного поспал.
Он вскочил на ноги. «Вот, Курт, — сказал он шутливо, — герр доктор. Он собирается отрезать тебе ногу».
Только женщина не рассмеялась над шуткой. Сам Курт улыбался, когда я наклонилась, чтобы посмотреть на него.
Это был мужчина лет сорока, выглядевший довольно молодо, с умными карими глазами и высоким широким лбом. Улыбка исчезла с его лица, когда он посмотрел на меня.
«Знаете, что я хочу сказать, господин доктор ?»
Я прибегла к профессиональной резкости. «Чем меньше вы говорите, тем лучше», — сказала я и пощупала его пульс. Но в этот момент его пальцы зашевелились и сжали мою руку.
«Однажды скоро, — сказал он, — Англия и Третий рейх окажутся в состоянии войны. Но вы не будете воевать с Германией. Помните об этом, пожалуйста, господин доктор. Не с Германией. Именно такие люди, как мы, составляют Германию, и по-своему мы будем сражаться с Англией. Вы увидите».
Я вскоре после этого ушёл.
В девять часов вечера того же дня я был в Цюрихе.
—
Ллевеллин вернулся в комнату. Я отложил рукопись. Он посмотрел на меня.
«Очень интересно», — сказал я.
«Я подумывал отправить его в один из тех журналов, которые публикуют рассказы», — извинился он. «Но сначала мне хотелось бы узнать ваше мнение. Что вы думаете?»
Я откашлялся. «Ну, конечно, сложно сказать. Очень интересно, как я уже говорил. Но в этом нет никакого смысла, не так ли? Нужно что-то, что связало бы все это воедино».
«Да, я понимаю, что вы имеете в виду. Всё как-то обрывается, не так ли? Но на самом деле всё произошло именно так». Он выглядел разочарованным. «Не думаю, что смог бы придумать концовку. Было бы довольно жаль, не правда ли? Видите ли, всё это правда».
«Да, было бы жаль».
«Ну, в любом случае, спасибо, что прочитали. Забавно, что так получилось. Я просто записал это на бумаге ради забавы». Он встал. «Ах, кстати. Я забыл. Примерно через неделю после начала войны мне пришло письмо от тех людей. Ну, так куда я его положил? Ах, да».
Он немного порылся в ящике, а затем бросил мне письмо.
На конверте была швейцарская марка, почтовый штемпель — Клостерс, 4 сентября 1939 года. Содержимое показалось мне громоздким. Я вытащил оттуда все необходимое.
Причиной громоздкости была, по-видимому, папка туристического агентства, сложенная вдвое, чтобы поместиться в конверт. Я выпрямил её. На первой странице была линогравюра с изображением сосновой рощи на берегу озера и надпись « TITISEE ». Я развернул папку.
« НЕМЕЦКИЕ МУЖЧИНЫ И ЖЕНЩИНЫ, ТОВАРИЩИ !» Шрифт был изношен и потрепан. «Гитлер втянул вас в войну. Он кормил вас ложью о дружественном польском народе. От вашего имени он совершил бессмысленный акт агрессии против них. В результате свободные демократии Англии и Франции объявили войну Германии. Товарищи, справедливость и правосудие на их стороне. Именно Гитлер и национал-социализм являются врагами мира в Европе. Наше место как истинных немцев — на стороне демократий против Гитлера, против национал-социализма. Гитлер не сможет выиграть эту войну. Но народ Германии должен действовать. Все немцы, католики, протестанты и евреи, должны действовать сейчас. Наши чешские и словацкие друзья уже отказываются производить оружие для Гитлера. Давайте будем на их стороне. Помните…»
Я уже собирался продолжить чтение, когда увидел, что письмо, прилагавшееся к папке, упало на ковер. Я поднял его. Оно состояло из нескольких напечатанных строк на совершенно чистом листе бумаги.
Приветствуем вас, господин доктор. Мы получили ваш адрес из таможенного карнета в вашей машине и пишем сейчас, чтобы пожелать вам удачи. Курт, Стефан и Бруно совершили много поездок с тех пор, как мы вас видели, и каждый раз благополучно возвращались. Сегодня Курт снова уезжает. Мы, как всегда, молимся за него. Вместе с этим письмом мы отправляем вам новейшую работу Иоганна, чтобы вы убедились, что Курт говорил вам правду. Мы — армия теней. Мы не сражаемся за вас против наших соотечественников, но мы сражаемся вместе с вами против национал-социализма, нашего общего врага.
Auf Wiedersehen.
Фреда, Курт, Стефан, Йоханн и Бруно.
Ллевеллин поставил мой стакан на стол рядом со мной. «Угощайтесь сигаретой. Что вы об этом думаете? Мило с их стороны, не правда ли?» — добавил он. «Какие же сентиментальные немцы».
ПРЕДАТЕЛЬНИЦА
СИДНЕЙ ХОРЛЕР
Фраза «Хорлер для острых ощущений» появлялась в рекламе и на обложках множества книг, когда популярный и плодовитый Сидней (Гарри) Хорлер (1888–1954) был на пике своей карьеры во второй четверти двадцатого века.
Родители хотели, чтобы он стал школьным учителем, но он отказался и бросил школу, чтобы стать копирайтером в газете «Bristol Evening News» , где позже стал репортером, а затем занимал ту же должность в Манчестере, Бирмингеме и Лондоне. Хорлер только начал писать художественную литературу, когда началась Первая мировая война, поэтому он прекратил это занятие, чтобы записаться в армию и получить звание второго лейтенанта для написания пропагандистских текстов для разведки ВВС. Плохое зрение не позволяло ему участвовать в боевых действиях. После войны он начал писать спортивную прозу, но нашел свое призвание, когда написал свой первый детектив « Тайна дома № 1» (1925).
Он написал около ста пятидесяти детективных романов, многие из которых публиковались по частям в британском периодическом издании News of the World . Самый известный его персонаж — Тимоти Овербери «Тигр» Стэндиш, сын графа Куорна, — крепкий, энергичный, играющий в футбол супергерой, похожий на Хью «Бульдога» Драммонда из произведений Х. К. Макнейла. Стэндиш дебютирует в романе «Тигр Стэндиш» (1932), и этот мужественный патриот регулярно публиковался вплоть до Второй мировой войны.
Среди других персонажей, появляющихся в произведениях Хорлера, — Иэн Хит, британский секретный агент, впервые представленный в романе «Проклятие Дуна» (1928), и Джеральд Фрост, известный как «Ночной ястреб», возмущенный грабитель, который крадет украшения у светских дам сомнительной добродетели, используя их собственную помаду, чтобы написать слово «распутница» на их наволочках во время сна.
Сегодня произведения Хорлера читают редко по нескольким причинам, включая невероятные сюжеты, ужасный стиль письма и откровенно негативные замечания практически в адрес всех, кто не является британцем, — отношение, отражавшееся как в его личной жизни, так и в его художественной литературе, — но в своё время он был невероятно популярен и являлся одним из самых продаваемых писателей Англии.
Рассказ «Предательница» был впервые опубликован в ноябрьском номере журнала Hush за 1930 год ; он впервые вошёл в сборник «Кричащий череп и другие рассказы» (Лондон, Hodder & Stoughton, 1930).
ПРЕДАТЕЛЬНИЦА
СИДНЕЙ ХОРЛЕР
Это тусклое красное пятно было кровью.
Чертси быстро осознал это, стоя посреди комнаты в неловком и растерянном состоянии.
У его ног лежал убитый человек.
Бейнтри, одетый в вечерний костюм, лежал совершенно неподвижно; его руки были раскинуты в стороны, а ноги лежали на спине. Их безжизненность была настолько ужасно гротескной, что они могли бы принадлежать гигантской кукле. На груди Бейнтри была рана, нанесенная убийцей. Жесткая белая рубашка отпечаталась на ней. С содроганием Чертси вспомнил, что часть этой крови осталась у него на руке.
Он огляделся. Он не отрицал, что нервничал — очень нервничал. Нужно было пережить подобное испытание, чтобы понять, насколько сильно можно быть потрясенным.
Вид телефона на подставке в дальнем углу напомнил ему о происходящем снаружи — о полиции… В таких случаях всегда звонят в полицию. Его внезапно охватил ужас… С этой кровью на руке…
В тридцати ярдах отсюда, на Пикадилли, проехало такси, сигналя клаксоном. В этой комнате царила глубокая, непоколебимая тишина — зловещая тишина смерти. Это начало его пугать. Он почувствовал, что больше не может этого выносить. Какие бы неприятности ни принесло это действие, он должен позвонить в полицию.
И тут, когда он сделал первый шаг по ковру, дверь открылась, и в комнату вошел мужчина.
Внезапное появление этого человека, последовавшее за пережитым им сильным потрясением, заставило его вздрогнуть. И, взглянув в лицо незнакомцу, он мгновенно понял, что тот, должно быть, выглядит виновным. Он определенно чувствовал себя таковым.
Незнакомец был спокоен и рассудителен; в сложившихся обстоятельствах – удивительно. Не отрывая взгляда от Чертси, он тихо закрыл дверь. Сделав это, он сунул руку в карман. Из кармана он вытащил револьвер.
"Кто ты?"
Голос звучал резко и живо — словно сталь, рассекающая воздух. Он соответствовал голосу говорящего. Завороженный поведением собеседника, Чертси продолжал смотреть. Он увидел худощавого мужчину лет сорока восьми, одетого в смокинг под легким пальто. Привыкший составлять впечатления, он быстро описал лицо мужчины. Цвет кожи был серым, и каждая черта была мрачной; тонкие, плотно сжатые губы, вызывающий подбородок, гневный огонь в глазах — человек, словно гранит.
«Кто вы?» — на этот раз вопрос звучал более категорично.
«Меня зовут Гилберт Чертси».
«Профессия?»
«Я писатель».
Казалось, лишь едва заметная улыбка скользнула по суровому лицу собеседника.
«Писатель… ну а что вы здесь делаете?» — а затем, когда Чертси отошёл в сторону, — «Поднимите руки над головой! Никаких глупостей!»
Когда Чертси замешкался, другой с поразительной скоростью подошел к нему. Писатель испытал невероятное ощущение, будто револьвер приставлен к его сердцу. Он подчинился странному приказу, понимая, что тот заметил пятно крови на его руке. Мужчина ничего не сказал, но выражение его лица было многозначительным.
«Сядьте на этот стул и расскажите мне всё, что вы знаете об этом», — он указал левой рукой на фигуру на полу. «Одну минуту!» Опустившись на колени, говорящий осмотрел тело Бейнтри.
«Мертв», — сказал он.
"Да."
Другой показал зубы.
«Кто его убил?»
«Понятия не имею — уверяю вас, не имел. Возможно…»
«Возможно… что?» — Инквизитор выпятил своё лицо, изборожденное глубокими морщинами.
Чертси испытывал к этому человеку почти такую же ненависть, как и страх.
«Возможно, вы будете так любезны и расскажете мне, кто вы», — сказал он.
Тонкие губы раскрылись в безрадостной улыбке.
«Это может подождать», — последовал ответ; «а пока позвольте заверить вас, мистер Чертси, что я занимаю положение, дающее мне право занять нынешнюю позицию. Если объяснение вашего присутствия в этой квартире не будет полностью убедительным, я немедленно прикажу вас арестовать… Что это вам решать? Мне нужно слышать все ваши передвижения сегодня ночью».
Чертси взял себя в руки. Бояться было абсурдно.
«Я обедал в клубе…»
«Какой клуб?»
«Мэйфлауэр».
Кивок.
«После ужина мы в компании сыграли в бильярд, а затем вернулись в курительную комнату, чтобы поговорить. Кто-то — кажется, Рингвуд — хотел узнать, пишу ли я еще один роман. Я ответил утвердительно, но сказал, что работа над ним продвигается не очень быстро».
«К чему это приведёт?»
Чертси не выходил из себя.
«Извините, — ответил он, — я перейду к сути дела».
Другой прорычал: «Тогда быстрее!»
«Я прекрасно понимаю, что моя работа вас никак не заинтересует, — заметил писатель, — но поскольку именно эта книга привела меня сюда сегодня вечером, я должен был упомянуть об этом факте. Насколько я понимаю, мистер Роберт Бейнтри был заядлым путешественником».
"Возможно."
Чертси старался сохранять спокойствие.
«Это Рингвуд — его друг — послал меня сегодня вечером к мистеру Бейнтри. Рингвуд…»
«Какой именно Рингвуд?»
«Это невролог с Харли-стрит. Он сказал мне, что работает в Репингтоне вместе с Бейнтри».
«Он тебе еще что-нибудь рассказал?» В этом вопросе чувствовалось неподдельное рвение.
«Он сказал, что Бейнтри знает Европу от края до края и что если мне нужен местный колорит для сцен в Константинополе в моем новом романе, то мне нужно обратиться именно к нему. Рингвуд любезно позвонил Бейнтри и договорился о встрече. Я должен был заехать сюда сегодня в 10:30 вечера».
«И вы пришли на эту встречу?»
«Да… Но, скажу я вам, очень неприятно не знать, с кем я разговариваю…»
«Не позволяйте этому вас задеть — пожалуйста, продолжайте свой рассказ. Он мне очень интересен». Было невозможно понять, иронизировал ли мужчина над вами.
«Хорошо, я уже говорил вам, что пришел на встречу. На самом деле, я пришел на пять минут раньше; когда я вошел в лифт на первом этаже, я посмотрел на часы и увидел, что было ровно двадцать две минуты одиннадцатого».
«В лифте больше никого не было?»
«Нет. Я пришла одна. Потом…»
«Ну и что?» — прорычал слушатель.
Чертси поморщился. Он приближался к решающему моменту своего повествования и понимал, что его поведение не делает ему чести.
«Снаружи у двери этой квартиры висит небольшая латунная табличка с надписью «Бейнтри». Я позвонил в звонок и подождал. Но никто не пришел, поэтому я позвонил снова. Вот тогда это и случилось…»
«Что случилось?» — спросил собеседник, наклонившись вперед.
«Дверь внезапно распахнулась, и оттуда выбежал мужчина».
Со стороны другого стула раздался резкий вздох.
«Опишите его».
«Боюсь, я не смогу. Видите ли, он промчался мимо меня в мгновение ока».
«Вы ничего в нем не заметили?» — прохрипел вопрос.
«Ничего особенного — разве что воротник его пальто был поднят, а верхняя часть лица скрыта мягкой фетровой шляпой, надвинутой набок».
«Ты не пошёл за ним? — Боже мой, почему ты не пошёл за ним? Он только что совершил убийство!»
— Послушайте, — пожаловался Чертси, — я больше не пойду, пока не опущу руки. Во-первых, мне нужно покурить. Он опустил руки, не дожидаясь разрешения, и засунул их в карманы пальто. Из них он вытащил трубку и табачный мешочек. Пятно на пальцах было ужасным напоминанием, но он набил трубку, несмотря на револьвер, которым его все еще угрожали.
«Откуда мне было знать, что этот человек — убийца?» Он неуверенно набил трубку, к этому времени уже закурил, но руки по-прежнему не прикасался к ней. «Бейнтри был мне незнаком; меня не волновало, если он принимал у себя мужчин, достаточно эксцентричных, чтобы покинуть его квартиру, как будто она горит. На самом деле, как бы нелепо это ни звучало сейчас, именно такая мысль мне пришла в голову — квартира горела, и этот человек спешил позвать на помощь».
«А как же телефон?»
Чертси пожал плечами.
«Конечно, я уже говорил, что это звучит нелепо. Но это первый раз, когда я столкнулся с… убийством».
Подняв руку, он обнаружил, что лоб у него влажный. Напряжение начинало давать о себе знать. Кто этот допрашивающий, и почему он не выдает себя? Несмотря на револьвер, ему хотелось броситься к двери. В конце концов, он был невиновен. Почему он должен терпеть такое обращение?
«Вы ничего здесь не потревожили?»
«Ничего. Позвольте мне закончить. Убегающий мужчина оставил дверь квартиры открытой. Я вошел внутрь — вы понимаете, я был немного подозрительным; поэтому я вошел, не позвонив еще раз. Выйдя в прихожую, я окликнул: «Мистер Бейнтри»; но ответа не последовало. Затем я вошел в первую попавшуюся комнату — вот эту».
«Свет был включен?»
«Нет. В комнате было темно. Это усилило мое ощущение, что что-то не так — очень не так. Через некоторое время я нашел выключатель, и тогда увидел… вот это! Я понял, что это тело того человека, к которому я пришел, потому что Рингвуд описывал Бейнтри».
«Сначала, — продолжил писатель, — я был в замешательстве, особенно когда, наклонившись, чтобы осмотреть Бейнтри и оценить серьезность его травм, обнаружил вот это», — он поднял правую руку, — «на пальцах. Я понял, что, возможно, меня самого могут заподозрить в преступлении, но я как раз собирался позвонить в полицию, когда вы вошли. То, что я вам рассказал, — правда», — заключил он.
Другая роза.
«Вы ничего не скрывали?»
"Ничего."
«Тогда, — сказал другой, убирая револьвер обратно в карман, — можешь идти, назвав мне свой адрес. Где ты живешь?»
«128 B , Хертфорд-стрит, Мейфэр. Практически за углом».
Получив эту информацию, другой, похоже, полностью утратил к нему интерес.
«Спокойной ночи, мистер Чертси».
Писатель колебался. Он не знал, имел ли он право оставить в квартире этого человека, который отказывался отчитываться.
Другой говорил резко.
«Прежде чем вы уйдете, мистер Чертси, я должен вам кое-что напомнить. Сегодняшнее дело ни с кем обсуждать нельзя. Вам необходимо будет дать мне на этот счет обещание».
Чертси был в узде.
«Вы многое принимаете как должное. Я абсолютно ничего о вас не знаю. Что, если я откажусь?»
«Тогда, поверьте, вы окажетесь в довольно неудобном положении».
«Ах, да пошли вы к черту!» Его терпение иссякло. Интерес, который он прежде испытывал к этому незнакомцу, сменился раздражением. Он был настолько взбешен, что не мог больше ничего сказать, поэтому открыл дверь. Минуту спустя он уже был на улице и быстро шел к своим комнатам.
Лишь на следующее утро он нашел эту вещь. Пошарив в карманах своих вечерних принадлежностей, он нащупал что-то мягкое. Это оказался тонкий черный кожаный футляр. Поскольку он ему не принадлежал, Чертси был озадачен. Хотя он ничего четко не помнил об этом, единственным выводом, к которому он мог прийти, было то, что он, должно быть, нашел футляр на полу комнаты, где произошло убийство, прошлой ночью и случайно положил его в карман.
Это, несомненно, имело явную связь с преступлением, и первым его побуждением было возбудить дело, но он преодолел это желание. Сразу после завтрака он сел в заказанное такси и назвал адрес: «Нью-Скотланд-Ярд».
Сотрудник, в комнату которого его проводили, внимательно выслушал всё, что он сказал, прежде чем приступить к делу. Он задал только один вопрос:
«Вы знаете, что здесь находится, мистер Чертси?»
«Нет. Видите ли, это не моё».
«Совершенно верно. Что ж, спасибо вам, мистер Чертси». Выступающий поднялся, давая понять, что интервью можно считать законченным.
«Надеюсь, я всё сделал правильно, доставив это сюда?»
«Конечно. Вы поступили совершенно правильно. Еще раз спасибо».
«Если бы я только знала, где найти таинственного джентльмена, который допрашивал меня прошлой ночью в квартире мистера Бейнтри, я бы пошла к нему».
«Вполне верно».
«Не нарушаю ли я официальный этикет, спрашивая, где можно найти этого джентльмена?»
Сотрудник Скотланд-Ярда подошел к двери и придержал ее.
«На вашем месте я бы обо всем этом забыл», — ответил он.
Чертси вышел, расхаживая прочь.
—
Он был бы только рад забыть об этом, но не мог отмахнуться от этого дела. Он профессионально занимался детективами — его романы относились к разряду «шокирующих» — и смерть Роберта Бейнтри содержала все элементы, способные приковать внимание писателя. Побег предполагаемого убийцы, обнаружение тела в тихой комнате, появление непреклонного, мрачного следователя, странная сдержанность сотрудника Скотланд-Ярда — вот обстоятельства, которые запечатлели трагедию в его памяти.
Вся эта секретность вызывала наибольшее недоумение. Как бы он ни ненавидел эту мысль, он ожидал, что его осаждают репортеры, но ни одна газета даже не напечатала историю о смерти Роберта Бейнтри. С точки зрения освещения в прессе, трагедия могла и не произойти. Всё более и более странно!
В тот вечер он разыскал Рингвуда. Тот выглядел обеспокоенным. Естественно, Чертси начал рассказывать о пережитом. Не успел он закончить свой рассказ, как специалист с Харли-стрит, тревожно оглянувшись через плечо — и это в ультрареспектабельной атмосфере клуба «Мэйфлауэр» — схватил его за руку.
«На твоем месте, старик, я бы забыл обо всем этом — попытался бы убедить себя, что этого никогда не было».
«О чём ты вообще говоришь? Разве не благодаря тебе я побывал в Бейнтри?»
«Да, да. Но… честно говоря, старик, я не могу рассказать вам то, что знаю, — и вам придётся довольствоваться этим».
Чертси посмотрел ему прямо в глаза.
«Вы знаете, кто этот человек — Мрачное Лицо?»
"Да, я знаю."
«И ты мне не расскажешь?»
«Я не могу… выпить ещё?»
«К черту тебя и твои напитки!»
Вернувшись домой недовольным и раздраженным, он услышал от слуги, что его ждет какой-то джентльмен.
"Как его зовут?"
«Он не назвал своего имени, сэр. Я сказал, что вы точно будете дома к одиннадцати, и он решил подождать».
«Мне совсем не нравится, когда людям, которые боятся назвать свои имена, разрешают ждать в моих номерах, Диксон».
«В этом джентльмене нет ничего подозрительного, сэр. Но он очень властный тип. Он просто прошел мимо меня».
«Невысокий, худой мужчина?»
«Да, сэр, очень седой».
Мрачное лицо!
Так и оказалось.
«Я позвонил, мистер Чертси, чтобы поблагодарить вас за передачу этого дела в Скотланд-Ярд. Вы же не заглядывали внутрь, говорите?»
«Я сделал это заявление сотруднику Скотланд-Ярда, и, как обычно, я стараюсь говорить правду».
У него было мрачное выражение лица, словно он обдумывал выговор.
«Почему ты не рассказал мне об этом деле в квартире прошлой ночью?» — продолжил он.
«Извините, что не спросил вас раньше, но не могли бы вы выпить?»
«Спасибо, я не хочу пить».
Чертси продолжал улыбаться.
«Я бы очень хотел, чтобы вы выпили. И вот почему: прежде чем оскорбить человека, я всегда предпочитаю угостить его выпивкой».
«Вы хотите меня оскорбить?»
«Конечно, отвечаю. Я отвечу еще на один вопрос — тот, который вы только что задали, — а потом пошлю вас к черту. Вы что, думаете, я намерен провести остаток жизни под вашим перекрестным допросом? — человеком, имени которого я даже не знаю? А теперь ответ: я не помню четко, как брал черный кожаный портфель, который отнес в Скотланд-Ярд, но с большой долей вероятности я нашел его на полу в квартире Бейнтри и случайно положил в карман. А теперь — не могли бы вы уйти? Вы меня раздражаете».
Впервые за все время знакомства другой улыбнулся.
«Я вполне понимаю ваше раздражение, мистер Чертси. Меня зовут, — добавил он, — сэр Харкер Беллами, и я являюсь начальником отдела британской разведки».
Чертси раскаялся.
«Простите меня за мою глупость… Я мог бы и раньше знать…»
«Есть достаточно веских причин, почему о смерти Роберта Бейнтри и обо всем, что с ней связано, не следует говорить. Главное качество нашей работы — это секретность. Я бы не стал этого говорить, мистер Чертси, если бы обстоятельства не втянули вас в это дело. А теперь я пожелаю вам спокойной ночи».
Чертси указал на кресло, стоявшее рядом с пылающим камином.
«Не могли бы вы остаться еще на несколько минут, сэр?… хотя бы на то время, чтобы выкурить сигарету? Я… я хотел бы попросить вас об одолжении».
Выражение лица сэра Харкера Беллами было безразличным, когда он постучал по сигарете, которую достал из кедровой коробки.
Чертси нервничал.
«То, что я собираюсь сказать, может прозвучать очень нелепо, — начал он, — но я хотел бы, чтобы мне позволили, если это вообще возможно, принять участие в разгадке тайны смерти Роберта Бейнтри. Человек не может пережить такое, какое я пережил две ночи назад, не почувствовав этого. Как вы сами сказали, обстоятельства втянули меня в это дело. Они втянули меня против моей воли, это правда, но, оказавшись в нем, я хотел бы остаться».
Единственный знак, который подал второй, — это стряхнуть пепел с сигареты. Это не внушало оптимизма, но Чертси продолжил:
«Не стесняюсь признаться, что мои мотивы не совсем бескорыстны. Несколько месяцев меня утомляла обыденность — обычная жизнь, обычные путешествия, — но в смерти Бейнтри было что-то настолько подлое, что я должен был бы приветствовать возможность, пусть и ради самой возможности, добраться до этого мерзкого убийцы. Знаю, я выражаюсь ужасно, но…»
Беллами встал и бросил окурок в огонь.
«Черси, лучше займись написанием романов», — сказал он.
«Значит ли это…?»
«Это значит, что писать романы стало значительно безопаснее».
«Я говорю на четырех языках. Я в отличной физической форме…»
«Спокойной ночи — извините».
Мрачное лицо исчезло.
—
Каждому человеку порой приходит опасное настроение. В этот момент возникает желание порвать с устоявшимся порядком обыденной жизни. Жизнь становится пресной и бледной; вся та острота, которая в ней когда-то была, исчезает. Именно это раздражение заставляет одних мужчин обращаться в суд по бракоразводным делам, других — уезжать в Африку охотиться на львов.
За неделю до того, как Чертси вошел в открытую дверь квартиры Роберта Бейнтри на Хаф-Мун-стрит, он переправился из Нью-Йорка на « Беренгарии». Море его взволновало, сделало беспокойным. Вчера днем он купил несколько романов в магазине Брентано на Пятой авеню, но так и не смог прочитать ни одного из них. О какой-либо концентрации не могло быть и речи; он просто бездельничал, и даже это раздражало его нервы.
Конечно, он мог бы пофлиртовать, но ни одна из потенциальных возлюбленных , замужних, незамужних или вдов, его не привлекала. Даже сильная скука — или что бы это ни было, что делало его раздражительным, — была предпочтительнее пресной любовной истории.
Его недовольство усилилось в течение первой недели в Лондоне. Обычно он возвращался из трансатлантических поездок с чувством прилива сил и новым интересом. «Теперь, — говорил он себе, возвращаясь в свой уютный кабинет, — пора заняться работой…».
Но, несмотря на то, что ему обещали опубликовать статью в ближайшее время, он не мог заставить себя писать больше нескольких абзацев в день. Роковая неспособность сосредоточиться по-прежнему преследовала его. Написание романов внезапно показалось ему нелепым и абсурдным занятием.
Затем он переступил порог двери и оказался лицом к лицу с чем-то реальным, жизненно важным, динамичным. Жизнь без прикрас.
Но Мрачное Лицо ему категорически отказал.
Этот опыт не улучшил его настроение.
—
На завтраке на столе лежала обычная стопка писем, но он отодвинул их в сторону, пока ел. Затем, собрав их, он подошел к широкому камину, опустился в потертое кожаное кресло, набил трубку и закурил.
В то утро раздражение было еще сильнее — воспоминания о разговоре с Мрачным Лицом накануне вечером были очень яркими, — и просмотр почты Чертси сопровождался серией коротких вспышек гнева. Он не был ни скупым, ни эгоистичным человеком, но ему хотелось, чтобы эти дельцы оставили его в покое хотя бы на время. Затем были безупречно напечатанные конверты, которые, будучи вскрытыми, оказались посланиями от Сэмюэля Мак-Джейкоба и его племени, которые, по их собственным словам, были готовы предоставить любую сумму до двадцати пяти тысяч фунтов…
Ещё один пример. Это от редактора ежемесячного журнала:
Уважаемый Чертси,
Я хочу начать этот сериал.
Где же, чёрт возьми, оно?
Искренне Ваш,
Джон Б. Эззант .
Читатель застонал. Ему надоела работа.
Последний конверт из партии был маленьким и лазурного цвета. Подняв его, он почувствовал слабый аромат. Он с любопытством рассматривал его минуту. Почерк был ему незнаком, и конверт был адресован ему через его английских издателей. Он разорвал клапан.
Уважаемый г-н Чертси,
Надеюсь, вы не сочтете меня слишком уж брошенной женщиной, если я напишу, чтобы сказать, как мне понравилась ваша последняя книга? Я прочитала их все — это, кстати, моя любимая литература перед сном! — но «Приманка» превосходит все остальные.
Надеюсь, вы не слишком уж консервативны! Судя по тому, что вы пишете, я бы так не подумал. Если вы способны на такой опрометчивый поступок, позвольте предложить вам чаю как-нибудь после обеда. Предупреждаю, это не совсем безразличное приглашение — мне нужен ваш автограф в некоторых из моих любимых романов.
Если у вас возникнут какие-либо мысли по этому поводу, можете мне позвонить.
Искренне Ваш,
Софи Лорен .
Даже его злейший враг не смог бы сказать, что Чертси питал большие иллюзии о себе. Он стремительно приближался к неромантичным сорока годам, был лишь умеренно привлекателен внешне и рассматривал свои романы главным образом как средство к существованию. Ему нужно было как-то зарабатывать деньги, и писательство казалось ему самым простым способом. Вопреки распространенному мнению, он с самого начала продавал свои произведения, и со временем получал за них все более и более высокие цены. Он любил перемены и мог работать во время путешествий.
Возможно, он стал самонадеянным. В его романах не было ничего сексуального, и тем не менее, казалось, их читали представители всех слоев общества. В списке книг библиотеки Беренгарии их было много, и библиотекарь говорил, что они всегда «вне поля зрения».
Обычно он, вероятно, проигнорировал бы письмо и сосредоточился бы на деловом послании редактора журнала «Центурион». Это имело практическое значение: английские журналы платили мало по сравнению с американскими, но ему удалось добиться для Безанца тысячи фунтов за права на публикацию «Полуночного клуба» — и что еще важнее, он мог получить деньги сразу после доставки рукописи.
Но когда он заглянул в открытую дверь своего примыкающего кабинета и увидел там пишущую машинку… он потянулся за телефоном. Держа в руках письмо, подписанное «Софи Лоран», он попросил номер телефона.
—
«Значит, вам было скучно? Мы должны это исправить».
Чертси смотрела сквозь сигаретный дым, ее глаза вопросительно смотрели на него.
«Мне больше не скучно», — сказал он.
Она потянулась за новой сигаретой из нефритовой шкатулки, и он вскочил — довольно неловко, учитывая глубину сиденья «Честерфилд», — чтобы зажечь спичку. Когда он держал пламя чашечкой, пальцы девушки коснулись тыльной стороны его ладони. В ее глазах мелькнул озорной блеск, скрывавший в себе более глубокий вызов.
«Было очень любезно с вашей стороны приехать».
«Надеюсь, вы не слишком разочарованы?»
«Наоборот», — она снова улыбнулась. — «Признаюсь, это был бы ужасный удар, если бы вы оказались толстым бородатым человеком с большой семьей».
«Многие из моего племени именно такие».
«Правда? Значит, те прекрасные эмоции, которые они выражают, — не что иное, как их тайные желания и стремления?»
«Вероятно. Но что бы вы сделали, если бы я появился с бородой и семейным фотоальбомом?»
«Конечно, угостила вас чаем, получила ваш автограф на своих книгах, а потом обнаружила сильную головную боль. В общем, — она махнула свободной рукой.
«Я польщен и благодарен».
«Спасибо. Довольно весело, не правда ли?»
Она снова махнула рукой, безупречно ухоженной и белой, без кольца. Движение было всеобъемлющим. Оно охватило пылающий камин, угол комнаты, в котором они сидели, диван «Честерфилд», на котором они оба расположились, — и ее посетителя.
Очевидно, это был комплимент. Чертси, успокоенный окружающей обстановкой, воспринял его именно так. Ведь говорящая была отнюдь не обычной; напротив, она была совершенно необычной.
Софи Лоран не была красива в традиционном, стереотипном понимании этого слова — у нее был слишком большой рот и слишком неправильные черты лица, — но, тем не менее, она была поразительной красавицей. Ее фигура отличалась привлекательной гибкостью, и ее грация выгодно подчеркивалась вечерним платьем, которое она надела.
У неё была яркая индивидуальность, и она была притягательна. Чертси всё больше и больше интересовался ею — почти завораживался. Эта женщина — он назвал её возраст примерно в двадцать шесть лет — была невероятно живой. Движения её тела, оживлённость её голоса и взгляда, игра её рук — всё это говорило. Ему нравились живые люди.
Они перешли к более или менее интимному разговору: девушка сняла барьеры, и Чертси, никогда не бывавший рабом условностей, охотно переступил порог. Она сказала ему, что одна в Лондоне, что, хотя у нее достаточно личных средств, ей самой часто бывает скучно и…
«Надеюсь, вы не считаете меня слишком ужасной за то, что я вам пишу, старина?» — спросила она. Ее протянутая рука стряхнула пыль с его плеча. «Я никогда раньше ничего подобного не делала, но в ваших произведениях есть что-то, что меня восхищает. Это то, как вы изображаете своих героинь, или что-то другое?»
«Дорогая моя, ты меня поражаешь!» — ответил он.
«Вовсе нет. Я говорю это серьезно. Скажите, у вас самих было много приключений?»
Он посмотрел на нее; она была необычайно привлекательна, а свет огня играл на ее белой, роскошной коже.
«Влюблены или нет?»
«В противном случае, конечно. Вы не думаете, что я заманил вас сюда, чтобы выведать подробности вашего ужасного прошлого? Нет, я имею в виду, что вы так хорошо описываете события в своих книгах, что мне всегда кажется, будто вы сами принимали участие в чем-то подобном. Мне бы хотелось, чтобы вы познакомились с одним моим великим — очень великим — другом. Он уже умер. Но Боб Бейнтри…»
«Вы знали Бейнтри?» — его удивление заставило его перебить.
Она посмотрела на него с изумлением. «Ты хочешь сказать, что тоже была его подругой? Но как это необычно!»
«Я видел его всего один раз — и всё». Какое-то интуитивное чувство — он не мог понять, какой именно инстинкт им руководил — заставило его колебаться.
Она кивнула.
«Он умер пару дней назад — довольно внезапно и довольно загадочно. Когда я говорю «загадочно», я имею в виду, что кажется странным представить себе смерть человека в расцвете сил, такого сильного, каким он был. И никто, кажется, не знает, что его постигло».
В сознании слушателя мелькнула картина. Чертси увидел неподвижную фигуру с отвратительно безжизненными конечностями, лежащими на ковре с синим узором, а кровь запачкала переднюю часть рубашки. Стоит ли ему рассказывать этой девушке то, что он знает? Он решил, что нет — очевидно, она не знала правды, — и это могло бы жестоко расстроить её.
«Мои чувства к бедному Бобу никогда не выходили за рамки дружеских — очень дорогих — чувств, но он… он всегда говорил, что очень меня любит. Он писал мне чудесные письма. Ночью перед смертью он заехал сюда. Это была довольно болезненная сцена. Видите ли, он снова предложил мне выйти за него замуж, и я отказала. Он был милым парнем, и он мне ужасно нравился, но выходить замуж за того, кого не любишь, — это же просто самоубийство, не так ли?»
«Полагаю, так и есть».
«Тогда я вернула ему письма. Я почувствовала, что больше не имею на них права. Мне кажется, я сейчас вижу его лицо, — она слегка вздрогнула, хотя в комнате было очень жарко, — когда он убирал их в черный кожаный футляр. Ужасно думать, что любопытные глаза могут прочитать слова, которые, должно быть, были для него священными».
Чертси наклонился вперед.
«Вы хотели бы получить эти письма обратно?» — спросил он.
«Только чтобы уничтожить их. Теперь, когда Боб мертв… может быть, вы меня поймете?»
«Конечно. Но если письма адресованы вам, то они являются вашей собственностью. Исполнитель завещания мистера Бейнтри передаст их вам по вашему запросу».
«О, но я написала — и не получила ответа. Знаете, что я думаю по этому поводу?»
"Что?"
«У меня есть предположение — хотя Боб мне никогда об этом не говорил, несмотря на то, что мы были большими друзьями, — что он занимался какой-то частной работой для правительства. Это объяснило бы тайну, окружающую его смерть. Возможно, это также объясняет, почему мне не отвечают на мои письма. Будучи женщиной, я чувствую себя такой беспомощной…» — Она помолчала, прикусив нижнюю губу. — «Тогда есть и другая возможность. Возможно, их украли. Есть вероятность шантажа».
Очевидно, это зависело от Чертси.
«Если я могу чем-нибудь помочь…» — начал он.
Она так импульсивно повернулась к нему, что одной рукой обняла его за шею.
«О, пожалуйста? Спасибо! Я знаю, куда были спрятаны письма — вот бы вы нашли тот черный кожаный футляр…»
Красные губы были приоткрыты; в ее глазах читалось приглашение, но, как ни странно, когда Чертси пять минут спустя оказался на тротуаре Эрлс-Корта, он подумал не о женщине, которую только что покинул. Его мысли были заняты неподвижным телом мужчины, лежащего на полу его квартиры — жестоко убитого.
—
Прошёл месяц. В течение этого месяца друзья Гилберта Чертси ходили друг с другом, расспрашивая, что с ним случилось. Рингвуд, действительно обеспокоенный, решил обратиться к источнику проблемы и позвонил литературному агенту писателя.
«Не спрашивайте меня, — ответил этот измученный человек, — всё, что я знаю, это то, что он не работает и всё своё время проводит с какой-то женщиной… Нет, больше ничего не знаю… Не могу сказать её имени, но она его точно заполучила; они неразлучны. Я видел, как они вчера обедали в «Савое», и когда я напомнил Чертси, что он уже на два месяца отстаёт от графика с новым романом, он чуть не откусил мне голову… Да, он либо сумасшедший, либо собирается жениться… Пока».
—
Чертси поправил очки в золотой оправе из простого стекла, потрогал небольшие усы, приклеенные к верхней губе спиртовым клеем, и пошел дальше.
Трудно было поверить, что он находится в Лондоне — даже в отвратительном Ист-Энде: этот темный, зловонный переулок больше напоминал преступный мир какой-нибудь иностранной столицы. Было так темно, что он едва мог разглядеть свою руку перед собой.
Его охватил ужас: он мог уже не найти это место; он был там всего один раз. И ему нужно было его найти.
Он спотыкаясь шел дальше, пока не дошел до конца этого неприглядного переулка. Повернув направо, он увидел больше света и лучше разглядел окрестности. Теперь он был на улице — улице, застроенной грязными домами, которые злобно смотрели на немногочисленных людей, украдкой прогуливающихся по тротуару внизу.
Он вошёл в один из этих домов, под пристальным взглядом множества любопытных глаз. Он поднялся по шаткой лестнице и дошёл до двери на третьем этаже. Он распахнул её, не постучав предварительно.
Для такого дома это была на удивление уютная комната. За большим столом, стоявшим у дальней стены, сидела и писала. Когда дверь открылась, она резко повернулась в кресле.
«Да?» — потребовала она. Правая рука была в кармане юбки.
«Не утруждайся стрелять, Софи», — сказал Чертси.
Девушка недоверчиво уставилась на него, а затем запрокинула голову. В ее смехе звучало облегчение — и что-то еще.
«Ты чудесная, старушка, — заявила она, — но зачем ты переоделась?»
Чертси повернулся, чтобы запереть дверь.
«Да, мне следовало так поступить; это было очень неосторожно с моей стороны. Не знаю, что бы сказал Филипп». Ее тон изменился. «Кстати, он должен быть здесь — для него это нетипично. Вы его не видели?»
«Нет, но я о нём слышал».
Выражение ее лица изменилось, когда она увидела взгляд в его глазах.
«Что вы имеете в виду? С ним что-нибудь случилось?»
«Его похитили».
Она открыла рот, чтобы закричать, но самообладание взяло верх.
«Откуда ты знаешь? Когда это случилось? Филипп!…О Боже, его повесят!»
«Безусловно, — подтвердил Чертси, — но он всегда знал, что так и будет».
Она проигнорировала это необычное замечание, испытывая сильное желание получить дополнительную информацию.
"Когда это произошло?"
«Он был арестован час назад в отеле California на Лестер-сквер».
Она подошла ближе.
«Гилберт, откуда ты это знаешь?»
«С той ночи, когда умер Бейнтри, за мной следят — меня под подозрением…»
Она схватила его за руку.
«Это прошло через меня. О, дорогая моя, они тебя не тронут… не поэтому ты пришла сюда в маскировке?»
Он проигнорировал ее вопрос и продолжил: «Я подумал, что в эту игру могут играть двое, поэтому немного пошпионил в ответ. Так я узнал об аресте вашего брата». Он освободил руку от ее хватки.
«Я пришла сюда прямо сейчас, чтобы предупредить тебя. Они знают, что у твоего брата была сотрудница. Хотя они и поймали убийцу из Бейнтри», — он удивился, что она не заметила ужесточения его голоса, — «они не успокоятся. Я слышала об этом человеке, Беллами: он тигр; и он не успокоится, пока не поймает и тебя. К этому времени он наверняка уже всё о тебе знает».
Казалось невероятным, что она его не подозревала. Но девушка оставалась спокойной, почти бесстрастной. Может, она была потрясена горем?
Он поспешно продолжил.
«Они могут появиться здесь в любой момент. Теперь, когда О'Доннелл находится в этом месте, его местоположение можно отследить».
Она просто улыбнулась. Это было жалко.
«Мне всё равно, — сказала она; — пусть приходят».
Чертси схватила ее за плечи.
«Софи, ты не понимаешь, что говоришь. Возможно, именно О'Доннелл является самым убедительным доказательством против тебя. Хотя Англия и не находится в состоянии войны, страна не может позволить себе проявлять сентиментальность по отношению к агентам, работающим на иностранную державу, которая, как известно, враждебна. Разве ты не осознаешь риск?»
«Я брался за более серьёзный риск — и проигрывал».
«Больший риск?» — он был озадачен.
«Когда я пыталась заставить тебя полюбить меня, Гилберт». Она снова села за большой стол, за которым так блестяще строила планы против страны, оказывавшей ей гостеприимство.
«Я, поклявшийся закалить своё сердце против всяких эмоций, с прискорбием потерпел неудачу; поэтому мне всё равно, что принесёт будущее…»
Чертси молчал, потому что не знал, что сказать. Он предал девушку, которая ему доверяла, и это было неприятно. Он подтолкнул ее к любви к себе — и теперь эта любовь, если ей не удастся сбежать, могла означать ее смерть.
«Это конец — и мне все равно», — продолжила Софи Лоран. «Вы знаете часть моей истории; остальное я расскажу очень кратко. Я ирландка. Мой отец был убит — точнее, зверски убит — этими лицензированными убийцами, известными как «Черно-коричневые», в 1920 году. Тогда я только что покинула монастырь. Филип, мой сводный брат, поклялся отомстить Англии, работодателю убийц моего отца, и он убедил меня присоединиться к нему в его работе. Вскоре он нашел способ…»
«Россия?» — в вопросе Чертси звучало презрение.
Она пожала своими прекрасными плечами.
«Какая разница, на кого мы работали?» — устало спросила она. «Германия, Франция, Италия — все было бы одинаково. Мы жаждали мести, а не денег; ни я, ни Филипп не получили ни копейки».
Чертси поерзал на стуле. Она не обратила на это внимания.
«У Филипа не было особой личной неприязни к Роберту Бейнтри, но Бейнтри был самым опасным сотрудником специального подразделения Секретной службы, работавшим против нас. Он собрал определенную информацию…»
«Что же находилось в черном кожаном футляре?»
«Да. Это была всего лишь тщетная надежда — просить вас попытаться вернуть это».
«Дело уже находилось в руках Скотланд-Ярда; я передал его им утром после убийства».
Она не выказала никакого удивления.
«Я всё это время догадывался, но не позволял себе поверить в это. Значит, это ты предал Филиппа?»
Чертси кивнул.
«Это была я. Увидев труп Бейнтри, я поклялась, что привлеку убийцу к ответственности. Я попросила сэра Харкера Беллами принять меня в свой штат. Он резко отказал, и поэтому я работала одна. Мы были по разные стороны баррикад, Софи — мне просто повезло в этой игре».
«Да, Гилберт, ты победил. Ты остался верен своим принципам, а я была лжива — предательницей. Если бы Филипп узнал, он проклял бы меня на смертном одре». Она прикусила губу. «У меня нет желания бежать, потому что я понимаю, что тебе это безразлично, и ты не готов пойти со мной. Поэтому я останусь до тех пор, пока… пока не придут сэр Харкер Беллами и твои другие друзья. Можешь сам передать меня им: это будет для тебя еще одним триумфом».
Он проигнорировал её колкость.
«Насколько мне известно, они не знают этого адреса. Они узнали его не от меня. Но у Филиппа могут быть документы на него…»
«По праву я должен был бы тебя убить, но, Боже, помоги мне, я люблю тебя! Я хотел выставить тебя дураком, но теперь дураком стал я… Гилберт, неужели ты меня не жалеешь! Посмотри, до какой глубины я опустился!»
Безумное желание прижать её к себе, отнять у неё всё, что она была готова предложить в любви, почти сломило его. Но между ним и искушением возникла незабываемая картина — образ убитого человека.
«Мы на разных сторонах, дорогая моя», — ответил он.
«Но послушайте меня — Боже! Какая же я бесстыжая! — Я брошу эту работу…»
В дверь безапелляционно постучали.
Он бросился к ней.
«Быстрее! Нет другого выхода? Секретного выхода? Вы должны идти!»
«Нет! Пусть заберут меня! Теперь всё ничего не имеет значения! Ты победил!»
«Открой эту дверь!» — раздался резкий голос.
«Я люблю тебя», — солгал Чертси. «Я присоединюсь к тебе в Париже!»
«Ты клянешься?»
«Клянусь!»
Она нажала на скрытую пружину под большим столом, и стена развалилась. Схватив шляпу и пальто, она шагнула в это отверстие.
«Гилберт!»
«Вперёд!» — приказал он.
Не успела панель распахнуться, как дверь комнаты с грохотом распахнулась. В комнату ворвалась группа мужчин. Во главе их стоял сэр Харкер Беллами.
«Арестуйте этого человека!» — приказал он.
Чертси сорвал накладные усы и снял обычные очки.
«Чертси! Что, чёрт возьми, ты здесь делаешь?»
«Уточняю. Насколько я понимаю, вы арестовали человека по имени Филип О'Доннелл по обвинению в убийстве Роберта Бейнтри. Вы сделали это на основании анонимного машинописного сообщения, предоставленного мной».
« Твоим ли ?»
«Это довольно долгая история, но когда вы мне отказали, я решил сам найти убийцу в Бейнтри. Мне повезло».
"Как?"
«Обстоятельства носят личный характер, и я не собираюсь их объяснять».
Беллами вернулся к истокам.
«О'Доннелл работал с женщиной по имени Софи Лоран. Она была его сводной сестрой. Она была мозгом этой организации — и мы хотим ее заполучить. Где она?»
«Откуда мне знать?»
«Знаешь! Конечно, знаешь! Ты постоянно находишься в ее компании уже несколько недель. Я говорю серьезно, Чертси, и тебе лучше это понять. Даже сейчас я не уверена, что ты сама не замешана в этом ядовитом деле. Мы знаем, что это убежище О'Доннелл — эта женщина не может быть где-то поблизости».
Чертси пожал плечами, стараясь выглядеть как можно более эффектно.
«Раз уж вы так хорошо осведомлены, найдите её».
«Я знаю одно: эта женщина, Софи Лоран, обманула вас до глубины души и, возможно, сделала из честного человека предателя. Отойдите!… Стивенсон, видите эту трещину в стене рядом со столом?… Если вы не отойдете, Чертси, клянусь, я застрелю!»
«Не будь дураком, Беллами!»
«Отойдите в сторону!»
С другой стороны стены раздался голос, чистый, хотя и неровный:
«Гилберт, до свидания!»
Затем зловещий звук наполнил комнату выстрелом из револьвера.
«ВОР» — УРОДЛИВОЕ СЛОВО
ПОЛ ГАЛЛИКО
один из самых известных спортивных журналистов Америки своего времени, тем не менее, всегда хотел писать художественную литературу и в конце концов оставил работу спортивного редактора и обозревателя в New York Daily News, чтобы посвятить себя написанию романов и рассказов, которые он продавал за значительные гонорары таким популярным журналам, как The Saturday Evening Post , Cosmopolitan , Liberty и McCall's , а также многим другим за свою плодотворную писательскую карьеру.
Известный своим романтизмом и сентиментальностью рассказов (которые распространялись даже на его документальные произведения), Галлико сегодня не пользуется широкой популярностью, хотя многие его книги и рассказы послужили основой для успешных и любимых многими кинофильмов и телесериалов.
«Лу Гериг: Гордость янки» (1942) в том же году стал душераздирающей драмой, получившей название «Гордость янки» , где Гэри Купер сыграл обреченного молодого суперзвезду нью-йоркских «Янки», который завершил карьеру в тридцать шесть лет и умер менее чем через два года от БАС (бокового амиотрофического склероза), болезни, которая теперь носит его имя. Купер и Тереза Райт, сыгравшая жену Герига, получили две из одиннадцати номинаций на премию «Оскар» за этот фильм.
Фильм «Часы» (1945), основанный на рассказе Галлико, — это очаровательная романтическая история о солдате (роль которого исполнил Роберт Уокер), находящемся в отпуске, который встречает девушку (Джуди Гарланд) у часов на Пенсильванском вокзале и влюбляется в нее.
Пожалуй, самой известной книгой Галлико (хотя и не имевшей большого успеха) стала «Приключение Посейдона » (1969), которая после выхода в 1972 году стала одним из самых кассовых фильмов-«катастроф» всех времен. Фильм, спродюсированный Ирвином Алленом и снятый Рональдом Нимейем, рассказывает историю пассажиров гигантского парохода, который перевернулся, и их попыток спастись до того, как он затонет. В звездный состав вошли Джин Хэкман, Эрнест Боргнайн, Ред Баттонс, Кэрол Линли, Шелли Уинтерс, Родди Макдауэлл, Стелла Стивенс и Лесли Нильсен.
«Любовь семи кукол » (1954) — это расширенная версия его рассказа 1950 года «Человек, который ненавидел людей», по которому был снят получивший премию «Оскар» фильм «Лили» (1953) с Лесли Карон и Мелом Феррером в главных ролях. Бескомпромиссно сентиментальный «Снежный гусь» (1941), первая успешная книга автора, наконец, вышел на экраны в 1971 году в виде британского телефильма с Ричардом Харрисом и Дженни Агуттер в главных ролях.
« Вор — это отвратительное слово» был впервые опубликован в майском номере журнала Cosmopolitan за 1944 год; он впервые вошёл в сборник «Исповеди писателя» (Нью-Йорк, Alfred A. Knopf, 1946).
«ВОР» — УРОДЛИВОЕ СЛОВО
ПОЛ ГАЛЛИКО
Если взять карандаш и на стереоскопической проекции карты мира провести ряд прямых линий, соединяющих Нью-Йорк, Мюнхен и Буэнос-Айрес, то перед нами предстанет большой равнобедренный треугольник, вершины которого находятся на таком расстоянии друг от друга, что, казалось бы, исключают совпадение событий определенного дня в начале января 1944 года. Однако, поскольку это не математический трактат, выходящий за рамки простой арифметики г-на Августа А. Суинни, американского инженера-холодильщика, чья жизненная философия может быть суммирована в неоспоримой истине, что два плюс два равно четыре, нас меньше интересует геометрическая форма, чем форма и закономерность событий, произошедших в этих широко разнесенных точках.
Например, рассмотрим деятельность двух джентльменов с похожими общими титулами, одного в Мюнхене, а другого в Нью-Йорке: профессора Хильдебранда Брессара и Кертиса Генри. Кертис Генри работал в Американской комиссии по спасению и защите произведений искусства и исторических памятников в Европе. Его коллега, профессор Брессар, занимал должность, названную Kunstverwaltungsrat für arisch-europäische Altertumskultur, что в буквальном переводе означает «Хранитель-консультант по древней арийско-европейской культуре».
Если свести их работу к самой сути, Кертиса Генри можно назвать детективом по делам искусства, занимающимся поиском сотен тысяч предметов искусства, украденных немцами по всей Европе, с конечной целью возвращения их первоначальным владельцам. Профессор Брессар, несмотря на всю свою браваду и высокое положение куратора Пинакотеки в Мюнхене, был не более чем своего рода скупщиком краденого, занимающимся его утилизацией. Будучи всего лишь хорошим немцем времен Третьего рейха и не обладая, как большинство таких хороших немцев, моральной и этической честностью моллюска, профессору было бы трудно понять, что он делает неправильно.
Но нас интересует господин Брессар лишь из-за его плохо скрываемого удовлетворения наступлением того самого январского дня, который, как и любой другой день международного бесчинства, всегда освещается для немца тем, что его считают «Днем».
На самом деле, именно так ассистент профессора Брессара приветствовал его словами: «Доброе утро, господин управляющий художественным отделом. Сегодня тот самый день, не так ли?»
" Яволь , герр Райнеке, сегодня я получил телеграмму из Буэнос-Айреса".
«Ах. Потом… они приехали. Всё прошло хорошо».
Профессор Брессар сверился с телеграммой на своем столе, затем перевел взгляд на несколько пунктов, после чего улыбнулся и ответил: «Ничего плохого не может случиться. Спонсором является член аргентинского правительства. Американцы остаются глупыми и спящими, и, кроме того, они не смеют вмешиваться в дела Аргентины. А человеческая жадность остается такой, какой была всегда. Подумай, что это значит, Райнеке: миллионы долларовых кредитов для Партии », — и он потер руки. Господин Райнеке облизнул губы.
Краткая связь мистера Кертиса Генри с этой историей заключается в том, что примерно в трех тысячах миль отсюда, в своем кабинете в Метрополитен-музее, он принимал показания и заявление голландского беженца, пухлого, неопрятного на вид человечка с лицом измученного ребенка по имени Ян ван Шоувен.
Он назвал свой адрес, расположенный в нижней части Вест-Сайда, что подтвердило рассказ о нищете и стесненном положении, на который намекал его внешний вид.
«А произведение искусства, на которое вы хотите претендовать…» — сказал Кертис Генри, держа ручку над пустым местом, которое он заполнял.
«Se Old Woman uff Harlem , py Rembrandt van Rijn», — просто сказал Ван Шувен.
Генри отложил ручку и присвистнул. «Боже мой! Вы тот самый Ван Шоувен?»
«Я был», — ответил Ван Шоувен с таким простым достоинством, что все вопросы, которые задавал Генри, затихли, и он ограничился вопросами, указанными в информационном бланке.
"Семья?"
«Моя жена со мной. Она больна…» На мгновение в спокойных глазах голландца вспыхнуло воспоминание о горечи и ненависти, мрачный проблеск пережитых унижений. «Мой сын летает в английские войска. Моя дочь работает медсестрой. Тоже в Англии».
«Какова ценность изображения?»
«Сегодня это обошлось бы от трехсот до трехсот пятидесяти тысяч долларов».
Генри внезапно осознал, что такая сумма значит для некогда богатого купца, который, очевидно, полностью разорился от рук немцев. Он прочитал следующую строку: «Доказательство права собственности…», а затем остановился, но Ван Шоувен решил ответить.
«Эта картина передавалась в нашей семье из поколения в поколение. Я полагаю, что ваш эксперт, мистер Честер Аллен Бускирк, знает…»
Кертис Генри хмыкнул при упоминании одного из ведущих американских искусствоведов и экспертов. «Ах, мистер Бускирк слишком уж ориентирован на международное искусство для нас. Весь мир признает эту картину вашей собственностью». Он заполнил форму, а затем снова повернулся к маленькому беженцу.
«Ах, послушайте, господин ван Схаувен. Извините, но вы, конечно, понимаете, что в настоящее время мы можем лишь составить список этих объектов недвижимости и местонахождение их законных владельцев. Шансы на их возвращение в течение длительного времени очень малы. Даже после поражения немцев мы…»
Ван Шоувен встал и поклонился. «Благодарю. Я понимаю это. Как беженец, удостоенный чести иметь дом в вашей великой стране, я посчитал своим долгом помочь вам в вашей работе. Когда-нибудь это время придёт…»
Это снова отразилось в его глазах. Затем оно исчезло. Он снова поклонился, надел свою потрепанную шляпу и вышел.
В тот же день, в конце третьего участка этого треугольника, в пяти тысячах трехстах милях от Нью-Йорка, г-н Август Суинни присутствовал на коктейльной вечеринке в Буэнос-Айресе.
—
С самого начала г-н Суинни был очарован тонкостями дипломатических тонкостей, застывшими лицами и деликатным балансом ситуаций, возникающих на встрече, организованной при поддержке нейтральной страны.
Представители воюющих, полувоюющих и нейтральных стран неудобно расположились под одной крышей, уплетая еду за одним фуршетным столом, занимая тщательно продуманные позиции, в которых хорошо одетые, но холодные спины образовывали неприступные круги, или собирались в тесные, неприступные группы в разных углах двух ярко освещенных и богато украшенных салонов, отведенных для гостей, открывая ряды только для того, чтобы впустить того, чья национальность или политические взгляды соответствовали принадлежности к той или иной группе.
Таким образом, немцы оставались непоколебимым ядром, упрямыми, в жестких рубашках и темных костюмах, непосредственно под великолепной хрустальной люстрой, висящей над центром внутренней комнаты, где находился буфетный стол. Яркие женские шелковые платки плыли к темному ядру, кружились, уплывали прочь. Невысокие темнокожие аргентинки, отличавшиеся темными глазами и английской одеждой, вращались по периметру; сплошной прусский центр оставался неизменным и неподвижным.
Британский контингент, полуофициальный и явно присутствовавший на месте событий, сумел сохранить невозмутимое неведение относительно противника, сплотившись под великолепной картиной Ромни, висящей в прихожей: мрачным портретом герцогини Колчестерской, бесстрастно смотрящей на своих соотечественников, образующих свой собственный маленький островок в водовороте людей, вызванном выставкой нового художественного сокровища, приобретенного Альфонсо де Параной, аргентинским миллионером и коллекционером, и официально спонсированной седовласым, холодным и чрезмерно чопорным доктором Хосе Кальдерриегой, заместителем министра культуры Аргентинской Республики.
Британцев с севера граничили с русскими, которые, выглядевшие так, словно спали в одежде, держались вместе, образуя некий неряшливый и растрепанный фронт, а с юга — с небольшим островком чопорных и осторожных швейцарцев. Небольшая группа американцев, чувствуя себя совершенно неловко, оставалась у дверей, чтобы немедленно бежать в случае полной потери самообладания. Итальянцы и французы дрейфовали безутешно и бездомно, не в силах создать ядро, которое бы их устраивало. Несмотря на прочные основы национализма, партия оставалась подвижной благодаря постоянно перемещающимся очаровательным женщинам с неопределенной лояльностью и многочисленным мужчинам с горящими глазами, чья лояльность была явно и просто направлена к этим очаровательным женщинам.
Мистер Суинни, свободный американский гражданин, космополит, благодаря своим странствиям по миру в качестве инженера-холодильщика и эксперта в компании Swift & Co., занимавшейся переработкой мяса, не стесненный социальными волнениями, охватившими других членов американской колонии, скитался, перемещался, искал, приходил и уходил, когда ему вздумается, протискиваясь своей высокой, худощавой фигурой сквозь толпу беспокойных празднующих.
Он ходил повсюду, разговаривал, болтал, слушал не только ушами, но и кожей, избегая лишь существования и периферии темного, отвратительного ядра нацистов, чье присутствие воняло ему в ноздри.
Он по-прежнему был совершенно уверен, что два плюс два равно четырем, но в истинной цели этого странного, но блестящего собрания он совсем не был уверен, за исключением того, что оно проводилось якобы для просмотра картины — полотна, достаточно важного, чтобы аргентинский заместитель министра культуры наделил мероприятие своим покровительством. Только благодаря этому полуофициальному дипломатическому покровительству на мероприятие смогла собраться такая необычайно разношерстная группа.
Кроме того, мистер Суинни прекрасно знал, что благодаря квазигосударственной поддержке социальные барьеры были сняты, как для него самого, так и для трех четвертей присутствующих в комнатах. Большинству из них иначе никогда бы не разрешили даже переступить порог прихожей дома сеньора Альфонсо де Парана, одного из самых богатых людей Аргентины и важной фигуры в Буэнос-Айресе и Париже.
Список гостей, по всей видимости, представлял собой срез богатства, дипломатического, промышленного и международного общества Буэнос-Айреса. Г-н Суинни прекрасно понимал, почему именно его пригласили, поскольку, занимая важную должность главного инженера по холодильному оборудованию в компании Swift & Co., мясоперерабатывающем предприятии, он принадлежал к высшему слою промышленности.
Он также мог предположить, что, поскольку искусство, как правило, воспринимается как международный товар, это вполне могло объяснить международный характер собрания. Но поскольку г-н Суинни, как и все присутствующие, прекрасно знал, что их хозяин, Де Парана, был ярым аргентинским фашистом, сторонником фашистской правительственной политики и врагом Организации Объединенных Наций, он был полон любопытства относительно истинных причин, лежащих в основе этого собрания.
Там, где союзники и фашисты встречались по разные стороны линии фронта, они стреляли друг в друга. Здесь же они общались и перемещались, потягивая шампанское и наслаждаясь деликатесами.
Для мистера Суинни это был первый опыт столкновения с грандиозной дипломатической и социальной ложью, скрывавшей человеческое поведение в подобных обстоятельствах, ложью, которая ежедневно разыгрывалась в Турции, прежде чем та перешла на сторону союзников, в Португалии, в Швейцарии, в Буэнос-Айресе. Смертельные враги встречались, общались, проходили мимо, делая вид, что их нет.
Для образованного американского бизнесмена лет сорока с небольшим, человека, свободно владеющего пятью языками и знающего большинство европейских столиц, эта странно детская игра скорее забавляла, чем возмущала мистера Суинни. Его любопытство и смутное беспокойство вызывало наличие второй лжи. Он задавался вопросом, не является ли полотно, висящее за закрытыми дверями сказочной библиотеки Де Параны, еще не открытыми для гостей, на самом деле, как ходили слухи, знаменитой « Старухой из Харлема» Рембрандта. Он сомневался. И все же…
Вот в чём дело. Никто не говорил, что именно на этот фильм их пригласили посмотреть, и всё же, казалось, все знали. Никто ничего не говорил, и все знали всё — как немцы ввозили товары в Аргентину, как хинин перенаправлялся из Боливии в Германию через Франко-Испанию, как секретная информация о британском мясном конвое попала в руки командира нацистской подводной лодки, как даже голландское произведение искусства могло оказаться в Буэнос-Айресе, южноамериканском Париже.
Если тщательно поддерживать видимость аргентинского нейтралитета, то информация и знания, казалось, впитывались словно осмосом, через поры кожи. Кто-то мог небрежно сказать: «Я понимаю, что…», и смутный слух, будучи понятым, оказывался ближе к истине, чем новости, напечатанные в контролируемой прессе.
Здравый, точный математический ум мистера Суинни исследовал и анализировал слухи и личности, пытаясь свести их к простым знаменателям, таким как два плюс два, которые затем можно было сложить до четырех: седой, ледяной и чопорный доктор Кальдерриега беседует с британским торговым атташе толстяком Де Параной, его маленькие ноздри подергиваются, темные глаза чувственно блестят над серыми мешочками, подчеркивающими их, он перебирает пальцами небольшую бесценную скульптурную группу Челлини и обсуждает ее с известным французским скульптором, ныне проживающим в Буэнос-Айресе; смуглокожий, в монокле, безупречный барон фон Шлейдер из персонала немецкого посольства держит в своих коротких пальцах бокал для шампанского на тонкой ножке, украшенный золотом, и ведет вежливую светскую беседу с женой аргентинского скотовода…
Черт возьми, все было так официально и правильно.
Математика и последствия сложения простых чисел вылетели у мистера Суинни из головы, когда он снова увидел великолепную женщину с зачесанными вверх волосами цвета тициана и кошачьими глазами. Она стояла во внутреннем салоне, недалеко от буфетного стола, и беседовала с пухлым, суетливым мужчиной в очках без оправы, с жестким воротником в стиле 90-х и очевидным париком.
Боже, какая она красавица, — подумал про себя мистер Суинни. — Интересно, кто она? Он видел её дважды: один раз во время полуденной прогулки по Авениде Флорида, а другой раз в Американском баре отеля «Континенталь» во время коктейльной вечеринки. Мистер Суинни был холостяком по собственному выбору, но это не мешало ему испытывать глубокое влечение к определённым типам женщин. Женщины с кошачьими глазами и загадочным, задумчивым кошачьим выражением лица, которое им соответствовало, казались ему неотразимыми.
Он протиснулся сквозь толпу и, войдя во второй салон, подошёл ближе. Он занялся фуршетным столом и искоса наблюдал за ней. Несомненно, её одежда изначально была привезена из Парижа. Только французы умели подчеркнуть классическую фигуру в дневном платье. Смелый фиолетовый головной убор, надетый на густые бронзовые волосы, очаровал его. Ей-богу, у неё была подходящая фигура для этого. Положение её головы на шее бросало вызов каждому мужчине в комнате. Мистер Суинни заметил, что на неё смотрят и другие. Он решил ответить на этот вызов по-своему.
Похоже, она и Фусс-Баджет хорошо знали друг друга. Если бы он смог познакомиться с этим толстым коротышкой в парике…
Де Парана внезапно появился и присоединился к ним двоим, заявив права на девушку. Суинни надеялся, что тот назовёт имя Фусс-Баджет, но не сделал этого. Он сказал: «Простите меня за ограбление, мой дорогой друг. Это всего лишь на мгновение. Клянусь, я верну вам графиню через несколько минут».
Голова суетливого бюджетиста вызывающе покачала из-под жесткого воротника, он поклонился и повернулся к буфетному столу, полному деликатесов с пяти континентов. Мистер Суинни умудрился оказаться рядом с ним.
Мистер Суинни с удивлением заметил, что от Фусса-Бюджета не пахло нафталином, как он ожидал. Ведь он был маленьким, самодостаточным пережитком другой эпохи, профессиональным джентльменом старой закалки и, очевидно, гурманом.
Он попробовал серую икру Малоссоль и пожевал венгерский паштет, наслаждаясь его текстурой и вкусом. Но полное выражение своего восторга он приберег для тончайших, почти прозрачных ломтиков копченой ветчины цвета фуксии. Он попробовал. Он пожевал. Он проглотил. Он закрыл глаза, предаваясь воспоминаниям и восторгу. Когда он открыл их, то увидел высокого, худощавого джентльмена с суровым, похожим на ястреба лицом, длинным, сильным носом и темными волосами, местами седыми, который ел ту же самую ветчину и сочувственно улыбался ему.
«Ей-богу!» — воскликнул Фусс-бюджет. «Настоящая вестфальская ветчина. Идеально вяленая».
«Восхитительно», — сказал мистер Суинни.
Маленький человечек протер очки ароматным шелковым платком, положил их обратно, осмотрел старую темно-красную ветчину, из которой были нарезаны ломтики, и взял себе еще одну порцию. «Я уже много лет не пробовал настоящую ветчину. Не понимаю, почему ее можно достать здесь, а у нас в Нью-Йорке нет».
Мистер Суинни мог бы ему это рассказать. Это была одна из тех вещей, которые человек, живя в Буэнос-Айресе, знал — опять же, интуитивно. Она была небольшой по объему, как и многие другие немецкие товары, которые всегда можно было найти в магазинах Буэнос-Айреса — фотоаппараты Leica, высококачественные объективы и оптические приборы, редкие лекарства и медикаменты с маркировкой «IG Farben, Berlin».
Но он не собирался пугать или удивлять маленького человека, а скорее хотел подружиться с ним.
«Секрет кроется в процессе копчения. Но пробовали ли вы когда-нибудь нашу выдержанную аргентинскую ветчину? У нас есть собственный процесс выдержки и вяления. Ветчину сначала вымачивают в вине в течение нескольких недель».
У маленького человечка уши были насторожены, как у терьера, а ноздри расширены.
«Правда? Ты имеешь в виду лучше, чем…?»
«Нежнее. У него неповторимый вкус. Их никогда не экспортируют».
Суетливый бюджетист облизнул губы, затем взглянул на мистера Суинни. «Но, ах… вы же американец, не так ли?»
«Я работаю в Swift & Company. Буду рада, если вы когда-нибудь захотите попробовать…»
Мужчина с сожалением вздохнул. «К сожалению, я улетаю обратно утром». Затем он важно добавил: «Я прилетел сюда только вчера по приглашению доктора Кальдерриеги. Хм… это действительно будет новый вкусовой опыт. Конечно, нет никаких сомнений в превосходстве аргентинской говядины…»
Мистер Суинни подумал про себя: « Ну и кто же вы, черт возьми, такой? Прилетел из Нью-Йорка по приглашению заместителя министра культуры Аргентины. Наверное, мне следовало бы вас знать, но я вас не знаю».
Де Парана вернулся с девочкой с кошачьими глазами под руку и вернул её Фусс-Баджету. « Вот, мой друг! Как и обещал». Маленький человечек поклонился, стараясь не потревожить парик. На мгновение они образовали небольшую группу, в которой Суинни был чужаком. Фусс-Баджет поспешил проявить вежливость. Он сказал мистеру Суинни: «Ах, я не расслышал вашего имени, сэр».
«Свинни. Август Свинни.»
«Конечно, графиня Амалия, позвольте представить вам господина Августа Суинни? Графиню Амалию Чернок. Вы, конечно же, знаете Де Парана».
Графиня Амалия одарила мистера Суинни своей широкой кошачьей улыбкой и посмотрела ему в глаза. Он был поражен, увидев их фиолетового цвета, оттенка ее шляпы.
Позже, когда они остались наедине, он сказал: «Я задумал встретиться с тобой. Ты сердишься?»
Она говорила с акцентом, который, возможно, был французским. «Вовсе нет. Я видела, как ты что-то замышлял. Поэтому я и вернулась. Женщине всегда приятно, когда она видит, как привлекательный мужчина решает с ней встретиться».
Мистер Суинни мысленно отметил: «Ага, значит, она наблюдала. Интересно, заметила ли она меня в отеле «Континенталь»?» Он сказал: «Я бесстыдно вторгся к этому маленькому человечку. Кстати, кто он?»
«Это мистер Бускирк, искусствовед. Наверняка вы знаете мистера Честера Аллена Бускирка. Я познакомился с ним много лет назад в Париже. Он такой милый и старомодный».
Баскирк… Баскирк, искусствовед, величайший из ныне живущих экспертов по старым мастерам. Прилетел из Нью-Йорка в Буэнос-Айрес по приглашению доктора Хосе Кальдерриеги. И что же из этого следует, если кто-то по-прежнему убежден, что, несмотря на безупречную дипломатическую маску, два плюс два равняется четырем?
«Вы француженка, графиня?»
«Частично француз, частично поляк».
«Сочетание, которое неизбежно приводит к появлению прекрасной женщины».
«Вы похожи на американца, но говорите не как американец. Вы тоже были в Париже?»
Прежде чем он успел ответить, в комнате внезапно возникло волнение, своего рода массовое осознание изменения в привычном распорядке и начало движения через второй салон к массивным резным дубовым дверям, ведущим в библиотеку.
Двери, которые прежде были закрыты, теперь распахнулись. Графиня Амалия затаила дыхание и вздохнула: «Ах, картина. Теперь нам разрешено ее увидеть. Разве вы не взволнованы?»
«Вы имеете в виду картину Рембрандта « Старуха из Харлема »?»
«Значит, вы тоже это слышали?»
«Многое можно услышать. Я в это не верю».
«Не верите?» В свете хрустальной люстры над головой ее глаза были широко раскрыты и сияли. «Но почему это должно быть невозможно?»
«Потому что, — прямо заявил мистер Суинни, — они бы не посмели».
Но, войдя в библиотеку и увидев висящие на стене панели из бразильского тикового дерева, он обнаружил, что они все-таки осмелились признать, что два плюс два все еще равно четыре, а четыре – очень некрасивое число.
—
В Мюнхене управляющий художественным советом Брессар допоздна сидел в своем кабинете в Пинакотеке, изучая списки с пометками: « Последняя поставка после ликвидации: Краковский музей, Краков, оккупированная Польша» , и время от времени указывая предметы для Аргентины.
В Нью-Йорке Ян ван Схаувен, маленький голландец с усталым детским выражением лица и отчаянным взглядом, стоял в грязном холле перед грязной обставленной комнатой и слушал, как врач говорит: «Мадам ван Схаувен сегодня немного лучше. Однако, если бы это было возможно, я бы сказал, что ее почти необходимо перевести в более теплый климат, хотя бы на время».
В крошечной бухте недалеко от Авельянеды, примерно в двадцати пяти милях к югу от Буэнос-Айреса на Рио-де-ла-Плата, нетерпеливый капитан подводной лодки сидел в стальной камере своей каюты, перечитывая трехнедельный номер « Фёлькишских наблюдателей» , в десятый раз переваривая отчеты о славных наступлениях вермахта в тыл России и гадая, как скоро придет приказ из посольства в Буэнос-Айресе разгрузить его груз, забрать обратный груз вольфрама, молибдена, платины и хинина и выйти в море. В любом случае, он устал быть проклятым грузовым судном. За такую работу не придумаешь никакого креста с дубовыми листьями.
—
Г-н Август Суинни поднял взгляд на великолепный и трогательный шедевр Рембрандта, « Старуха из Харлема» , прекрасно висящий на панельной стене сказочной библиотеки Де Параны рядом с испанским камином XV века, мягко и мягко подсвеченный, чтобы подчеркнуть всю глубокую теплоту золотых и коричневых оттенков. Он вспомнил, как впервые увидел это захватывающее дух совершенство.
Это было в Амстердаме, вспоминал он в 1938 году. Он обедал в доме своего делового знакомого, Майнхеера Яна ван Схаувена, богатого торговца табаком, владевшего плантациями на Суматре. Они обсуждали возможность использования холодильных установок для сохранения табака при транспортировке на большие расстояния.
Ван Шоувен жила в четырехсотлетнем деревянном доме в Амстердаме. После вечерней трапезы вдова ван Шоувен с маленьким сыном и дочерью извинились и удалились. Табачник отвел мистера Суинни в библиотеку, чтобы выпить яванский кофе, выкурить крепкие черные сигары из скрученного суматранского табака и вдохнуть аромат бренди, который был заложен в тот год, когда Веллингтон загнал Наполеона в угол при Ватерлоо, неподалеку к югу.
Потолочные балки комнаты были сделаны из почерневшего дуба, глубокие кресла — из дуба и кожи. Свет свечей отражался от мягкой оловянной бронзы и блестящих кожаных переплетов старых книг. Множество свечей освещало сияющий, реалистичный портрет морщинистой старушки в тяжелой резной золотой раме, которая небрежно висела на стене напротив камина с балками, где ее поверхность отражала бы витые цветные языки пламени коряг.
Мистер Суинни не мог оторвать от него глаз. Его очаровывал не только сам портрет, но и идея его размещения. Он был выставлен не как произведение искусства, а как часть теплого, богатого и мрачного убранства старой комнаты, как предмет, который, как чувствовал мистер Суинни, занимал свое место очень-очень долго.
Наконец, обращаясь к Ван Шоувену и указывая на портрет, он сказал: «Как же он прекрасен, как тепло и уютно он создает в этой комнате!»
Ван Шоувен кивнул, затягиваясь черной сигарой до тех пор, пока кончик не раскалился. «Она называется « Старуха из Харлема». Мой предок Пит ван Шоувен получил ее от Рембрандта в счет долга. Пит сшил для Рембрандта пару лейденских сапог из испанской кожи. Это зафиксировано в его бухгалтерской книге». Ван Шоувен улыбнулся своей спокойной голландской улыбкой. «Рассказывают, что мой предок считал себя обманутым в этом обмене. Кожа обошлась ему в одиннадцать флоринов…»
Тот вечер навсегда остался в памяти мистера Суинни как своего рода островок глубокого покоя и древней культуры жизни, ярко выделяющийся на фоне бурных потоков его путешествий.
Немцы принесли в Амстердам огонь, пламя и свой новый порядок. Теперь же Старуха из Харлема смотрела на него сверху вниз, ее мудрые, преклонные глаза выглядывали из-под белого платка на панельной стене другой библиотеки, в Буэнос-Айресе. Тяжелая, квадратная золотая рама была другой, но картину невозможно было спутать ни с чем другим. Увидев ее однажды, можно было узнать и узнать ее навсегда.
Волшебство воспоминаний Суинни было разрушено, когда графиня Амалия тихо заговорила рядом с ним. Любопытно, что она произнесла почти те же слова, которые пришли Суинни в голову при первом взгляде на шедевр: «Как же он прекрасен!», а затем добавила: «Чего бы только не отдала, чтобы обладать такой красотой!»
При звуке слова «владеть» мистера Суинни охватила какая-то горькая волна. «Владеть». Чтобы завладеть, немцы испепелили, очернили и осквернили соседние европейские страны.
Гости постепенно заполняли огромную библиотеку. Они выстраивались в тщательно продуманные ряды, немцы расположились в дальнем углу под фламандским гобеленом XV века, теплые красные и синие тона которого подчеркивали бледность их лиц, на которых уже начинали проявляться признаки напряжения. Смуглокожий барон фон Шлейдер тоже был бледен. Он постоянно облизывал губы, надевал и снимал монокль и смотрел на картину.
Британцы подвинули свой островок ближе к массивному резному испанскому столу и перешептывались между собой; французы и итальянцы жестикулировали и одобрительно гудели. Аргентинцы образовали группу возле самой картины, в которую входили элегантный, седой, ледяной доктор Кальдерриега, раскрасневшийся и взволнованный Де Парана, а также Честер Аллен Бускирк, энергично полирующий очки.
Мистер Суинни почувствовал напряжение, скрывавшееся за восклицаниями и пронзительными разговорами в комнате, и понял его. Его собственные вычисления были завершены. Сумма двух и двух по-прежнему давала четыре. Пробный шар вот-вот должен был взлететь.
Он подумал про себя: « Умный Кальдерриега. Он поможет им избавиться от добычи, но своим дорогим друзьям-нацистам он доверяет лишь настолько, насколько может их видеть».
Мистер Честер Аллен Бускирк, вытерев последнюю пылинку с линз своих фотоаппаратов, поправил пенсне, откашлялся и шагнул к картине, висевшей чуть выше уровня глаз. В комнате воцарилась тревожная тишина, нарушаемая лишь шепотом.
Баскирк в полной мере воспользовался преимуществами центра сцены. Он осторожно склонил голову, отошел в сторону, подошел ближе, чтобы рассмотреть текстуру краски, снова отошел…
Боже, подумал Суинни, — вот оно у тебя в руках, малыш. Скажи им, что это подделка, и ты их обманешь. Наверняка ты знаешь, кому принадлежит эта фотография.
Бускирк снова откашлялся, снял пенсне и повернулся к Де Паране и Кальдерриеге. «Безусловно, подлинное произведение! Безусловно, « Старуха из Харлема» Рембрандта !»
Немецкая группа зашевелилась первой, ерзая и переворачиваясь. Несколько человек вытерли носовые платки. Барон фон Шлейдер сурово и пристально посмотрел на картину и воскликнул: «Колоссально!» Французы и итальянцы подняли плечи выше, аргентинцы разразились потоком возбужденного испанского, а циничные перешептывания британцев усилились; русские нахмурились. В комнате, кроме мистера Суинни и Баскирка, больше американцев не было.
Этот придирчивый, самодовольный маленький искусствовед прекрасно осознавал, какую фигуру он вырезает. Он побрел к мистеру Суинни, привлеченный светом, отражающимся от высоких бронзовых волос графини Амалии.
Графиня обратила свой широко расставленный охотничий взгляд на маленького человечка и сказала: «Какая мудрость заключена в этом простом утверждении!»
Баскирк прихорашивался. «Обучение? Нет. Это эмоция. Обучение может быть подвержено ошибкам; эмоции, вызванные идеальным сочетанием интеллекта со светом и цветом, — никогда».
«К черту ваши эмоции!» — резко заявил мистер Август А. Суинни.
Баскирк вздрогнул так, что пенсне упал ему в руку. «Прошу прощения, сэр!»
Голос мистера Суинни был холодным и резким. «Существует также и такое понятие, как этика».
Баскирк был в замешательстве, но, заметив хитрый кошачий взгляд девушки, переходивший от него к Суинни и обратно, он спрятался за эпиграммой:
«Искусство занимается не этикой, а истиной».
«Чепуха!» — воскликнул мистер Суинни, его голос стал резким от нарастающего гнева. «Вы знаете, кому принадлежит эта фотография — и одному Богу известно, где он и что с ним сделали немцы. И все же, зная это, вы опознали на фотографии банду нацистских воров в мундирах».
Под натиском критики Бускирк пришел в полное замешательство. Жара, приливавшая к лицу, запотела очки, и он яростно принялся их полировать. «Я знаком с Ван Шоувеном. Сейчас он в Нью-Йорке. Возможно, он продал картину».
«Вы интересовались?»
Баскирк почувствовал, что его допрашивают, как маленького мальчика, и унижают перед потрясающе красивой и эффектной графиней, которая теперь смотрела только на мистера Суинни с любопытным выражением уголков своих полных губ. Он выпрямился и попытался вырваться.
«Это меня не касается, сэр. Существует американское отделение Международной комиссии по спасению произведений искусства, куда Ван Шоувен может обратиться, чтобы предъявить свои претензии. Я не занимаюсь вопросами прав собственности, ха-ха, а занимаюсь безграничными горизонтами вечного искусства». Он украдкой взглянул на графиню Амалию и, как ему показалось, заметил на ее лице проблеск одобрения, что побудило его продолжить.
«Истина в искусстве — это не вопрос договора купли-продажи, сэр. Плоды…»
«Тише!» — коротко, как будто обращаясь к ребёнку, сказал мистер Суинни, но на его губах читалось отвращение. Он посмотрел на Баскирка сверху вниз со своего худощавого, стройного роста. «Вы — живой, ходячий, говорящий анахронизм. Вы ничем не лучше их. Вы потворствуете им. Пришло время миру узнать более глубокую истину, чем ваша, — что ничто не имеет значения, кроме разницы между добром и злом».
Графиня Амалия глубоко вздохнула и прикрыла глаза подведенными черной подводкой веками.
Баскирк возмущенно воскликнул: «Вы оскорбляете меня, сэр. Я здесь в качестве гостя правительственного чиновника».
«Вот именно в этом и дело», — сказал мистер Суинни, но произнес он это в ответ на возмущенное приближение маленького искусствоведа.
«Вы задели его чувства», — сказала графиня.
«Черт возьми, — воскликнул мистер Суинни, сдерживая нарастающий гнев. — Это отвратительно».
Он замолчал, и графиня вопросительно посмотрела на него своим пристальным взглядом, ожидая, продолжит ли он и расскажет о том, что его так отвратило.
Мистер Суинни этого не сделал. Его тонкие губы сжались, а возмущенный взгляд скользил по комнате и беспокойным группам людей. Но он знал — абсолютно всё. Закономерность была ясна, несомненна и математически логична, но это была извращенная, бестактная математика самых злых людей, которых когда-либо знал мир.
В течение трех лет немцы грабили захваченную Европу, забирая ее художественные сокровища. Помимо того, что Геринги и фон Риббентропы присвоили себе и своим имениям, в Мюнхен из разрушенных музеев Польши, Голландии, Франции, Бельгии, Италии, Чехословакии, России и Норвегии, из опустошенных галерей и частных коллекций, из разграбленных домов, поступали произведения искусства и антиквариат на миллионы долларов.
Мистер Суинни знал, что в каждом оккупированном городе квислинги поджидали людей со списками всех ценных предметов искусства, находящихся поблизости. Подобно саранче, гестапо и партийные деятели наводнили города фургонами и грузовиками и вывезли все украденное. Германия, возможно, проигрывала войну в военном смысле, но ее воры монополизировали мировой рынок произведений искусства. Теперь дискредитированные и обанкротившиеся партийные деятели готовились продать украденное за доллары, необходимые для укрепления своих рушащихся финансовых бастионов.
Мистер Суинни не был загадкой немецкого мышления, поскольку много путешествовал среди немцев и вел с ними дела. Хотя их методы были грубыми и наглыми, они понимали, что им нужен спонсор для своих сделок, хотя бы отдаленно не связанный с ними лично, какая-то группа, которая одновременно служила бы прикрытием, подставным лицом и буфером, создавая легитимную дымовую завесу, чтобы нейтрализовать зловоние присущей немцам нечестности.
Что могло быть логичнее, чем обратиться к самой сильной, богатой и могущественной южноамериканской стране, единственной, правительство которой открыто дружило и помогало нацистам, но тайно враждебно относилось к Соединенным Штатам и союзникам?
Даже мистер Суинни был вынужден признать, что использование имени доктора Хосе Кальдерриеги в качестве спонсора выставки было блестяще продумано. Ведь, хотя эта выставка и не была в точности правительственным проектом, доктор Кальдерриега, будучи заместителем министра культуры, всё же принадлежал к правительству. Немцы хорошо рассчитали, что его имя и положение с самого начала подавят критику и оппозицию.
Использование работ Альфонсо де Парана тоже было удачным решением. Известный как один из самых богатых людей страны и настоящий ценитель искусства, обладавший внушительной частной коллекцией, он сумел найти знаменитую картину из своего собрания, что стало идеальным ходом.
Но у мистера Суинни не было иллюзий относительно Де Параны. Он был убежденным фашистом и германофилом. Добыча прилипала к его пальцам, и это того стоило, но его роль сводилась исключительно к роли посредника. Мистер Суинни с отвращением думал о жадности, которая в будущем приведет в эти салоны торговцев произведениями искусства, возможно, среди них будут и его соотечественники.
Мистер Суинни не нуждался ни в слухах, ни в случайных зацепках, ни в обрывках разговоров, чтобы понять, как доставить груз. Легкий, маленький, компактный, свернутый холст работы Рафаэля поместился бы в любой щель подводной лодки; триптих XII века, медальон Бенвенуто Челлини, гобелен Гобелена, старинные украшенные драгоценными камнями подсвечники из польских церквей, инкрустированные чаши первых пап — все это заняло бы совсем немного места. На одной подводной лодке можно было загрузить достаточно денег, чтобы оплатить один день войны. Мистер Суинни не сомневался, что где-то поблизости скрывается нацистская подводная лодка, ожидающая разгрузки остального груза, если она еще этого не сделала.
После того, как им удалось провернуть сделку по передаче и продаже картины Рембрандта в качестве эксперимента, нацисты наводнили бы рынок до отказа, несмотря на огромный спрос. Всё это совпало воедино, даже с этим напыщенным ослом Бускирком.
Фашисты они или нет, но Кальдерриега и Де Парана не были глупцами. Они хорошо знали немцев и ловко защитили себя от ложной обвинительной кампании. Но, кроме того, присутствие Бускирка лишь усугубило ситуацию.
В комнате снова воцарилась какая-то тишина, и мистер Суинни увидел, что ледяной седой доктор Кальдерриега собирается сказать несколько слов. Они прозвучали по-испански, такие же аккуратные и стройные, как его седые усы, такие же строгие, сдержанные и лаконичные, как его фигура:
«Присутствие этой великолепной картины… под крышей церкви Сеньора де Парана… важная веха и памятник латиноамериканской культуре… поздравления этому великому покровителю искусства Буэнос-Айреса…»
Немцы толкнули друг друга локтями, ухмыльнулись, подняли бокалы с шампанским, как на военных учениях, и воскликнули: «Хох!»
Из британского контингента донеслось несколько обрывочных «Браво, браво!»; француз крикнул: «Эпатант!». Русские молча нахмурились и неловко переступили с ноги на ногу. Люди в комнате немного пошевелились.
У мистера Суинни перехватило дыхание. Огонь и проклятие, подумал он про себя. Знаю не только я; все они знают! Каждый из них! Здесь все знают, и немцы, и тот седой аргентинец, и толстяк с мешками знают, что знают, и впихивают это им в глотку.
Таким образом, это была вторая ложь, которая распространялась там в тот день, так же легкомысленно, как канапе и венецианские бокалы для коктейлей, так же тихо и скрытно, как и другая дипломатическая выдумка о неприсутствии дипломатов стран, участвующих в войне.
Британцы знали — это было видно по их сжатым губам и холодному виду. Русские знали и показывали это по хмурым взглядам и неловким движениям ног. Швейцарцы, славяне, французы, итальянцы знали это. Испанцы посмеивались про себя. Женщины в модных платьях знали это и показывали это хитрым взглядом и склоненными вперед головами, готовыми шептаться. Мужчины из посольств знали это уже несколько недель и просто двигались чуть более скованно.
Всем была доступна та же логика, те же рассуждения, те же слухи, та же информация, что и у мистера Августа А. Суинни, простого, преданного американского гражданина, инженера-холодильщика и ненавистника фашизма.
Но никто ничего не сказал.
Над всеми ними, словно невидимая, вязкая одежда, сковывающая и сковывающая мысли, движения и поведение, лежала мантия дипломатического поведения. Мягкая сеть протокола была прочнее стали. Они могли знать то, что знали, или шептать за прикрытием все, что им вздумается, но пока что-то не было сказано или сделано, истина, которую они знали, вовсе не была истиной, а ложью, запечатанной в их сердцах.
Искусно сплетенная сеть в затхлом офисе Пинакотеки была заброшена издалека, из Мюнхена, и заманила в ловушку их всех.
За исключением одного примечательного и фатального случая, которым был любопытный математический ум мистера Суинни, жившего по принципу сложения двух и двух.
Альфонсо де Парана отвечал на речь заместителя министра культуры, его голос звучал уверенно и удовлетворенно:
«Скажем так, поздравлять нужно не меня, а Аргентину. Стране, которой выпала честь стать обладательницей такого непревзойденного произведения искусства, действительно повезло. Я горжусь…»
Между окончанием речи, вежливыми аплодисментами, повторенным «Хох!» нацистов и тем, что сказал и сделал мистер Суинни, прошло не более секунды или двух. Но в этот короткий промежуток, когда его конечности похолодели от ярости, его мысли вернулись к рассказу, который он помнил с детства, — истории о новом костюме короля, в котором три хитрых портных облачили короля в воображаемые нитки и ткань, и никто в льстивом дворе не осмелился возразить, что несуществующий наряд был не так прекрасен, как они утверждали.
Он вспомнил даже, так отчетливо, словно это было выведено на экран, иллюстрацию, где король идет по улицам совершенно голый, мимо ликующих толп, выстроившихся в очередь, чтобы полюбоваться на его новый изысканный костюм, а сзади идет человек, несущий шлейф, придерживая концы несуществующей мантии. И он вспомнил маленького ребенка в толпе на тротуаре, который поднял голову и закричал: «Но на короле нет никакой одежды!»
Мистер Суинни резко шагнул вперед, совершенно не замечая нежного, притягательного прикосновения руки графини Амалии к его руке. Его чистый, резкий и ровный голос прорезал комнату и разорвал зияющую трещину в сковывающей их всех ткани.
«Эту фотографию украли!»
В ужасной тишине кто-то уронил стакан, и тот изящно задрожал от звука балийской тарелки.
Доктор Хосе Кальдерриега, застывший, неподвижный, ледяной, как сосулька, затаил дыхание, как японец. Живыми были только его глаза. Никто не двигался. Де Парана тяжело моргнул. Медленно появлялся фиолетовый оттенок в мешочках под его тяжелыми глазами.
Мистер Суинни снова заговорил, и поскольку теперь из внешней гостиной доносились только звон, шорох и болтовня, его голос звучал ужасно, словно удар кувалды по тяжелому стеклу:
«Эта фотография была украдена немцами в Амстердаме из частного дома. Она принадлежит Майнхееру Яну ван Схаувену, голландскому беженцу, ныне проживающему в Нью-Йорке».
Раздался немецкий шипящий голос: «Was hat er gesagt?» (Что он сказал?) , и тут же его прервали. Монокль барона фон Шлейдера со слабым, мясистым звуком упал ему в руку. Никто по-прежнему не двигался. Все были охвачены ужасом, который возникает, когда страшная правда, словно голова горгоны, поднята вверх, словно камень, и смотрит на них.
Но доктор Хосе Кальдерриега, заместитель министра культуры, был охвачен еще более ужасным потрясением. Впервые за свою серую, ледяную, безупречную дипломатическую жизнь он столкнулся лицом к лицу с неразрешимой ситуацией. Его дыхание с шипением входило и выходило из серых губ, а глаза покрылись пленкой, словно веки ящерицы.
Мистер Суинни медленно продвигался вперед, размеренным шагом, с осторожным ритмом. Это привело его к картине, висевшей на панельной стене. Словно сам он оказался в плену сна, когда снова посмотрел на них. Он тихо сказал, чтобы сохранить статичное настроение:
«Я убираю эту фотографию, которая никому из присутствующих не принадлежит, и забираю её под охрану до тех пор, пока она не будет возвращена законному владельцу».
Он снял картину со стены, засунул тяжелую раму под мышку и начал свой фантастический выход из комнаты.
Его следовало бы обездвижить, наброситься на него, удержать, остановить тысячу раз, но этого не сделали. Они были загипнотизированы шокирующей дерзостью его слов и действий. В тот первый опасный момент они даже не поверили своим глазам.
Три шага, четыре шага… Кошачьи глаза графини Амалии были круглыми, пронзительными и глубокими фиолетовыми, а ее маленькие белые зубы просвечивали, словно семена, сквозь красные губы.
Пять—шесть—семь…через открытый проход. Британцы ухмылялись. Крупный русский запрокинул голову назад и беззвучно смеялся. Немцы были заблокированы в дальнем углу комнаты. Мистер Суинни больше не мог их видеть. Когда—? Когда кто-нибудь набросится ему на спину и повалит на пол?
Девять, десять… Он прошел через дверь и попал в буфетную. Он увидел заднюю часть парика Баскирка на буфетном столе. Маленький человечек брал себе еще немного ветчины и не обернулся. Еще мгновение, и мистер Суинни уже был в гостиной.
Никто из присутствующих не обратил внимания на высокого мужчину, несущего под мышкой золотую рамку для картины, хотя несколько человек вежливо расступились, чтобы пропустить его.
Как долго? Как долго? — подумал про себя мистер Суинни. — Сколько времени прошло? Никто из них, кроме фон Шлейдера, не человек дела, и с ним нет никого из его нацистских головорезов. Все они джентльмены и не привыкли к прямым действиям. Но рано или поздно им придется …
Он находился на широкой, резной лестнице из старинного испанского дуба, которая изгибалась к мраморному фойе внизу.
Наконец, сверху донеслись невнятные звуки, более высокие, чем обычный вавилонский гул на коктейльной вечеринке: крик и приглушенный стук.
С огромным усилием в своей жизни мистер Суинни не ускорил шаг, а продолжал ровную, размеренную походку, приветливо кивнул лакею, открывшему ему тяжелую кованую дверь с решеткой, и вышел в теплые январские летние сумерки.
На широкой, обсаженной деревьями Авениде Альвеар только-только начали загораться огни. Перед белым особняком сеньора де Парана длинной элегантной вереницей ожидали своих хозяев блестящие, сверкающие автомобили с водителями и лакеями в ливреях. Мимо проплыло такси в зелено-черную клетку. Мистер Суинни остановил его и сел в машину. «Vamos al ciudad—subito!»
«Sí, señor.»
Такси двинулось по широкой жилой улице в сторону города.
Когда первая группа преследователей во главе с рыжеволосым бароном фон Шлейдером и сеньором де Параной выбежала на улицу, ни мистера Августа Суинни, ни Старухи из Харлема не было видно , да и вообще, ничто не указывало на то, куда они направились.
—
Водитель откинулся назад и спросил: «Куда, сеньор?», а не получив ответа, постучал в окно, отделяющее его от пассажира, и спросил снова, но получил лишь невнятный приветственный жест, разрешающий ехать дальше. Мистер Август А. Суинни был в состоянии эмоционального потрясения. В тот момент он был совершенно не в состоянии сказать, куда он хочет ехать или что он хочет делать.
Он подумал про себя: « Великие и малые боги, что я наделал, и зачем я это сделал? Что вообще на меня нашло? И что я буду делать дальше? И более того, что будут делать они ?»
Мистеру Суинни нужно было время, чтобы подумать, собраться с мыслями и подготовиться к, несомненно, неприятным последствиям, которые неизбежно последуют за его необдуманным поступком.
Он обернул окно. «Восемнадцать, улица Гарибальди. Свифт и компания».
«Да, сеньор!»
Когда у мистера Суинни возникали проблемы или ему нужно было поразмыслить, его почему-то тянуло в свой кабинет, расположенный над гигантским холодильным заводом возле портовых доков. Там он мог думать.
Было чуть больше шести часов, когда он приехал и расплатился с водителем. Все еще бережно неся под мышкой тяжелую золотую раму портрета, он вошел внутрь, используя свой ночной ключ, и поднялся по лестнице.
—
Позже, в библиотеке Альфонсо де Парана, доктор Кальдерриега выступал перед группой гостей. Двери библиотеки были закрыты. В двух других залах вечеринка продолжалась.
Он с ледяным самообладанием сказал: «Только вы, присутствовавшие в этой комнате и присутствующие здесь сейчас, были свидетелями того, что здесь произошло. Для правительства крайне важно, чтобы ни малейшего намека, ни единого слова об этом не просочилось наружу. Если такая утечка произойдет, мы узнаем, где и как ее отследить, и последствия будут крайне серьезными. Очевидно, нам придется иметь дело с человеком, который либо пьян, либо невменяем. Картина вскоре восстановится. До тех пор я настаиваю на вашем молчании».
Но еще позже, запершись в другой комнате с Де Параной и бароном фон Шлейдером, доктор Кальдерриега уже не был так уверен, хотя его сомнениям так и не позволили пробиться сквозь гладкую, холодную безупречность его внешнего облика.
Барон поправил монокль и холодно посмотрел на доктора Кальдерриегу.
«Нет, друг мой. Ты попал в довольно затруднительное положение».
Доктор Кальдерриега приподнял свои седые брови на восьмую часть дюйма, выплеснув всю свою бурную эмоциональную энергию. «Если вы позволите, герр барон, то и вы позволите».
«Фу! Я разберусь по-своему, и через час фотография будет готова. Кто этот маньяк?»
Де Парана сверился с небольшим листком бумаги. «Его зовут Август А. Суинни. Он американский инженер, работающий в компании Swift & Company. Он живет один в квартире по адресу: Авенида Мануэль Кинтана, 17».
Доктор Кальдерриега записал адрес. «Я навещу этого джентльмена и убежу его вернуть».
Барон многозначительно произнес: «Если у вас не получится, мы примем меры. Если этот человек сбежит…»
«Мой дорогой барон, — терпеливо сказал доктор Кальдерриега, — подумайте о полной невозможности того, чтобы человек, сотрудник крупной американской фирмы, покинул Буэнос-Айрес, прихватив с собой одну из самых ценных картин в мире. Но пока я настоятельно рекомендую вам приостановить дальнейшее развитие этой сделки. Я свяжусь с вами и с сеньором де Парана позже вечером».
—
В Нью-Йорке, где час назад все было иначе, Кертис Генри за коктейлями сказал своей жене: «Я никак не могу выбросить из головы этого маленького голландца, Ван Схоувена. В нем столько достоинства. Человек, у которого когда-то было все самое лучшее, а теперь, наверное, живет в нищете. Сомневаюсь, что даже его соотечественники здесь знают, как ему сейчас тяжело. Интересно, что можно сделать для такого парня? Наверное, ничего».
В сырой, пустой, грязной комнате, из которой открывался вид на грязную, шумную, застывшую под зимней застройкой трущобную улицу, Ян ван Схаувен размышлял над словами врача о крайней необходимости перевезти женщину, с которой он прожил всю свою жизнь в вере и согласии, в более теплый климат, и думал, что ему делать, ведь продавать больше нечего. И поскольку он не знал, что делать, он сделал то, чему научился он и многие из его людей с начала войны. Он обратился к молитве и попросил о помощи.
В Южной Америке тоже стемнело над маленькой бухтой у Авельянеды, где капитан подводной лодки играл в скат с первым помощником. Он сказал: «Что, черт возьми, случилось с этим парнем фон Шлейдером, что мы от него ничего не слышали? Почему мы не можем выбросить эту проклятую дрянь на берег и убраться отсюда?»
Второй пилот выбрал трюк. «Вероятно, мы получим от него известие завтра».
Капитан плюнул. «Завтра — завтра. Всегда завтра. Когда-нибудь завтра будет слишком поздно для Германии».
—
Было чуть больше семи часов, когда мистер Суинни вышел из склада на улице Гарибальди, все еще бережно таща под мышкой квадратный сверток. Но теперь две стороны тяжелой резной и позолоченной рамы выглядывали из-под плотных свертков мешковины, которыми мистер Суинни обернул ее, чтобы защитить от повреждений.
Ему пришлось пройти пару кварталов, прежде чем он нашел такси. Он назвал водителю адрес своей квартиры, № 17, проспект Мануэля Кинтаны, и был изрядно раздражен плотным движением в центре города, поскольку ждал гостей. Он очень хотел приехать раньше своих гостей.
И он так и сделал. Габино, его помощник, впустил его.
«Кто-нибудь звонил, Габино?»
«Нет, сеньор».
«Хорошо. Жду посетителей. Открою дверь сам. Если мне что-нибудь понадобится, позвоню вам».
Мистер Суинни жил в современной трехкомнатной квартире на шестом этаже. Большие многосекционные окна гостиной выходили на тихую, обсаженную деревьями улицу. Из внешней двери в эту комнату вел небольшой вестибюль. За ним располагались небольшая столовая и спальня.
Мистер Суинни положил свою посылку на хромированную каминную полку над современным, декоративным, но нефункциональным камином, выходящим в прихожую, но не снял защитную мешковину. Яркая позолота рамы выделялась на фоне строгой нержавеющей стали каминной панели, словно пиратское золото.
После этого он успел лишь закурить сигарету, подойти к книжной полке и бегло просмотреть небольшой томик, прежде чем зазвонил дверной звонок. Мистер Суинни поставил книгу на место и открыл дверь. Это был, как он и ожидал, доктор Хосе Кальдерриега, заместитель министра культуры Аргентины.
Доктор Кальдерриега быстрым, нервным шагом вошел через прихожую в гостиную, но на мгновение замер на пороге, когда его взгляд упал на каминную полку. Он произнес: «Ах».
«Да», — сказал мистер Суинни. «Не могли бы вы сесть?»
Доктор Кальдерриега сидел на краю хромированного кресла, совершенство мужчины в каждой мельчайшей, ледяной детали, от начищенных туфель до безупречной головы. Возраст не изменил его внешность или гладкость кожи; он лишь покрыл его инеем. И в его голосе, когда он спрашивал:
«Вы мистер Август Суинни?»
"Я."
«Прежде чем продолжить, мистер Суинни, позвольте мне поинтересоваться, не была ли это шутка?»
«Нет», — тихо, но уверенно ответил мистер Суинни. — «Это не была шутка».
Губы доктора Калдерриеги расслабились, и он слегка кивнул. Мистер Суинни подумал: « Теперь, когда он убедился, что я не пьян и не маньяк, ему пришлось отступить и начать все сначала. Я должен быть осторожен и вести этот разговор на высоком дипломатическом уровне, иначе он будет шокирован и разочарован. Что ж, посмотрим».
«Господин Суинни, мы простим ваше недопустимое поведение, если вы позволите мне забрать картину и вернуть её сеньору де Парана».
«Это очень щедро с вашей стороны, доктор Кальдерриега. К сожалению, я не могу этого разрешить».
«Понятно. А что вы собираетесь с этим делать?»
«Сохраните его в безопасном месте до тех пор, пока я не смогу вернуть его владельцу».
«Владелец — сеньор Альфонсо де Парана».
Мистер Суинни поднялся с легким вздохом. «В этих обстоятельствах я больше не могу обсуждать с вами этот вопрос, доктор Кальдеррига. Кража — дело полиции. Я предлагаю вам позвонить им. Я уведомлю американское посольство о своей готовности подчиниться аресту».
Доктор Калдерриега тоже вздохнул, но вздохнул он, словно сухой лист, поваленный на льду. «Сядьте, мистер Суинни. Сейчас… ах… о полиции и речи быть не может. Чего вы хотите?»
«Вернуть картину её законному владельцу, Майнхеер ван Схаувен».
Доктор Кальдерриега кашлянул. «Вы уверены в своих доводах? Предположим, что нет никаких доказательств предыдущего владения?»
Мистер Суинни кивнул. «Я понимаю, что немцы проявили свою обычную тщательность, уничтожив все записи, указатели и свидетельства о праве собственности в связи со своими национальными воровскими экспедициями. Что ж…» Он сделал паузу, но не смотрел на заместителя министра. Его взгляд скользнул к книжным полкам в другом конце комнаты. Затем он изо всех сил пытался сдержать улыбку, но не смог и позволил ей появиться. Он подошел к полке и вытащил небольшой красный томик, тот самый, который он изучал ранее.
«Немцам, доктор Кальдерриега, следовало бы ликвидировать одного из своих самых плодовитых составителей каталогов, прежде чем они предприняли свою поездку по местам грабежа. Свидетельства их собственного дяди Карла Бедекера еще заклеймят их как самую бесстыдную нацию воров, которую когда-либо знал мир».
Он пролистал маленькую книжку. «Помните эти маленькие путеводители, которые американцы, спешащие по Европе, прижимали к груди? «Бельгия и Голландия» Бедекера , 1930 год, страница 257, Амстердам — Рейкс-музей. Цитирую: «Первый этаж… третья комната… справа висит шедевр Рембрандта « Старуха из Харлема» , в скобках, предоставленный на пять лет в аренду его владельцем, Й. ван Схаувеном, в ближайшей скобке. Эта великолепная голова, выполненная в самых теплых тонах мастера, изображает…» Что ж, описание полотна довольно хорошее. Любой суд признал бы это доказательством».
Доктор Кальдерриега медленно и размеренно выдохнул. Рядом с коротко подстриженными седыми усами появилась единственная блестящая капелька воды размером не больше жемчужины. Наконец он тихо произнес: «Вы действительно верите, мистер Суинни, что сможете вывезти эту картину из Буэнос-Айреса?»
Мистер Суинни на мгновение задумался над вопросом, прежде чем ответить: «Да, я думаю, что так и сделаю».
«Позвольте мне сказать, что вы играете в опасную игру, сэр».
«Позвольте мне сказать, что вы тоже, доктор. Ваше имя указано в приглашении в качестве спонсора выставки сеньора де Парана».
Вторая бусинка, идеально сбалансированная, появилась с другой стороны губы заместителя министра. Мистер Суинни подумал, не застыли ли они там обе.
Впервые голос доктора Кальдерриеги прозвучал резко, словно фигурист, скрежещущий лезвием конька на повороте: «Вы понимаете, сэр, что правительство официально в это не вовлечено».
«Естественно, — сказал г-н Суинни, слегка поклонившись. — Содействовать — ах — утилизации украденных вещей явно недостойно правительства Аргентины. Тем не менее, огласка была бы прискорбна. Аргентинский народ может этого не понять».
Дрожь, которую испытала доктор Кальдерриега при слове «публичность», была почти человеческой.
«Однако, — продолжил г-н Суинни, — мне кажется, что никакой рекламы не требуется, если…»
Доктор Кальдерриега слегка наклонился вперед. «Если…?»
«Если бы арт-рынок Буэнос-Айреса был закрыт для иностранного экспорта, я уверен, эта тема никогда бы не всплыла».
«Ах. Пожалуй, хорошо, что в таких вопросах последнее слово остается за Министерством культуры».
«Как вы и сказали, это большая удача».
Доктор Кальдерриега поднялся и на мгновение уставился на предмет на каминной полке. Из него вырвался звук, близкий к стону. «Это невозможно! Невозможно! Вы понимаете, что будут и другие силы, заинтересованные в возвращении этой картины, силы, которые не остановятся ни перед чем — абсолютно ни перед чем?»
«Это, — лаконично заметил мистер Суинни, — беспокоит вас не меньше, чем меня, доктор Калдерриега. Желаю вам удачи. Добрый вечер».
Вскоре после ухода заместителя министра мистер Суинни подошел к окну и посмотрел вниз на улицу. Он увидел двух полицейских в темно-синей форме с черными кожаными обмотками, ремнями Сэм Браун и фуражками с красными лентами. Они прошли пятьдесят ярдов вверх по улице, затем остановились и пошли обратно.
Мистер Суинни улыбнулся. Он подумал: « Я бы многое отдал, чтобы знать, здесь ли они для того, чтобы удержать меня или чтобы не пускать других».
Он не доверял доктору Кальдерриге. Когда человек балансирует на тонкой грани скандала, позора и катастрофы, как этот заместитель министра, у него может возникнуть соблазн присоединиться к тем, кто не остановится ни перед чем.
Он гадал, когда же они начнут поступать.
Было около девяти часов вечера, когда барон фон Шлейдер вышел из самоходного лифта на шестом этаже дома номер 17 по проспекту Мануэля Кинтаны и нажал кнопку у двери мистера Суинни.
После того, как его впустили, барон вошёл быстро и с видом занятой решимости. Это был крупный мужчина с крупными чертами лица, словно грубо вылепленными из пластилина. Его рыжеватые, львиные волосы были зачёсаны назад, и он носил монокль. Он тоже остановился на пороге гостиной, каменным взглядом посмотрел на экспонат на каминной полке и сказал: «Итак».
Мистер Суинни ничего не сказал и не пригласил барона сесть. Вместо этого он молчал, ожидая, когда завяжется разговор. Барон позволил монокле опуститься в левую руку и спросил: «Мистер Суинни?»
"Да?"
«Фон Шлейдер! Германское посольство!» Его фразы звучали коротко и резко, словно военные приказы. «Мы поговорим об этом фильме».
Г-н Суинни ответил: «Очень хорошо. Кого вы представляете? Сеньора де Парана?»
«Конечно, нет!»
«Понятно. Значит, это правительство Германии?»
Барон фон Шлейдер приоткрыл свои большие губы, чтобы ответить, а затем крепко сжал их и сердито посмотрел на мистера Суинни.
«Вопрос не в том, кого я представляю. Фотография должна быть немедленно возвращена».
«Я не признаю вашу власть».
«На каком основании вы считаете, что имеете право хранить эту фотографию?»
«Что ж, — задумчиво произнес мистер Суинни, взглянув на сверток с позолоченными краями на каминной полке, — скажем, право немедленного владения. Оно было у вас. Оно было у доктора Параны. Теперь оно у меня. Могу добавить, что я получил его тем же путем, каким его получило ваше правительство. Я его забрал».
Мысли фон Шлейдера, проносившиеся по его отяжелевшему лицу, были прозрачны, как только что вымытое окно.
Мистер Суинни тихо сказал: «Вы не собираетесь отнять это у меня физически? Это вызовет ужасный скандал. Придут люди…»
«Ах!» — воскликнул барон, — «не будьте смешными. Такие излишества — удел романтиков». Он вдруг сделал слоноподобный жест, который должен был означать изменение отношения, дружелюбие и новое взаимопонимание. «Давайте выложим все карты на стол, мистер Свинни. Мы хотим, чтобы фильм был возвращен по вашей воле. Какова ваша цена?»
Мистер Суинни выглядел невинным, как новорожденный ребенок. «Мне нужно будет связаться с владельцем, Майнхир ван Схаувеном, у которого эта картина была первоначально украдена немцами. Сомневаюсь, что он захочет продать ее вам».
Барону это совсем не понравилось. Он так же быстро растерял свой весёлый вид, как и принял его. «Ах, вот оно что! Что ж, напросились вы на неприятности. Винить в этом будете только себя».
«Так лучше», — сказал мистер Суинни. «Вот так мы вас и любим».
Барон окинул мистера Суинни оценивающим и даже слегка вопросительным взглядом, приподняв брови на целый дюйм, словно тенор, берущий высокую ноту.
— Что ж, — наконец сказал он разговорчивым тоном человека, собирающегося уйти, закончив свои дела, — по крайней мере, мы понимаем друг друга. Надеюсь, вы не пострадаете, мистер Свинни. Если вы попытаетесь вынести эту картину из этой комнаты, не говоря уже о Буэнос-Айресе, вы сделаете это на свой страх и риск, не так ли?
«Спасибо, — сказал мистер Суинни. — Я сообщу вам, когда он доберется до Нью-Йорка. Тогда и вы, и Калдеррига сможете расслабиться. И, ах… я обычно стреляю в грабителей».
Барон тихо и игриво улыбнулся, поправил монокль, еще раз взглянул на предмет на каминной полке и ушел. Мистер Суинни подошел к окну и увидел, как барон вышел на улицу. Из припаркованной у обочины машины вышли трое мужчин. Барон коротко поговорил с ними, сел в машину и уехал. Все трое остались стоять в тени. Мистер Суинни не питал иллюзий относительно того, что означало их присутствие.
Мистер Суинни также не питал иллюзий относительно своего положения. Он был в затруднительном положении и знал это. Если из-за обстоятельств Кальдеррига и фон Шлейдер не могли в данный момент воспользоваться обычными процедурами для возвращения картины, то и мистер Суинни не мог просить о защите. Как только ему удастся вывезти картину из страны, игра будет выиграна. Но мистер Суинни печально фыркнул. Сейчас он отдал бы многое за идею, как это можно осуществить.
Август Суинни был бизнесменом с сильным чувством справедливости, а не авантюристом, хотя его донкихотовские наклонности и глубоко укоренившаяся ненависть к врагам своей страны порой приводили его в странные ситуации. Тем не менее, он принимал необходимые меры предосторожности.
Из ящика он достал небольшой автоматический пистолет калибра .32, проверил его работу, убедился, что он заряжен и патрон находится в патроннике, и сунул его в карман. Затем он написал список продуктов и консервов и позвал Габино.
« Вот вам и магазин. Тот, что на углу улицы Висенте Лопеса, открыт до десяти. Когда вернетесь, постучите и позовите. Он будет заперт».
Из окна он наблюдал, как домработник вышел из служебного входа в конце улицы. Трое нацистов в тени не сдвинулись с места, но один из двух полицейских в форме отделился от своего поста на другой стороне улицы и неспешно последовал за ним.
«Черт возьми!» — воскликнул мистер Суинни.
Когда прошел час, а слуга так и не вернулся, он понял. Он подумал, что ему не причинят вреда. Вероятно, слугу арестовали под каким-то надуманным предлогом, тщательно обыскали и задержали.
Затем началась осада. Мистер Суинни запер и запер заднюю служебную дверь, прикрепил короткую цепочку к передней двери, ведущей к лифту и лестнице, и осмотрел свою кладовую. При тщательном распределении продуктов — хлопьев и нескольких банок консервов — ему хватило на довольно долгое время. Он с удовлетворением отметил обилие кофе. Он понадобится ему, чтобы не заснуть. Он тут же принялся заваривать себе полный кофейник.
В гостиной мистер Суинни потягивал густой, крепкий напиток, обдумывал свою ситуацию и шансы, пытаясь понять, откуда может начаться нападение. Поток знакомых ему вежливых дипломатов закончился. Следующие гости, которые позвонят в его дверь, будут настроены серьезно. А если они придут в большом количестве — что ж, даже мертвого американского инженера-холодильщика в ограбленной квартире можно будет заставить замолчать в условиях диктатуры.
Незадолго до полуночи мистер Суинни услышал гудение автоматического лифта, а также щелчки и глухой стук, когда он остановился на его этаже. После секундной паузы прозвучал звуковой сигнал.
«Как же они вежливы!» — подумал он про себя. — «Ну, наконец-то. Как сказал барон, я сам этого хотел».
Он сунул предохранитель пистолета в карман и направился к двери. «Кто там?»
Ответа не последовало. Мистер Суинни задумался, не ведёт ли себя он глупо и не обрушится ли на дверь шквал огня. Тем не менее, оставив короткую цепочку, он открыл дверь на максимально возможную ширину.
Он почувствовал не запах пороха, а сладкий, волнующий аромат духов, мельком увидел белую кожу, бронзовые волосы и складку меха.
«Амалия!» — воскликнул мистер Суинни и снял цепочку с двери.
Графиня Амалия величественно стояла в дверном проеме. На ней было вечернее платье из черного атласа, без единого украшения, отвлекающего внимание от фигуры под ним. Меховая драпировка из шиншиллы служила фоном для широких кошачьих глаз, плавно переходящих в высокие скулы.
Она сказала: «Я ужасна? Если вы меня неправильно поняли, я буду ненавидеть вас до самой смерти».
«Дорогая графиня, — сказал мистер Суинни, — не могли бы вы войти?» Он прекрасно понял, и её присутствие взволновало его до глубины души. Он встречал в Европе многих женщин, подобных графине Амалии, и неизменно находил этот опыт волнующим и очаровательным. Они практически ничего не требовали.
Он сразу узнал её, как только увидел. Встреча в салоне сеньора де Парана подтвердила это. Он прочитал ответ с первого же взгляда, которым они обменялись. В мужественной и довольно грубоватой манере мистер Суинни питал большие надежды на развитие прекрасной дружбы с графиней Амалией Чернок. Мистер Суинни много путешествовал не просто так. Затем несколько пышные события, которые он спровоцировал, окончательно вытеснили мысли о ней из его головы.
Недоразумение, однако! Так началась игра.
Она переступила порог и оказалась перед стальным и хромированным камином и обёрнутым мешковиной предметом с позолоченными краями, стоявшим на нём. Её взгляд не отрывался от него, пока мистер Суинни снимал с её плеч пушистый, невесомый, изысканный мех.
«Вот почему я должна была прийти, — сказала она, — чтобы рассказать вам о своих чувствах. И ни по какой другой причине». За ее кошачьей улыбкой скрывались чувственные тайны веков.
«С тех пор, как это случилось, я ни о чем другом не думал — о вашей смелости сделать это ради нашего народа. Мне казалось, что я видел и знал храбрых людей. Я европеец. Я видел, что пережил наш народ, и я встречал мужество, но до сегодняшнего дня я никогда не знал, что значит настоящая…»
Нервы мистера Суинни были сильно расшатаны пережитым. Он вдруг почувствовал себя солдатом, который знает, что завтра вернется на передовую, и, поскольку время, как и желание, имеет решающее значение, не терпит задержек.
Он повернулся к ней лицом, положил руки ей на плечи и сказал: «Амали, ради Бога, перестань говорить».
«О Боже, — сказала графиня. — Я ничего не могу с собой поделать. Что вы со мной сделали?»
Мистер Суинни обнял ее и попытался найти ключ к преграде, разделявшей их, к разрешению того настроения, которое внезапно заставило ее задрожать от рыданий.
Она сказала: «Я не знаю, что со мной случилось. Я ничего не могу с собой поделать. И теперь мне страшно».
"Испуганный?"
«Что они сделают ради тебя, дорогая моя? Еще мгновение назад твой поступок казался самым смелым и благородным в мире. А теперь…»
Она вырвалась из его рук, и он отпустил её. Она подошла к камину и пальцами коснулась позолоченной рамы и мешковины.
Мистер Суинни сказал: «Я люблю тебя, Амали».
Она повернулась к нему. «О, я ненавижу это… ненавижу это», — выпалила она. «Это встанет между нами. Разве я могу поступить иначе, будучи женщиной? Их слишком много — они слишком сильны. Что может сделать один мужчина против них? Ты не понимаешь? Если они…»
Мистер Суинни подошел к ней, но не торопясь, потому что не хотел еще больше ее напугать. Только когда она снова оказалась у него на руках, он сказал: «Дорогая, что нам теперь делать?»
«Сдавайся. Мы не можем бороться с ними в одиночку. Я не вынесу, если потеряю тебя — сейчас».
Мистер Суинни глубоко вздохнул. «Может, я и дурак, Амали. До твоего приезда все было по-другому. Возможно, ты права».
«Моя дорогая… моя дорогая…»
Преград больше не было — настолько, что поначалу мистер Суинни с трудом выбирался из них. Ему помогали ярость и холодное отвращение. Графиня стояла перед ним, ее кошачьи глаза были широко открыты и настороженно смотрели на мышей. Он взял легкую, как перышко, шиншиллу и накинул ей на плечи.
«Хорошо, — сказал мистер Суинни. — Убирайтесь». Он добавил: «Возвращайтесь в компанию, откуда вы пришли, к шпионским шлюхам Штибера и Бисмарка и всей остальной господствующей расе, чью грязную работу вы выполняете».
Далее он сказал: «Возвращайтесь в Средневековье, где вам и место. Вы старомодны, устарели. Мы устали от вас и от ваших немцев. Весь мир смертельно устал от вас. От вас воняет кровью, деньгами и мертвецами. Когда мы закончим с этим миром, который мы создаем сегодня, в нем не останется места ни для вас, ни для каких-либо других их грязных деяний».
Графиня Амалия, которая могла узнать закрытую книгу, тихо ушла, не сказав ни слова, и лишь в ее широко раскрытых фиолетовых глазах читалось искреннее сожаление.
Мистер Суинни запер и запер дверь на цепь, вышел на кухню и разогрел себе кофе. Именно во время питья он вспомнил взгляд её глаз. Он подумал про себя: « Суинни, ты идиот. Не мог ли ты быть таким благородным чуть позже?»
Затем он принялся бодрствовать. Но никаких дальнейших происшествий той ночью не случилось.
Утром, во время бритья, мистер Суинни проанализировал финансовые показатели своей компании, и впервые с тех пор, как он его оскорбил, он вспомнил о Честере Аллене Баскирке, чопорном джентльмене из Старого Света и искусствоведе, и его немного мучила совесть.
Этот человек был порождением давно минувшей эпохи. Он не хотел причинить вреда; по его собственным словам, он даже был честен. Мистер Суинни хотел бы найти способ, как бы донести до него, что он сожалеет о своем поведении по отношению к нему.
Идея о том, как это можно сделать, пришла к нему так внезапно, что он порезался во время бритья, что едва ли стоило того, чтобы спасать отношения с человеком, которого он больше никогда не увидит. Но мистер Суинни без сожалений и злобы остановил кровотечение и вышел проверить, что уже после девяти часов, а это значит, что его кабинет будет свободен.
Он поднял трубку и набрал номер своего офиса. В трубке послышался щелчок, который не дал ему больше, чем он ожидал. Телефон прослушивался. Ему было все равно; он соединил трубку со своей секретаршей и сказал: «Меня может не быть некоторое время — может быть, неделю. Если что-нибудь случится, вы можете связаться со мной дома».
Затем он дал несколько деловых указаний и заключил: «Мигель там? Включите его в эфир».
Мигель был начальником холодильного цеха. Когда он вышел на линию, Суинни сказал: «Здравствуйте, Мигель. Говорит Суинни. У нас еще остались эти особые окорока? Ну, те старые?»
«Я не уверен, сеньор. Мне посмотреть?»
«Я подожду. Посмотри. Попробуй в девятом шкафчике. Там в прошлом месяце были такие».
После пятиминутного ожидания бригадир снова вышел на связь. « Да, сеньор. Я нашел одного».
«Хорошо. Сделайте это. Прикрепите одну из моих визиток. Мисс Диега даст вам одну. Пусть она напишет на ней: „Мои наилучшие пожелания и извинения“. Хорошо? Садитесь в машину, отвезите её в аэропорт и передайте мистеру Честеру Аллену Бускирку. Он улетает в одиннадцать часов. Дайте мне знать, получил ли он её. Вот и всё».
Мистер Суинни выглянул в окно, чтобы посмотреть, началась ли новая смена. Началась. Произошла смена как местной полиции, так и нацистского почетного караула.
Он размышлял о том, что бы он сделал на месте врага, и логика их рассуждений показалась ему такой же простой, как сложение двух и двух. Они были готовы переждать его. Проблема мистера Суинни была столь же проста. Она заключалась в том, чтобы не заснуть. Он задавался вопросом, как долго человек может обходиться без сна и при этом оставаться работоспособным.
В час дня позвонил Мигель. «Сеньор получил ветчину, сэр. Передайте вам спасибо».
«Это было очень мило с его стороны», — подумал про себя мистер Суинни.
Вторая бессонная ночь была ужасной, но третья превратилась в настоящий ад, и мистер Суинни не знал, как он сможет продолжать жить.
Он придумал способ урвать себе короткий сон, установив будильник на звонок через полчаса после начала сна. Но во второй раз, когда он попробовал, проснулся от последнего слабого звона колокольчика и обнаружил, что механизм совсем износился. Еще минутку, и он бы проспал всю ночь.
В обе ночи дважды происходили какие-то события: один раз у парадной двери, другой раз у задней. Он заходил туда и кричал через дверь: «Без лишнего, парни!» Он слышал, как они уходят, и в последний раз слышал их смех.
Кроме того, на второй день отключили телефон. Почта и газеты перестали доставляться. Он потерял счет времени и датам, хотя и отмечал их в календаре, но его измученный мозг играл с ним злые шутки. Он узнал все, что можно было узнать о смертельной и мучительной пытке бессонницы, и несколько раз был на грани того, чтобы сдаться.
Затем он выпивал еще кофе, подталкивал себя, заставлял себя ходить взад-вперед по квартире, показывался в окне. Он приходил в замешательство и смотрел на календарь, чтобы узнать время, вместо того чтобы смотреть на часы.
Он отмерил дни — вторник, 11 января, — среда, 12 января. Четверг, 13 января, приобрел ужасающие черты горной вершины, которой он, возможно, никогда не достигнет. С другой стороны, они были свежими и сильными. Если он заснет… они выломают дверь… Он отчаянно боролся…
В четверг, 13 января, мистер Август Суинни, каким-то чудом пережив ночь, принял ледяной душ, побрился, надел чистое белье и свежий белый костюм, сорвал герань из цветочного ящика и воткнул ее в петлицу, надел панамскую шляпу и вышел.
Закрывая входную дверь своей квартиры, он даже не взглянул на вещь, все еще лежащую на хромированном камине, где она находилась с тех пор, как он поставил ее туда много лет назад.
—
Барон фон Шлейдер ответил на телефонный звонок. «Он вышел? Доннерветтер! Курт за ним следит? Он завтракает в «Континентали»? Да! Немедленно. Нет, подождите! Я сейчас же приду».
Доктор Хосе Кальдерриега также ответил на настойчивый звонок на свой личный номер.
«Что? Налево? В отеле «Континенталь»? Офицер всё ещё там? Никто не пришёл и не ушёл? Нет, нет! Не входите, пока я не прибуду».
В фойе дома № 17 по проспекту Мануэля Кинтаны они устроили настоящую вечеринку, и всех одновременно не хватило, чтобы втиснуться в автоматический лифт. Поэтому доктор Хосе Кальдерриега и барон фон Шлейдер, настороженно переглядываясь, поднялись вперед, оставив остальных следовать за ними и взяв с собой только эксперта из полицейского управления с отмычками.
Однако ключи оказались совершенно ненужными, поскольку, когда они попытались открыть ручку входной двери, выяснилось, что она не заперта.
За исключением сотен окурков и нескольких пустых кофейных чашек, квартира осталась такой, какой её помнили двое мужчин. На каминной полке даже стояла обёрнутая мешковиной вещь. Доктор Кальдерриега, несмотря на свой возраст, первым добрался до неё, но барон помог ему развернуть защитную плёнку и обнаружить пустую рамку и записку посередине, которая была короткой и по существу.
Дорогой доктор Кальдеррига или фон Шлейдер!
Пожалуйста, верните эту раму сеньору де Паране или тому, кому она принадлежит, поскольку она не принадлежит ни мне, ни Майнхееру ван Схаувену.
Скульптура " Старуха из Харлема" сейчас находится в Нью-Йорке.
Прошу вас поверить мне и воздержаться от разграбления моего имущества. В противном случае я буду вынужден предъявить счет за любой ущерб, причиненный моему помещению.
Искренне Ваш,
Август А. Суинни.
Ему не поверили и разгромили квартиру в пух и прах, а позже доктор Кальдеррига безропотно оплатил крупный счет. Но старуху из Харлема они так и не нашли по очень простой причине: мистер Суинни сказал правду.
В Нью-Йорке мистер Кертис Генри стучал в дверь комнаты Яна ван Схаувена на третьем этаже, крича:
«Ван Шоувен! Ван Шоувен! Немедленно открывайтесь! Я должен вас увидеть!»
Маленький голландец вышел бледным, изможденным и еще более ребячливым, чем когда-либо.
Кертис Генри сказал: «Ван Шоувен! Вы должны приехать немедленно. Я… я так взволнован, что едва могу говорить. Я еще не все понял. Речь идет о Старухе из Харлема. Этот осёл Бускирк позвонил мне. Он сам был в шоке. Что-то про ветчину из Южной Америки и картину Рембрандта. Он только что вернулся из Буэнос-Айреса и обнаружил холст, обернутый вокруг ветчины, которую ему подарили. Он до смерти боится скандала, понимает, что картину украли у вас, и настаивает, чтобы вы приехали немедленно. Если это правда…»
«Если это правда, — сказал Майнхир Ян ван Схаувен, — то Бог милосерден и отвечает на молитвы тех, кто любит Его».
—
Примерно через два дня, у берегов Авельянеды, в десятках миль к югу от Буэнос-Айреса на реке Рио-де-ла-Плата, мутные коричневые воды реки забурлили и зашевелились, наконец, заполнив трещину в ее вязкой поверхности, образовавшуюся после исчезновения стальной рубки.
Командир подводной лодки был в ужасном настроении по причинам, выходящим за рамки неудобств и без того тесного помещения, которое еще больше сужали тщательно упакованные и укрепленные пакеты, пакеты, которые, если бы с них сняли соломенную и брезентовую обшивку, могли бы обнаружить резную готическую статую святого XI века, Мадонну работы Боттичелли или флорентийскую чашу.
Заместитель командира заглянул внутрь. «По крайней мере, мы едем домой, не так ли? Разрешение получено в 13:05».
Командир подводной лодки с отвращением посмотрел на своего подчиненного и тихо выпалил немецкую фразу, эквивалентную «Ужасный способ вести войну».
В Мюнхене профессор, управляющий художественным отделом Брессар, в девять часов утра вошел в свой захламленный кабинет в Пинакотеке в раздраженном настроении, которое не улучшилось и от зрелища его ассистента, господина Райнеке, стоявшего у стола бледным, с жирной кожей и облизывающего губы.
«Доброе утро, Райнеке».
«Д-доброе утро, господин Кунствервалтунгсрат».
«Нет! Зачем ты так стоишь? Что с тобой не так?»
«Г-н профессор… пришла телеграмма. Она недействительна. Буэнос-Айрес отказался разрешить посадку этого груза. Он возвращается».
А в Буэнос-Айресе, на другом конце гипотенузы треугольника, соединяющего Мюнхен и Нью-Йорк, г-н Август А. Суинни пил коктейль.
Но на этот раз он наслаждался отдыхом в полном одиночестве в модном баре Boston Bar на улице Calle Florida.
После двадцати девяти часов крепкого сна он чувствовал себя значительно отдохнувшим. Его также дополнительно взбодрила короткая заметка в газете «Ла Пренса». Он прижал газету к газете и не мог удержаться от того, чтобы перечитывать её снова и снова.
Это была заголовочная новость нью-йоркского агентства Associated Press под заголовком: « Переговоры о приобретении картины старого мастера» , в которой говорилось: « Сегодня завершились переговоры о приобретении Метрополитен-музеем знаменитого полотна Рембрандта « Старуха из Харлема» у его владельца, Яна ван Схаувена, голландского беженца и бывшего богатого торговца табаком, по цене, которая, по слухам, составляет от 350 000 до 400 000 долларов».
Мистер Суинни отдал бы многое, чтобы увидеть выражение лица Баскирка, когда тот разрезал внешнюю упаковку своей особенной ветчины и увидел перед собой чудесное, доброе старое лицо Старухи из Харлема.
Мистер Суинни понимал, что именно паника заставила его вечером, когда он сбежал с картиной в свой офис, вырезать портрет из рамы и завернуть его в старую копченую ветчину, чтобы спрятать. Идея пришла к нему, когда он заметил, насколько обратная сторона холста напоминает старую, прокуренную обертку этих деликатесов. Целлофан внутри для защиты поверхности холста и несколько резиновых штампов упаковщика «Swift & Co., Buenos Aires, SA» завершили работу.
Но мистер Суинни с таким же успехом мог бы признать, что идея передать ее Честеру Аллену Бускирку и позволить ему отвезти ее в Нью-Йорк была не чем иным, как чистой гениальностью.
Мистер Суинни почувствовал навязчивый, раздражающий аромат духов и ощущение, будто кто-то заглядывает ему через плечо. Он повернулся и посмотрел на кошачье лицо графини Амали Чернок, которая только что закончила читать заметку агентства AP.
Она легонько похлопала его по плечу и сказала: «Ты дьявол!»
Мистер Суинни поднялся на ноги и сказал: «Амалия! Тебе бы следовало на меня сильно рассердиться».
«Я… я не уверен, что я не такой».
У мистера Суинни было много времени, чтобы отдохнуть и подумать. Он сказал: «Что касается женщины, я хочу извиниться перед вами за то, что я вам сказал».
Графиня на мгновение задумалась, и ее язык, красный, как у котенка, высунулся из-под зубов. Она ответила: «Как женщине, мне не нужно извиняться. Вы никогда не говорили, что я непривлекательна».
Она медленно улыбнулась своей кошачьей улыбкой и пошла дальше, но ее взгляд надолго задержался на мистере Суинни, не позволяя ему слишком зацикливаться исключительно на Старухе из Харлема. В конце концов, она умерла несколько сотен лет назад, в то время как Амали была жива и здорова. Он подумал, что только дурак затаивает обиду на красивую женщину.
ФРАУЛЕЙН ИУДА
КП Доннел-младший.
Корнелиус Питер Доннел-младший (1906–1977) был профессиональным писателем, начавшим свою карьеру в качестве полицейского репортера для различных изданий. Как это было принято среди работающих писателей в более раннюю эпоху, он обладал широким спектром навыков, от легких стихов, публиковавшихся в The Saturday Evening Post , до бульварных детективных романов для ведущих журналов в этой области, включая Black Mask , Dime Detective Magazine и Argosy. Он также писал для таких глянцевых журналов, как Esquire.
Как и большинство авторов бульварной литературы, Доннел создал несколько серийных персонажей. Для журнала «Чёрная маска » он написал шестнадцать рассказов о Уолтере «Доке» Ренни, начиная с «Человека, который знал страх» в январском номере 1941 года. Ренни был нейрохирургом, но перешёл в психиатрию; его друзья из маленького городка были уверены, что он умеет читать мысли. В преддверии Второй мировой войны Ренни вступил в медицинский корпус армии США в звании полковника и часто оказывался вовлеченным в контрразведывательные операции.
Ещё более преданным шпионажу был полковник Стивен Каспир, появившийся в пятнадцати рассказах в журнале Dime Detective Magazine , начиная с «Фройляйн Иуда» в августовском номере 1941 года. Хотя его имя крупным шрифтом указано вверху рассказа (« Полковник Каспир на острове Давление» или что-то подобное), он не всегда является главным героем, его привлекают к работе, когда другие агенты не могут удовлетворительно выполнить задание. Помимо своей огромной комплекции, у него мало отличительных черт, и он менее колоритен, чем многие другие герои бульварной литературы.
Писательская карьера Доннела, по всей видимости, была недолгой, поскольку почти все его бульварные рассказы были опубликованы в 1940-х годах, а его единственная книга, « Карусель убийств» , вышла в 1945 году. Это шпионский триллер о Второй мировой войне, в котором фигурируют шведский промышленник и малоизвестный торговец галантереей в маленьком магазинчике в Стокгольме, который выставляет галстуки в своей витрине по определенным узорам, которые могут указывать на секретные сообщения. Короткий рассказ Доннела «Рецепт убийства», опубликованный в январском номере журнала «Американский легион» за 1947 год , был включен в список «50 величайших загадок всех времен » (1998).
Рассказ «Фройляйн Иуда» был впервые опубликован в августовском номере журнала Dime Detective Magazine за 1941 год.
ФРАУЛЕЙН ИУДА
КП Доннел-младший.
Лагерь Гринвуд предназначен для тех, кто любит отдых на природе в бревенчатых домиках с французскими окнами и кафельными ванными комнатами. Он расположен на пышной поляне на полпути к вершине горы Эппл-Орчард в мягком, фиолетовом горном хребте Блу-Ридж к северо-западу от Линчберга, а жареная курица, подаваемая в его столовой с сосновыми панелями, — это не блюдо, а целое событие, подобное любви с первого взгляда.
Над тарелкой этого непревзойденного цыпленка Мартин Райс хмуро посмотрел на меня. Не в личном плане. Просто выражение его отношения к человечеству, ближайшим представителем которого я, по счастливой случайности, являлся.
Я ответил с улыбкой. У нас с Райсом были все основания быть геями. Отчет Риса-Экклса, порождение своеобразного мозга Мартина Райса и моей собственной грубоватой, но эффективной печати — созданный абзац за абзацем в течение трех дней и ночей изнурительного умственного труда — лежал у меня во внутреннем кармане и успокаивающе потрескивал, пока я накалывал очередную куриную грудку.
Завтра — в понедельник — мы покинем лагерь Гринвуд и отправимся в Вашингтон. Там я передам Мартина Райса и доклад Риса-Экклса в руки полковника Стивена Каспири, начальника пятого отдела, который начнет их отправку в Великобританию. В Великобритании доклад Риса-Экклса, несомненно, положит начало чему-то важному.
Моя улыбка стала шире, когда куриная грудка послушно раздвинулась под ласковым движением моего ножа. Мартин Райс был жив, доклад Риса-Экклса был завершен, а полковник Каспир оказался лжепророком. Он предсказал беду. Она не оправдалась. Ни одного выстрела из засады, даже адской попытки повредить ленту моей пишущей машинки не было.
Завтра я бы его этим уколола. «Нет, — сладко сказала бы я, — даже не пытаюсь испортить ленту моей пишущей машинки». И он бы заерзал.
Каспир сквозь зубы, покрытые шоколадным налетом, намекнул на возможное вмешательство некой Марии Хенкен, которая, как я понял, была своего рода суперженщиной из гестапо. Описание Марии Хенкен? «Никакого нет», — пробормотал Каспир, теребя пухлые пальцы и драматично качая толстой головой.
Мария Хенкен, вот уж действительно! Мои губы скривились, когда я, наверное, в пятидесятый раз за три дня оглядела столовую.
—
Возьмем, к примеру, профессора Дэвиса и его маленькую дочь, которые ехали с нами в поезде, а в пятницу днем приехали в универсале вместе с Райсом и мной. Дэвис, мужчина с орлиным носом, лет тридцати с лишним, был вдовцом, и его крепкие черные глаза смягчались только тогда, когда он обращался к дочери. Сейчас его взгляд был мягким, когда он разделывал кусок курицы для ребенка, а его голос, характерный для Среднего Запада, был ласковым шепотом, когда он что-то говорил ей через стол. Девочка, бледная малышка лет десяти-одиннадцати, маленькая для своего возраста и почти немая, смотрела на отца большими, сияющими глазами. Ее правая рука, недавно сломанная в результате несчастного случая на детской площадке, была в повязке, и треугольник черного шелка, сужающийся к подбородку, подчеркивал ее бледность.
Затем были мисс Алисия и Алетея Огилви, худые, седовласые близняшки, приближающиеся к шестидесяти годам, пристрастившиеся к длинным юбкам цвета хаки, мужским пальто и широкополым соломенным шляпам. Каждый год в это время (это был май) они приезжали из Норфолка, чтобы рисовать лавровые цветы, которые, словно снег, покрывали отроги холмов вокруг лагеря. По утрам мисс Огилви выглядели устрашающе, но, как я заметил, к обеду они удивительно смягчались. Энни, худощавая горная женщина, которая убирала комнаты, объясняла эту мягкость бутылками джина, которые, как она с негодованием сообщила мне, мисс Огилви хранили запертыми в своих сундуках.
И, наконец, были Хинклы, Джон и Марта, настолько одурманенные любовью, насколько это вообще возможно для жениха и невесты. Их нападение на курицу сопровождалось долгими, невыразимыми взглядами. Джон Хинкл, крупный, светловолосый, серьезный, был сотрудником телефонной компании где-то в Делавэре. Марта была темноволосой, с сонными глазами, экзотической. Ее фигура, подчеркнутая костюмом-свитером, была такой, за которую мужчина мог бы отдать жизнь, и Хинкл, очевидно, был готов пойти на высшую жертву в любой момент.
И это была вся наша компания, если не считать слуг и Оливера Спарклета, владельца, управляющего, администратора и секретаря по связям с общественностью лагеря Гринвуд, румяного и властного, с обаянием хозяина гостиницы.
—
Мой взгляд снова вернулся к Мартину Райсу, который теперь хмуро смотрел на свою тарелку. Невысокий, похожий на бойцовского петуха мужчина, с седыми волосами, торчащими из его узкого черепа, словно гневный гребень. Лицо, навсегда запечатленное в памяти той лондонской ночи, когда случайная бомба, свистя сквозь облака, словно сатанинское наказание, забрала его жену, дочь и левую руку.
Тень за моей спиной, легкий аромат одеколона представили мне Оливера Спарклета. Он одарил меня и Райса божественной улыбкой. Райс хмыкнул с чистым, ничем не прикрытым злорадством. Я поднял бровь.
«Конечно, ты присоединишься к пикнику», — радостно воскликнула Спарклет.
«Не интересует». Это слова Райс, произнесенные сдержанным, неодобрительным тоном.
Я спросил: «Пикник?»
«Каждое воскресенье после обеда мы ездим в Lichened Rock, — соблазнительно объяснила Спарклет. — Я сама готовлю стейки».
«Кто идёт?» — спросил я на ходу.
«Всем». Спарклет, словно женщина, взмахнул своими пухлыми руками, обведя взглядом весь обеденный зал.
— Иди, — резко ответил мне Райс. — У меня работа…
«В таком случае, — разочарованно перебил я, — мне лучше…»
«Я же сказал, что ты должен идти, Поттс». Это был приказ. Я покраснел. Но я был — ради блага лагеря Гринвуд — секретарем Райса, так что что я мог сказать? Я кивнул Спарклету. Он передал эстафету Огилви, которые приняли ее с радостными визгами старух.
Райс протянул свою единственную руку с синими венами. «Дайте мне отчёт». Он был достаточно благоразумен, чтобы говорить тихо.
Я покачала головой. Его глаза вспыхнули.
«Дай мне этот отчёт». Его голос повысился. Я быстро огляделась по столовой. Никто не смотрел. Я как можно незаметнее достала оригинал и сунула его ему под стол. Он встал, запихнув дюжину напечатанных листов в карман пальто. Я вскочила и последовала за ним на улицу, вся в ярости.
На вымощенной камнем веранде он повернулся ко мне лицом, осыпая меня короткими, резкими словами, прежде чем я успел высказать ему свое мнение о его идиотском поступке в столовой. Он ясно дал понять, что считает меня и Каспиру идиотами, что наши опасения по поводу гестапо — детские, что он, Мортимер Рис-Экклс, негодует по поводу этой трехдневной изоляции под именем Мартина Райса, и что его мнение о наших правительственных разведывательных и контрразведывательных службах было…
Я сердито прервал его, напомнив, что будущая британская политика будет в значительной степени зависеть от этого доклада — что любой агент стран Оси отдал бы уши за пятиминутное ознакомление с ним. «Более того, — бросил я ему в лицо, — этот доклад в конечном итоге может повлиять как на мою страну, так и на вашу. Я не могу позволить вам рисковать».
Его тон сменился на тихое презрение. С преувеличенной почтительностью он сказал мне, что просто намерен посидеть в своей комнате и подробно все пересмотреть — что мое присутствие только отвлечет его — и что если возникнут какие-либо изменения в последнюю минуту, мы сможем внести их вместе сегодня вечером.
Я согласился присоединиться к пикнику при двух условиях. Первое: чтобы все остальные в лагере тоже пошли. Второе: чтобы он пообещал запереть и дверь в коридор нашего двухкомнатного номера, и французское окно, выходящее на нашу частную веранду.
Он раздраженно утвердительно воскликнул и, шатаясь, направился в большой гостевой домик.
Я присоединился к остальным в гостиной главного здания, и в три тридцать мы все спустились в гостевой домик за одеялами и пледами. Рис-Экклс сдержал своё слово. Дверь была заперта. Он раздражённо отпер её, вернулся в своё большое кресло и тут же погрузился в разговор. Выходя, я закрыл дверь и многозначительно позвякал ручкой, пока не услышал, как он топнул ногой по полу и повернул ключ.
—
Мы лениво поднялись к Лихенизированной скале, всего в полумиле от лагеря. От скалы лес уходил под нами в долину Уитс, и долина простиралась, словно игрушечная панорама, в теплую послеполуденную дымку.
Мы неспешно отдыхали под лучами заходящего солнца. Маленькая Эффи Дэвис лазила по скале, а отец с тревогой смотрел ей в глаза. Огилви делали наброски. Хинклы, взявшись за руки, скрылись на заросшей зеленью тропинке, а мы со Спарклетт развели огонь под грилем, установленным в расщелине скалы. В последних лучах заходящего солнца мы съели наш превосходный обед.
Вечеринку омрачили два инцидента.
Маленькая Эффи Дэвис пожаловалась полуслышным шепотом на боль в животе. Мисс Алетея Огилви заботливо настояла на том, чтобы проводить девочку обратно в лагерь, приказав профессору Дэвису остаться и хорошо провести время. Профессор Дэвис, потрясенный услышанным, уступил.
Другой инцидент произошёл примерно через три четверти часа, как раз когда в ущелье Гансток показалась золотистая лунная окантовка. Тяжёлые шаги стучали по тропе. Кто-то бежал, задыхаясь. Худощавая Энни ворвалась в круг, освещённый костлявым пламенем, словно призрак с растрёпанными волосами и дикими глазами. Её первые двенадцать слов заставили меня и Дэвиса броситься обратно в лагерь, безрассудно мчась вперёд при колеблющемся луче фонарика, который я выхватил у Спарклет.
Слова Энни заставили нас сначала отправиться в номер Дэвис на втором этаже гостевого домика. Мисс Алетея Огилви рассеянно склонилась над кроватью. На кровати лежала маленькая Эффи Дэвис, щечки как обезжиренное молоко, с большим фиолетовым синяком на одной стороне ее маленького лица.
Дэвис наклонился над ребёнком. Мисс Огилви, почти невнятно бормочущая от ужаса и джина, выпалила свою историю.
Она привела Эффи обратно и уложила её на кровать. Ребёнок, которому уже стало лучше, попил воды, отказался от лекарств и быстро задремал. Мисс Огилви ушла в свою комнату, рядом с номером Дэвисов, и сидела там с открытой дверью на случай, если Эффи проснётся и позовёт. Внизу она слышала, как «мистер Райс» куда-то ходит.
Примерно через пятнадцать минут Эффи появилась у двери мисс Огилви, с платком, повязанным по-крестьянски вокруг головы, и куклой в здоровой руке. Она сказала, что с ней все в порядке и что она собирается спуститься вниз поиграть на передней веранде. Мисс Огилви услышала, как она спускается по ступенькам. Почти сразу же раздался крик, шорох, еще один крик, а затем звук бегущих ног. Спустившись вниз, мисс Огилви обнаружила Эффи лежащей без сознания у подножия лестницы, платок был сорван с ее головы, обнажая большой синяк. Ее нападавшего нигде не было видно, и мисс Огилви не могла сказать, в какую сторону он убежал.
Мисс Огилви побежала по коридору в наш номер, чтобы позвать на помощь «мистера Райса». Дверь была открыта. «Мистер Райс» сидел в большом кресле, видимо, спал. Она несколько раз потрясла его за плечо, пока не поняла…
Затем она кричала до тех пор, пока Энни не сбежала из главного здания. Вместе они подняли Эффи, которая теперь что-то бормотала о «большом мужчине», ударившем ее, наверх, а Энни побежала к Лихеновой скале.
Я оставила мисс Огилви и спустилась вниз в наш номер. Рис-Экклс был мертв, его тощее горло было огрубевшим и красновато-коричневым от того, что его задушило. Три минуты отчаянных поисков убедили меня, что отчета о смерти Рис-Экклса больше нет. Не то чтобы у меня не было копии в поясной сумке, но какой от нее толк?
Я оставил Риса-Экклса наедине с его спокойным созерцанием потолка и помчался к главному зданию и телефону. Мне потребовалось пять минут, полных танцев и ругательств, чтобы дозвониться до Каспира в Вашингтоне. Он что-то пробормотал про военный самолет и сказал, что будет в аэропорту Линчберга меньше чем через три часа. Я побежал в комнаты для прислуги и выхватил Джо, чернокожего шофера-разнорабочего, от его ужина с полным чернокожим поваром, приказав ему немедленно выйти из универсала. К счастью, он знал аэропорт. Когда я спешил обратно в гостевой домик, универсал пронесся мимо меня, и его задний фонарь скрылся вдали, словно падающая звезда, уступая место на склоне горы.
Обойдя неподвижную фигуру Рис-Экклса во время второго, более тщательного осмотра наших комнат, я не обнаружил ничего важного. В его сундуке, невозмутимо и спокойно, лежали около трехсот машинописных отчетов, которые его блестящий ум за три дня и три ночи сжал в отчет Рис-Экклса, которого с нетерпением ждало правительство Его Величества.
Я беспомощно плюхнулся в кресло и закурил сигарету. Казалось невероятным, что я знаком с Рисом-Экклсом — и с полковником Каспиром тоже — всего четыре дня. Скорее, это были годы.
—
Моя командировка на Западное побережье завершилась триумфом в предыдущий вторник, когда Вебер неожиданно оказался у меня на руках в вестибюле кинотеатра в Сан-Франциско – просто невероятная удача. В тот же день меня отправили обратно в Вашингтон. Я сел в самолет, решив как можно скорее попросить о переводе в отдел пропаганды. В Сан-Франциско я уже достаточно натворил, чтобы убедиться, что контрразведка – не мое дело.
В четверг утром в вашингтонском аэропорту меня встретил капитан Эд Белл, мой непосредственный начальник. Он протянул руку. «Молодец, Кеттл. А ты же говорил, что никогда не станешь сотрудником разведки?»
«Просто невероятная удача», — устало произнес я, зная, что он мне не поверит.
«Конские перья!» Он хлопнул меня по плечу. Огляделся. Остальные пассажиры уже почти подошли к выходу на посадку.
«Каспир тебя ждет», — пробормотал он себе под нос. «Приказ уже здесь». Он покачал головой, когда я протянул руку. «Устный приказ».
«Кто такой Каспир?» Я никогда раньше не слышал этого имени. «Зачем я ему нужен?»
«Я не знаю», — смутился Белл. «Насколько мне удалось выяснить, это новый департамент, о котором держат в строжайшей тайне — своего рода подполье Министерства финансов, действующее за пределами Госдепартамента. Какое-то связующее звено с британцами. Время от времени пересекается с работой в сфере гражданской обороны. Но одно я знаю точно».
«Продолжай», — мрачно сказал я.
«Каспир сейчас — самый седовласый парень в Вашингтоне, — сказал Белл с завистью, свойственной сотрудникам других отделов. — Что он просит, то и получает. На прошлой неделе он забрал у нас Уильямса и МакКрири».
«Что они сейчас делают?» — я был поражен. Это были лучшие из наших рядовых.
Белл покраснел. «Я не знаю». Он снова огляделся. «По крайней мере, мне не положено знать».
Он наклонился ко мне еще ближе. «Мне показалось, что я видел Уильямса сегодня утром, — мрачно сказал он. — Он водил такси. Что вы об этом думаете?»
«Каковы мои шансы попасть в отдел пропаганды?» — поспешно спросил я.
Белл официально напрягся. «Вот ваши приказы, Кеттл».
Когда он закончил свою речь, я просто посмотрел на него. У него дернулся рот. «Еще бы», — сказал он и ушел.
Итак, я взял такси до центра города и сел на автобус. Дойдя до определенного угла, я вышел и неспешно прогулялся вдоль ряда старых, высоких домов из коричневого кирпича, пока не нашел номер, который мне дал Белл. На мой звонок ответил чернокожий слуга в белом халате. Казалось, это был пансион. Но когда слуга проводил меня на второй этаж, я заметил выпуклость у него на правом бедре. У подножия темной деревянной лестницы, ведущей на третий этаж, он остановился и дернул большим пальцем вверх.
«Последняя дверь, босс». У него был акцент необразованного негра из Вирджинии, но…
«Нью-Йоркский университет», — импульсивно произнес я.
Его недоуменный взгляд заставил меня почувствовать себя дураком. Затем он улыбнулся и покачал головой. Недоуменный взгляд был лишь притворством.
«Юридическая школа Колумбийского университета», — сказал он, улыбаясь, и отвернулся.
Следуя указаниям Белла, я поднялся на третий этаж, без стука вошел в дверь в конце этажа и оказался в грубо обставленном кабинете, который, очевидно, когда-то был спальней. Там была внутренняя дверь. Она была закрыта. Я уже тянулся к ее ручке, когда сквозь хлипкие панели раздался высокий мужской голос, сопровождаемый ржанием и порывами страсти.
«Куда ты их дел?» — потребовал этот ржащий голос. Я замер на месте.
Тихий, сердитый женский голос ответил: «Там, где вы их не найдете. И вы знаете почему».
Короткая тишина, во время которой я мог представить себе, как антагонисты пристально смотрят друг на друга.
Голос мужчины повысился на четверть октавы. «Я приказываю вам сказать мне…»
«Чёрт возьми!» — стук высоких каблуков разнёсся по комнате. Я отскочил назад и в сторону. Дверь распахнулась, и из неё вышла высокая женщина. При втором взгляде я понял, что это великолепная блондинка, прекрасно выглядящая, лет тридцати. Под обильным, но искусно нанесённым макияжем её лицо было багровым от гнева. К моему изумлению, она бросилась к столу пишущей машинки и начала стучать по клавишам старой машинки Underwood. Я кашлянул, представляясь. Она быстро огляделась.
«Кто ты?» — раздраженно спросила она.
Это было уже слишком. «Я начинаю сомневаться», — рявкнул я.
— Тогда вы, должно быть, Майк Кеттл, — парировала она. — Чего вы ждете? Он там. Она пожала плечами в сторону приоткрытой двери. После чего проигнорировала меня, и гитара Underwood затрещала, как сумасшедшая.
—
В дверном проеме медленно появился мужчина. Из маленького, выразительного рта, обрамленного огромным лицом в форме полумесяца, раздался тот же рычащий голос, теперь сдержанный и учтивый, как у политика: «Добро пожаловать в пятый отдел, лейтенант».
На мгновение потеряв дар речи, я поклонился.
«Входите». Фигура резко развернулась, показав спину, широкую, как дверь сарая.
Я нерешительно замер в дверном проеме, держа руку на дверной ручке. Вращающееся кресло с пронзительным скрипом опустилось в него, когда обладательница этого ворчливого голоса.
«Даже не утруждайте себя закрытием двери», — с некоторой горечью сказал полковник Каспир. «Она будет слушать только через замочную скважину».
Пишущая машинка остановилась. Позади меня блондинка презрительно фыркнула.
Каспир махнул толстой рукой в сторону прямого деревянного стула, и, когда я сел, погрузился в размышления, закрыв глаза. Я воспользовался случаем, чтобы оценить своего нового начальника.
Вес около 280 фунтов, но толстые руки и круглое лицо делают его еще более пухлым, чем он есть на самом деле, решил я. Костюм из хорошего твида, дорогая рубашка, гротескный галстук. Но неопрятный. Выглядит так, будто его силой удерживали и надели на него одежду.
«Работа няни», — внезапно произнес Каспир, широко раскрыв глаза и встретившись взглядом с моими. «Ты ведь умеешь печатать на клавиатуре?»
«Я работал редактором в газете « Сан », — ответил я с достоинством. Затем — тщетная надежда. — Вот почему пропаганда — это действительно моя…»
«Много отчетов, — сказал Каспир. — На их подготовку ушли месяцы. Их люди, наши люди, работали вместе». Это ничего не значило. Я заметил, что его зубы были испачканы, словно табачным соком.
«Но этот парень, Рис-Экклс, справится», — продолжил Каспир, торжественно кивая в знак восхищения Рис-Экклсом. «Один мозг, никакой силы». Он причмокнул губами. «Соедини все вместе. Вот тут-то ты и пригодишься».
Его голос затих. Я с недоверием осознал, что он считал, будто рассказал мне всё, что мои инструкции выполнены и что интервью окончено.
«О!» Лицо Каспира озарилось, он щелкнул средним пальцем по мягкой ладони, словно маленькой петардой. Он что-то вспомнил. «Хенкен».
«Хенкен?» Не знаю, зачем я вообще спросил. Я подозревал, что ответ ничего не скажет, и так оно и оказалось.
«Да, Хенкен». Каспир теперь был нетерпелив. Он ерзал на вращающемся кресле, которое его проклинало. «Там люди, — он махнул рукой в сторону восходящего солнца, — конечно же, неплохо платят за результаты Рис-Экклса. Мы слышали, что какая-то женщина по имени Хенкен собирается попытаться их получить — вам нужно быть начеку…»
Его ход мыслей явно был мне незнаком, но я, образно говоря, бросилась в последний вагон. «Не могли бы вы описать эту женщину из семьи Хенкен?»
Он наклонился вперед, очень довольный моим пониманием вопроса. «Ничего подходящего нет», — сказал он, изображая жестами пальцы и голову, чтобы подчеркнуть полную недоступность описания женщины Хенкен. «Приходится делать все, что в моих силах…»
«Куда мне…» — отчаянно начал я. Если бы в этот момент ворвались охранники в белых халатах и надели на Каспира смирительную рубашку, это не вызвало бы у меня ни малейшего удивления.
Каспир поднялся, весь его шестифутовый рост. «Рис-Экклс требует тишины — никаких отвлекающих факторов. Лагерь Гринвуд. Билеты здесь». Он порылся в карманах брюк. «Он будет Мартином Райсом, писателем. Ты будешь Поттсом, его секретарем», — все еще копаясь в карманах, — «Понимаешь? Тебя зовут Кеттл. Ты будешь использовать Поттс. Легко запомнить?» Смех вырвался из его внушительного живота. Обеими руками он сжал пачки чего-то похожего на макулатуру, и рулон банкнот упал на пол. Каспир нахмурился, глядя на него. «Мод!» — закричал он.
—
Никто из нас не видел блондинку, неподвижно застывшую в дверном проеме. Теперь она шагнула вперед, целеустремленно покачивая своими широкими бедрами. Она взяла деньги и шлепнула их на стол. Из рук Каспира она выхватила смятые бумаги. Быстро и умело их рассортировала и вручила мне два железнодорожных билета. Она повернулась к Каспиру. «Можно мне теперь внести свою сумму?» — спросила она, выщипав брови.
«Конечно же!» — Каспира искренне задело то, что его назвали мелким тираном.
Мод обратила на меня свои прекрасные карие глаза.
«Совместная британско-американская комиссия только что завершила обследование нашей военной промышленности, — сказала она. — Потенциальный объем производства, потенциальная помощь Великобритании — все в таком духе. Скучно, но чрезвычайно важно».
Я вздохнул с облегчением, когда атмосфера в комнате вновь наполнилась здравым смыслом.
«В общей сложности это около трехсот отдельных отчетов, — продолжила Мод. — Им нужен краткий обзор этого материала в Лондоне немедленно. Рис-Экклс — политэкономист и немного помешанный на науке. Его взяли с собой специально для этой работы. Он должен отправиться в какое-нибудь тихое место с этими отчетами. Говорят, что через три дня он сможет составить резюме объемом в четыре-пять тысяч слов, которое даст британскому правительству основу для немедленного формирования политики».
«Пятому отделу поручено присматривать за Рисом-Экклсом. Мы отправляем его в лагерь Гринвуд в горах Блу-Ридж. Вы поедете с ним, будете помогать ему печатать, оказывать посильную помощь и проследите, чтобы он дожил до завершения работы».
Каспир расхаживал взад и вперед, осматривая свои ногти. «Я ему все это рассказал», — скучающе вставил он.
«Оставить его в живых?» — спросил я.
«Вот только это, — сказала Мод. — Сотрудники гестапо, безусловно, знают о работе комиссии. У нас есть основания полагать, что они следят за Рисом-Экклсом. У нас даже есть информация о том, что агенту по имени Мария Хенкен поручено получить его краткое изложение. О Марии Хенкен мы ничего не знаем».
«Ничего», — проворчал Каспир из окна с мрачным удовольствием.
«Рис-Экклс находится в отеле «Тюарт» под именем Мартин Райс. Вы будете Джорджем Поттсом, его секретарем. Заберите его сегодня вечером в восемь. Ваш поезд отправляется в восемь тридцать. Возьмите, конечно же, портативную пишущую машинку. Рис-Экклс окажется непростым человеком. Терпите его как можете. И если что-нибудь случится…»
«Позвони мне», — сказал Каспир, обернувшись. Я набросал личный номер, который мне дала Мод.
«А теперь беги и будь хорошим мальчиком», — приказала эта неожиданно появившаяся женщина, по-матерински поцеловав меня в лоб и осторожно подтолкнув к двери. От поцелуя у меня по пятам пробежала дрожь. На улице, в коридоре, я остановился, чтобы положить билеты в бумажник.
«Итак, — услышал я угрожающий голос Каспира, — куда вы их дели?»
В голосе Мод звучала сварливая удовлетворенность. «Я выбросила их всех в окно».
Пронзительный стон Каспира сотряс дверь. «Вся коробка?» — закричал он.
«Если ты с твоей фигурой думаешь, — язвительно заметила Мод, — что будешь весь день сидеть в этом офисе и набивать желудок этими отвратительными шоколадными вишнями…»
Я поспешно удалился, чтобы сохранить остатки рассудка. Чернокожий слуга, выпускник юридического факультета Колумбийского университета, выпустил меня. Его умный рот расширился от моего растерянного выражения лица, но его «Добрый день, сэр» было совершенно в рамках его обычного поведения.
—
Так я познакомился с полковником Стивеном Каспиром, странным начальником пятого отдела. Теперь я сидел рядом с остывающим трупом Риса-Экклса. Голоса в ночи говорили о возвращении остальных участников пикника. Я вышел, чтобы взять ситуацию под контроль, пока не прибудет Каспир.
Как только мы положили его на кровать в комнате Рис-Экклса, я сразу же передал полковнику Каспиру рассказ мисс Огилви о нападении на Эффи Дэвис и обнаружении тела Рис-Экклса. Было два часа ночи , и он только что прибыл, шатаясь, войдя в гостевую каюту, поддерживаемый Мод, блистающей в норковой шубе поверх ослепительного вечернего платья, и Джо, шофером. Каспир был в полном вечернем костюме, очень помятом, и на его рубашке были пятна.
Мод четко сказала Джо: «Пищевая сода. В большом количестве».
Она повернулась ко мне. «Его укачивало всю дорогу из Вашингтона. Когда он вышел в Линчберге, его укачало на земле. В универсале его укачало в машине».
Она поднесла Каспира, лежавшего с закрытыми глазами, его широкое лицо было цвета грязного пляжа во время отлива. «Есть шоколадная вишенка?» — жестоко проворковала она, сбрасывая норковую шубу и наполняя комнату блеском пайеток. «Ну, что случилось, Кеттл?»
Я всё рассказала. Каспир с трудом поднялся, опираясь на локоть. Его взгляд был прикован к застеленной простынёй фигуре в большом кресле, но я чувствовала, что он подслушивает. Когда я закончила, он перекатился к краю кровати.
Мод разгладила пайетки на бедрах. «Ну что ж, — сказала она Каспиру, — как насчет этого, Стив? Может, соберем отряд и побежим в лес за незваным гостем в маске?»
Каспир презрительно поджал губы. Когда он заговорил, это было невнятное бормотание, обращенное ко мне, сопровождаемое маханием руками, как у деревенского идиота.
«По-английски, — обреченно сказала Мод, — это означает: „Где все сейчас?“»
«Профессор Дэвис и Эффи, конечно же, в комнате наверху», — ответил я. «Остальные все в своих комнатах. Огилви — рядом с Дэвисами. Хинклы — это жених и невеста — в номере рядом с этим. Слуги в своих покоях. У Спарклета, владельца, есть комнаты в главном здании. Я сказал ему остановиться там».
Теперь Каспир говорил четко: «А что еще ты делал?»
— Ничего, кроме звонков, — ответил я защищаясь. — Убийства — не моё дело. Моя специализация — пропаганда.
Каспир радостно усмехнулся. «Мы еще что-нибудь придумаем с Кеттлом». Теперь он стоял на ногах, словно монолит из черного сукна и размазанной тесьмы. Слабость, казалось, прошла.
«Надеюсь, что так», — кисло ответил я. «Предпочтительнее что-нибудь из пропаганды».
«Чепуха», — добродушно заметил Каспир. — «Вы ведь не видели в лагере наездницу без седла, правда?»
«Ни одной блестки». Что оставалось делать, кроме как потакать этому большому маньяку? «Если только это не миссис Хинкл. Зачем?»
«Хинкл?» — спросил Каспир. «Имя?»
"Марта."
«Хм!» — обратился он к молчаливой Мод. — «Сегодня слышал, что эта женщина из рода Хенкен раньше была цирковой артисткой…»
Его тело внезапно оживилось, настолько неожиданно, что мы с Мод вздрогнули. Он, криво шагнув, подошел к большому креслу и с ловкостью фокусника сорвал простыню с Рис-Экклса. Наклонившись с кряхтением, он вгляделся в лицо мертвеца. Затем он провел указательным пальцем по напряженной левой щеке, словно пробуя на вкус мокрую краску, и близоруко уставился на кончик пальца, тихонько цокая языком. Я сардонически взглянула на Мод. К моему удивлению, выражение ее лица больше не было презрительным. Она пристально смотрела на Каспира.
Каспир небрежно накрыл простыней оскаленное лицо Рис-Экклса и повернулся к обшитой панелями стене рядом со стулом спиной к нам. В следующее мгновение он короткими шагами подошел к французским окнам и распахнул их, высунув голову в ночь, продолжая кудахтать. Через минуту он отдернул голову и захлопнул окно. Стеклянная панель, сверкая осколками, упала ему под ноги.
«Неуклюжий, да?» — он сиял от радости. Он посмотрел на большое кресло. «Бедняга. Жить ему пока не до чего, кроме работы. С ней покончено».
Он обратился ко мне напрямую: «Развлеки Мод. Нужно с кем-нибудь повидаться». И вышел из комнаты, видимо, полагая, что, поскольку он ходит на цыпочках, он не шумит. Дверь за ним хлопнула, как студийный звуковой эффект.
Мод с сочувствием посмотрела на меня. «Ты держишься лучше, чем большинство», — сказала она. «Он подарил одному человеку дыхание, подобное дыханию Чейн-Стокса». Она медленно прошла мимо меня, окутанная ароматом гардении, и снова коснулась моего лба губами. Меня снова пробрала дрожь. Она села на кровать Рис-Экклса, скрестив свои восхитительные ноги. «Слушай», — сказала она.
Мы слушали, и в моей затуманенной голове возникла мысль, что Рис-Экклс тоже слушал. У меня было предчувствие, что если я уберу эту простыню, то увижу на его тонких губах насмешливую улыбку.
Полковник Каспир был очень занят. Нам не нужен был телевизор, чтобы следить за его передвижениями по гостевому домику.
Он неуклюже поднялся по ступенькам и направился в апартаменты Дэвисов, расположенные прямо над ним. Его разговор с профессором Дэвисом был спокойным и коротким. Затем мы услышали, как он стучит в дверь Огилви, и несколько минут высокие, резкие, неразборчивые слова разносились по всей каюте. Дверь захлопнулась.
Затем лестница снова затряслась, и он застучал в дверь дома Хинклов, который находился в конце коридора от нас. Он вступил в перепалку с Джоном Хинклом, сопровождавшуюся ржанием, которая постепенно переросла в шепот.
Затем он просунул голову в нашу дверь, и Мод, долго глядя на гримасу на его лице, встала.
«Пошли», — весело заржал он. — «Мы все идём в комнату Эффи».
—
Я никогда не забуду те короткие пятнадцать минут в «комнате Эффи», которая на самом деле была комнатой ее отца.
Во-первых, это странным образом напоминало зал суда: сама девочка, лежащая в постели, бледная как мел, за исключением синяка на лице, выступала в роли судьи. Маленькая красная накидка, обернутая вокруг ее плеч, скрывала большую часть старомодной ночной рубашки с длинными рукавами. Белый край гипсовой повязки на ее правом запястье обрамлял его, словно манжету внутри черной шелковой повязки.
Каспир, словно гора, сидела на кровати рядом с ней, перебирая пальцами тяжелую дубовую трость, принадлежавшую профессору Дэвису. Когда компания постепенно входила — Огилви с тяжелыми глазами, но, по-видимому, трезвые, и Хинклы, странно настороженные, — я заметил, что профессор Дэвис слишком небрежно пересел рядом с Джоном Хинклом, и что Хинкл тяжело дышал.
Каспир прицелился в Джона Хинкля тростью.
«Немного отошла от пикника, да?» — неприятно спросил он. Его голубые глаза сверкнули. «Эффи, — очень мягко сказал он, другой рукой коснувшись худого плеча девочки, — мистер Хинкл был тем человеком, которого ты видела выходящим из комнаты мистера Райса — тем, кто тебя сбил с ног, не так ли?»
Взгляд Эффи был прикован к Хинклу. Мы едва расслышали ее «Да».
Смех Хинкля был слабой попыткой засмеяться.
«Мне нужен этот отчёт, — произнес Каспир с ясностью, подобной игре на флейте.
Но Хинкля уже не было, он вырвался из отчаянных объятий профессора Дэвиса, опрокинув сестру Огилви и бросившись в коридор. Дэвис преследовал его, как бойцовская собака. Каспир, сжимая дубовую палку, материализовался рядом со мной и бросился за ними, крича: «Закройте дверь!» Я побежал за Каспиром, резко захлопнув дверь.
Когда мы с Каспиром добрались до них, Дэвис и Хинкл барахтались на полу у лестницы, сбиваясь в беспорядочную схватку. Каспир, как я сразу понял, очень плохо прицелился тростью. Прежде чем я успел схватить его за руку, она со свистом опустилась вниз. Раздался глухой звук дерева, ударяющегося о кожу головы и кости.
«Ах!» — воскликнул Каспир, выпрямившись и взглянув на лежащую без сознания фигуру профессора Дэвиса. Он протянул длинную руку и помог Хинклу подняться. «Оставайся с ним», — сказал он Хинклу, указывая на лежащего Дэвиса. «И ещё», — добавил он, отворачиваясь, — «спасибо».
Мы вернулись в спальню. Я уже смирилась. Кто-то сошёл с ума. Я лишь надеялась, что это Каспир, а не я.
Каспир тяжело подошел к кровати. «Твой отец в полной безопасности, Эффи». Его ироничный тон был словно пощечина девочке. Одна из сестер Огилви сердито шагнула вперед. Мод удержала ее.
«Покажи мне свою руку, Эффи», — потребовал Каспир, протягивая левую руку. Правая рука по-прежнему сжимала палку.
Потом меня начало тошнить.
Каспир выхватил руку, обмотанную гипсом, из черной шелковой повязки и начал разбивать гипс рукояткой трости.
Остальное я не помню в подробностях, но помню, как что-то мелькнуло в свободной руке Эффи, и как Каспир закричал: «Маленький дьяволенок!», а его огромная рука, дрожа, сжала и обхватила ее маленькое горлышко.
Затем среди зрителей поднялась суматоха, когда Каспир и ребенок, плюхнувшись на кровать, устроили абсурдную, неуклюжую, но смертельную схватку.
Всё закончилось тем, что Каспир с силой швырнул Эффи об изголовье кровати. От удара она оглушилась. Мы столпились вокруг кровати, когда Каспир скатился с неё и поднялся на ноги. Я услышала, как Мод ахнула. Сёстры Огилви прижались друг к другу, всхлипывая.
В результате борьбы верхняя часть ночной рубашки Эффи была разорвана. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять многое: почему Эффи всегда носила платья с длинными рукавами и маленькие пальто, похожие на накидки, почему она говорила шепотом, почему шерстяные чулки всегда облегали ее тонкие ноги.
Эффи Дэвис была женщиной. Ее обнаженный торс ясно это показывал. А ее тонкие руки были на удивление мускулистыми.
Можно сказать, карлица, но женщина.
Каспир не обращал на нее внимания, даже когда она пошевелилась, села и бесстыдно проклинала его пронзительным, злобным голосом.
Он отрывал кусочки гипса от отчета Риса-Экклса, только что снятые с гипсовой повязки, которая обхватывала «сломанную» руку Эффи. Он тихо сказал: «Полагаю, то, что стоит в коридоре, — это твой муж, а, Мария?»
Ответ Эффи, описывающий ее отношения с Дэвисом, был нецензурным.
—
«Конечно, дело в носовых платках», — пробормотал Каспир, жадно поедая бутерброд с ветчиной. Он залпом выпил два глотка обжигающего кофе. «Присыпка на щеку старика. Эта чокнутая дама не пользуется ею. И чистый гипс на гипсе тоже. И на крыльце. Поняли?»
Блестки на платье Мод ядовито зазвенели, когда она бросила блокнот и карандаш на кровать, закурила сигарету и посмотрела на Каспира мрачным, бескомпромиссным взглядом: «Скажи прямо, и я это запишу», — гласил ее безжалостный ультиматум.
Расслабленный, здоровенный Каспир занял большое кресло, недавно освободившееся после ухода Мортимера Рис-Экклса, которого пересадили на кровать в моей комнате. Хинклы присутствовали по приглашению. Наверху Огилви дремали, объевшись алкоголем. За главным зданием, как мы знали, Энни и Джо сидели с ружьями перед массивной дверью землянки, служившей камерой для заключения Марии Эффи Дэвис Хенкен и ее «отца».
Каспир смущенно посмотрел на Мод.
«Ну ладно», — мягко сказал он. Он поставил бутерброд и наклонился вперед. Мод потянулась к блокноту, держа карандаш над ним в своих тонких пальцах с багровыми ногтями.
«Маленькая Иуда задушила Риса Экклса, конечно же», — начал Каспир. «Вижу, как много карликов занимаются акробатикой без седла в цирках Германии, Польши, Венгрии».
«Старушка Джин-Свиззлер укладывает фройляйн Иуду на кровать после пикника. Мисс Джин-Свиззлер идёт в свою комнату. Маленькая Иуда вылезает из кровати, снимает гипс, сползает по опоре крыльца на крыльцо Риса-Экклса…» Он кивнул в сторону французских окон. «Стук в окно», — сказал он.
«Кому бы Рис-Экклз открыл французское окно, как не ребенку? Сам потерял своего в Лондоне. Любит детей. Вероятно, они это знали — поэтому и использовали маленькую Иуду-дьяволицу. Он открывает окно, впускает ее, садится на стул. Она, ласково, кокетливо обходит стул сзади, обнимает его за шею. Как раз в тот момент, когда Рис-Экклз начинает гадать, где гипс на его руке, маленькая Иуда-женщина крепче обнимает его за шею — упирается в спинку стула.»
«Вы видели эту руку. Она была как стальной трос».
Карандаш Мод пролетел по блокноту. Супруги Хинклы сгорбились на стульях.
«Рис-Экклс был задушен этой маленькой ручкой. Но он сопротивлялся. Ударил головой фройляйн Иуды о стену. Но он сдался. Она записала все, поднялась в свою комнату, отперла дверь в коридоре этой комнаты, прежде чем уйти».
«Лицо сильно в синяках. Должно быть какое-то объяснение. Завязывает платок вокруг головы, чтобы скрыть синяк, накладывает гипс на руку, идет к старой мисс Джин, говорит ей, что идет гулять. Спускается вниз. Топает ногами, кричит, срывает платок, ложится и клянется, что ее сбил с ног таинственный мужчина. Теперь синяк виден. Ха! Просто!»
«Остальное просто. Дэвис и эта маленькая Иуда избавляются от старого состава и создают новый вокруг отчета Риса-Экклса».
«Пудра была явным признаком. Фройляйн Иуда должна была припудриться, чтобы выглядеть бледной и хрупкой. Она оставила немного на щеке Рис-Экклса, когда та… — здесь Каспир проявила достаточно человечности, чтобы содрогнуться, — прижалась щекой к его щеке. А также немного на стене, когда та ударилась о нее лицом. И как могла девочка со сломанной рукой завязывать платок вокруг головы, если она не использовала «сломанную» руку?»
«Но зачем здесь сцена с мистером Хинклем?» — возразил я.
«Дэвис вооружен, — прорычал Каспир. — И осторожен. Поэтому я сказал ему, что Хинкл — мужчина, готовься помочь. Дэвис был очень рад. Интересно, как на самом деле зовут Дэвиса. Может быть, Вашингтон знает».
Он зевнул. Хинклы молча встали.
«Присаживайтесь», — гостеприимно приказал Каспир. Они сели. «Поговорите с Мод и её подругой Кеттл-Поттс здесь». Он взглянул на часы. «Мы уезжаем на рассвете, а до рассвета всего час».
Он снова зевнул. «Немного поспал», — извиняющимся тоном пробормотал он и неторопливо направился в соседнюю комнату.
«Там всего одна кровать», — поспешно крикнула я, содрогаясь при мысли о том, что лежит на этой кровати.
Каспир доброжелательно обернулся в дверном проеме. «Не буду его беспокоить», — сказал он, закрывая за собой дверь.
Сквозь закрытую дверь мы услышали скрип кровати. «Подвинься, старик», — сказал полковник Каспир. Затем все успокоилось.
КУРЬЕР
ДЭН ФЕСПЕРМАН
Авторы книг о секретных агентах часто начинали свою карьеру в качестве агентов, и их задания, отправлявшие их в далекие страны, служили фоном для их романов. Дэн Фесперман (1955– ) побывал в тридцати странах, включая три зоны боевых действий, но не в качестве шпиона. Он работал иностранным корреспондентом для нескольких газет, включая Miami Herald и The Sun and Evening Sun of Baltimore , что привело к нескольким приключениям, одним из которых было участие в захвате десяти иракских солдат в Кувейте в 1991 году и чудом выживание в засаде на колонну журналистов в Афганистане в 2001 году.
Творчество Феспермана получило множество наград, в том числе премию Джона Кризи от Британской ассоциации писателей криминального жанра (1999 г.) за лучший дебютный роман « Ложь во тьме » (1999), в котором Владо Петрич, детектив по расследованию убийств в Сараево, сталкивается с убийством начальника специальной полиции Министерства внутренних дел.
Премия CWA имени Яна Флеминга «Стальной кинжал» за лучший триллер была присуждена роману «Маленькая лодка великих скорбей » (2003), в котором снова снялся Владо Петрич, ныне вышедший на пенсию следователь по делам об убийствах, сосланный в Берлин, где американец, работающий на Международный трибунал по военным преступлениям, вербует его, чтобы тот вернулся в Сараево и привлек к ответственности старого коллаборациониста нацистов.
В 2006 году премия Хаммета, присуждаемая Международной ассоциацией писателей криминального жанра, была вручена роману «Узник Гуантанамо» (который, кстати, посетил Фесперман); газета USA Today признала его лучшим детективным/триллером года. Бывший агент ФБР, говорящий по-арабски, прибывает в Гуантанамо, чтобы расследовать дело йеменского заключенного, который, как считается, обладает ценной информацией об «Аль-Каиде». Однако ситуация меняется, когда на кубинской территории обнаруживают тело американского солдата, что вызывает опасения по поводу антагонизма времен холодной войны.
В 2016 году газета The New York Times назвала «Писатель писем» одним из десяти лучших детективных романов года. Действие романа разворачивается в Нью-Йорке в феврале 1942 года и рассказывает о потрепанном, скрюченном старике по имени Данцигер, который пишет письма для неграмотных иммигрантов. Когда одно из писем находят плавающим в реке Гудзон, детектив полиции Нью-Йорка Вудроу Кейн привлекает многоязычного Данцигера к поиску убийцы, но смерть — лишь верхушка айсберга масштабного заговора.
Рассказ «Курьер» был впервые опубликован в сборнике « Агенты предательства » под редакцией Отто Пенцлера (Нью-Йорк, Vintage, 2010).
КУРЬЕР
ДЭН ФЕСПЕРМАН
В этом кладбище нацистской памяти, где я зарабатываю на жизнь, мы ежедневно сталкиваемся со всем, от списков смертников до пустяковых запросов мелких бюрократов. Наш офис известен просто как Федеральный архивный центр и расположен на первом этаже старого торпедного завода у гниющей пристани на Потомаке.
Мне сказали, что в другом месте этого огромного здания находится сокровищница костей динозавров, собранная Смитсоновским институтом, и архив немецких пропагандистских фильмов. Но на нашем этаже только бумага, коробки за коробками с захваченными документами, из серых океанов текста торчат свастики, словно акульи плавники. Чем больше бумаг мы перемещаем, тем больше пыли, и к позднему вечеру каждый день воздух наполняется частицами разлагающейся истории. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь высокие окна, мерцают, как позолоченные лучи фараонской гробницы.
Учитывая, что война закончилась тринадцать лет назад, можно было бы предположить, что к этому времени мы уже разобрались со всей этой неразберихой. Но, как я недавно обнаружил, многое в войне не так-то просто поддается классификации, не говоря уже о том, чтобы отложить это в сторону.
Меня зовут Билл Тобин, и моя работа заключается в том, чтобы решать, какие документы выбросить, рассекретить или спрятать. Правительство наняло меня, потому что я свободно говорю по-немецки и умею хранить секреты. Я работаю здесь уже год, и до сих пор содержание документов было примерно таким, как я и ожидал — записки из различных нацистских министерств, содержащие один назойливый вопрос за другим. Пришли ли новые талоны на продукты от господина Мюллера? Должны ли мы ставить инициалы на каждой странице каждого контракта на поставку вооружений? Сколько поляков мы должны казнить в эту субботу?
Чего я никак не ожидал найти — ни здесь, ни где бы то ни было — так это имя лейтенанта Сеймура Паркера, штурмана 306-й бомбардировочной группы ВВС США. И вот оно, буквально на днях, лежало на помятом язычке коричневой папки, нашей последней находке из мешанины, которую мы стали называть «Файлом полной неразберихи», главным образом потому, что никогда не знаешь, какой бланк какого министерства появится следующим.
Сначала, увидев имя Паркера, я был приятно удивлен, словно ко мне неожиданно заглянул старый приятель. Но, прочитав содержимое, я пожалел, что он заглянул.
Прошло четырнадцать лет с тех пор, как весной 1944 года мы передали Паркера немцам вместе с тремя другими американскими летчиками. Это был обмен пленными. Немцы согласились отправить наших ребят домой через оккупированную Францию. Конечно, мы бы с радостью сделали это сами, но в то время я работал в Управлении стратегических служб (OSS) в Швейцарии, нейтральной стране, окруженной армиями стран Оси. Говоря прямо, у нас не было выхода, как и у американских летчиков, которые регулярно десантировались на парашютах на швейцарские луга и пастбища после того, как их бомбардировщики были сбиты над Германией.
Итак, мы сопроводили Паркера и остальных до французской границы в Базеле, а затем наблюдали, как надменный офицер СС в черном проводил их на поезд, направляющийся в Париж. Оттуда они должны были отправиться в Испанию, где их передадут под стражу американцам для обратного пути домой.
Я помогал Паркеру собирать вещи для поездки. Его дорожная сумка была набита пачками сигарет, а голова полна секретов. Первые предназначались для раздачи немцам по дороге. Что касается вторых, тут все было сложнее.
Это была моя последняя встреча с ним, и с тех пор наша команда в Берне редко упоминала его имя, потому что, конечно же, всё шло по плану. Кевин Бутчарт вызвался помочь год спустя, в тот же день, когда по радио передали радостную новость о том, что Гитлер застрелился в Берлине. Кто-то ещё — кажется, это был Уэсли Флэгг — спросил, знает ли кто-нибудь, что стало с Паркером.
«Разве ты не слышал? — сказал Бутчарт. — Он вернулся домой в Канзас. На ферму к Дороти и Тото, и ему даже не пришлось щёлкать каблуками. Всё прошло без сучка и без задоринки».
С тех пор я вспоминал о Паркере лишь однажды — прошлым летом, когда в один из субботних дней наблюдал за игрой своего сына в бейсбол в детской лиге. Это был ключевой момент игры. Лучший игрок своей команды, один из тех прирожденных спортсменов, о которых сразу видно, что у него в будущем будет стипендия в колледже, оббегал третью базу, когда шортстоп соперника бросил мяч домой. Бегун, мяч и кэтчер одновременно оказались на домашней базе, и произошло резкое столкновение.
Кэтчер, пухлый парень в очках, который вздрагивал при каждом ударе, получил удар прямо в живот и упал лицом вниз на землю. Когда он поднялся и снял маску, на его лице отразился конфликт эмоций — нарастающий поток слез, которые могли хлынуть в любой момент, но также и непоколебимая решимость выстоять и не проронить ни слезинки.
К всеобщему удивлению, он поднял мяч, который ни разу не покидал его перчатку. Судья объявил, что игрок выбыл из игры. Затем кетчер кивнул, разрешая продолжить игру, хотя по его запыленным щекам текли слезы.
Что-то в этом парне напомнило мне о Паркере. У него тоже была эта противоречивая осанка — то он вздрагивал, то оставался невозмутимым, — и остаток дня меня тяготила необъяснимая тоска. Я списал это на очередное воспоминание, один из тех тревожных моментов, когда ты снова понимаешь, что война тебя не оставила. Потом я смешал хрустальный кувшин «Гимлета» для себя и жены, и к следующему утру я обо всем забыл.
Вскоре после этого мне предложили нынешнюю работу в Центре хранения документов. Зарплата была невысокой, но звучала гораздо интереснее, чем подписывать счета на обувной фабрике моего тестя в Уилмингтоне, штат Делавэр. Поэтому мы собрали вещи и переехали в арендованный таунхаус в Александрии, штат Вирджиния.
Когда я наткнулся на дело Паркера, я стоял в одном из тех золотистых лучей заходящего солнца, вытаскивая последнюю пачку документов из ящика № 214. Я планировал закончить работу пораньше и сводить сына в кино. Затем я начал читать, и уже через несколько абзацев меня перенесло в тот день начала 1944 года, когда я впервые встретил Паркера в швейцарском пассажирском поезде.
Швейцария в то время была самым странным местом. Окруженная странами Оси, ее усердная нейтральность превратила ее в остров интриг. На первый взгляд, это был эпицентр европейской бури, упорядоченное убежище от огня и разорения, место, где уставшие эмигранты могли перевести дух и залечить раны. Банкиры по-прежнему переводили деньги. Промышленники продолжали заключать сделки.
Но за этим фасадом разворачивалась джентльменская шпионская война между шпионами всех наций, и временами казалось, что в ней участвуют все — эмигранты, банкиры, спившиеся аристократы, охотящиеся за сделками заводские магнаты и, конечно же, сами швейцарцы, пытавшиеся завоевать расположение американцев, одновременно уговаривая Гитлера не отправлять танки с севера. У каждого была информация — часть её сомнительная, часть — впечатляющая, — и, как я убедился на собственном опыте, конкурирующие разведывательные агентства с радостью боролись за неё всеми доступными им средствами.
В тот день в конце марта, когда я встретил Паркера, меня сопровождал вышеупомянутый Кевин Бутчарт. Мы тряслись по проходу качающегося вагона поезда, следовавшего из Цюриха в Берн в Адельбоден.
Из окон открывался вид на альпийский луг — коровы и ранние весенние полевые цветы, — но наше внимание было сосредоточено на пассажирах. На борту находилось несколько недавно прибывших американских летчиков, выглядевших усталыми и подавленными. Они упали с неба после того, как их B-17, хромая, залетел в швейцарское воздушное пространство после бомбардировки Баварии. Мы с Бутчартом приехали, чтобы разведать обстановку, пока они направлялись в лагерь для интернированных. Мы надеялись найти именно тот самолет, который нам понадобится в предстоящей операции.
Мы понимали, что нужно действовать осторожно. Хотя страна была полна шпионов, шпионаж был незаконен. Швейцарские детективы регулярно следили за нами, и мы бы вербовали агента прямо у них под носом.
Летчикам тоже приходилось соблюдать приличия. Швейцарцы уже интернировали более пятисот человек в Адельбодене, курортном городке в Альпах, где они играли в пинг-понг, читали книги в мягкой обложке, гуляли по городу и три раза в день ели сыр. Непоседливые, пытавшиеся вернуться на фронт, бежав в оккупированную Францию, рисковали попасть в суровый лагерь под названием Ваувилермоос. Им руководил якобы нейтральный маленький деспот, который мог бы вызвать восхищение у Гитлера. Странные люди, швейцарцы.
Я потянул Бутчарта за рукав.
«А как насчет него?»
Я указал на полного мужчину в кожаной летной куртке, который жевал шоколадку из своего набора для побега.
«Ни за что», — ответил Бутчарт. «Посмотри, как сильно изношена куртка. Он этим занимается уже целую вечность. И перестань показывать пальцем. Я видел твоего телохранителя в соседней машине».
Я оглянулся в поисках бородатого швейцарского детектива, которого я называл «дядя Альп», в основном потому, что не знал его настоящего имени. К счастью, его нигде не было видно.
Бутчарт повел меня за собой.
«Продолжайте двигаться. У нас всего час».
Он был напористым, из тех невысоких мускулистых парней, чьи агрессивные движения могут быстро вывести из себя. Но, будучи сотрудником военного атташе американской миссии, я был на его попечении, поэтому кивнул и пошел дальше.
Когда Бутчарт хотел завязать с вами разговор, он набрасывался на вас, как боксер, уклоняясь и маневрируя, словно выискивая возможность. Любое предположение о том, что его точка зрения ошибочна, вызывало немедленный контр-удар. Он тыкал в ваши слабые места, пока ваши мнения не оказывались на полу. Я научился не вступать в такие ссоры, если только не мог нокаутировать его первым же предложением или если мы не находились в присутствии вышестоящего офицера, тогда как в таких случаях он, как правило, сдерживал удары. На данный момент я был склонен прислушаться к его мнению.
Он дернул меня за рукав.
«Вот наш парень. В следующем купе справа. Худой парень с рыжими волосами. Видишь его?»
Примерно в этот момент поезд резко рванулся в длинный нисходящий поворот, колеса заскрипели, и пейзаж справа внезапно улучшился. Высокая блондинка-молочница с заплетенными волосами несла ведра к сараю. В вагоне раздались свистки и аплодисменты. Один из машинистов открыл окно и крикнул: «Эй, красавица!»
Затем его заглушили криками.
«Закрой, блядь, окно!»
«Здесь ужасно холодно. Ты что, с ума сошёл?»
«Но это же Хайди!» — возразил провинившийся летчик. «Только она уже совсем взрослая!»
Хайди, действительно. Мой собственный опыт общения с местными женщинами уже предоставил достаточно доказательств того, что туземцы дружелюбны, хотя в этих краях большинство из них говорят по-немецки. Но позволить гостеприимству обмануть себя может быть опасно.
«Есть ли какие-нибудь признаки присутствия дяди Альпа?» — спросил Бутчарт.
Я повернулся, осматривая машину.
«По-прежнему вне поля зрения».
В последнее время наши сопровождающие, казалось, теряли интерес. Впервые мы заметили это после поражения Германии под Сталинградом. Чем хуже обстояли дела у вермахта, тем снисходительнее швейцарцы относились к союзникам.
Я осторожно приблизился к цели, но Бутчарт схватил меня за рукав.
«Неважно. Поцарапайте его.»
"Почему?"
«Шрам на затылке. Я увидела его, когда он повернулся, чтобы посмотреть на Хайди».
"Так?"
«Вероятно, это была серьёзная рана, но он всё равно поднялся. Не наш человек. Мы ищем Кларка Кента, а не Супермена».
Нас с Бутчартом выбрали для этого задания, потому что мы точно знали, через что прошли эти ребята. Мы тоже прибыли в Швейцарию на поврежденных бомбардировщиках, которые не смогли вернуться в Англию.
Не стыдно признаться, что для меня это было долгожданным событием. Это случилось прошлой осенью во время моей семнадцатой миссии. Семнадцать — звучит не так уж и много, пока не попробуешь свою первую — ужасающий полет сквозь зенитные обстрелы и шквальный огонь «Мессершмиттов» и «Фокке-Вульфов». Будучи стрелком правого бортового пулемета на B-17, моей задачей было сбивать этих мучителей, стратегия, примерно столь же эффективная, как стрельба из пулемета «Флит» по небу, полному саранчи. Если повезет, сбей одного-двух. Остальные наедятся досыта.
На шестом вылете меня обрызгало внутренностями левого стрелка, когда 20-миллиметровый снаряд взорвался у него в животе. На восьмом мой пулемет заклинило, и следующие два часа я беспомощно наблюдал, как бандиты проделывают дыры в обшивке нашего самолета. На четырнадцатом мы совершили аварийную посадку в Ла-Манше, но нас спасли с плотов. Трое членов экипажа утонули. После каждого вылета мне требовались часы, чтобы согреться, и очень скоро рутина рабочего дня стала невыносимой: вставать в два часа ночи на инструктаж. Проглотить тошнотворный завтрак. Вдыхать пары бензина и сладкий запах пастбищной травы, пока ты загружаешься в темноте. Затем восемь или больше часов в тесных помещениях, замерзая большую часть пути, пока люди пытались убить тебя со всех сторон. Через некоторое время пульсация двигателей была единственным, что ты еще чувствовал в руках и ногах. В наушниках звучали прерывистые голоса, выражавшие панику и боль. Из амбразуры можно было видеть повсюду кровавую бойню — бомбардировщики ваших коллег дымились, а затем, поднимаясь по спирали, разбрасывали черные точки, когда члены экипажа катапультировались. Я всегда думал, что это мог бы быть я, падающий к полю в Германии.
В конце концов, однажды это случилось со мной. Три из четырех наших двигателей отказали, и Хармон, наш пилот, вел нас на юг, к швейцарской границе. Когда он отдал приказ катапультироваться, мы еще не были уверены, что добрались. Остальные из нас выпрыгнули, пока Хармон боролся с управлением. Истребители все еще были поблизости, поэтому я не дернул за вытяжной трос, пока не опустился ниже тысячи футов. Даже тогда, как только раскрылся фонарь, я услышал, как сзади приближается «Мессершмитт». Я неуклюже повернулся в подвеске и стал ждать вспышки выстрелов. Ничего не последовало. Самолет пронесся мимо с ревом, достаточно близко, чтобы воздушный поток от винта раскачал мой парашют. Только тогда я заметил большой белый крест, лежащий на боку — швейцарские ВВС, приветствующие нас своими немецкими самолетами.
После этого я чувствовал себя довольно хорошо, пока не увидел, как наш самолет врезался в землю, окутанный пламенем и черным дымом. Кто-то другой сказал, что Хармон прыгнул прямо перед ударом, но его парашют так и не раскрылся.
Швейцарские солдаты нас собрали. Нас разместили на ночь в ближайшей школе, а на следующее утро посадили на поезд до Адельбодена, где мы должны были остановиться в старой гостинице. Но тут мне повезло. Человек, который вскоре станет моим новым начальником, застал меня спящим в заднем купе. Видимо, его внимание привлек потрепанный экземпляр книги Артура Кестлера « Тьма в полдень» , лежащий у меня на груди. Я проснулся, почувствовав, как кто-то поднял книгу, и посмотрел в голубые глаза пожилого джентльмена с трубкой в зубах. Карманы его пальто были набиты газетами. Он сел напротив меня и начал говорить на американском английском.
«Хорошая книга?» — спросил он, показывая книгу.
"Неплохо."
«Я Аллен Даллес, представитель американской дипломатической миссии».
Мы поболтали достаточно долго, чтобы он узнал, что я свободно говорю по-немецки и два года училась в аспирантуре. Затем он неожиданно предложил мне устроиться к нему на работу. Я была польщена, но зря. Позже я узнала, что Даллес добрался до Швейцарии всего за несколько часов до закрытия последней открытой границы страны, отрезав себя от подкреплений.
Это означало, что ему приходилось проявлять изобретательность в поиске новых сотрудников. Американские банкиры и светские львицы, оказавшиеся в затруднительном положении, уже работали у него на зарплате, поэтому неудивительно, что он заинтересовался мной, когда к нему буквально начали спускаться с неба американские летчики. Я сказал ему, что мне нравится эта идея, и он ответил, что посмотрит, что можно сделать. Две недели спустя меня вызвали в его кабинет в Берне.
Только тогда я узнал, что буду работать на Управление стратегических служб (OSS). Это было что-то вроде аналога ЦРУ, но я никогда о нём не слышал. Я решил, что это немного необычно, когда в заявлении о приёме на работу был «Контрольный список агента», в котором меня просили указать подпись, «с помощью которой агент может идентифицировать себя перед коллаборационистами». Мне также дали кодовое имя, идентификационный номер для использования во всей официальной переписке и стол в кабинете без окон в старом кирпичном таунхаусе на Дюфурштрассе.
В основном мои обязанности были связаны с переводом, но, полагаю, официально я был шпионом, если, конечно, нет другого названия для работы, где начальник рассылает служебные записки о методах работы и настаивает, чтобы вы называли его «нет», или «Бёрнс», или как угодно, лишь бы никогда не использовали его настоящее имя. Та первая встреча в поезде была единственным случаем, когда я чувствовал себя комфортно, называя его мистером Даллесом.
И вот я, вместе с Бутчартом, ехал в поезде, пытаясь завербовать кого-нибудь тем же способом, каким Даллес завербовал меня, только мы искали совершенно другого кандидата.
«А как же он?» — спросил я, указывая пальцем, хотя Бутчарт просил меня этого не делать.
"Где?"
«Последнее купе слева, у окна. Парень в очках».
Этот парень выглядел как один из молодых членов экипажа, но именно его настороженность привлекла мое внимание. В то время как большинство остальных выглядели усталыми, но с облегчением, этот все еще был насторожен. В его чертах лица также чувствовалась мягкость, и в его взгляде, устремленном в окно, читалось детское удивление. Было ясно, что он никогда не видел таких гор.
«У него есть потенциал, — сказал Бутчарт. — Наверняка он станет штурманом».
«Как вы это рассчитали?»
«Очки. Должно быть, у него особый талант, иначе его бы никогда не взяли в военно-воздушные силы, а штурманов там всегда не хватает. Присмотри за ним, пока я проверю следующую машину».
Я так и сделал. Через несколько секунд вернулся Бутчарт, покачав головой.
«Ваш навигатор мне нравится всё больше и больше».
«Хотите, чтобы я отвел его в сторону?»
«Подождите, пока мы почти подъедем к станции. А пока я сообщу его командиру. Заодно позову швейцарского офицера, ответственного за всё, и начну смазывать полозья».
«Что ты ему скажешь?»
«То же самое полковник Гилл им сказал, когда нанимал меня. Что я из отдела военного атташе, у нас не хватает персонала, и мы ищем добровольцев».
Возможно, сейчас вы думаете, что это не самая гламурная шпионская миссия, о которой вы когда-либо слышали, но она определенно превосходила то, чем я занимался до этого. Даллес заставил меня работать в офисе, и я сходил с ума от скуки. Дело было не столько в жажде острых ощущений, сколько в необходимости отвлечься. По крайней мере, два раза в неделю мне снилось, как я снова в бомбардировщике — кровать качалась, словно от взрыва зенитного снаряда, под одеялом пробирался пронизывающий холод высокогорья. Я просыпался изможденным, руки онемели, как будто я только что вернулся с ночной миссии. Честно говоря, я боялся сойти с ума, если в ближайшее время не появится что-нибудь, что займет мой ум.
Бутчарт слышал, что я жажду действий, и предложил мне встретиться с его начальником, полковником Гиллом, который следил за разведывательными вопросами для военного атташе. Он сказал, что у них может быть для меня особое задание.
Я посоветовал ему попробовать, и, видимо, это сработало, потому что на следующий вечер Даллес вызвал меня к себе на Херренгассе. Я пришел после наступления темноты, как это обычно делали почти все, кто приходил к нему домой. У него была квартира на первом этаже в величественном старинном здании, построенном еще в средневековье. Оно находилось в самом центре всех этих аркадных улиц старой части Берна. Детективы следили за его входной дверью, поэтому такие посетители, как я, входили через задний вход, поднимаясь по склону через террасные сады с видом на реку Ааре.
Визиты к Даллесу всегда были удовольствием. У него была горничная, французский повар, прекрасный портвейн и много дров для камина. У него также было две любовницы: бостонская дебютантка, замужем за швейцарским банкиром, и итальянская графиня, дочь дирижера Тосканини. Даллес, вероятно, был единственным воином на Европейском театре военных действий, страдавшим от подагры.
Нельзя сказать, что он был похож на ловеласа. Он был настоящим джентльменом старой закалки, весь в твидах и с трубочным дымом, сдержанной грацией, которая мгновенно располагала к себе. Он был чертовски хорошим слушателем — что, вероятно, и нравилось дамам, — и на любую тему он сразу же сосредотачивался на главном. Взгляд в его живые голубые глаза, когда его ум был полностью поглощен разговором, был подобен взгляду на сверкающий механизм, информационную мельницу, которая никогда не останавливалась. Газеты в его карманах были не просто реквизитом. Он поглощал все доступные знания и обдумывал их, даже когда вел с вами светскую беседу, скажем, о достоинствах вашего университета или о странностях какого-нибудь общего знакомого. Попробуйте проскользнуть мимо его поля зрения какой-нибудь недоработанной мыслью, и он ухватится за нее, как рьяный таможенник, и вы в итоге пожалеете, что не продолжили болтать о своей альма-матер.
Когда горничная проводила меня внутрь, в камине горел огонь. Даллес стучал по поленьям кочергой.
«Угощайтесь», — сказал он, указывая на графин с портвейном на приставном столике.
Кто-то оставил рядом котел, и я предположил, что где-то в доме, должно быть, ждет еще один гость. Даллес подтвердил это подозрение, когда, отбросив обычные любезности, сразу перешел к делу.
«Я слышал, что полковник Гилл нуждается в ваших услугах».
«Да, сэр. Небольшой подарок, чтобы выманить меня из офиса».
Даллес улыбнулся и кивнул.
«Я знаю, ты беспокойный, но я планирую вскоре отправить тебя на патрулирование. Впрочем, возможно, это даст тебе полезную практику. Немного разомни ноги. Так что я благословляю тебя, если ты этого хочешь, даже если они считают себя нашими конкурентами. Заметьте, я так не считаю, но у некоторых из этих парней из Пентагона, похоже, есть предвзятое отношение к нам. Так что будь осторожен, Билл. И не позволяй им вытворять с тобой ничего плохого».
«Есть ли основания полагать, что они могут?»
«В принципе, нет, за исключением самого Гилла. Он борется за повышение, а это всегда делает человека немного опасным. Иногда, признаю, в хорошем смысле, но никогда не знаешь наверняка».
«Да, сэр».
«И Билл».
"Да?"
«Даже если вы скажете «да», если первый шаг окажется нерешительным, не чувствуйте себя обязанными делать второй. Не позволяйте гордости заставить вас совершить глупость. Совершенно нормально, если вы откажетесь. Просто не говорите им, что я так сказал».
Рано следующим утром Бутчарт проводил меня в кабинет Гилла. Гилл расположился в задней части городского дома посольства на Дюфурштрассе, с видом на пышный узкий сад. Он стоял за большим лакированным столом, высокий, подтянутый мужчина, седеющий на висках. Он крепко пожал мне руку и заговорил хриплым баритоном, что произвело сильное первое впечатление. Накрахмаленная форма и все эти награды тоже сыграли свою роль.
Бутчарт остался в комнате после представления, что немного раздражало, хотя я и не собирался об этом говорить. Гилл обращался к нему по имени, а не по званию. Возможно, таким образом он давал понять, что встреча не запланирована.
«Кевин мне сказал, что ты немного недоволен в мастерской Аллена. Сплошная тайна, как я слышал».
«Возможно, я просто нетерпелив».
«Во время войны человек имеет полное право на нетерпение. Сейчас не время сидеть за пишущей машинкой. Боюсь, я не могу обещать вам много кинжалов. Но, по крайней мере, вы будете на поле боя».
«Да, сэр. Сержант Бу… э-э, Кевин сказал, что у вас есть задание?»
«Да. Вы будете работать вместе. Вы знакомы с обменом пленными, который произошел несколько недель назад, с теми шестью американскими летчиками, которых мы отправили во Францию?»
«Да, сэр. Что-то пошло не так?»
«Совсем наоборот. Все прошло как по маслу. Все шестеро сейчас находятся в Штатах, ожидая перевода на другое место службы. По всей видимости, немцы тоже были рады вернуть своих шестерых. Судя по всему, они не против повторить это снова. Но вы знали, что ваш начальник, господин Даллес, организовал все это?»
Я не был таким, и это, должно быть, отразилось на моем лице.
«Я так не думал. А он думал. И действовал довольно умно. Причем очень скрытно. Даже мои начальники не знали, что он задумал, до недавнего времени, и это не очень хорошо восприняли в Вашингтоне. Когда какой-то гражданский хочет подвергнуть своих солдат риску, он предпочитает, чтобы его предупредили заранее. Конечно, теперь, когда все так хорошо закончилось, они мудро сводят жалобы к минимуму. И, честно говоря, это открыло возможность для аналогичных усилий с нашей стороны. Вот тут-то вы с Кевином и вступаете в игру».
«Значит, это была какая-то операция?»
«О, да. Нам было неизвестно, что двое из этих летчиков работали курьерами в Управлении стратегических служб (OSS). По-видимому, Даллес собрал много информации о передвижениях немецких войск вдоль Атлантического вала. Он решил, что передавать ее по радио, даже зашифрованным способом, слишком рискованно, поэтому вместо этого он вдалбливал ее этим двум парням. Строгое заучивание. Он сам преподавал уроки».
В те дни ни для кого не было секретом, что вторжение во Францию неизбежно, и поэтому информация о численности немецких войск вдоль французского побережья была крайне важна.
«Звучит как хорошая идея», — сказал я.
«Так и было. Единственная проблема в том, что он оставил работу незавершенной».
"Как же так?"
«Подумайте об этом минуту. В разведывательной сфере единственное, что лучше, чем передать много ценной информации, — это убедить противника в том, что у вас на самом деле много ложной информации. Таким образом, они с большей вероятностью допустят ошибку, пытаясь угадать, где вы высадитесь на берег».
«Значит, вы тоже хотите посадить пару заключенных, но только с кучей ложной информации?»
«Именно. На мой взгляд, одного достаточно. Затем, конечно, нужно найти способ вызвать у немцев подозрения, чтобы они задержали вашего товарища на допросе. Разумеется, это означает, что нужно выбрать именно того человека, который идеально подойдет для этой работы. Того, кто скажет им то, что они хотят услышать, но достаточно убедительно».
«Достаточно хороший лжец, ты имеешь в виду?»
«Именно. А как вы думаете, как лучше всего научить нашего товарища хорошо лгать?»
"Обучение?"
«Только если у вас есть месяцы или даже годы в распоряжении. У нас такой роскоши нет. У нас есть только недели, если вообще есть. Поэтому я придумал альтернативный вариант. Прислать новичка. Только не говорите ему, что у него неверная информация. Таким образом, он поверит в материал настолько, что сделает его убедительным».
«Если он заговорит».
«Именно. Поэтому нужно выбрать подходящего человека. Не героя или того, кто будет хранить свой секрет до самого конца. Кого-то более, ну, податливого. Более слабого, если хотите».
«Кто-то, кто сломается под давлением?»
«И желательно, чтобы давление было не слишком сильным. Именно поэтому вы с Кевином идеально подходите для этой работы. Вы на собственном опыте знаете, через что проходят эти летчики, и понимаете их душевное состояние по прибытии. Более того, вы своими глазами видели тех, кто не справляется, тех, кто ломается под давлением».
«Как и я», — чуть было не сказала я. Я могла бы рассказать ему обо всем своем последнем кошмаре, но сомневаюсь, что он бы понял.
«Ну и что ты думаешь?» — спросил он. Казалось, он был вполне доволен собой.
Мне эта идея показалась сомнительной, и я вспомнил совет Даллеса. Может быть, мне пора сбежать. Или, может быть, Даллес предложил мне лёгкий побег просто для того, чтобы проверить меня. Уйду сейчас, и он может оставить меня за столом до конца войны. Никогда нельзя было с уверенностью сказать, что творится в голове у такого человека, как он.
Поэтому, несмотря на мои сомнения, я решил сказать «да». Но сначала у меня возникли некоторые вопросы.
«Как мы убедимся, что немцы его заберут?»
«Боюсь, этот аспект операции выходит за рамки вашей компетенции, Билл».
Это задело меня, но это было правильное замечание, хотя Даллес, скорее всего, просто подмигнул бы и ничего не сказал. Но полковник Гилл, как я вскоре обнаружил, никогда не упускал случая произвести впечатление, даже когда ему следовало бы промолчать. И как раз когда я собирался ответить, он начал развивать свою мысль, явно стремясь показать гениальность своего грандиозного замысла.
«Конечно, такому умному парню, как вы, не составит труда понять, как мы это сделаем», — сказал он. «Давайте посмотрим правде в глаза, немцы повсюду в городе. Даже в «Бельвью» не скажешь, что не столкнулся с половиной местного гестапо. Так что, возможно, нам придётся организовать несколько хорошо продуманных утечек. Небольшие промахи тут и там. Просто чтобы дать им понять, что наш человек может представлять для них интерес, когда он будет пробираться через их территорию. В этом-то и прелесть, понимаете? Не нужно слишком уж тщательно планировать всё перед моментом «ноль». Единственная реальная необходимость в точности — это выбор подходящего человека для этой работы».
«Но что потом?»
"Что ты имеешь в виду?"
«Ну, допустим, они заберут нашего человека на допрос. Будут оказывать на него давление. Он заговорит, расскажет им всё, как мы и хотим. А потом что? Его всё равно обменяют как пленника?»
«О, мы во всем разберемся, так или иначе. Если все пойдет наперекосяк, он окажется там, откуда начал, — в плену».
«За исключением немецких рук, а не швейцарских».
«Ваша забота достойна восхищения, Билл. Но вы были в Ваувилермосе в последнее время? Говорят, там довольно жестоко. Уверен, там есть немецкие лагеря для военнопленных, которые были бы лучше этой крысиной норы. Сейчас война, Билл. Кроме того, любой добровольц знает о рисках. Если бы он был закаленным человеком, готовым сражаться до последнего, тогда я бы сказал: "Хорошо, вы правы". Но в этом и прелесть нашей операции. С подходящим человеком, с подходящим темпераментом, риск минимален. Так что все зависит от вас. Или, конечно, от вас и Кевина».
Перевод: Провал ляжет на наши плечи, и в основном на мои. Завербовав сотрудника OSS, Гилл создал козла отпущения, которого можно было бы свалить на плечи Даллеса, своего соперника. Если бы это удалось, он мог бы заявить, что лучше знает, как использовать персонал OSS.
Я всё равно сказала «да». Я могу быть упрямой, особенно когда чувствую, что возможность, какой бы случайной она ни была, может оказаться единственной, которая мне представится. И вот, несколько дней спустя, я зашла в вагон поезда, чтобы поговорить с молодым человеком, которого мы сочли самым перспективным кандидатом.
—
«Доброе утро, лейтенант. Я из американской миссии в Берне, и у меня к вам несколько вопросов. Первое, что мне нужно знать, это ваше имя».
Молодой летчик выглядел соответственно испуганным и прижимал к груди свой набор для побега. Но он ответил, не спросив сначала моего имени, что я расценил как хороший знак. Я предположил, что его легко запугать авторитетами, хотя у него самого было приличное звание.
«Лейтенант Сеймур Паркер, Эмпория, Канзас».
«Навигатор, верно?»
«Откуда ты знаешь?»
«Я много чего знаю. Пойдемте со мной, пожалуйста. У нас есть еще несколько вопросов к вам».
«Вы офицер?»
«Как я и говорил, я с посольством».
«Но швейцарские офицеры сказали…»
«Они уведомлены. Ваш командир тоже. Пошли».
Он оглядел своих попутчиков, которые пожали плечами. У меня сложилось впечатление, что они знакомы недолго, иначе бы встали на его защиту.
Паркер неловко поднялся. Долгий перелет на «Фортрессе» сильно напряжает, особенно после беспокойной ночи на швейцарской койке в пустом школьном здании. Он покорно последовал за мной по проходу к Бутчарту, который ждал нас как раз в тот момент, когда поезд прибывал в Адельбоден. Мы договорились с посольством о том, чтобы они прислали машину с водителем, что, похоже, произвело на него впечатление. Бутчарт и я сидели по обе стороны от него на заднем сиденье большого «Форда».
На месте Паркера я бы задал миллион вопросов. Он попытался задать один-два, а потом совсем замолчал, когда Бутчарт резко велел ему замолчать. Если бы мы были немцами, выдающими себя за американцев, мы бы с такой же легкостью его захватили. Бутчарт посмотрел на меня и кивнул, как будто думал то же самое.
Дороги были расчищены от снега, и мы добрались до Берна примерно за час. По дороге мы почти не разговаривали, позволяя напряжению нарастать, а когда добрались до города, отвели его в пустую заднюю комнату в одном из офисов посольства. Вид американского флага перед входом и разговоры на английском языке, казалось, успокоили его. Мы закрыли дверь и усадили Паркера в кресло с жесткой спинкой. Первым делом Бутчарт спросил, сколько миссий он совершил.
«Это, э-э, это был мой первый раз».
Идеально, и мы оба это знали. Этого было достаточно, чтобы ощутить вкус ужаса, но не привыкнуть к нему.
«Некоторые из ваших товарищей по команде выглядели довольно опытными», — сказал я.
«Да, это так. Я был заменой».
«Так что с вами там наверху случилось?» — спросил Бутчарт. «Вы что, испортили карты, все заблудились?»
Паркер покраснел, и впервые в его голосе прозвучал вызов.
«Нет, всё было совсем не так. Мы были в середине строя и получили несколько попаданий. Даже не достигли цели. Мы вылетели из-под Регенсбурга всего с двумя двигателями, и один из них дымил. Лейтенант Брейден, наш пилот, попросил меня взять курс на озеро Констанц».
«Ну, думаю, с этой частью у тебя получилось неплохо».
Затем Бутчарт немного смягчился, задав несколько личных вопросов. Он дружелюбно придвинул стул к Паркеру и начал сочувственно кивать, когда парень отвечал. Я говорю «парень», но Паркеру было двадцать лет, он был сыном фермера, выращивающего пшеницу. Он учился на третьем курсе инженерного факультета Канзасского университета, что объясняло, почему он прошел отбор на обучение на штурмана.
По мере того, как он говорил, становилось ясно, что он человек простых, наивных вкусов. Он любил читать, не курил, предпочитал газировку пиву и не имел серьёзных отношений. До приезда в Англию он, казалось, считал свой родной город Эмпорию центром вселенной, а университетский город Лоуренс — настоящими Афинами. Самая важная информация, полученная из этой части нашего разговора, заключалась в том, что прошлым летом он работал спасателем в местном бассейне.
«Спасатель, значит?» — обеспокоенно произнес Бутчарт. — «Ты сам вызвался?»
"Конечно."
«И прошли всю подготовку?»
"Хорошо…"
«Ну и что?»
«Я, по сути, замещал кого-то. Все штатные солдаты записались в армию, поэтому у меня действительно не было времени на курсы».
«Что-то вроде вашей бомбардировочной миссии?»
"Наверное."
Паркер снова стал кротким и молчаливым, словно мы только что разоблачили его как мошенника.
«Можно я вас кое о чём спрошу?»
«Конечно», — ответил Бутчарт.
«Что всё это значит? Я имею в виду, ты говорил о работе. Но о какой работе?»
«Разовая сделка. Миссия, если вы соответствуете требованиям. Вас отправят домой в рамках обмена пленными. Но вам придётся запомнить некоторую информацию, которую мы передадим генералам по возвращении в Штаты. Факты и цифры, возможно, много».
«У меня это хорошо получается».
«Поверю. А взамен ты получишь бесплатную поездку домой. Неплохо, правда?»
Он улыбнулся, а затем нахмурился, словно поняв, что это звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой.
«Но почему именно я? Есть множество других парней, которые заслужили это больше».
«Вы всегда смотрите дареному коню в зубы? Вы отказались от работы спасателем?»
«Нет, но…»
«Но что?»
«Не знаю. Во всей этой ситуации есть что-то странное».
Я попытался его успокоить.
«Смотри, ты штурман, а это значит, что у тебя, вероятно, есть склонность к цифрам и запоминанию. Вот так. Ты сам сказал, что у тебя это хорошо получится».
Он кивнул, но больше ничего не сказал.
Следующие несколько минут Бутчарт посвятил описанию необходимой подготовки. Он также описал вероятный маршрут домой — через оккупированную Францию в сопровождении немецких конвоиров из СС. Глаза Паркера немного расширились от удивления, и Бутчарт одобрительно кивнул мне.
«Итак, допустим, тебя поймали, Паркер. Допустим, на полпути этой приятной поездки на поезде в Париж один из этих немцев заподозрит неладное и заберет тебя на следующей остановке для небольшого допроса. Что ты тогда будешь делать?»
«Вы имеете в виду, если меня захватят?»
«Нет, тупица. Ты уже в плену. Поэтому ты и участвуешь в обмене. Но допустим, они решат тебя проверить, немного допросить. Что ты им скажешь?»
«Имя, звание и порядковый номер?»
«Да, конечно. Но что ещё?»
«Ну, надеюсь, ничего».
Бутчарт набросился на него, как сержант-инструктор.
«Вы надеетесь ?»
«Хорошо, я знаю. Или, по крайней мере, я попробую».
«Да ладно, Паркер, ты можешь быть с нами откровенен. Ты правда думаешь, что сможешь выдержать, если какой-нибудь головорез из гестапо начнет тебя доставать? Что бы ты ему сказал?»
«Мне хочется думать, что я бы ни слова не сказал».
«Вы имеете в виду, если они попробуют это?»
Бутчарт вытащил нож из-за пояса. Затем он схватил Паркера за прядь волос и резко откинул его голову назад. Прежде чем мальчишка успел понять, что происходит, Бутчарт приложил лезвие ножа к белой части шеи Паркера — сталь к коже, словно собирался очистить его, как фрукт.
Паркер тяжело сглотнул, его кадык то поднимался, то опускался. На мгновение мне показалось, что он сейчас заплачет.
«Что ты делаешь?»
«Присматриваюсь к тебе».
Бутчарт резко опустил голову Паркера ниже, крепко держа лезвие. На висках Паркера выступил пот, глаза вытаращились. Когда он заговорил в следующий раз, его голос был на октаву выше.
«Я не враг, понятно?»
«Ага? Откуда мы можем быть в этом уверены?»
Ещё один рывок за волосы, на этот раз вызвавший резкий болезненный вскрик.
«Ты мог быть агентом, которого подсадили в тот поезд, чтобы обмануть нас. Или чтобы внедриться к остальным нашим парням и украсть их секреты. Воздушные маршруты, особенности уклонения, информация о новом бомбовом прицеле. Почему никто в твоем купе не вел себя так, будто тебя знает?»
«Я новенький!» — пронзительно воскликнул он. «С новыми сотрудниками никто не разговаривает!»
Бутчарт резко отпустил его и убрал нож. Паркер сел и попытался прийти в себя, но безуспешно. Его кожа была бледной, как мурашки по коже, и он глотал так быстро, что горло работало как поршень. Он коснулся места, где Бутчарт держал лезвие. Там все еще оставались красные следы от костяшек пальцев Бутчарта. Немного жестоко, без сомнения, но, думаю, это было необходимо.
Бутчарт повернулся ко мне и кивнул, и я, не говоря ни слова, понял, что это был его знак подтверждения.
«Я скажу полковнику Гиллу», — сказал он, поднимаясь со стула.
«Значит, я ушла?»
Было неясно, испытал ли Паркер облегчение или разочарование, что для нас лишь повысило его пригодность.
«Нет», — ответила я, избегая его взгляда. «Ты принята. Ты сдала на отлично».
«Завтра вы начнете тренировки», — сказал Бутчарт. «Тобин расскажет вам о расписании».
У нас было две недели, чтобы вбить ему в голову всю ту чепуху, которую полковник Гилл хотел ему вбить. Полагая, что его надзиратель должен быть так же предан «фактам», как и его ничего не понимающий ученик, полковник назначил сержанта из своего штаба по имени Уэсли Флэгг ответственным за проведение учебных занятий.
Флэгг был идеальным выбором — приятный, добросердечный и искренний человек. Искренность Флэгга сводила Бутчарта с ума, настолько, что он поручил мне следить за уроками. Но что касается полковника Гилла, то главным достоинством Флэгга было то, что он никогда не ставил под сомнение приказы. Даже если бы Флэгг заподозрил неточность информации, он бы практически не стал поднимать шум. Он просто предположил бы, что начальство знает лучше.
Паркер быстро учился. Каждый раз, когда я спрашивал Флэгга о ходе работы, он восторженно отзывался о способности своего ученика справляться с большой нагрузкой. Но, несмотря на все его хвастовство, я чувствовал невысказанную тревогу по поводу пригодности Паркера к этой работе. Флэгг осмелился поднять этот вопрос лишь однажды, спросив: «Вы уверены, что полковник Гилл одобрил этого парня? Я имею в виду, Паркер отлично разбирается в материале, но…»
«Ну и что? Он — главный кандидат полковника».
«Значит, ничего».
Он больше никогда не поднимал эту тему.
Накануне обмена Бутчарт попросил меня отнести Паркеру его партию сигарет. Все четверо летчиков получали несколько пачек, чтобы помочь им распространять добрые намерения по пути. Им также, возможно, придется подкупить какого-нибудь мелкого чиновника, даже несмотря на то, что их официальными сопровождающими будут эсэсовцы.
Паркер разместился в небольшой гостинице в центре Берна. По нашему мнению, это было очень удобно — она находилась всего в нескольких шагах от квартиры, которую снимали двое офицеров гестапо. Предположительно, они уже встречали его на улицах. Он все еще время от времени надевал свою форму, и они бы сразу же засомневались, чем он занимается.
Сотрудников Управления стратегических служб (OSS), работавших на Даллеса, учили, что при встречах с контактами лучше всего маскировать их перемещения и назначать встречи на нейтральной территории. В случае с Паркером мне было велено не утруждаться, хотя меня и передергивало от одной мысли о том, чтобы просто войти в небольшой холл отеля и спросить его по имени. В холле на диване сидел мужчина. Я не знал ни его имени, ни национальности, и не стал спрашивать.
Паркер был беспокойным, как и любой другой человек накануне подобного предприятия. Но почему-то он был совсем не похож на того, кого я помнил несколько недель назад. Играло ли меня воображение, или же он утратил часть своей неопытности, освоившись в новой роли?
Он закончил собирать вещи практически мгновенно, поэтому я спросил, могу ли я угостить его пивом.
«Нет, спасибо», — сказал он. «В любом случае, я, вероятно, не смогу много спать, так что я, пожалуй, постараюсь сделать это со свежей головой. Но вы можете оказать мне одну услугу».
"Конечно."
«Скажите, есть ли что-нибудь странное в этой операции? Что-нибудь, о чём, ну, может быть, никто не упомянул?»
Я старалась смотреть ему прямо в глаза, как ради себя, так и ради него.
«Всегда есть аспекты операций, которые не разглашаются оперативникам. Это делается для их собственной защиты».
«Это всё, что вам разрешено сказать?»
Когда он задал этот вопрос, его лицо стало похоже на лицо кэтчера в игре моего сына в детской бейсбольной лиге — уязвимое, но решительное, робкое, но готовое идти вперед, что бы ни случилось. На мгновение у меня возникло искушение рассказать ему все.
Но я этого не сделал, хотя бы потому, что совет, который я только что дал, был правдив. В его интересах было не знать. Во-первых, правда его бы опустошила. Во-вторых, немцы сразу бы поняли его намерения. И хотя одно дело, когда враг ловит тебя на работе в качестве секретного курьера, совсем другое — когда тебя ловят на работе в качестве агента обмана. Подвергнуть Паркера такой участи было бы равносильно тому, чтобы вывести его на расстрел.
Поэтому я попытался дать ему косвенный совет, надеясь, что, когда придёт время, он вспомнит мои слова и применит их на практике.
«Послушайте, если по какой-то непредвиденной причине дело дойдет до критической ситуации, помните, что удары будут принимать на себя вы , а не мы. Поэтому полагайтесь на свою интуицию».
Это, казалось, только озадачило его. Наконец, он улыбнулся.
«Может, мне всё-таки стоит воспользоваться твоим предложением и выпить пива?»
«Достаточно хорошо».
Как выяснилось, он выпил три бокала — впервые в жизни за один раз больше одного, и это было заметно по его неустойчивой походке, когда я провожал его обратно в номер. Он выключил свет как раз перед моим уходом.
Сам обмен репликами на границе оказался почти неинтересным.
Да, эсэсовец появился, точно, как и во время предыдущего обмена, организованного Даллесом. Полагаю, он был соответственно зловещим со своей тростью и чопорной прусской походкой, и уж точно тем, как он щелкнул каблуками и отдал четкое нацистское приветствие вместе с обязательным «Хайль Гитлер».
Это, безусловно, привлекло внимание Паркера, но я не помню, чтобы это сильно меня напугало. Или, может быть, я переписал эту сцену в своей памяти, посмотрев бесчисленные голливудские версии, в которых мрачные жесты офицера превратились в костюмированную пародию с дурацким акцентом. Полагаю, я всегда хотел воспринимать его как безобидный стереотип, а не как настоящую угрозу, которой еще предстоит сражаться и убивать врагов.
Как бы то ни было, Паркер слабо улыбнулся мне через плечо, выстроившись в очередь со своими тремя товарищами-летчиками и поднявшись на поезд. Все они немного нервничали, но все до единого были взволнованы перспективой возвращения домой.
Я вернулся в Берн поздно вечером. Такси высадило меня у посольства, чтобы я мог сообщить, что все прошло хорошо. Но Бутчарта и полковника Гилла там не было, и ни один из них не оставил сообщения, как с ними связаться. Только Флэгг ждал, с нетерпением желая узнать, как дела у его ученика.
Он улыбнулся, когда я описал сцену на вокзале.
«Признаюсь, какое-то время у меня были сомнения, — сказал он. — Но знаете, к концу я уже чувствовал себя довольно уверенно. Паркер — из тех, кто может вас обмануть. Скрытые мотивы и все такое».
«Ты правда так думаешь?»
«О да. И он так быстро усваивал материал, что у меня даже хватило времени научить его нескольким приемам побега и уклонения. На всякий случай».
«Хорошая идея», — слабо произнес я.
Мы пожелали друг другу спокойной ночи, и я перешла по пустынному мосту к своей квартире. Я была измотана, было уже далеко за полночь, но я не помню, чтобы мне удалось хоть немного поспать.
Два дня спустя французский железнодорожник, один из наших контактов с маки, сообщил по обычным каналам, что Паркера сняли с поезда на третьей остановке, задолго до Парижа. Никто в нашем магазине не стал об этом много говорить, особенно учитывая, что в последующие дни никаких новостей не поступало.
Вскоре я уже был занят новыми заданиями. Если Даллес проверял меня через полковника Гилла, то, должно быть, я его прошёл, потому что он сразу же начал выполнять своё обещание отправить меня на задания.
Дополнительные отвлекающие факторы были желанны, и через несколько недель мне больше не снились «Мессершмитты» и убитые товарищи, хотя время от времени перед глазами всё же промелькнуло простодушное лицо Паркера. Затем настал день, когда Гитлер покончил с собой. Флэгг задал свой вопрос, Бутчарт дал обнадеживающий ответ, и с тех пор мне больше не снились сны о Паркере. Я был доволен тем, что он остался в моей памяти как забавный персонаж военных лет. По крайней мере, так было до тех пор, пока я не наткнулся на его папку в архиве.
Это была тонкая папка, содержащая всего четыре машинописные страницы. Но мое внимание привлекли пометки гестапо на обложке. Когда я, собравшись с духом, начал читать ее на солнечном свете 1958 года, мне пришло в голову, что вскоре потребность в таких парнях, как Паркер, значительно уменьшится. Всего несколько месяцев назад «Спутник» упал на землю после успешного запуска. Более крупные и лучшие аналоги уже находились на стартовой площадке, и, если верить газетам, в разведывательных кругах ходили слухи, что половина работы шпионов скоро устареет. Обе стороны вскоре смогут просто наблюдать за позициями противника с высоты птичьего полета. Но в 1944 году у нас были такие люди, как Паркер, хорошие солдаты, которые делали то, что им говорили, даже когда им говорили очень мало.
Ко второму абзацу я узнал, что Паркера считали вероятным шпионом почти с того момента, как он сел в поезд. К четвёртому абзацу я узнал, что его допрашивали двенадцать часов с перерывами. Подробности были скудны — такими они всегда были в этих отчётах, когда гестапо использовало все средства, — но я был знаком с достаточным количеством свидетельств очевидцев об их обычной тактике, чтобы заполнить пробелы: заставлять их стоять часами. Заставлять их мочиться в штаны, пока они ждут. Избивать их, возможно, а если это не срабатывало, избивать сильнее или угрожать расстрелом.
«шпион» повторялось в докладе снова и снова. Двенадцать часов, и всё же Паркер, ветеран всего лишь одной боевой миссии над Германией, держался. Предположение Флэгга оказалось верным. У него были скрытые резервы. Более того, он превзошёл все наши ожидания. Лейтенант Паркер пытался сбежать.
Как говорится в отчете, это произошло рано утром следующего дня, сразу после того, как часовой вышел покурить. Ответственный офицер разрешил прорыв, поскольку состояние подозреваемого было крайне тяжелым. И на этом этапе отчета, возможно, чтобы подстраховаться, офицер позволил себе роскошь подробного описания физического состояния подозреваемого: один глаз опух и закрыт, синяки на лице и груди, кровоточащие голени, явное истощение из-за недосыпа. Однако, едва часовой скрылся, Паркеру каким-то образом удалось одолеть допрашивающего офицера и распахнуть дверь.
Он пробежал около двадцати ярдов, прежде чем его застрелили. Затем он прожил еще два часа, прежде чем скончался от ран. Сотрудник, составлявший протокол, похоже, смирился с мыслью о выговоре за свою ошибку в суждении, которая привела к потере потенциально ценного заключенного до того, как была получена какая-либо полезная информация.
К тому времени у меня замерзли руки и ноги. Я глубоко вздохнул, закрыл папку и посмотрел на часы. Прошел час после обычного времени закрытия, и мой помощник с любопытством разглядывал меня со своего стола. Он спешил уйти. Мне нужен был крепкий напиток, хотя на этот раз кувшина «Гимлета» было бы недостаточно. Но сначала мне нужно было уладить еще одно дело.
Я отнесла папку к столу рядом со столом моего помощника. На мгновение я замерла над ящиком для уничтожения документов. Готовясь опустить отчет в ящик, я хотела бы верить, что мной руководил не столько инстинкт самосохранения. Я также думала о родителях Паркера, возможно, все еще живущих на своей ферме недалеко от Эмпории. Теперь у меня есть свой сын. Я задавалась вопросом, каково это — услышать, что твой единственный ребенок погиб, защищая секреты, которые ему не следовало защищать, что он провалил свою миссию, будучи слишком храбрым и слишком сильным.
Но я никак не мог заставить себя расстаться с этой папкой.
«Сэр?» — спросил мой помощник. «Что-то не так?»
«Этот экземпляр относится к материалам с открытым исходным кодом».
«Секретно?»
Я замер, всё ещё зависнув в воздухе.
«Нет. На самом деле, я бы хотел, чтобы оно получило какое-то распространение. Продолжайте. Я подготовлю перевод и список рассылки, и всё будет готово для того, чтобы вы разослали экземпляры утром».
Он исчез через несколько секунд, и я снова устроился за своим столом, не отрывая от него папки. Список сразу же пришел мне на ум. Полковник Гилл и Бутчарт, где бы они ни находились, получат копии. Даллес тоже, за своим большим столом в кабинете директора агентства, которое мы теперь называем ЦРУ. Или, возможно, каждый из них уже знал и всегда знал. В таком случае им нужно было знать, что об этом узнали и другие.
А что насчет родителей Паркера? Конечно, я бы избавил их от кровавых подробностей, но они, по крайней мере, заслуживали бы краткого изложения истории, начиная с той первой встречи в поезде. Однако самая важная часть — это заключение, и у меня уже было одно на примете: ваш сын не сказал немцам ни слова. Ни единого. На самом деле, он сделал именно то, что мы просили, пусть и совсем не так, как мы планировали. Мяч ни на секунду не покидал его перчатку.
Цитадель
Стивен Хантер
Хотя Стивен Хантер (1946–) наиболее известен как автор национальных бестселлеров в жанре современных триллеров, он также написал несколько выдающихся произведений исторической прозы, основанных на тщательных исследованиях и передающих подлинное звучание человека, всегда пребывавшего в другой эпохе. Его роман « Я, Потрошитель» (2015) стал бестселлером, повествование в котором ведется попеременно от лица газетчика и из дневника Джека-Потрошителя. В романе «Джи-мен» (2017) фигурирует похожий на Зелига федеральный агент, оказавшийся в центре событий последних дней Джона Диллинджера, Бонни и Клайда, Бэби Фейса Нельсона и других крупных гангстеров, погибших в 1930-х годах.
Хантер также сделал весьма успешную карьеру журналиста и автора научно-популярных книг, работая кинокритиком в издании The. Газеты Baltimore Sun и The Washington Post , за которые в 2003 году получила Пулитцеровскую премию в области критики.
Хантер добился огромного успеха со своими остросюжетными, зачастую жестокими триллерами, начиная с «Мастера снайпера » (1980) и заканчивая более чем двадцатью романами. В нескольких его самых популярных книгах фигурирует Боб «Гвоздезабиватель» Сваггер, снайпер морской пехоты, получивший прозвище за свое исключительное мастерство владения винтовкой. Серия о Бобе Ли Сваггере насчитывает одиннадцать книг, начиная с «Точки попадания» (1993), по которой в 2007 году был снят фильм «Стрелок» с Марком Уолбергом в главной роли.
«Стрелок» стал национальным телепроектом, который после непростого начала просуществовал три сезона (2016–2018). Премьера, запланированная на начало июля 2016 года, была деликатно отложена после нескольких перестрелок — массового убийства пяти полицейских в Далласе, за которым последовало убийство полицейского из Луизианы — и наконец вышла в эфир в ноябре. Главную роль Боба Ли Суэггера, бывшего снайпера морской пехоты, вынужденного вступить в бой, когда раскрывается заговор с целью убийства президента; его подставляют, несправедливо обвиняют и преследуют военные его собственной страны.
Роман «Цитадель» первоначально был опубликован как том в серии «Библиомистерии» (Нью-Йорк, «Таинственный книжный магазин», 2015).
Цитадель
Стивен Хантер
ПЕРВЫЙ ДЕНЬ
Самолет «Лайсандер» взлетел в кромешной темноте 4:00 по британскому стандартному военному времени. Пилот-офицер Мерфи использовал преобладающий юго-юго-западный ветер, чтобы набрать тягу в атмосфере, несмотря на то, что самолет имел репутацию самолета с коротким взлетом. Он слегка поднял его в воздух, почувствовал, что он превзошел свою удивительно низкую скорость сваливания, плавно подержал штурвал нажатым до тех пор, пока не достиг высоты 150 метров, а затем начал широкий левый крен, чтобы направить себя и своего пассажира в сторону оккупированной Франции.
Мерфи был профессионалом и выполнил множество миссий для своего подразделения, 138-й эскадрильи специального назначения, занимаясь внедрением и устранением агентов в координации с Сопротивлением. Но это не означало, что он был беспечным или бесстрашным. Сколько бы раз ты ни летал на территорию нацистов, это всегда был первый раз. Невозможно было предсказать, что может произойти, и он мог с таким же успехом оказаться в лагере для военнопленных или у стены палача, как и в своей казарме на базе ВВС Ньюмаркет.
Высокоплан с одним двигателем тихонько летел чуть выше отметки в 150 метров на высотомере, оставаясь незамеченным как британским, так и, спустя двадцать минут, немецким радаром. Ночь была безлунная, как и предпочитали, немного прохладная и сырая, температура на земле около четырех градусов Цельсия. Начало апреля 1943 года; до пункта назначения оставалось еще два часа пути – луг за Сюр-ла-Ган, деревней в сорока восьми километрах к востоку от Парижа. Там, если Бог и Люфтваффе будут на то воля, он отклонится от железнодорожных путей, найдет четыре огня на земле и посадит самолет между ними, зная, что они означают достаточную ровную местность и достаточный зазор между деревьями для самолета. Он высадит пассажира, крестьяне из какой-нибудь группы маки, которая будет принимать его в ту ночь (он так и не узнал), развернут самолет, и еще через сорок секунд он будет в воздухе, направляясь на запад, к чаю и варенью. Во всяком случае, это был идеальный вариант.
Он проверил компас на верхней части примитивной приборной панели «Лисандера» и дважды проверил курс (148® восток-северо-восток), уровень топлива (полный) и скорость (175 миль в час), и, как и ожидалось, через плексигласовое лобовое стекло ничего не увидел. Ничего хорошего не предвещало беды. Он знал, что это редкая неудачная ночь в войне и что ни один флот «Ланкастеров» не заполнил воздушное пространство и радиоволны, ведущие к целям в глубине Германии и обратно, а это означало, что ночные истребители Люфтваффе, Me110, не будут находиться в воздухе. Ни один Me110 никогда не сбивал «Лисандер», потому что они действовали на совершенно разных высотах и скоростях, но всему бывает первый раз.
За ним, сгорбившись, сидел агент по имени Бэзил Сент-Флориан, по служебной квалификации капитан армии, получивший в 1932 году офицерское звание в конной гвардии — хотя он и не садился на лошадь уже больше десяти лет. На самом деле Бэзил, румяный рыжеволосый громила с огромными усами, мало что знал о лошадях и мало интересовался ими. Ни сказочными традициями конной гвардии, ни кавалерией, ни даже армией. Он оказался там только после юности, печально известной своими грандиозными скандалами, обычно связанными со свиданиями с американскими актрисами и драками с аргентинскими игроками в поло. Его отец организовал ему назначение, как и многое другое для Бэзила, который имел обыкновение оставлять после себя всякий мусор, но, оказавшись в форме цвета хаки, Бэзил снова свернул на путь гламурного самоуничтожения, пока угрюмый парень из разведки не пригласил его выпить в «Будлс». Когда Бэзил узнал, что может делать необычные вещи и получать за это и деньги, и похвалу, он записался. Это было в 1934 году, и с тех пор Бэзил ни разу не пожалел о своем решении.
Как выяснилось, у него был талант к языкам, и он говорил по-французски, по-немецки и по-испански без малейшего акцента. Он мог сойти за представителя любой европейской национальности, за исключением ирландцев, хотя последнее было скорее принципиальным, поскольку он презирал ирландцев в целом. Они были такими шумными.
Ему нравилась опасность, и страх его не особо пугал. Он никогда не паниковал. Он гордился своим немалым остроумием, и его меткие замечания были известны в его компании. Он не боялся драться, кулаками или ножом, но гораздо больше предпочитал стрельбу, потому что был превосходным стрелком из пистолета и винтовки. Он побывал на сафари в пятнадцать лет, снова в двадцать два, и в третий раз в двадцать семь; он вполне привык видеть, как крупные млекопитающие погибают от огнестрельного оружия, поэтому это его не особенно беспокоило. Он достаточно хорошо разбирался в трофейной охоте, чтобы надеяться, что его работы никогда не окажутся на стене чужой коллекции.
Он долгое время занимался агентурной деятельностью, и кошмары тому подтверждение, плюс ящик, полный лент, которые кто-то рано или поздно должен был рассортировать, плюс три пулевых отверстия, неряшливый зигзагообразный шрам от ножа (не спрашивайте, пожалуйста, никогда не спрашивайте), а также пятнистые ожоги на спине и бедрах от долгой пытки. Наконец он заговорил, и ложь, которую он рассказал этому человеку, стала одним из его лучших воспоминаний. Другое его любимое воспоминание: как глаза его мучителя сузились, когда Бэзил душил его три дня спустя. Весело!
Бэзил замерз, дрожа под овечьей шкурой Королевских ВВС, надетой поверх комбинезона летчика Королевских ВВС, который, в свою очередь, был одет в черный шерстяной костюм потрепанного довоенного французского производства. Он неудобно сидел, прижавшись к парашюту, который даже не удосужился надеть. Ветер дул ему в лицо, потому что в какой-то авантюре левое окно «Лисандера» было пробито, и никто не удосужился его заменить. Он чувствовал вибрации, когда невзрачный двигатель Bristol Mercury XII бил по холодному воздуху, его энергия сотрясала все лонжероны, стойки и натянутую парусину самолета.
«Сейчас мы на связи через Ла-Манш, сэр», — раздался треск в наушниках, поскольку без них общение между пилотом и пассажиром было слишком затруднительным. «Десять минут до Франции».
«Понял, Мерфи, спасибо».
Наклонившись к неповрежденному окну по правому борту, Бэзил увидел черную поверхность Ла-Манша, сильно волнующуюся, воду, бурлящую и меняющуюся под мощным порывом холодного весеннего ветра. Каким-то образом она улавливала достаточно света от звезд, чтобы немного поблескивать, хотя и без романтики или красоты. Это просто напоминало ему о неприятных вещах и его отвращении к большим водоемам, которые, по его мнению, имели лишь три эффекта: они делали тебя мокрым, они делали тебя холодным или они делали тебя мертвым. Всех трех следовало избегать.
Со временем на сцене появилась темная масса, сползшая извне навстречу морю.
«Мёрфи, это Франция?»
«В самом деле, сэр, это так».
«Знаете, у меня не было возможности посмотреть план полета. В какой части Франции?»
«Нормандия, сэр. Джерри строит там форты, чтобы остановить вторжение».
«Насколько я помню, к западу находится полуостров, а на его оконечности расположен город Шербур?»
«Да, сэр».
«Скажите, если вы свернете на запад, то пересечете полуостров, верно? Тогда, не отклоняясь от курса, вы окажетесь на побережье?»
«Да, сэр».
«А с этого побережья, зная, что вы находитесь в западной подветренной стороне полуострова Шербур, вы могли бы легко вернуться домой, полагаясь на интуицию, то есть без компаса, верно?»
«В самом деле, сэр. Но у меня есть компас. Так зачем же…»
Бэзил наклонился вперед, держа в руках свой автоматический пистолет Браунинг калибра .380. Он выстрелил один раз, пистолет подскочил, вспышка залила кабину ярким светом, стреляная гильза разлетелась в разные стороны, шум был ужасный.
«Боже мой!» — взвизгнул Мерфи. «Что за чертовщина! Ты что, с ума сошел?»
«Совсем наоборот, старик, — сказал Бэзил. — А теперь сделай, как я предложил: сверни на запад, пересеки полуостров и найди мне береговую линию».
Мерфи отметил, что пуля попала точно в компас, разбила его стекло, сместила циферблат и унесла стрелку в пар.
НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ НАЗАД
«Бэзил, как там с выпивкой?» — спросил генерал.
«Превосходно, сэр», — ответил Бэзил. «Я выпиваю до семи, а иногда и до восьми порций виски за ночь».
«Великолепно, Бэзил, — сказал генерал. — Я знал, что ты нас не подведешь».
«Послушайте, — сказал другой генерал. — Я знаю, что этот человек известен своим остроумием, но мы занимаемся серьезным делом, и легкомыслие, возможно, уместное в офицерской столовой, здесь совершенно неуместно. Здесь не должно быть смеха, господа. Это Военный штаб».
Василий сидел в квадратном, унылом помещении глубоко под землей. Несколько тусклых лампочек освещали его, но освещали лишь карту Европы, прикрепленную к стене. В остальном помещение было ничем не примечательно. Стол был достаточно большим, чтобы на нем поместилось по меньшей мере дюжина генералов, но напротив Василия сидели только трое — ну, один из них был адмиралом — и один гражданский. Это чем-то напоминало устные собрания в Магдалине, если бы он удосужился на них присутствовать.
Комната находилась под зданием Казначейства в Уайтхолле, самым секретным из секретных сооружений в Британии военного времени. Будучи частью лабиринта других комнат — некоторые из них были офисами для административной или логистической деятельности, комната связи, а некоторые — спальными или столовыми помещениями — это было единственное сооружение в Англии, которое по праву можно было назвать логовом. Оно должно было находиться под вулканом, а не под большим офисным зданием. Премьер-министр сидел именно здесь со своими сотрудниками и принимал решения, которые отправляли тысячи людей на верную смерть, чтобы спасти десятки тысяч. По крайней мере, такова была теория. И именно поэтому от него так нагло пахло застоявшейся сигарой.
«Мой дорогой сэр, — сказал генерал, с которым Бэзил обсуждал свои пристрастия к выпивке, генералу, который не одобрил его слова, — когда в тебя стреляли за корону и страну столько раз, сколько в капитана Сент-Флориана, ты имеешь право задавать тон встрече, который, несомненно, приведет к тому, что в него будут стрелять еще много раз. Если ты не пережил первый день на Сомме, ты не сможешь с ним сравниться в этом отношении».
Другой генерал что-то недовольно пробормотал, но Василий почти не обратил на это внимания. В действительности это не имело значения, и, поскольку он считал себя обреченным в любом случае, теперь он больше не слушал тех, кто его не интересовал.
Генерал, который его поддерживал, обратился к нему, потерпев поражение. Его звали сэр Колин Губбинс, и он возглавлял организацию, к которой принадлежал Бэзил, называвшуюся довольно скучным названием «Управление специальных операций». Ее мандат заключался в том, чтобы «поджечь Европу», как сказал премьер-министр, когда придумал эту организацию и назначил генерала Губбинса ее руководителем. Это была организация, которая с радостью приняла бы в свои ряды Джека-потрошителя, возможно, даже повысила бы его в звании, а уж точно наградила бы. Она существовала прежде всего для уничтожения — людей, мест, вещей, всего, что можно было уничтожить. Было ли это просто дурной привычкой для тех, кто иначе не смог бы найти работу, или же это была долгосрочная стратегическая мудрость, еще не было определено. Это стало предметом значительных дебатов среди других разведывательных агентств, одно из которых было представлено генералом армии, а другое — адмиралом флота.
Что касается гражданского, он выглядел как вопрос викторины: кто из них чужой? Он был лет на тридцать моложе двух генералов и адмирала и не имел, как у них, этих властных, черствых лиц. Он был довольно красив, но в то же время слабоват, как тот парень, который всегда играет Фредди в любой постановке « Пигмалиона» , и не излучал такого блеска, как влиятельные люди. И все же вот он, юноша среди неандертальцев, и остальные, казалось, в какой-то мере ему уступали. Бэзил задавался вопросом, кто же он, черт возьми, такой. Но он понимал, что рано или поздно это выяснит.
«Вы все видели послужной список капитана Сент-Флориана, хотя он и строго засекречен. Он один из наших самых способных людей. Если это возможно, то это сможет сделать именно он. Уверен, прежде чем мы продолжим, капитан ответит на любые вопросы общего характера».
«Кажется, я помню ваше имя по крикетным полям, святой Флориан, — сказал адмирал. — Разве вы не были довольно известным бэтсменом в конце двадцатых годов?»
«У меня остались теплые воспоминания о хороших выступлениях в Итоне и Магдалене», — сказал Бэзил.
«В самом деле, — сказал адмирал. — Я всегда говорил, что спортсмены — лучшие агенты. Игровое поле приучает их к напряженной работе, быстрому, сообразительному мышлению и решительности».
«Однако я надеюсь, — сказал генерал, — что вы давно забыли о принципах честной игры. Джерри воспользуется этим против вас при любой возможности».
«Я убил китайского гангстера крикетной битой, сэр. Это как-то проясняет ситуацию?»
«Красно», — сказал генерал.
«Что сделали ваши люди, капитан?» — спросил адмирал.
«Он что-то производил, — сказал Бэзил. — Насколько я помню, это было связано с автомобилями».
«Немного туманно, да?»
«Всё довольно расплывчато. Кажется, я проработал на него несколько месяцев после того, как упал. Мои результаты были довольно неудовлетворительными. Мы расстались на плохих условиях. Он умер, прежде чем я пришёл в себя».
«Чем вы объясняете свою неудачу в бизнесе и неспособность угодить своему бедному отцу?»
«Я слишком нервничаю, чтобы сидеть за столом, сэр. Моя задница, простите за выражение, начинает сильно возбуждаться, если я слишком долго сижу на одном месте. Потом я напиваюсь, чтобы заглушить возбуждение, и в итоге оказываюсь в дешевых газетах».
«Кажется, я помню», — сказал адмирал. — «Что-то про актрису — 31-й, 32-й, кажется?»
«Прекрасная юная леди, — сказал Бэзил, — как жаль, что я так ужасно с ней обращался. Я постоянно вырывал дыни из ее фруктового салата, и она этого терпеть не могла».
«Гонконг, Малайзия, Германия до и во время Гитлера, битва в Испании — там немного стреляли, да? Наблюдали, как наши коммунисты сражаются с немцами генералиссимуса, да?» — спросил армейский парень. «Чехо, снова Франция, Дьепп, вы там были? Я тоже».
«Странно, что я вас не заметил, сэр», — сказал Бэзил.
«Полагаю, вы были далеко впереди. Понял, капитан. Хорошо, в профессиональном плане он кажется способным. Давайте приступим, сэр Колин».
«Да, — сказал сэр Колин. — С чего начать, с чего начать? Это довольно сложный вопрос, понимаете, и кто-то важный потребовал, чтобы вы были ознакомлены со всеми нюансами, прежде чем решите отправиться в путь».
«Сэр, я могу сэкономить нам всем много времени. Я решил пойти. Я официально вызываюсь добровольцем».
«Видите, это парень с характером», — сказал адмирал. «Мне это нравится».
«Просто у него подергивается ягодица», — сказал генерал.
«Не так быстро, Бэзил. Я настаиваю, чтобы вы нас выслушали, — сказал сэр Колин, — и молодой человек в конце стола тоже. Разве не так, профессор?»
«Да», — ответил молодой человек.
«Хорошо, сэр», — сказал Бэзил.
«Это довольно сложная, даже запутанная история. Пожалуйста, не обращайте внимания на нервно дергающуюся задницу и вашу потребность в виски. Постарайтесь изо всех сил».
«Я постараюсь, сэр».
«Превосходно. А теперь, хм, давайте посмотрим… о, да, думаю, с этого и нужно начать. А вы знаете путь к Иисусу?»
ПЕРВЫЙ ДЕНЬ (ПРОДОЛЖЕНИЕ)
Пролетело еще полчаса, затерявшись в грохоте самолета, вое ветра и темноте оккупированной Франции внизу. Наконец Мерфи произнес по внутренней связи: «Сэр, западное побережье полуострова Шербур уже совсем впереди. Я его вижу».
«Отлично, — сказал Бэзил. — Найдите место, куда меня можно посадить».
«Ах…»
«Да, а что случилось, пилот?»
«Сэр, я не могу просто так приземлиться, понимаете. Самолёт слишком хрупкий — там могут быть провода, выбоины, пни, канавы, грязь, Бог знает что. Всё это может повредить или даже разбить самолёт. Дело не столько во мне. Я не так важен. Дело, собственно, в самолёте. Джерри уже давно пытается раздобыть «Лисандр», чтобы использовать его против нас. Я не могу ему его дать».
«Да, я это вижу. Хорошо, тогда, может быть, высадите меня в реке с небольшой высоты?»
«Сэр, вы бы врезались в воду на скорости более 100 миль в час и отскочили бы от бортика, как бильярдный шар. Все кости разлетелись бы вдребезги».
«Вдобавок ко всему, я потеряю обувь. Это ужасно раздражает. Наверное, тогда мне придётся воспользоваться парашютом?»
«Да, сэр. Вы проходили обучение?»
«Запланировано было несколько раз, но я всегда находил предлог. Я не видел никаких разумных причин бросать совершенно исправный самолет в полете. Однако это было тогда, а теперь, увы, это уже сейчас».
Бэзил снял флисовую куртку Королевских ВВС, тяжелую кожаную куртку с овечьей подкладкой и почувствовал, как его пронизывает холодный ветер. Он дрожал. Он ненавидел холод. Он изо всех сил пытался застегнуть лямки парашюта, на котором сидел. Это оказалось довольно сложно. Казалось, он никак не мог застегнуть левую плечевую лямку в то, что выглядело как соединительный узел — круглое замкообразное устройство, прикрепленное к правой плечевой лямке посередине груди. Он пропустил этот момент и сразу перешел к набедренным лямкам, которые, казалось, защелкнулись идеально, но затем заметил, что вставил обе лямки не в те пазы, и не мог расстегнуть левую. Он приложил дополнительные усилия и смог исправить ситуацию.
«Я спрашиваю: как давно этот парашют здесь? Он весь ржавый и затвердевший».
«Что ж, сэр, эти самолеты не предназначены для прыжков с парашютом. Их главное преимущество — короткий взлет и посадка. Идеально подходят для высадки и доставки агентов. Так что нет, боюсь, никто особо не обращал внимания на парашют».
«Черт возьми. Я думал, вы, ребята из Королевских ВВС, справитесь лучше. Битва за Британию, эти немногие, все такое».
«Уверен, что парашюты на истребителях «Спитфайр» и «Харрикейн» содержались в лучшем состоянии, сэр. Позвольте мне принести официальные извинения разведывательным службам от имени Королевских ВВС».
«Ну, пожалуй, сойдет», — фыркнул Бэзил. Каким-то образом ему наконец-то удалось застегнуть левый ремешок примерно на нужном месте, но он понятия не имел, затянут ли он слишком туго, слишком свободно или даже стоит ли его правильно расположить. Ну что ж, приходится делать то, что нужно. Вставать, вставать и играть в игру, что-то в этом роде.
«Я не говорю тебе, Мерфи, о твоей работе, но думаю, тебе следует опуститься ниже, чтобы мне не пришлось так далеко ходить».
«Совсем наоборот, сэр. Мне нужно подняться выше. Парашют не раскроется полностью на высоте 150 метров. Минимум 240 метров, тысяча — гораздо безопаснее. На высоте 150 метров или ниже это как бросить тыкву на тротуар. Очень неприятный звук, много брызг, луж и пятен. Ни за что бы не советовал этого делать, сэр».
«Всё идёт совсем не так, как я ожидал».
«Я поднимусь на высоту до тысячи. Сэр, секрет в том, что, выходя из самолета, вы должны оставаться сгорбленными. Если вы раскроетесь, ваши руки, ноги и туловище подхватят ветер, замедлят падение, а хвостовое крыло разрежет вас пополам или, по крайней мере, сломает позвоночник».
«Боже мой, — сказал Бэзил. — Как это ужасно».
«Я резко поверну влево, чтобы увеличить вашу скорость снижения за счет силы тяжести, что, по крайней мере теоретически, позволит вам избежать столкновения с хвостом самолета».
«Не уверен, что меня устраивает словосочетание „теоретически“».
«У этого устройства также нет автоматического раскрытия. После выхода из самолета необходимо потянуть за вытяжной шнур, чтобы открыть парашют».
«Я постараюсь это запомнить», — сказал Бэзил.
«Если вы забудете, то это, без сомнения, феномен тыквы».
«Хорошо, Мерфи, ты отлично меня проинформировал. Я внесу письмо в твое дело. А теперь давайте покончим с этой чепухой?»
«Да, сэр. Вы почувствуете крен самолета, с дверью у вас не должно возникнуть проблем, не забудьте снять наушники и микрофон на горле, и я дам сигнал к взлету. Просто вываливайтесь. Оторвите шнур, и вперед. Не напрягайтесь сильно при посадке — вы можете что-нибудь сломать или вывихнуть. Постарайтесь расслабиться. Это проще простого».
«Отлично справился, Мерфи».
«Сэр, что мне им сказать?»
«Расскажите им, что случилось. Вот и всё. Я с удовольствием буду злодеем. Как только я сбил компас, оставалось только делать, как я говорю, или идти домой. К тому же, я выше вас по званию. Они всё поймут, а если нет, то они слишком глупы, чтобы об этом беспокоиться!»
«Да, сэр».
Бэзил почувствовал сначала едва уловимое, а затем усилившееся притяжение гравитации, когда Мерфи потянул штурвал назад, и самолет взмыл ввысь. Ему пришлось добавить газа, поэтому звук оборотов и, как следствие, вибрации в каркасе самолета усилились. Бэзил отцепил дверь, немного выдвинул ее, но тут же ее подхватила волна от винта и захлопнула. Он снова немного приоткрыл ее, протиснулся к проему, с трудом протиснулся, добрался до последней точки, где можно было сказать, что он находится внутри самолета, и стал ждать.
Внизу проносилась кромешная тьма, кое-где освещенная лучами света. Место прыжка было совершенно неважно. Это могло произойти совершенно случайно. Он мог приземлиться на городской площади, в стоге сена, на кладбище, на крыше сарая или на полигоне СС. Решать будет Бог, а не Василий.
Мерфи поднял руку и, вероятно, крикнул: «Та-да!»
Бэзил снял наушники и микрофон и рухнул в ревущую темноту.
НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ НАЗАД (ПРОДОЛЖЕНИЕ)
«Конечно, — сказал Василий, — хотя я сомневаюсь, что мне разрешат совершить эту поездку. Путь к Иисусу включает в себя трезвость, чистый разум, послушание всем заповедям, позитивный настрой, уважение к старшим, регулярное богослужение и высокий уровень гигиены. Я, к счастью, не виновен ни в одном из этих пунктов».
«Проклятая беспечность, — сказал армейский генерал. — Неужели всё — повод для иронии, капитан?»
«Я постараюсь сдержать свои иронические порывы, сэр», — сказал Бэзил.
«На самом деле, он довольно забавный, — сказал молодой человек. — Героический парень, каким его представлял Ноэль Ковард».
«Трус — это педик, профессор».
«Но у него титанический ум».
«Господа, господа, — сказал сэр Колин. — Пожалуйста, давайте сосредоточимся на главной задаче, независимо от того, как нас раздражает или очаровывает беззаботность капитана Сент-Флориана».
«Тогда, сэр, — сказал Бэзил, — ответ без всякой иронии будет: нет, я не знаю пути к Иисусу».
«Я имею в виду не в общих чертах. Я имею в виду конкретно «Путь к Иисусу », брошюру, опубликованную в 1767 году шотландским священнослужителем Томасом Макберни. На самом деле он перечислил двенадцать шагов на этом пути, и я думаю, что вы получили высокую оценку, Бэзил. Вы упустили только бережливость, ежедневную молитву, холодные ванны и регулярные клизмы».
«А как насчет мастурбации, сэр? Это разрешено преподобным Макберни?»
«Сомневаюсь, что он слышал об этом. В любом случае, нас здесь интересует не содержание брошюры преподобного, а сам манускрипт. Вот что важно, бумага, на которой он писал чернилами, реальный физический объект». Он сделал паузу, переведя дыхание. «Проповедь началась с выступления перед прихожанами в том же году. Она имела большой успех — люди много говорили о ней и просили его повторять её снова и снова. Он так и делал, и стал, можно сказать, церковной знаменитостью. Затем ему пришло в голову, что он мог бы распространять Слово Божье более эффективно и подзаработать пару фунтов — в конце концов, он был шотландцем — если бы напечатал её и продал за шиллинг. Так он сделал чистовой экземпляр, который отнёс в типографию в Глазго, и разнёс копии по всем церквям и книжным магазинам. И снова это имело большой успех. Произведение росло и росло, и в конце концов он стал довольно состоятельным, настолько, что — и это моя любимая часть истории — он оставил кафедру и удалился в деревню, чтобы вести разгульный образ жизни и бороться с подагрой, продолжая при этом издавать религиозные брошюры, когда не спал в постели с одной-двумя местными проститутками».
«Я выражаю ему свою признательность», — сказал Бэзил.
«Как и все мы», — сказал адмирал.
«Чистая копия, написанная его собственной рукой, каким-то образом оказалась в собрании редких книг Кембриджской библиотеки. Именно её он переписал по своим заметкам к проповеди и лично передал типографии «Кармайкл и сыновья» по адресу Мидлсекс-лейн, 14, Глазго, для тщательного воспроизведения 1 сентября 1767 года. Подпись мистера Кармайкла на расписке, а также инструкции его сыну, непосредственному печатнику, написаны карандашом на титульном листе. Поскольку это оригинал, он, конечно же, невероятно редок, что делает его невероятно ценным. Его проповеди и простая вера не имеют к нему никакого отношения, только его редкость, поэтому библиотекарь в Кембридже так бережно его хранит. Понимаешь, Бэзил?»
«С вами, сэр, но не с вами. Я совершенно не понимаю, почему это должно интересовать разведывательную службу, тем более такого крошечного винтика, как Бэзил Сент-Флориан. Вы думаете, ознакомление с этим улучшит мой моральный облик? Мой облик определенно нуждается в нравственном совершенствовании, но я думаю, что любая книга Нового Завета справится с этой задачей так же хорошо, как и преподобный Макберни».
«Что ж, это, кстати, ключ к обнаружению предателя, Бэзил. Ты когда-нибудь слышал о книжном коде?»
ВТОРОЙ ДЕНЬ
В Англии было распространено ошибочное представление о том, что оккупированная Франция — мрачное, охваченное смертью место. Она была серой, серой, как немецкая форма, а завоеватели маршировали гусиным шагом, словно монголы, произвольно назначая французских граждан на расстрел, как им вздумается, без всякой причины, кроме прихоти, скуки и гуннской развращенности. Крики замученных пронзали тишину, доносясь из многочисленных пыточных подвалов гестапо. Повсюду звучала песня Хорста Весселя; свастики, изображенные на огромных красных знаменах, дерзко развевались повсюду. Тем временем крестьяне ходили уныло, буржуазия застыла в ужасе, городские власти были парализованы, и даже проститутки исчезли.
Бэзил знал, что это неправда. На самом деле, оккупированная Франция была довольно радостной. Французы почти не замечали своего завоевания, прежде чем вернуться к привычному, или непривычному, движению, поскольку немцы представляли собой огромный новый рынок. Фрукты, овощи, куски говядины и другие продукты сверкали в каждой витрине магазина, вина было в изобилии, даже в большом количестве (хотя и по завышенной цене), а проститутки были весьма активны. Возможно, позже, во время войны, ситуация изменится, но сейчас это было довольно прекрасное время. Сопротивление, если его вообще можно было назвать — а его было немного — ограничивалось маргинальными группами: студентами, коммунистами, богемой, профессорами — людьми, которые в любом случае были бы в противоречии с обществом; просто теперь им за это приписывали больше заслуг, и все это в обмен на подрыв ничтожного моста или взрыв железнодорожной линии, которую починили бы через несколько часов. Счастье царило по всей Франции.
Источник этой веселости был двояким. Во-первых, французы настаивали на том, чтобы оставаться французами, независимо от того, сколько танков патрулировало улицы и перекрестки. Защищенные своим невероятно высоким самомнением, они ничего не думали о немцах, рассматривая фельдграу как новый класс туристов, которых нужно обманывать, к которым нужно относиться свысока («Красное вино в качестве аперитива! Боже мой! ») и всячески игнорировать. И на шелковых знаменах развевалось гораздо меньше нацистских свастик, чем можно было бы предположить.
Вторая причина заключалась в огромной радости самих оккупантов. Немцы любили сыр, еду, проституток, достопримечательности и все удовольствия Франции, это правда, но им нравилось еще кое-что: что это была не Россия.
Это ощущение «не-России» делало каждый день радостным. Тот факт, что в любой момент их могли отправить в «Ис-Россию», преследовал их и подталкивал к новым вершинам сибаритского наслаждения. Каждое удовольствие имело меланхолическую нотку: тот, кто его испытывал, вскоре мог обстреливать 8,8-см снарядами противотанковое орудие, в то время как целые флотилии танков Т-34 обрушивались на них из снега, а вся эта драма разворачивалась при температуре минус тридцать один градус Цельсия на окраине города с непроизносимым названием, о котором они никогда не слышали, и в котором не было водопровода, красивых женщин или приличного алкоголя.
Так что во всей Франции никто из немецких подразделений не работал как следует, за исключением, пожалуй, экстремистов из СС. Но большая часть СС находилась где-то в другом месте, с удовольствием убивая сотни тысяч крестьян, позволяя своей ярости, гневу, мизантропии и чувству расового превосходства проявляться в реальном времени.
Таким образом, Бэзил не боялся случайных перехватов, прогуливаясь по улицам центра Брикебека, небольшого городка в сорока километрах к востоку от Шербура, в самом сердце Контантенского полуострова. Обитатели этого малоизвестного места были, мягко говоря, не самого высокого уровня и слишком быстро адаптировались к апатии гарнизонной жизни. Они слонялись туда-сюда, лениво, как собаки на весеннем солнце, в кафе, на своих редких блокпостах, вокруг городской ратуши, где гражданские чиновники теперь отдавали приказы французским бюрократам, которые нисколько не изменили своего поведения, и на аэродроме, где базировалась группа ночных истребителей Me110, чтобы перехватывать ночной поток бомбардировщиков Королевских ВВС, когда он направлялся к целям в южной Германии. Хотя днем небо было заполнено американскими бомбардировщиками, двухмоторные Me110 были недостаточно маневренны, чтобы сближаться с ними, и оставляли эту опасную задачу более молодым пилотам на более быстрых самолетах. 110 пилотов довольствовались тем, что маневрировали близко к «Ланкастерам», но не слишком близко, чтобы обрушивать на небо шквал артиллерийских снарядов, а затем возвращались к шнапсу и булочкам, заявляя о впечатляющем количестве сбитых самолетов, которое никто не воспринимал всерьез. Так что в целом атмосфера была сонной и скучной.
Базил благополучно приземлился примерно в восьми километрах от города. Ему повезло, как обычно, что он не врезался в курятник фермера и не разбудил петуха или мужчину, а приземлился на одном из полей, среди едва пробивающихся из земли картофельных пней. Он собрал свой парашют, снял свой комбинезон ВВС, оказавшись довольно потрепанным французским бизнесменом, и запихнул все свое снаряжение в кусты (закопать его он не мог, потому что а) ему не хотелось и б) у него не было лопаты, но в) даже если бы лопата была, ему все равно не хотелось бы). Он добрался до главной дороги и пошел в город, где тут же позавтракал яйцами, картофелем и помидорами в кафе на железнодорожной станции.
Он вежливо кивал каждому немцу, которого встречал, и до сих пор никому не привлекал внимания. Единственной его особенностью, свойственной профессии, был пистолет Браунинг, засунутый в поясницу и настолько плоский, что не просвечивал под костюмом и пальто. К левой лодыжке у него также была приклеена фотокамера Riga Minox. Однако самым важным элементом его снаряжения была уверенность в себе. Работа под прикрытием полна напряжения, но Бэзил делал это так часто, что суровые условия не доводили его до отчаяния, не сковывали его силы страхом. Он просто отключал воображение и считал себя главным, даря всем улыбки, кивки и подмигивания.
Но у него была цель. До Парижа оставалось полдня пути на поезде; следующий поезд отправлялся в четыре, и ему нужно было на него сесть. Но точно так же, как он не доверял партизанам, которые все еще ждали его прибытия в 320 километрах к востоку, он не доверял документам, предоставленным ему гениями-подделчиками из SOE. Вместо этого он предпочел получить свои собственные — то есть, настоящие, подлинные документы, включая разрешения на поездку, — и теперь он искал человека, который, судя по ужасающим фотографиям, мог бы быть достаточно похож на него.
День был приятный, и он бродил туда-сюда, в основном осматривая достопримечательности. Наконец он встретил человека, которого можно было принять за него: хорошо одетого горожанина в черном хомбурге и пальто, угрюмого и с официальным видом. Но строение лица было похоже: выступающие скулы и нос, похожий на нормандский топор. На самом деле этот человек мог быть его давно потерянным кузеном. (Если бы он захотел, Василий мог бы проследить родословную Святого Флориана до замка, расположенного всего в 100 километрах от того места, где он стоял сейчас, откуда в 1044 году происходили его нормандские предки — но, конечно, это ничего для него не значило.)
Среди умений Бэзила было карманное воровство, очень полезное для шпиона или агента. Он освоил его тонкости во время своей работы среди малазийских торговцев оружием в 1934 году, когда добрый старый мошенник с одним глазом и быстрыми руками по имени Малонг проникся к нему симпатией и показал ему основы этого ремесла. Малонг мог снять пушок с персика, настолько умелыми были его пальцы, и Бэзил оказался способным учеником. Он так и не перешел в класс по снятию пушка с персика, но карманный бумажник и конверты с документами должны были оказаться достаточно простыми в использовании.
Он применил классический приём — скрытое движение рукой и отвлечение внимания, детская забава, но явно эффективная здесь, во французской глубинке. Прикрыв левую руку газетой Le Monde за сегодня , он нечаянно толкнул её на углу улицы, извинился и сказал: «Сегодня я смотрел на воздушную мощь друзей ». Он указал вверх, где волна бомбардировщиков B-17 оставляла полосу в голубом небе своими нечёткими белыми инверсионными следами, мчась к Мюнхену или какому-нибудь другому баварскому пункту назначения, чтобы провести там день, полный разрушений. «Похоже, они никогда не перестанут наращивать свой флот. Но когда они победят, что они будут делать со всеми этими самолётами?»
Джентльмен, не подозревая, что за суматохой и риторикой скрывается ловкий рывок не только из пальто, но и из пиджака, последовал за вытянутой рукой прерывавшего его человека к антенной решетке.
«Американцы такие богатые, я думаю, что наши немецкие гости обречены», — сказал мужчина. «Я лишь надеюсь, что когда придет время им уезжать, они не озлобятся и не решат все взорвать».
«Поэтому мы должны уметь расположить их к себе, — сказал Бэзил, читая в глазах своей жертвы взгляд человека, стремящегося к примирению, — чтобы, когда они все-таки бросят свой отпуск, они уехали с джентльменским поведением. Да здравствует Франция! »
«В самом деле», — ответила жертва, сухо одобрительно улыбнувшись, а затем отвернулась, чтобы заняться гораздо более важным делом.
Базил прошел два квартала в противоположном направлении, еще два в третьем, затем повернулся к вокзалу. Там, в мужском туалете, он осмотрел свою добычу: 175 франков, удостоверение личности на имя Жака Пиена и немецкую туристическую справку «только для служебных целей», на обеих была размазанная черно-белая фотография г-на Пиена, усатого, почтенного и явно раздраженного унижением позировать для немецкой фотографии.
Он выпил кофе. Он подождал, улыбаясь всем вокруг, и за несколько минут до четырех подошел к окошку билетной кассы и, убедившись, что он действительно господин Пиен, оплатил билет и получил билет первого класса на рейс Шербур — Париж, отправляющийся в четыре часа дня.
Он вышел на платформу, единственный француз среди небольшой группы рядовых Люфтваффе, явно направлявшихся в Париж на выходные, чтобы насладиться развлечениями и весельем. Поезд прибыл, поскольку немцы проявили благоразумие и не стали вмешиваться в работу французской железнодорожной системы, лучшей на континенте. Извергая дым, локомотив дотащил свои семь вагонов до платформы и, с большим драматизмом пара, тормозов и металла, неохотно остановился. Базиль знал, где будет первый класс, и расстался с рядовыми и капралами немецких ВВС, которые втиснулись в другие вагоны.
В полупустом и удобном вагоне он сел. Поезд стоял… и стоял… и стоял. Наконец, в вагон вошел немецкий полицейский и без происшествий проверил документы всех, включая Бэзила. Но поезд так и не отправился.
Хм, это тревожно.
Менее решительный человек мог бы впасть в панику. Преступник заметил пропажу документов, позвонил в полицию, которая, в свою очередь, вызвала немецкую полицию. Довольно быстро они задержали поезд, опасаясь, что преступник попытается скрыться таким образом, и теперь оставалось только дождаться, пока отряд СС арестует последних евреев, прежде чем придет за ним.
Однако у Бэзила был здравый оперативный принцип, который теперь хорошо ему служил. Большинство плохих вещей не происходят. Происходит лишь банальное, скучное течение реальности. Худшее, что можно сделать, — это запаниковать. Паника выдаёт больше агентов, чем предателей. Паника — настоящий враг.
Наконец поезд тронулся.
Ага! Снова верно.
Но в этот момент дверь распахнулась, и вошел опоздавший полковник Люфтваффе. Он посмотрел прямо на Бэзила.
«Вот он! Вот шпион!» — воскликнул он.
НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ НАЗАД (ПРОДОЛЖЕНИЕ)
«Книжный код, — сказал Бэзил. — Я думал, это для бойскаутов. Лорд Баден-Пауэлл был бы очень рад».
«В самом деле, — сказал сэр Колин, — это прочное и почти непроницаемое устройство, очень полезное при определенных обстоятельствах, если его умело использовать. Но профессор Тьюринг — наш эксперт по кодам. Возможно, профессор, вы сможете просветить капитана Сент-Флориана».
«Действительно», — сказал молодой человек в твидовом костюме, назвав себя по имени. «В наши дни мы думаем, что все мы в курсе науки. У нас даже есть машины, которые выполняют некоторые изнурительные математические вычисления, ускоряя процесс. Иногда это работает, иногда нет. Но книжный код — древний, даже библейский, и то, что он сохранился так долго, является хорошим доказательством его применимости в определенных случаях».
«Понимаю, профессор. Я не ребёнок».
«Вовсе нет, конечно, учитывая вашу историю. Но прежде чем мы сможем перейти к изощренным махинациям, от которых может зависеть исход войны, необходимо разобраться в основных моментах».
«Просим вас продолжить, профессор. Не обращайте внимания на отвратительные манеры капитана Сент-Флориана. Мы прервали его игру в публичном доме ради этой встречи, и он сейчас в плохом настроении».
«Да, тогда. Книжный код основан на предположении, что и отправитель, и получатель имеют доступ к одной и той же книге. Поэтому это обычно обычный том, скажем, « Рассказы Лэмба из Шекспира». Я хочу отправить вам сообщение, скажем: «Встретимся в два часа дня на площади». Я листаю книгу, пока не нахожу слово «встречаться». Оно находится на странице 17, абзац 4, строка 2, пятое слово. Таким образом, первая строка в моем коде — 17-4-2-5. Если вы не знаете книгу, это бессмысленно. Но вы, зная книгу, имея ее, быстро находите 17-4-2-5 и встречаете слово «встречаться». И так далее, и тому подобное. Конечно, можно проработать вариации — мы можем заранее договориться, скажем, что для последнего обозначения мы всегда будем использовать значение минус два, то есть на два целых числа меньше. Так, в этом случае слово «встречаться» фактически будет находиться по адресу 17-4-2-3. Более того, выбирая книгу в качестве дешифратора, можно, конечно же, выбрать обычную книгу, которая не должна вызывать никакого ажиотажа, которую обычно можно встретить.
«Я понимаю, профессор, — сказал Бэзил. — Но тогда, если я правильно понял ваш вывод, какой смысл выбирать в качестве ключевой книги « Путь к Иисусу» преподобного Макберни , у которого существует только один экземпляр, и он хранится под замком в Кембридже? И, насколько мне известно, мы до сих пор контролируем Кембридж. Почему бы нам просто не поехать в Кембридж и не посмотреть на эту чертову книгу? Для этого вам не нужен такой человек, как я, готовый действовать сегодня же. Вам бы пригодился младший капрал».
«Действительно, вы наткнулись на это», — сказал сэр Колин. «Да, мы могли бы получить книгу таким образом. Однако, сделав это, мы бы сообщили и отправителю, и получателю, что знаем об их замысле, что они являются нашими агентами и ведут операцию, в то время как наша цель — расшифровать код, не давая им об этом знать. Вот почему, увы, простая поездка в библиотеку для младшего сержанта невозможна».
«Надеюсь, я достаточно умна, чтобы не заснуть, несмотря на все эти морщины, господа. У меня уже болит голова».
«Добро пожаловать в мир шпионажа, — сказал сэр Колин. — У всех нас болит голова. Профессор, пожалуйста, продолжайте».
«Действительно, весь контент библиотеки находится под контролем всего одного человека», — сказал Тьюринг. «Он — старший библиотекарь этого учреждения. Увы, его преданность такова, что она, вопреки надеждам и ожиданиям, направлена не на собственную страну. Вместо этого он принадлежит к высшей касте, увлеченной другой идеологией, и именно этой идеологии он отдает свою глубочайшую верность. Он много лет служил своим хозяевам в качестве «поисковика талантов», то есть человека, который смотрит на перспективных студентов, выбирает тех, кто обладает острым политическим умом и хорошими связями, прогнозирует их восхождение и переманивает их на свою сторону в качестве секретных агентов, используя всевозможную болтовню, которая апеллирует к сентиментальному романтическому уму типичного английского высокопоставленного идиота. Таким образом, он сеет семена нашей гибели, которые, несомненно, прорастут через несколько десятилетий. Он также выполняет другие мелкие задачи, работая в качестве подставного лица, предоставляя конспиративную квартиру, распределяя секретный фонд и так далее. Он предан делу до предела и умрет скорее, чем предаст свою идеологию, а некоторые здесь предложили пулю в...» Мозг, напротив, имеет свои недостатки, но на самом деле, согласно извращенным правилам игры, живой шпион на месте стоит больше, чем мертвый шпион в земле. Поэтому его нельзя беспокоить, беспокоить, на него нельзя тяжело дышать — его нужно оставить в полном покое.
«И, как следствие, вы ни при каких обстоятельствах не сможете получить доступ к книге. Вы даже не знаете, как она выглядит?» — спросил Бэзил.
«У нас есть описание из тома, изданного в 1932 году, под названием «Сокровища Кембриджской библиотеки». »
«Я могу догадаться, кто это написал», — сказал Бэзил.
«Ваше предположение верно, — сказал сэр Колин. — Оно мало что нам говорит, кроме того, что состоит из тридцати четырех страниц формата Foolscap, написанных аккуратным пером опытным писцом, работающим от руки. Его эксцентричность заключается в том, что время от времени автора охватывало апостольское блаженство, и он украшал поля созвездиями парящих крестов, провозглашая свою любовь ко всему христианскому. Преподобный Макберни явно был склонен к религиозным экстазам».
«А библиотекарь склонен к непробиваемой безопасности, — сказал адмирал. — Придет время, когда я с удовольствием убью его вашей крикетной битой, капитан».
«Увы, мне не удалось отстирать пятна крови, и я оставил текст на малайском языке. Позвольте мне подытожить то, что, как мне кажется, я знаю на данный момент. По какой-то причине у немцев есть сотрудник в Кембриджской библиотеке, контролирующий доступ к определенному тому 1767 года. Предположительно, они отправили агента в Лондон с закодированным сообщением, на которое он сам не знает ответа, возможно, из соображений безопасности. Оказавшись в безопасности, он подойдет к этому недобросовестному библиотекарю и покажет ему код. Этот недобросовестный библиотекарь изучит рукопись, расшифрует ее и даст ответ нацистскому шпиону. Полагаю, это оперативный план. Он ловко обходит радиосвязь, как вы говорите, его невозможно взломать, не предупредив о том, что сама сеть находится под большим подозрением, и, получив сообщение, оперативный шпион сможет продолжить свою миссию. Это всё?»
«Почти», — сказал сэр Колин. «В принципе, да, вы правильно поняли суть — мужественно всё сделали. Однако с игроками у вас не совсем то, что нужно».
«Значит, мы воюем с кем-то, о ком я ничего не знаю?» — спросил Бэзил.
«Действительно, и это печально. Да. Советский Союз. Всё это — русское, а не немецкое дело».
ВТОРОЙ ДЕНЬ (ПРОДОЛЖЕНИЕ)
Если в голове Бэзила и мелькнула паника, он не поддался ей, хотя сердце колотилось в груди, словно в него вбили острый немецкий стальной гвоздь. Он подумал о своей таблетке ЛСД, но она лежала в нагрудном кармане. Затем он подумал о пистолете: успеет ли он достать его вовремя, чтобы обезвредить нескольких из них, прежде чем наброситься на себя? Сможет ли он хотя бы убить этого ухмыляющегося немецкого идиота, который… но тут он заметил, что эта характеристика была дана почти с юмором.
«Вы, должно быть, шпион», — сказал полковник, от души смеясь, сидя рядом с ним. «А зачем бы вы сбривали усы, если не для того, чтобы отправиться на какую-нибудь гламурную подпольную миссию?»
Бэзил рассмеялся, возможно, слишком громко, но в груди его сердце все еще бешено колотилось. Он скрыл свой испуг за искренним, притворным смехом и вернулся с таким же шутливым: «А, это? Кажется, зимой кожа моей жены становится сухой и очень чувствительной, поэтому я всегда сбриваю ее на несколько месяцев, чтобы дать красавице отдохнуть от щетины».
«Это помогает выглядеть моложе».
«Спасибо».
«Честно говоря, я так рад, что вас обнаружил. Сначала я думал, что это не вы, но потом подумал: Гюнтер, Гюнтер, кто бы мог похитить владельца единственной гостиницы в городе и подменить его дублером? Англичане не такие уж и умные».
«Единственное, в чем они хороши, — сказал Бэзил, — это ткачество твида. Английский твид — лучший в мире».
«Согласен, согласен», — сказал полковник. «До всего этого я довольно часто туда ездил. По делам, понимаете».
Выяснилось, что полковник, летчик времен Первой мировой войны, представлял берлинскую фирму по производству тоников для волос, руководство которой, по крайней мере до 1933 года, мечтало выйти на английский рынок. Полковник совершал поездки в Лондон в надежде заинтересовать крупные универмаги в продаже линейки кремов для волос на основе ланолина для мужчин, но с ужасом узнал, что рынок контролируется британской компанией, производящей Brylcreem, и будет использовать свое значительное влияние, чтобы не допустить немцев на него.
«Можете себе представить, — сказал полковник, — что в двадцатые годы между Германией и Великобританией шла ожесточенная борьба за рыночное преимущество в сфере смазывания волос британских джентльменов? Я считаю, что наш продукт был намного лучше этой английской жижи, поскольку в нем не было спирта, а спирт сушит волосяной стержень, лишая его блеска, но должен сказать, что британская упаковка все-таки победила, как ни крути. Мы никак не могли придумать упаковку, которая бы пришлась по вкусу британскому джентльмену, не говоря уже о слогане. Немецкий язык не располагает к слоганам. Наши попытки придумать слоганы были нелепыми. Мы слишком серьезны, и наш язык похож на картошку в подливке. В нем нет ни капли легкости. Лучшее, что мы смогли придумать, это: «Наш тоник очень хорош». Таким образом, мы подарили миру Ницше, а не Вудхауса. В любом случае, когда Гитлер пришел к власти и военно-воздушные силы получили новый импульс, мы ушли с рынка масел для волос и вернулись в кабину пилота».
Оказалось, что полковник был прирожденным собеседником. Он направлялся в Париж в трехдневный отпуск, чтобы встретиться со своей женой и провести «заслуженный, если позволите мне так сказать» отдых. У него были забронированы номера в отеле «Ритц» и в нескольких четырехзвездочных ресторанах.
Бэзил быстро сообразил: человек, у которого он украл документы, был каким-то коллаборационистом и считал своим долгом подлизываться ко всем высокопоставленным немецким офицерам, видимо, видя финансовые выгоды от сговора с оккупантами. Выяснилось также, что этот немецкий дурак был мягким и податливым в вопросах подхалимства, и он принял льстивое поведение француза за настоящую привязанность, и ему очень хотелось завести настоящего друга среди знатных французов. Поэтому Бэзил посвятил шесть часов беседе с этим идиотом, посоветовав себе свести автобиографические подробности к минимуму на случай, если настоящий человек уже что-то рассказал, и он опровергнет что-то ранее установленное.
Это оказалось совсем несложно, поскольку немецкий полковник продемонстрировал невероятно раздутое эго, которое он выразил через автобиографический порыв, так что он практически за долгие минуты рассказал Бэзилу историю своей жизни, сплетничая о жадности Геринга и нежелании ночных истребителей сближаться с «Ланкастерами», о безумии Гитлера, напавшего на Россию, о том, как сильно он, полковник, скучает по жене, как он беспокоится о своем сыне, пилоте «Штуки», и как ему грустно, что цивилизованные европейцы снова враждуют друг с другом, и так далее, и тому подобное, но, по крайней мере, с евреями разберутся раз и навсегда, независимо от того, кто в итоге победит. Он будоражил Базиля инсайдерской информацией о своей базе и эскадрилье, которой командовал, — 9-й ночной истребительной эскадре, — и о постоянных призывах в Россию, которые лишили её материально-технического обеспечения, связи и охраны, пока не остался лишь костяк из летчиков и механиков. И всё же они находились под давлением командования Люфтваффе, требующего сбить ещё больше британских солдат для снятия ночных бомбардировок Берлина. Проклятые британцы и их жестокие методы ведения войны! Этот человек считал себя интересным собеседником, и его присутствие, казалось, отвлекало внимание других немецких офицеров, которые приходили и уходили во время поездки в этот великий город. Он казался настолько чертовски цивилизованным, что почти забываешь о войне.
—
Оказалось, что одним из немногих зданий в Париже, перед которым висел настоящий нацистский флаг, была штаб-квартира бывшей страховой компании по адресу: улица Ги де Мопассан, 14, шестой округ. Однако флаг представлял собой нечто незначительное, всего лишь вытянутый флаг, безвольно висевший на шесте на пятом этаже. Никто из новых обитателей здания не обратил на него особого внимания. Это была официальная штаб-квартира парижского отделения Абвера, немецкой военной разведки, умело управляемой из Берлина адмиралом Канарисом и начинающей приобретать репутацию не слишком-то ярой сторонницы Гитлера.
В основном это были просто полицейские. И они привнесли в свою новую штаб-квартиру полицейские черты: диспепсию, чрезмерное курение, дешевые костюмы, обвисшие арки и глубокий цинизм по отношению ко всему, но особенно к человеческой природе и еще более особенно к понятиям чести, справедливости и долга. Однако они страстно верили в одно дело: не вмешиваться в дела России.
«А теперь посмотрим, есть ли у нас что-нибудь», — сказал гауптман Дитер Махт, начальник отдела III-B (контрразведка) парижского отделения, на своем ежедневном совещании в три часа дня, аккуратно намазывая масло на круассан. Он обожал круассаны. В их гармоничном сочетании было что-то восхитительное — нежность корочки, которая, отслаиваясь, сменялась тягучей основой, слоистость, сладость начинки, все это было величественным творением, которому не мог сравниться ни один немецкий пекарь, даже с отрубленными пальцами и помешанный на глазури.
«Хм», — сказал он, просматривая различные отчеты, поступившие со всей страны. Около пятнадцати человек, все бывшие детективы, как и он сам, все в потрепанной штатской одежде, как и он сам, все с небрежно закреплёнными на поясе нечищеными пистолетами «Вальтер», ждали его вердикта. Он был летчиком времен Первой мировой войны, настоящим асом, а затем звездой Гамбургского отдела убийств до этой войны, и имел репутацию человека с острым умом, когда дело касалось выявления закономерностей в, казалось бы, несвязанных событиях. Большинство арестов в III-B были произведены благодаря ловким умозаключениям, сделанным капитаном Махтом.
«Вот это интересно. Что вы об этом думаете? Оказывается, в Сур-ла-Гане, примерно в сорока километрах к востоку отсюда, некий человек, известный своими связями с ближайшим окружением Маки, был замечен рано утром возвращающимся домой один. Однако никакой активности Маки в этом районе не наблюдалось с тех пор, как мы арестовали Пьера Думене прошлой осенью и отправили его в Дахау».
«Возможно, — сказал лейтенант Абель, его заместитель, — он был на совещании, и они снова активизировались. Вылов крупной рыбы сетью лишь на короткое время замедляет их активность, понимаете?»
«Они бы провели такое совещание раньше. Французы любят поспать. В конце концов, они почти проспали весь 1940 год. Какая миссия заставляет маки просыпаться по ночам? Кто-нибудь знает?»
Никто.
«Внедрение британских агентов. Они любят сотрудничать с британцами, потому что те предоставляют им огромное количество оборудования, которое можно продать на чёрном рынке или использовать против внутренних врагов после войны. Поэтому они всегда с радостью откликнутся на призыв в SOE, ведь добыча слишком хороша, чтобы от неё отказаться. И такие внедрения будут происходить поздно ночью или рано утром».
«Но, — сказал лейтенант Абель, — я тоже ознакомился с отчётами, и там нет никаких сведений о деятельности авиации в этом районе в ту ночь. Когда британцы высаживают «Лизандры», какой-нибудь фермер всегда звонит в ближайший полицейский участок, чтобы пожаловаться на низколетящих лётчиков в темноте ночи, пугающих коров. Никогда не стоит пугать коров крестьянина; он станет вашим врагом на всю жизнь. Поверьте мне, гауптман Махт, если бы «Лизандр» приземлился, мы бы узнали об этом из жалоб».
«Именно так», — сказал Махт. «Возможно, наш британский гость по какой-то причине не прибыл и разочаровал ячейку Сопротивления в Сюр-ла-Гане, которая в ту ночь ничего не получила. Но если я не ошибаюсь, в ту же ночь поступили жалобы от крестьян из окрестностей Брикебека, недалеко от Шербура».
«У нас там база ночных истребителей, — сказал Абель. — Самолеты прилетают и улетают всю ночь — это бессмысленно».
«В ту ночь налетов не было», — сказал Махт. «Поток бомбардировщиков направился на север, в Пруссию, а не в Баварию».
«Что, по-вашему, в этом важного?»
«Предположим, по какой-то причине наш парень не доверяет ни банде из Сур-ла-Гана, ни Сопротивлению. В конце концов, оно довольно хорошо проникло в ряды Сопротивления. Поэтому он приказывает своему пилоту доставить его в другое место».
«Они не могут убить Лизандерса где попало, — сказал другой мужчина. — Это нужно спланировать, организовать, зажечь факелы. Вот почему это так уязвимо для наших расследований. Столько людей — кто-то всегда что-то говорит, может быть, не с нами, но с кем-то, и это всегда до нас доходит».
«В инциденте в Брикебеке описывался рёв, а не вздох или предсмертный пук. Рёв был бы похож на звук прыжка с парашютом, когда Лисандр набирает высоту. Обычно они летают на высоте 500 футов, и любой агент, совершивший прыжок с такой высоты, наверняка бы получил травму головы и костей. Так вот, самолёт набирает высоту, этот парень катапультируется, и вот он здесь».
«Зачем ему рисковать, совершая ночной десант на вражескую территорию? Он мог бы приземлиться прямо перед домом гестапо. Гауптштурмфюрер Бох был бы от этого в полном восторге».
На самом деле детективы Абвера ненавидели Боха больше, чем французы и англичане вместе взятые. Он мог отправить их в Россию.
«Я возвращаю это тебе, Уолтер. Раскрой свой мозг за пределами тех ленивых рамок, в которых он сейчас сонно находится, и придумай теорию».
«Хорошо, сэр, я притворюсь сумасшедшим, как и вы. Я предположу, что этот фантомный британский агент очень хитер, очень старомоден, умён до мозга костей. Он не доверяет маки, да и не должен. Он знает, что мы в конце концов всё услышим. Поэтому он импровизирует. Просто ему не повезло, что его самолет разбудил коров возле Брикебека, пожаловались крестьяне, и поэтому то, что он не хотел, чтобы мы знали, мы и так знаем. Достаточно ли это безумно для вас, сэр?»
Махт и Абель постоянно подначивали друг друга, и, по сути, они не очень-то друг друга любили. Махт всегда беспокоился о «бывшей России», а не о «не-России», в то время как у младшего Абеля были семейные связи, которые уберегли его от миллионов сталинских танков, монголов и всего этого ужасного снега.
«Очень хорошо, — сказал Махт. — Я так это понимаю. Знаете, когда эти парни приезжают, они устраивают много беспорядков. Если мы их не остановим, может быть, мы окажемся на противотанковом орудии в России. Кто-нибудь здесь заинтересован в такой смене работы?»
Это, безусловно, быстро заставило всех замолчать. Махта даже испугало то, что он смог сказать такое.
«Я сделаю несколько звонков, — сказал Абель. — Посмотрим, не происходит ли чего-нибудь необычного».
Ему не потребовалось много времени. В префектуре Брикебек полицейский зачитал ему протокол о происшествиях за день, из которого он узнал, что видный бизнесмен-коллаборационист заявил о краже у него документов. Его арестовали за продажу бензина на черном рынке, и он не смог представиться. С ним грубо обращались, пока не установили его личность, и он поклялся пожаловаться в Берлин, поскольку был сторонником Рейха и требовал большего уважения от оккупантов.
Абель узнал, что его звали Пиенс.
«Хм», — сказал Махт, человек рассудительный. «Если агент изначально собирался в Сюр-ла-Ган, то, кажется, его конечным пунктом назначения будет Париж. В Брикебеке или Сюр-ла-Гане ему особо нечем заняться. Так как же он сюда доберется?»
«Очевидно, железная дорога — единственный путь».
«Именно так», — сказал гауптман Махт. «Во сколько прибывает поезд из Шербура? Нам следует встретить его и посмотреть, не путешествует ли кто-нибудь по документам, принадлежащим господину Пиенсу. Уверен, он захочет, чтобы их вернули».
НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ НАЗАД (ПРОДОЛЖЕНИЕ)
«Меня дезинформировали?» — спросил Бэзил. «Мы что, воюем с русскими? Я думал, они наши друзья».
«Хотелось бы, чтобы всё было так просто, — сказал сэр Колин. — Но так никогда не бывает. Да, в каком-то смысле мы воюем с Германией и живём в мире с Россией. С другой стороны, этот Сталин — хитрый старый грубиян, от которого до небес воняет кровавыми убийствами, и поэтому он считает, что все — его двойники, одинаково циничные и злобные. Так что, хотя мы с ним дружим на определённом уровне, он всё равно шпионит за нами на другом уровне. И поскольку мы знаем, что он чудовище, мы всё равно шпионим за ним. Всё это — разные сферы. Иногда чертовски трудно во всём этом разобраться, но все присутствующие в этой комнате сходятся в одном: в тот момент, когда верёвка на шее господина Гитлера оборвётся, начнётся следующая война, и она будет между нами, Западом, и ними, Востоком».
«Довольно удручающе, — сказал Бэзил. — Казалось бы, мы добились чего-то большего, чем просто подготовили почву для следующей войны».
«Так бывает, увы, в нашем печальном мире. Но, Василий, я думаю, тебе будет приятно узнать, что конечная цель этой небольшой авантюры, которую мы для тебя готовим, — помочь русским, а не навредить им. Конечно, это выгодно и нам, без сомнения. Но нам нужно помочь им увидеть определенную истину, в которую они не хотят верить из-за различных неврозов и паранойи Сталина».
«Видите ли, — сказал генерал, — он бы гораздо больше нам доверял, если бы мы открыли второй фронт. Он невысоко оценивает наши действия в Северной Африке, где наши потери составляют примерно одну пятидесятую часть его потерь. Он хочет, чтобы наших солдат истребили на французских пляжах в таких же масштабах, как и его солдат. Тогда он поймет, что мы серьезно настроены на борьбу с союзниками. Но второй фронт в Европе — это еще очень далеко, возможно, два года. До этого времени сюда должно высадиться много американских солдат и техники. А пока мы действуем наугад, перегруппировываемся, неправильно понимаем и неверно истолковываем. Надеемся, именно здесь вы найдете свое место. Ваша задача, как вы узнаете по итогам этой ужасной встречи примерно через два дня, — пролить свет на ситуацию и развеять наши сомнения, перегруппировки и неверное толкование».
«Надеюсь, я смогу помочь», — сказал Бэзил. «Однако моя специализация — это взрывы».
«В этот раз вам нечего взрывать, — сказал сэр Колин. — Вы просто помогаете нам кое-что объяснить».
«Но раз уж вы позволяете мне задавать неограниченное количество вопросов, откуда вы всё это знаете?» — спросил Василий. «Вы говорите, что Сталин настолько параноик и неуравновешен, что не доверяет нам и даже шпионит за нами, вы знаете, что этот шпион существует и занимает выгодное положение, и что его личность, как я полагаю, была раскрыта этим абсурдным методом с использованием книжного кода, и всё же на этом ваши знания заканчиваются. Я совершенно сбит с толку. Вы так много знаете, а потом всё обрывается. Мне кажется, вы скорее должны знать всё или ничего. У меня ужасно болит голова. Это дело чертовски запутанное».
«Хорошо, тогда мы вам расскажем. Думаю, вы имеете право знать, раз уж мы предлагаем отправить именно вас. Адмирал, поскольку это был ваш триумф на службе, я оставляю это на ваше усмотрение».
«Спасибо, сэр Колин», — сказал адмирал. «В вашем очень насыщенном 1940 году вы, вероятно, даже не заметили одну из самых незначительных войн в мире. Я имею в виду, была наша война с немцами в Европе и вся эта блицкриг-война, война Японии с китайцами, Муссолини в Эфиопии, и я, вероятно, еще несколько не упомянул. 1940 год был очень удачным годом для войн. Однако, если вы посмотрите на последние страницы «Таймс » , вы обнаружите, что в ноябре 1939 года Советский Союз вторгся в Финляндию. Граница между ними является предметом спора с 1917 года. Русские рассчитывали на легкую победу, собрав в десять раз больше солдат, чем финны, но финны преподали им чрезвычайно суровые уроки зимней войны, и к началу 1940 года горы замерзших трупов стали огромными. Война бушевала четыре долгих месяца, убив тысячи людей на нескольких километрах замерзшей тундры, и в конечном итоге, поскольку жизни ничего не значат для коммунистов, русские одержали победу, по крайней мере, в той степени, в которой они насильно заключили мир на выгодных для них условиях». условия."
«Мне кажется, я кое-что об этом слышал».
«Превосходно. Чего вы не слышали, как и никто другой, так это того, что в бункере Красной Армии, захваченном финнами ценой больших потерь, был найден полусгоревший кодовый справочник. Поскольку мы на Западе бросили финнов, во время войны их спонсировал и снабжал Третий рейх. Если вы увидите какие-нибудь фотографии с войны, вы подумаете, что они из Сталинграда, потому что финны покупали свои каски у немцев. Таким образом, можно было ожидать, что такое ценное разведывательное сокровище, как кодовый справочник, даже полусгоревший, вскоре окажется в руках немцев».
«Однако у нас был очень хороший человек в Финляндии, и ему каким-то образом удалось завладеть им. Русские думали, что он сгорел. Немцы даже не знали о его существовании. Половина кода на самом деле не просто лучше, чем ничего, это намного лучше, чем ничего, и фактически это почти целая кодовая книга, потому что такой умный человек, как молодой профессор Тьюринг, может расшифровать большинство сообщений».
«Я к этому не имел никакого отношения», — сказал профессор. «В Блетчли-Парке до моего прихода работали очень способные люди».
Что же , подумал Бэзил, представляет собой Блетчли-Парк?
«Таким образом, мы смогли читать и в основном понимать советские коды низкого и среднего уровня с 1940 года. Именно так мы узнали о библиотекаре из Кембриджа и нескольких других цепких парнях, которые, хотя и говорят на высоком англиканском языке и знают, куда ставить мизинец на чашку чая, хотят, чтобы наша Британия окрасилась в красный цвет, а таких, как мы, встали у стены и были расстреляны за преступления против рабочего класса».
«Это, безусловно, испортит мою сетку. Впрочем, прежде чем мы продолжим, позвольте мне подвести итог?» — сказал Бэзил.
"Если вы можете."
«Взломав российскую криптографию, вы знаете, что высокозащищенный, тщательно охраняемый код книги был передан будущему российскому шпиону. В нем содержится имя крайне важного британского предателя, находящегося где-то на государственной службе. Когда он прибудет сюда, он отнесет код библиотекарю в Кембридже, предъявит свои документы, и библиотекарь достанет книгу преподобного Томаса Макберни « Путь к Иисусу»… подождите. Как сами русские могли бы… Ах, теперь я понимаю, все сходится. Библиотекарю, в отличие от нас, было бы легко сделать фотокопию книги и отправить ее в российскую службу».
«Это называется НКВД».
«Кажется, я это и так знал. Поэтому библиотекарь быстро расстегивает бирку с именем и передает ее новому агенту, а агент связывается с ним, возможно, в этом таинственном Блетчли-Парке, о котором профессор не должен был проговариваться…»
«Это была ошибка, профессор, — сказал сэр Колин. — Сегодня вечером вам не подадут молоко и печенье».
«Получается, я должен каким-то образом, не знаю каким, что-то сделать где-то, это, конечно, неприятный сюрприз, но это позволит вам опознать шпиона в Блетчли-Парке».
«Действительно, вы уловили суть».
«И тогда вы его арестуете».
«Нет, конечно, нет. Более того, мы его повысим в должности».
ВТОРОЙ ДЕНЬ/ТРЕТИЙ ДЕНЬ
Жаль, что поездка в Париж длилась всего шесть часов со всеми остановками в городе, ведь полковнику как раз исполнился 1914 год. Это было невероятно увлекательно. Муттер не хотел, чтобы он учился в летной школе, но его заворожил образ этих крошечных машин, выполняющих петли, вращения и пикирования, которые он видел — и подробно описывал Бэзилу — в Мюленберге в 1912 году, и он настаивал на том, чтобы стать летчиком.
Это были пытки, которые Базиль и представить себе не мог в подвалах гестапо, но наконец появился кондуктор, крикнув: «Париж, станция Монпарнас, пять минут, конечная станция».
«О, это было просто восхитительно», — сказал полковник. «Месье Пиен, вы — замечательный собеседник…»
За шесть часов Бэзил, возможно, произнес всего пять слов.
«—И меня радует, что у меня есть настоящий друг-француженец, несмотря на всю эту неразбериху с политикой, вторжениями, войнами и всем прочим. Если бы только больше немцев и французов могли встречаться так, как мы, как друзья, только представьте, насколько лучше бы стал мир».
Бэзил придумал шестое и седьмое слова: «Да, действительно».
«Но, как говорится, всему хорошему приходит конец».
«Должны быть. Вы не возражаете, полковник, если я ненадолго отлучусь? Мне нужно в туалет, и я предпочитаю первый класс здесь, а не туалеты на вокзале».
«Понятно. На самом деле, я буду сопровождать вас, месье , и… ой, пожалуй, нет. Я проверю свои документы, чтобы убедиться, что все в порядке».
Таким образом, помимо благословенной тишины, Базиль обрел некоторую свободу действий. Во время рассказа полковника — это было в 1911 и 1912 годах, во время отпуска в Кап-д'Антибе — ему пришло в голову, что подлинный г-н Пиенс, будучи явным коллаборационистом и стремясь не обидеть немцев, вполне мог сообщить о пропаже своих документов, и эта весть, учитывая немецкий опыт в контрразведке, могла дойти до Парижа. Таким образом, документы Пиенса внезапно стали взрывоопасными и могли привести его либо в Дахау, либо к Берлинской стене.
Он, шатаясь, прошагал по всей длине вагона — слава богу, здесь, в первом классе, сиденья не были такими тесными, как в маленьких купе второго класса! — и направился в туалет. По пути он осматривал потенциальных кандидатов: в основном немецких офицеров, отправившихся на выходные разгуляться вдали от своих гарнизонов, но среди них сидели по меньшей мере трое французских бизнесменов с приличным поведением, скованные, испуганные немцами, но в то же время обязанные чем-то там находиться. Только один из них был примерно того же возраста, что и Бэзил, но ему приходилось мириться с ситуацией.
Он дошёл до туалета, заперся внутри и быстро достал свои документы М. Пиенса, бросив их в мусорное ведро среди отвратительных комков салфеток. Более осторожным вариантом было бы разорвать их и выбросить в унитаз, но у него не было времени на осторожность. Затем он умылся, провёл пальцами по волосам, вытер лицо и вышел из туалета.
Четвертый справа. Мужчина в костюме, с довольно равнодушным лицом, нетерпеливый. В остальном, машина оживилась, пассажиры готовились к предстоящим проверкам безопасности. Война — это было такое неудобство.
Пробираясь по проходу, Бэзил притворился, что ему неудобно стоять на ногах из-за раскачивания поезда на рельсах, дважды чуть не споткнувшись. Затем он дошел до четвертого места справа, заставил колени подкоситься и, с криком паники, неуклюже упал, ухватившись левой рукой за плечо мужчины внизу, но все равно продолжал падать, все это выглядело как несчастный случай, поскольку одно потерявшее контроль тело врезалось в другое, контролирующее себя.
«О, простите, — сказал он, — извините, простите, мне очень жаль!»
Другой мужчина был настолько раздражен, что не заметил ловкого удара, которым Бэзил проткнул ему куртку и вырвал документы, тем более что давление на его левое плечо было настолько сильным, что не позволило заметить гораздо более тонкую уловку — удар отмычкой по мозгу.
Бэзил выпрямился.
«Простите, простите!»
«Фу, тебе следует быть осторожнее», — сказал знак.
«Попробую, сэр», — сказал Бэзил, обернувшись и увидев полковника в проходе, находившегося в метре от него и наблюдавшего за всей этой драмой с выгодной позиции.
—
Махт запросил подкрепление из отряда полевой полиции , организовал узкий проход у ворот с платформы в огромное куполообразное центральное пространство вокзала и стал ждать, пока поезд не появится в поле зрения. Вместо этого, увы, появился его заклятый враг, гауптштурмфюрер СС Бох, похожий на жабу нацист, истинный приверженец самодовольных амбиций, который везде ходил в своей черной парадной форме.
«Черт возьми, опять Махт!» — взорвался он, разбрызгивая возбужденную слюну повсюду. — «Ты же знаешь, что по протоколу обязан сообщать мне о любых арестах».
«Герр гауптштурмфюрер, если вы проверите папку сообщений вашего ординарца, то узнаете, что в десять тридцать вечера я позвонил и оставил уведомление о возможном аресте. Я не могу нести ответственность за оперативность вашего ординарца в передаче вам этой информации».
«Они рассчитывали меня не заметить, потому что, конечно же, я выполнял свой долг, руководя акцией против евреев, а не сидел в своем кабинете, пил кофе и курил».
«Повторюсь, я не могу отвечать за ваше расписание, господин гауптштурмфюрер». Конечно, у Махта был информатор в офисе Боха, поэтому он всегда точно знал, где находится эсэсовец. Он знал, что Бох находится в одной из своих поездок на охоту за евреями; его единственная ошибка заключалась в том, что Бох, который обычно не добивался успеха в подобных начинаниях, вернулся раньше, чем ожидалось. А Бох всегда терпел неудачу, потому что Махт всегда предупреждал евреев о предстоящем рейде.
«Как бы там ни было, это не имеет значения», — сказал Бох. Хотя формально оба были одного ранга — капитаны, — СС явно пользовались доверием фюрера, в то время как Абвер — нет, и поэтому его члены считали себя вправе контролировать ситуацию в любом столкновении. «Прошу вас, проинструктируйте меня, и я возьму ситуацию под контроль».
«Мои люди на месте, и нарушать мою обстановку было бы неэффективно. Если будет произведён арест, я, безусловно, отдам должное СС за их участие».
«Что мы здесь делаем?»
«Вблизи Брикбека, под Шербуром, наблюдалась активность авиации. Одномоторный моноплан внезапно резко изменил курс и поднялся на высоту, позволяющую спуститься на парашюте. Это наводило на мысль о визите британского агента. Затем были украдены документы человека из Брикбека, включая разрешение на поездку. Если бы британский агент находился в Брикбеке, его очевидной целью был бы Париж, и наиболее прямым путем был бы железнодорожный переезд, поэтому мы перехватываем ночной поезд Шербур-Париж в надежде арестовать человека, у которого находятся документы Огюста М. Пиена, ресторатора, владельца гостиницы и известного союзника Рейха, здесь, в Париже».
«Английский агент!» Глаза Боха загорелись. Это сокровище. Это медаль. Это повышение. Теперь он видел себя оберштурмбаннфюрером Бохом. Тот маленький толстячок, которого все мускулистые мальчишки называли Гретель и чьи трусики они завязывали в узел, теперь оберштурмбаннфюрер! Вот это им покажет!
«Если будет произведено задержание, заключенного следует передать СС для допроса. Я поеду в Берлин, если потребуется, Махт. Если ты будешь препятствовать действиям СС, ты знаешь, к чему это приведет».
Результат: «Русские танки приближаются со скоростью 300! Заряжайте снаряды. Готовьтесь к стрельбе!» «Сэр, я их не вижу. Снег слепит, пальцы онемели от холода, и всё вокруг замерзло!»
—
Несмотря на то, что полковник стал свидетелем дерзкой кражи, он ничего не сказал и никак не отреагировал. Его разум, очевидно, был настолько поглощен прекрасным 1912 годом и очарованием своего первого самостоятельного полета, что он был неспособен воспринимать новую информацию. Преступление, свидетелем которого он только что стал, не имело никакого отношения к замечательному французскому другу, которого так заворожила его история и чьи глаза излучали такое глубокое уважение, даже героическое преклонение; это нельзя было вписать ни в какие рамки, и поэтому он временно отложил это дело ради других удовольствий, таких как, еще впереди, рассказ о приключениях полковника во время Первой мировой войны, о том, как он пожал руку великому Рихтгофену, и о собственной катастрофе, завершившей его полет — левая рука навсегда повреждена. К счастью, с разбитой хвостовой частью он добрался до своих позиций, прежде чем с треском погибнуть в начале 1918 года. Это была одна из его любимых историй.
Он просто вежливо кивнул французу, который кивнул в ответ, словно ему было все равно.
Вскоре поезд подъехал к станции, издавая стоны и шипение пара, сильно вибрируя при остановке.
«Ах, Париж, — сказал полковник. — Между нами говоря, господин Пиен, я предпочитаю его Берлину. И особенно моя жена. Она с нетерпением ждёт этой небольшой поездки на выходные».
Они высадились организованно, немцы и французы вместе, но на платформе обнаружили, что у ворот вокзала возникла какая-то проблема с безопасностью: солдаты и эсэсовцы с автоматами стояли вдоль платформы, курили, но внимательно разглядывали пассажиров. Затем сотрудники службы безопасности закричали, что немцы должны идти налево, французы направо, и справа несколько угрюмых мужчин в фетровых шляпах и мешковатых плащах проверяли документы, удостоверяющие личность, и разрешения на проезд. Немцам достаточно было просто показать документы на отъезд, поэтому очередь двигалась гораздо быстрее.
«Что ж, господин Пиен, я вас здесь оставляю. Желаю вашей сестре удачи со здоровьем в Париже. Надеюсь, она поправится».
«Уверен, что так и будет, полковник».
«Прощайте».
Он помчался вперед и исчез за дверями в огромном пространстве. Очередь к Бэзилу медленно продвигалась вперед, и хотя она была короче, каждое прибытие на пункт контроля безопасности сопровождалось тщательной немецкой церемонией: документы внимательно изучались, сравнение с фотографиями производилось медленно, сумки и багаж обыскивались. Казалось, это длилось целую вечность.
Что ему оставалось делать? В этот момент было невозможно ускользнуть, скрыться за рельсами и перелезть через забор в город; немцы развернули слишком много сил безопасности для этого. Он также не мог надеяться проскользнуть под поездом; платформа находилась слишком близко к нему, и места для прохода не было.
Бэзил видел зловещий финал: по документу они увидят, что его лицо не похоже на фотографию, зададут ему пару вопросов и узнают, что он даже не видел документ и понятия не имеет, чьи это бумаги. Затем последует обыск, пистолет и фотоаппарат выдадут его, и его отправят в пыточный подвал. Единственной альтернативой была таблетка ЛСД, но сможет ли он достать её достаточно быстро?
В то же время, сужение перспектив в некотором смысле приносило облегчение. Не нужно было принимать никаких решений. Все, что ему оставалось, — это дерзко заявить о себе с высокомерным видом, сияющей уверенностью, и все будет хорошо.
—
Махт наблюдал за очередью, пока Абель рассматривал бумаги и оценивал лица. Бох же создавал театральную атмосферу, героически позируя в своем черном кожаном плаще; череп СС на его черной фуражке, отражая свет и создавая впечатление власти и контроля, исходило от его пухлого личика.
Восемь. Семь. Шесть. Пять.
Наконец перед ними предстал крепко сложенный парень со светлым цветом кожи, похожий на какого-то атлета. Он не мог быть секретным агентом, потому что был слишком харизматичен. Все взгляды всегда были прикованы к нему, и он, казалось, привык к вниманию. Он вполне мог быть англичанином, потому что его называли «рыжим». Но у французов тоже было немало генетического материала для этого оттенка, поэтому волосы и пронзительные глаза говорили меньше, чем, казалось, утверждали арийские стереотипы.
«Добрый вечер, господин Версуа, — сказал Абель по-французски, глядя на бумаги, а затем на лицо, — и что привело вас в Париж?»
«Женщина, господин лейтенант. Старая история. Ничего удивительного».
«Могу я спросить, почему вы не находитесь в лагере для военнопленных? Вы, кажется, военный».
«Сэр, я подрядчик. Моя фирма, M. Vercois et Fils — кстати, я сын — получила контракт на выполнение большого объема цементных работ на побережье. Мы строим неприступную стену для Рейха».
«Да-да», — сказал Абель усталым полицейским голосом, давая понять, что наслушался всех французских коллаборационистов, которых ему было достаточно на сегодня. «Теперь, пожалуйста, повернитесь налево, чтобы я мог сделать хороший снимок в профиль. Должен сказать, это ужасная ваша фотография».
«У меня получаются плохие фотографии, сэр. У меня часто бывает такая проблема, но если вы направите свет выше объекта съемки, все само собой исправится. Фотограф слишком сильно выделил мой нос».
Абель проверил.
Это всё ещё не совсем имело смысл.
Он повернулся к Махту.
«Посмотрите, совпадает ли эта фотография с той, что на ней изображена, господин Хауптман. Возможно, дело в освещении, но…»
В этот момент, с позиции в двух местах позади г-на Версуа, мужчина внезапно сорвался с места и в безумном побежал по платформе.
«Это он!» — закричал Бох. «Остановите этого человека, черт возьми, остановите этого человека!»
Драма развернулась стремительно. Мужчина побежал, и немцы проявили достаточную дисциплину, чтобы не стрелять в него, а вместо этого, подобно футболистам, бросились его блокировать. Он пытался прорваться то в одну, то в другую сторону, но вскоре его настиг более молодой, сильный и быстрый унтершарфюрер, затем другой подбежал и зажал его сзади, а потом еще двое, и вся эта схватка превратилась в вихрь рук и ног.
«Кто-то украл мои документы!» — закричал мужчина. «Мои документы пропали, я невиновен. Хайль Гитлер. Я невиновен. Кто-то украл мои документы».
«Поймали его!» — закричал Бох. «Поймали его!» — и быстро бросился в гущу событий, чтобы взять командование над британским агентом.
«Идите», — сказал Абель господину Версуа, когда они с Махтом направились к месту происшествия.
С бесстрастным лицом Базил вошел на главный вокзал, когда раздались свистки, и повсюду собравшиеся сотрудники службы безопасности бросились к воротам № 4, из которых он только что вышел. Никто не обратил на него внимания, когда он повернулся боком, пропуская мимо себя хорошо вооруженных немцев. Вдали завыли немецкие сирены, этот странный двухнотный карканье , похожий на хриплое воронье пение, и к месту происшествия хлынули новые войска.
Бэзил понимал, что времени у него мало. Кто-нибудь из немцев, обладающий острым умом, быстро поймет, что произошло, и прикажет быстро обыскать поезд, где в туалете первого класса найдутся документы г-на Пиена, и они поймут, что случилось. Затем они оцепят станцию, вызовут дополнительные войска и проведут очень тщательный досмотр толпы, человека за человеком, в поисках человека с документами бедного г-на Версуа, которого в данный момент допрашивают солдаты СС.
Он быстро направился к входной двери, хотя путь был трудным. Но было уже поздно. Полевая полиция уже приказала такси уехать и остановила автобусы. Из грузовиков высыпали новые немецкие солдаты, чтобы оцепить район; прибыло больше немецких служебных машин. Лестница к метро была заблокирована вооруженными людьми.
Он повернулся, словно собираясь идти обратно, и в то же время стал искать другие пути к отступлению.
«Месье Пиенс, месье Пиенс», — раздался крик. Он обернулся и увидел полковника Люфтваффе, машущего ему рукой.
«Поехали, я тебя подвезу. Не стоит зацикливаться на этом досадном инциденте».
Он подбежал к такси и сел в него, прекрасно понимая, что ценой его выживания станет путешествие в 1912-1918 годы. Это почти не стоило того.
НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ НАЗАД (ПРОДОЛЖЕНИЕ)
«Повысьте его в звании!» — сказал Бэзил. «Какие игры вы устраиваете! Клянусь, я не могу за ними угнаться. Этот человек — предатель. Его нужно арестовать и расстрелять».
Но его страдания никого не тронули из членов комиссии, заседавшей перед ним в мрачной комнате для персонала премьер-министра.
«Бэзил, так и должно быть с людьми дела, но вы предполагаете мир, где все ясно и просто, — сказал сэр Колин. — Такой планеты не существует. На этой, реальной, планете прямые действия почти всегда невозможны. Поэтому нужно двигаться по диагонали, идя на уступки и компромиссы, никогда не жертвуя слишком многим ради слишком малого, отслеживая отголоски и отскоки, сохраняя невозмутимость, словно забальзамированную бетоном. Так мы оставляем в покое таких мелких существ, как наш жалкий кембриджский библиотекарь, в надежде повлиять на кого-то гораздо более могущественного. Профессор, может быть, вы могли бы показать Бэзила, чтобы он понял, что мы пытаемся сделать и почему это чертовски важно?»
«Операция называется «Цитадель», — сказал профессор Тьюринг. — Немецкий штаб работает над ней уже некоторое время. Хотя нам и хотелось бы думать, что созданная ими самими катастрофа под Сталинградом положила им конец, это всего лишь несбыточные мечты. Они ранены, но по-прежнему невероятно сильны».
«Профессор, вы говорите так, будто сидели в офицерской столовой ОКВ».
«В каком-то смысле да. Профессор упомянул о маленьких машинах, которые он строит, о том, как они способны перебирать миллионы вариантов и находить решения для немецких кодовых комбинаций, а также выдавать вполне разумные расшифровки. Таким образом, мы действительно смогли прочитать почту Джерри. Честно говоря, я знаю гораздо больше о немецких планах, чем о том, что происходит в двух дверях от меня в моем ведомстве, что делают американцы или кого русские отправили в Кембридж. Но это дар, который нужно использовать мудро. Если использовать его небрежно, он выдаст вас из игры, и Джерри все изменит. Поэтому мы используем его лишь время от времени. Это один из таких случаев. Продолжайте, профессор».
«Я полагаюсь на стратегический авторитет».
«Генерал Кавендиш?»
У Кэвендиша, армейского генерала, было лицо, выражавшее эмоции от А до А–. Это была маска из плоти, имеющая овальную форму и грубо сконструированная вокруг двух шарикоподшипников, лишенная света, мудрости, сочувствия или доброты, выражающая лишь силу. В центре его носа был примерно фунт веса, а на мундире — фунт медалей.
«Операция «Цитадель», — произнес он как заученный факт, а не как интерпретацию, — задумана как Гёттердаммарунг войны на Востоке, последний титанический прорыв, который уничтожит российские военные усилия и заставит Советы сесть за стол переговоров с Германией, протягивая шляпы. По крайней мере, если она окажется успешной, как многие считают, она продлит войну еще на год-два. Мы надеялись, что боевые действия прекратятся в 1945 году; теперь они могут продлиться до 1947 года, и могут погибнуть еще миллионы людей, и я должен отметить, что значительная часть этих миллионов будет немцами. Поэтому мы пытаемся победить — да, конечно, — но мы пытаемся сделать это быстро, чтобы смерть прекратилась. Вот что поставлено на карту, понимаете?»
«Именно поэтому вы не сможете раздавить задницу этой маленькой кембриджской крысы грузовиком. Ладно, я это понимаю, наверное, хотя и раздражен этим».
«Операция «Цитадель», запланированная на май, вероятно, не состоится раньше июля или августа из-за логистических трудностей. Она должна пройти на юго-западе России, в нескольких сотнях километров к западу от Сталинграда. В этот момент, вокруг города Курска, у русских образуется выступ — своего рода выступ. Немцы тайно начали накапливать технику как над, так и под этим выступом. Когда они почувствуют, что обладают подавляющим превосходством, они нанесут удар. Они будут продвигаться на север снизу и на юг сверху, за стенами из «Тигров», стаями «Штуков» и тысячами артиллерийских орудий. Пехота будет продвигаться за танками. Когда окружение будет завершено, они развернутся и уничтожат 300 000 человек в центре, а также уничтожат 50 000 танков. Мораль Красной Армии будет сломлена, потери настолько велики, что никакой американской помощи в мире не хватит, и русские отступят, отступят, отступят к Уралу. Затем падет Ленинград, а потом Москва. Война будет продолжаться, и продолжаться, и продолжаться.
«Я не гений, — сказал Бэзил, — но даже я смогу это понять. Ты должен сказать Сталину. Скажи ему, чтобы он укрепил и пополнил запасы в этом районе. Тогда, когда немцы нападут, они потерпят поражение, и им придётся бежать, война закончится в 1945 году, и миллионы жизней будут спасены. Плюс ко всему, я смогу спокойно напиться до смерти, как захочу».
«Повторюсь, сэр, — сказал адмирал, который, как оказалось, был самым ярым поклонником Бэзила, — он досконально понял всю суть дела».
«Есть только одно, Бэзил, — сказал сэр Колин. — Мы сообщили Сталину. Он нам не верит».
ТРЕТИЙ ДЕНЬ
«Jasta 3 в Вренье. Конец 1916 года», — сказал Махт. «Альбатрос, баржа, на которой можно летать».
«Он был настоящим асом, — сказал Абель. — Стоит только бросить шляпу, и он вам об этом расскажет».
«Старый товарищ, — сказал оберст Гюнтер Шолль, — да. Я был в 7-й эскадрилье Джасты в Рулерсе. Это было в 1917 году. Боже, как давно это было».
«Старики, — сказал Абель, — теперь ностальгия прошла, так что, возможно, мы можем перейти к нашей настоящей задаче — не вмешиваться в дела России».
«Уолтер никогда не поедет в Россию, — сказал Махт. — Семейные связи. Он останется в Париже, а когда придут американцы, он присоединится к ним. Он закончит войну в звании подполковника американской армии. Но в его словах есть доля правды».
«Диди, это первый комплимент, который ты мне когда-либо сделала. Если бы ты только говорила это искренне, но всего сразу не получишь».
«Итак, давайте еще раз все это повторим, господин полковник, — сказал Махт полковнику Школе. — Вальтер напоминает нам, что где-то там бродит очень раздраженный офицер СС, и он хотел бы отправить вас на русский фронт. Он также хотел бы отправить на русский фронт всех нас, кроме Вальтера. Поэтому сейчас крайне важно поймать того, рядом с которым вы просидели шесть часов, и вам нужно лучше это помнить».
Время было позднее или раннее, в зависимости от обстоятельств. Оберст Шолль представлял себе, как он будет танцевать всю ночь напролет в «Максиме» с Хильдой, а затем удаётся насладиться рассветом любви в «Ритце». Вместо этого он оказался в грязной комнате на улице Ги де Мопассана, где его допрашивали детективы из немецких трущоб в атмосфере отчаяния, кислого дыма и холодного кофе.
«Гауптман Махт, поверьте, я хочу любой ценой избежать русского фронта. Брикебек — не трофей, и командование эскадрильей ночных истребителей, я понимаю, не предполагает, что от меня ожидают чего-то грандиозного в Люфтваффе. Но я с радостью буду там воевать и сдамся, когда прибудут американцы. Я вам всё рассказал».
«Я этого не понимаю, — сказал лейтенант Абель. — Вы раньше встречались с месье Пиеном и думали, что это он. Однако на фотографии лицо совсем другое, чем то, которое я видел на вокзале Монпарнас».
«Тем не менее, они близки», — несколько раздраженно объяснил полковник. «Я познакомился с Пиенсом на приеме, устроенном мэром Виши в Брикбеке, между высокопоставленными немецкими офицерами и видными, сочувствующими мне бизнесменами. Этот человек владел двумя ресторанами и отелем, был, так сказать, влиятельной фигурой за кулисами, и у нас состоялась короткая, но приятная беседа. Не могу сказать, что запомнил его лицо, да и зачем? Когда я добрался до вокзала, я взглянул на регистрацию французских пассажиров и увидел имя Пиенса, и поэтому стал его искать. Полагаю, я мог бы сказать, что мой долг — развлекать наших французских сторонников, но правда в том, что я думал, что смогу очаровать их и получить значительную скидку в его ресторанах или бутылку вина в подарок. Вот почему я его искал. Он действительно выглядел иначе, но я объяснил это тем, что у него теперь не было усов. Я подшутил над ним по этому поводу, и он рассказал мне историю о сухой коже своей жены».
Двое полицейских ждали продолжения, но ничего «продолжения» не последовало.
«Поверьте, он говорил по-французски безупречно, без малейшего акцента, и был абсолютно спокоен и собран. На самом деле, я, наверное, это и выдало его. Большинство французов нервничают в присутствии немцев, но этот парень был просто замечательным».
«О чём вы говорили шесть часов?»
«Я знаю, что постоянно говорю только о себе. И вот, имея в виду заинтересованную аудиторию, я так и поступил. Жена меня пинает, когда я делаю это неуместно, но, к сожалению, её там не было».
«Значит, он всё о вас знает, а мы о нём ничего не знаем».
«Это так, — сказал оберст. — К сожалению».
«Надеюсь, вы говорите по-русски так же хорошо, как и по-французски», — сказал Абель. «Потому что мне нужно написать отчёт, и я, конечно же, не собираюсь брать вину на себя».
«Хорошо, — сказал Шолль. — Вот небольшой подарок. Небольшой, я знаю, но, возможно, его как раз хватит, чтобы удержать меня от посадки в кабину «Штуки»».
«Мы все внимательно слушаем».
«Как я уже много раз рассказывала, он ездил в «Ритц» на такси, и когда мы приезжали, я уходила, а он оставался в такси. Я не знаю, куда он его увез. Но я помню имя таксиста. Должно быть, они вывешивают свои водительские права на приборной панели. Это был Филипп Армуар. Это поможет?»
Да, так и было.
—
В тот день после обеда Махт стоял перед комнатой, заполненной примерно пятьюдесятью солдатами: треть из его собственного отряда, треть из 11-го батальона полевой полиции и треть из отряда СС Боха, все в штатской одежде. Вместе с Абелем, сержантом полевой полиции , и гауптштурмфюрером Бохом он сидел в передней части комнаты. Позади висела большая карта Парижа. Даже Бох оделся по случаю проще, хотя для него «простота» означала сшитый на заказ двубортный черный костюм в тонкую полоску.
«Хорошо, — сказал он. — Впереди долгая ночь, ребята, лучше привыкайте. Мы думаем, что где-то здесь прячется британский агент», — и он указал на пятый округ, Левый берег, абсолютное сердце культурного и интеллектуального Парижа. — «Именно там таксист оставил его рано утром, и я думаю, что следователи гауптштурмфюрера Боха могут подтвердить правдивость слов таксиста».
Бох кивнул, понимая, что его методы допроса не получили широкого одобрения. «Лувр и Нотр-Дам находятся прямо через реку, Институт Франции доминирует над горизонтом с этой стороны, а на сотнях улиц расположены небольшие отели и рестораны, кафе, различные магазины, многоквартирные дома и так далее. Это настоящий кладезь возможностей, слишком обширный для масштабной операции по задержанию или массовому оцеплению и обыску».
«Вместо этого каждый из вас будет патрулировать квартал или около того. Вам нужно высматривать мужчину среднего роста, с рыжеватыми или каштановыми волосами и квадратным лицом. Более узнаваемым признаком является то, что можно назвать харизмой. Не столько красота как таковая, сколько своего рода внутреннее сияние, которое притягивает к нему людей, позволяя ему манипулировать ими. Он прекрасно говорит по-французски, возможно, и по-немецки. Он может быть одет в любую одежду: от потрепанного французского клерка до священника, даже в женское платье. Если вы его остановите, он будет говорить обдуманно, будет обаятельным, приятным и скользким. Его документы мало что значат. Кажется, он обладает навыками карманного воровства, поэтому к тому времени, как вы до него доберетесь, он может сменить несколько личностей. Лучший совет, который я могу вам дать: если вы видите мужчину и думаете, каким замечательным другом он мог бы быть, то, вероятно, это шпион. Его обаяние — его броня и главное оружие. Он очень умный, очень преданный, очень целеустремленный». «На своей миссии. Вероятно, он вооружен и опасен, но будьте осторожны. Если его возьмут живым, он станет настоящей находкой. Если мертвым, он будет просто еще одним трупом британца».
«Сэр, нам следует проверить отели на наличие новых зарегистрированных гостей?»
«Нет. Эта задача принадлежит офицерам в форме. Этот парень, однако, слишком хитер для этого. Он скроется каким-нибудь анонимным способом, и мы никогда не найдем его, стучась в двери гостиничных номеров. Наш лучший шанс — когда он окажется на улице. Завтра будет лучше, так как курьер доставит фотографию настоящего месье Пиена из Брикбека, и наш художник уберет усы и сделает лицо тоньше, так что у нас должно получиться довольно похожее изображение. В то же время я и все мои детективы будем работать с нашими телефонными контактами и прислушиваться к любым сплетням, слухам и сообщениям о мелких инцидентах, которые могут выдать присутствие этого человека. Мы разместим радиомашины через каждые несколько кварталов, так что вы сможете бежать к ним и связаться с нами, если это потребуется, и таким образом мы сможем быстро доставить вам подкрепление, если возникнет такая необходимость. Мы больше ничего не можем сделать. Мы — кот, он — мышь. Он должен выйти за своим сыром».
«Если мне будет позволено говорить», — сказал гауптштурмфюрер Бох.
Кто сможет его остановить?
И вот он произнес тридцатиминутную тираду, которая, казалось, была смоделирована по образцу речи Гитлера в Нюрнберге, полную угроз и экзотических метафор, подпитываемую пульсирующим гневом на мир за его несправедливость, возможно, главным образом за непризнание гения Боха, и все это искусно подчёркивалось прискорбным фактом, что те, кто демонстрировал ему уклонение от работы или лень, легко могли оказаться у того холодного противотанкового орудия в России, лицом к лицу с монгольскими ордами.
Это не было хорошо воспринято.
—
Конечно, Бэзил был слишком хитер, чтобы неуклюже забрести в отель. Вместо этого, первым делом, оказавшись на Левом берегу далеко за полночь, он скрылся в переулках более благополучных кварталов и стал искать запертые на замок двери гаражей. Он считал, что если гараж заперт, значит, владельцы дома сбежали в более гостеприимные края, и он может спокойно использовать это место в качестве убежища. Он сделал это довольно легко, взломав замок и проскользнув в большое хранилище комнаты, в которой стоял Rolls-Royce Phantom на подставках — явное доказательство того, что его богатые владельцы теперь спокойно живут в Беверли-Хиллз, в Соединенных Штатах. Первым делом он решил отдохнуть: в конце концов, он уже сорок восемь часов работал на полную мощность, включая прибытие во Францию с парашютом, изнурительное испытание, устроенное оберстом Люфтваффе во время долгой поездки на поезде, и чудесное спасение со станции Монпарнас, также благодаря оберсту Люфтваффе, имени которого он даже не знал.
Лимузин был открыт; он забрался на заднее сиденье, на котором когда-то сидели видный промышленник, магнат универмагов, владелец сети ювелирных магазинов, известная проститутка — кто угодно, — и быстро уснул.
Он проснулся в три часа дня и на мгновение растерялся. Где он? В машине? Почему? Ах да, на задании. Что это за задание? Странно, когда-то оно казалось таким важным; теперь он не мог вспомнить. Ах да, Путь к Иисусу.
Днем выходить на улицу было бессмысленно, поэтому он осмотрел дом из гаража, убедился, что он пуст, и проскользнул внутрь, войдя довольно легко. Это был призрачный музей аристократов дю Клерков, которые оставили свою мебель под простынями, а кладовую пустой, и к этому времени повсюду скопилась пыль. Он развлекался небольшим рысканием, не утруждая себя поисками в ящиках, ибо был вором только во имя долга. Он взял книгу из библиотеки и провел вечер в подвале, читая ее при свечах. Это был великий роман Толстого « Война и мир» , и он прочитал более трехсот страниц.
Он проснулся до рассвета. Он изо всех сил старался привести себя в порядок и незаметно вышел, заперев за собой замок. Улицы ранним утром были на удивление многолюдны: рабочие спешили на первый обед, а затем на работу. Он легко вписался в компанию, еще один ничем не примечательный французский клерк с щетиной, которую он отращивал целый день, и несколько невзрачным темным костюмом под темным пальто. Он нашел кафе, выпил кофе с молоком и съел большой кусок тоста с маслом, сев в задней части зала, пока он заполнялся посетителями.
Он прислушался к сплетням и быстро понял, что сегодня повсюду были «гоши» ; никто раньше не видел их в таком количестве. Казалось, большинство были в штатском, просто стояли или патрулировали небольшой участок. Они не оказывали никаких услуг, кроме наблюдения за людьми, поэтому было ясно, что они выполняют какую-то слежку. Возможно, какой-нибудь видный деятель Сопротивления — это всегда вызывало смех, поскольку большинство считало Сопротивление посмешищем — приехал на встречу с Сартром в «Дё Маго», или британский агент прибыл, чтобы убить Дитриха фон Хольтица, командира парижского гарнизона и человека столь же неприятного, как летняя моль. Но все знали, что британцы не любят убивать, ведь именно чехи убили Гейдриха.
Спустя несколько часов Бэзил отправился на разведку. Он увидел их почти сразу: мужчины с бледными лицами, либо с напряженными, как у охотников, либо с расслабленными, как у рядовых сотрудников. Из двух он выбрал последних, поскольку бездельник был менее склонен к внимательности, ничего не замечал и, кроме того, уходил с дежурства ровно в конце смены.
Мужчина стоял, переминаясь с ноги на ногу, дул в руки, чтобы согреть их, и время от времени потирал поясницу, где накапливалось напряжение, когда человеку, который обычно мало стоит и не двигается, внезапно приходится вставать и двигаться.
Пришло время выследить охотников.
Несколько дней назад (продолжение)
«Это снова вопрос доверия», — сказал генерал Кавендиш тоном, который предполагал, что он обращается к домашним мышам. «В своем крысином мозгу этот человек все еще верит, что война может быть ловушкой, призванной уничтожить Россию и коммунизм. Он думает, что мы, возможно, подбрасываем ему информацию об операции «Цитадель», об этом наступлении на Курский выступ, чтобы манипулировать им и заставить его чрезмерно сосредоточиться на обороне против этого нападения. Он тратит людей, технику и средства на укрепление Курского выступа по нашему указанию, а затем, в июле, танковые войска Гитлера совершают отвлекающий маневр в этом направлении, но массово продвигаются в какой-то участок линии, ослабленный тем, что все войска были переброшены на Курский выступ. Гитлер прорывается, окружает, берет и сносит Москву, а затем, охваченный триумфом, поворачивается, чтобы разобраться с умирающим Курским выступом. Да ему даже не нужно нападать. Он может сделать с этими людьми то же, что было сделано с Шестой армией Павла под Сталинградом: просто обстрелять и заморить голодом, чтобы заставить их сдаться. В этот момент война на Востоке заканчивается, и коммунизм уничтожен».
«Я понимаю, к чему вы клоните, господа, — сказал Василий. — Мы должны убедить Сталина в том, что говорим правду. Мы должны проверить подлинность операции «Цитадель», чтобы он поверил в неё и действовал соответственно. Если он не поверит, операция «Цитадель» увенчается успехом, эти 300 000 человек погибнут, и война продолжится ещё год-два. Солдаты сейчас говорят: «Домой живыми в 45-м», но кровавая реальность будет такой: «Мертвы на небесах в 47-м». И ещё миллионы погибнут. Мы не можем этого допустить».
«Ты уже понимаешь это, Бэзил?» — спросил сэр Колин. «Было бы очень полезно, если бы ты сам это увидел, если бы ты осознал, что нужно сделать, что, независимо от того, насколько длинным будет кадр, мы должны его сыграть. Потому что твоя роль зависит от веры. Только вера поможет тебе пережить предстоящее испытание».
«Да, я это вижу, — сказал Бэзил. — Единственный способ проверить перехваченные в рамках операции «Цитадель» сообщения — это обнаружить и передать их совершенно неподвластным какому-либо иному влиянию самому секретному и доверенному шпиону Сталина. Этот человек должен найти их и доставить в Москву. И путь, по которому он их найдет, должен быть безупречным, поскольку он будет решительно пресечен НКВД. Именно поэтому предатель-библиотекарь в Кембридже не может быть арестован, и именно поэтому нельзя использовать никаких хитрых уловок с проникновением в хранилище редких книг Кембриджа. Святость кембриджского экземпляра « Пути к Иисусу» должна быть защищена любой ценой».
«Совершенно верно, Бэзил. Очень хорошо.»
«Вы должны передать эти перехваченные сообщения этому шпиону. Однако — вот в чем загвоздка — вы понятия не имеете, кто он и где находится».
«Мы знаем, где он находится, — сказал адмирал. — Проблема в том, что это не маленькое место. На самом деле, это довольно большая деревня или промышленный комплекс».
«Это Блетчли, имя которого мне не следовало слышать, — так он?»
«Профессор, возможно, вы могли бы объяснить это капитану Сент-Флориану».
«Конечно. Капитан, раз уж я уже проболтался, то сейчас проболтаюсь еще. Мы с удивительной точностью решили задачу Джерри, используя высшие математические концепции в качестве руководства для создания электронных «мыслящих машин», если хотите…»
«Их называют двигателями Тьюринга», — сказал сэр Колин. «Бэзил, для вас большая честь услышать это от самого перводвигателя. Это как беседа с Богом».
«Продолжайте, Ваше Высшее Существо», — сказал Василий.
Смущенный профессор, казалось, сбился с мысли, а затем вернулся к ней. «…мыслящие машины, способные работать на высокой скорости, проверять возможности и находить закономерности, которые сокращают количество возможных комбинаций. Я избавлю вас от подробностей, но это весьма примечательно. Однако одним из результатов этого прорыва стало то, что наше подразделение — Блетчли-Парк, примерно в пятидесяти километрах от Лондона, старое викторианское поместье, совершенно безвкусно оформленное, — превратилось из небольшой команды в огромную бюрократию. Сейчас в ней работает более восьмисот человек, собранных со всей империи благодаря их специфическим навыкам в чрезвычайно сложных областях знаний».
«В результате у нас множество каналов связи, множество подразделений, множество подподразделений, множество подподразделений, множество хижин, временных помещений, мест отдыха, кухонь, ванных комнат, сложная социальная жизнь, полная сплетен, романтики, скандалов, предательства и раскаяния, собственный сленг, собственные обычаи. Конечно, все обитатели очень умны, и когда они не работают, им становится скучно, и чтобы развлечься, они плетут интриги, замышляют заговоры, критикуют, повторяют, искажают факты, организуют перевороты и контрперевороты, что еще больше запутывает ситуацию и делает невозможным проверку какой-либо объективной «истины». Один из людей в этом чудовищном человеческом улье, как мы точно знаем из финского кода, подчиняется Иосифу Сталину. Мы понятия не имеем, кто это — это может быть гений из Оксбриджа, младший капрал с Энфилдом на страже, женщина-математик из Австралии, телеграфист, переводчик из старой страны, американский связной, польский консультант и так далее». И так далее. Полагаю, это мог быть даже я. Все, конечно, прошли предварительную проверку нашей разведывательной службой, но ему или ей удалось ускользнуть от внимания.
«Поэтому сейчас важно, чтобы мы его нашли. Фактически, это обязательно. Масштабная перестановка в силовых структурах — это совершенно не выход. Это отнимает много времени, неуклюже, чревато ошибками, сплетнями и обидами, а также колоссально мешает и разрушает нашу реальную задачу, но хуже всего — это явный сигнал НКВД, что мы знаем, что они установили жучок у нас. Если они придут к такому выводу, то Сталин нам не будет доверять, не будет укреплять Курск и так далее, и так далее».
«Поэтому расшифровка книжного кода — это ключ к успеху».
«Да, это так. Предоставлю историкам возможность поразмышлять над иронией ситуации, когда в самой успешной и изощренной криптоаналитической операции в истории простой книжный код стоит между нами и крайне важной целью. А мы слишком заняты, чтобы размышлять об иронии».
Бэзил ответил: «Тогда проблема становится еще более острой: у вас нет практического доступа к книге, на основе которой создан код, содержащий имя для нового обработчика этого человека».
«Вот и все, если говорить вкратце», — сказал профессор Тьюринг.
«Должен сказать, это сложная ситуация. Но где же мне место? Я не вижу места для мальчика с моими самыми необычными навыками. Должен ли я… ну, я даже не могу придумать, чем закончить это предложение. Вы меня поймали…»
Он сделал паузу.
«Думаю, у него всё получилось», — сказал адмирал.
«Конечно, написал», — сказал Бэзил. «Должна быть еще одна книга».
ЧЕТВЕРТЫЙ ДЕНЬ
Это должно было произойти рано или поздно, и это произошло рано. Первым человеком, попавшим в ловушку в ходе операции Абвера по наблюдению и задержанию, стал Морис Шевалье.
Французская звезда переезжала от одной любовницы к другой на Левом берегу, и кто мог бы упрекнуть унтершарфюрера Ганца за то, что тот донес на него? Он был высоким и невероятно красивым, изысканно одетым, и от него исходила такая теплота, грация, уверенность и обаяние, что, увидев его, сразу влюблялся. Сержант просто следовал указаниям Махта, данным отряду: если хочешь, чтобы он стал твоим лучшим другом, то, вероятно, это и есть шпион. Сержант понятия не имел, кто такой Шевалье; он думал, что выполняет свой долг.
Естественно, звезда не был в восторге. Он пригрозил позвонить своему хорошему другу, генералу фон Хольтицу, и отправить их всех на русский фронт. Хорошо, что у Махта ещё оставались дипломатические навыки, потому что ему удалось отговорить элегантного человека от этого шага, щедро осыпая его комплиментами и лестью. Его достоинство было задето, звезда раздраженно ушёл и отправился дальше, по крайней мере, уверенный в том, что через двадцать минут он будет заниматься любовью с прекрасной женщиной, а эти немецкие крестьяне всё ещё будут стоять на холоде, ожидая, что что-то произойдёт. К восьми вечера он совсем забыл об этом, и, по его словам, ни один немецкий парень, служащий в Париже, не окажется на этом замерзшем противотанковом орудии.
Что касается гауптштурмфюрера СС Отто Боха, это была совсем другая история. Он был человеком дела. Ему не хватало терпения, настойчивости и профессионализма полицейской работы. Он предпочитал более прямые подходы, например, слонялся возле отеля на Левом берегу, где Махт разместил свой штаб, и громко угрожал отправить их всех в Россию, если они быстро не выдадут вражеского агента. Поэтому бойцы Абвера стали называть его за спиной Черным Голубем, поскольку это прозвище отражало его голубиную походку, раздутую грудь, внушительную гордость и явное самомнение, при этом он не делал ничего существенного, кроме как оставлял после себя небольшие кучи экскрементов повсюду.
Его сотрудники СС, как и положено, были профессионалами в области безопасности, и, похоже, даже спустя некоторое время они стали называть его Черным Голубем. Но в целом, они, ребята из Абвера и сотрудники 11-го батальона полевой полиции, хорошо сработались и добились таких результатов, каких только можно было ожидать. Задержанные ими лица не были столь впечатляющими, как королевская кинозвезда, но теория, лежащая в основе каждого задержания, была обоснованной. Среди задержанных были несколько красивых мужчин, несколько гангстеров, несколько актеров, один поэт и парикмахер-гомосексуалист. Махт и Абель подняли брови, увидев парикмахера-гомосексуалиста, поскольку им пришло в голову, что офицер, который его остановил, возможно, рассказал о себе больше, чем хотел.
В конце концов, первая смена закончилась, и началась вторая. Эти ребята оказались более сообразительными, поскольку Махт предположил, что британский агент, скорее всего, будет вести свои дела вечером, какими бы они ни были. И действительно, результаты оказались, если не лучше, то более ответственными. На самом деле, один из задержанных оказался не тем, за кого себя выдавал, а разыскиваемым вором-ювелиром, который все еще занимался своим ремеслом, независимо от рода занятий. Нужно было обладать острым взглядом, чтобы разглядеть энергию и бесстрашие, скрывавшиеся за потрепанной одеждой, потемневшими зубами и старческой хромотой этого человека, но эсэсовец, который его поймал, оказался весьма уважаемым в своем подразделении. Махт сделал пометку, чтобы держать его поближе к любым потенциальным местам ареста, поскольку ему нужны были лучшие люди рядом с местом событий. Он также пригрозил передать вора-ювелира французской полиции, но вместо этого завербовал его в качестве информатора для дальнейшего использования. Он не был склонен тратить деньги впустую.
Ещё один арестованный явно был евреем, даже если в его документах было указано обратное, даже если у него не было никакой связи с британской разведкой. Махт внимательно изучил документы, показал их эксперту по мошенничеству из группы и подтвердил, что они поддельные. Он отвёл парня в сторону и сказал: «Слушай, друг, на твоём месте я бы как можно быстрее выехал из Парижа вместе со своей семьёй. Если я разоблачил твою игру за пять секунд, рано или поздно это поймут и СС, и вам всем придётся бежать на Восток. Эти ублюдки сейчас одерживают верх, поэтому мой лучший совет тебе: чего бы это ни стоило, убирайся к черту из Парижа. Убирайся из Франции. Что бы ты ни думал, ты не сможешь их переждать, потому что единственное, что они обязательно сделают, прежде чем их выгонят из города или прижмут к стене и расстреляют, — это уничтожат всех евреев. Это то, ради чего они живут. Это то, за что они умрут, если до этого дойдёт. Считай это справедливым предупреждением, и, вероятно, единственным, которое ты получишь».
Может быть, мужчина ему поверит, а может, и нет. Он ничего не мог с этим поделать. Он вернулся к телефону, так как вместе со своими другими детективами большую часть времени следил за своими многочисленными доносчиками, информаторами, сочувствующими и подхалимами, разумеется, ничего не найдя. Если агент и был на Левом берегу, то он не сдвинулся ни на дюйм.
—
А он этого не сделал. Бэзил весь день просидел на скамейке в парке, косо наблюдая за немцем через дорогу. Он так хорошо узнал этого человека: его походку (больное левое бедро, ранение с Первой мировой войны?); его полицейское терпение, позволяющее стоять на одном месте час, затем переместиться на два метра и стоять на этом месте час; его упрямство, нежелание покидать свой пост, за исключением одного раза, в три часа дня, когда он ненадолго сходил в туалет , во время чего он держал глаза открытыми и осматривал каждого прохожего через щель на уровне глаз в туалете . Он ничего не упускал из виду — за исключением невзрачного француза, наблюдавшего за ним с расстояния девяноста метров, поверх стопки ежедневных газет.
Дважды мимо проезжали «Ситроены» без опознавательных знаков, и офицер докладывал двум другим мужчинам, также в штатской одежде, о событиях последних нескольких часов. Они кивнули, тщательно записали все детали, а затем поспешили прочь. День был долгим, до семи часов вечера, двенадцатичасовая смена, когда неспешно подошёл его сменщик. Никакой церемонии смены караула не было, лишь беглый кивок между ними, после чего первый полицейский начал расходиться.
Бэзил остался с ним, соблюдая тот же девяностометровый интервал, отметив, что он зашел в кафе выпить кофе и съесть бутерброд, почитал газеты и покурил, не подозревая, что Бэзил последовал за ним, сел за барную стойку и тоже съел бутерброд и выпил кофе.
В конце концов немец встал, прошел еще шесть кварталов по бульвару Сен-Жермен, свернул на более узкую улицу под названием ру де Валор и исчез на полпути первого квартала в захудалом отеле под названием «Ле Дюваль». Базиль огляделся, нашел кафе, выпил вторую чашку кофе, выкурил сигарету «Гаулуаз», чтобы слиться с толпой, пошутил с барменом, был осмотрен немецким полицейским в форме во время выборочной проверки, показал документы, удостоверяющие его личность как Роберта Фортье (выбранные свежим утром), был отмечен в списке (его там не было, так как, возможно, г-н Фортье еще не отметил пропажу своих документов), после чего полицейский оставил его на произвол судьбы, предложив другие варианты.
Наконец он ушел и вернулся на улицу де Валор, спустился по ней и очень осторожно приблизился к отелю «Дюваль». Снаружи он ничем не выделялся — типичный двухзвездочный отель по Бедекеру для коммивояжеров, без каких-либо претензий на изысканность или класс. Он был строгим, чистым, хорошо управляемым и банальным. В таких местах каждую ночь останавливалась половина населения Европы, за исключением последних нескольких лет, когда эта половина населения спала в бункерах, окопах или руинах. Ничто не указывало на то, что это место подходит под эти критерии, и именно поэтому тот, кто руководил этим заведением, выбрал его. Еще один профессионал, такой же, как он сам, предположил он. Как говорится, профессионал ловит профессионала.
Он смиренно вошел, словно в замешательстве, заметив нескольких угрюмых людей, сидящих в вестибюле и читающих газету «Deutsche Allgemeine Zeitung» и курящих, и подошел к стойке регистрации, где спросил дорогу к отелю под названием «Les Deux Gentilhommes» и получил ее. Это было немного, но позволило ему быстро осмотреть место и узнать все необходимое.
За столом был коридор, и по нему Бэзил мог видеть большую комнату, банкетный зал или что-то подобное, полную сонных мужчин, безвольно сидящих, в то время как несколько человек чуть дальше спали на диванах, специально придвинутых для этой цели. Похоже, это была полиция.
На этом всё решилось. Это был немецкий штаб.
Он неспешно вышел, зная, что ему предстоит еще одна остановка до завтра.
Ему нужно было переосмыслить свою цель.
НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ НАЗАД (ПРОДОЛЖЕНИЕ)
«Еще одна книга? И да, и нет одновременно», — сказал сэр Колин.
«Как может существовать второй оригинал? По определению, может быть только один оригинал, по крайней мере, так меня учили, когда я учился в университете».
«Это действительно кажется загадкой, не правда ли?» — сказал сэр Колин. «Но на самом деле мы имеем дело с очень редким случаем второго оригинала. Ну, в некотором роде».
«Не уверен, что мне это нравится», — сказал Бэзил.
«И вам не следует этого делать. Это приводит нас к определенной неловкости, которая, опять же, покажется иронисту весьма забавной».
«Видите ли, — сказал Бэзил, — я люблю иронию, но только когда она применяется к другим людям».
«Да, это может быть неприятно, не так ли?» — сказал генерал Кавендиш. «И должен сказать, это действительно очень неприятно. Историки не раз посмеются над этим, когда будут писать секретную историю войны в XXI веке, после того как все документы наконец будут раскрыты».
«Но мы забегаем вперед, — сказал сэр Колин. — Есть еще много чего рассказать. И чем раньше мы это сделаем, тем раньше начнется коктейльная вечеринка».
«Давайте расскажем подробнее, сэр Колин».
«Всё вращается вокруг центра глупости и тщеславия, известного как человеческое сердце, особенно когда оно пропитано амбициями, чувством вины, раскаянием и жадностью. Какое чудесное рагу, всё это кипит в голове преподобного Макберни. Когда мы в последний раз с ним виделись, наш богобоязненный Макберни стал миллионером, потому что его брошюра « Путь к Иисусу» продавалась бесконечно, принося ему по шиллингу с крохи. Как я уже сказал, он удалился в загородное поместье и несколько лет счастливо развлекался, предаваясь разгулу и пьянству».
«Да кто бы отказался?» — спросил Бэзил, хотя и сомневался, что эти люди согласятся.
«Конечно. Но затем, в 1789 году, двадцать два года спустя, к нему обратился представитель епископа Глэдни с просьбой сделать подарок Церкви. В ознаменование его достижения, тысяч душ, которые он благополучно провел по вышеупомянутому пути, епископ хотел, чтобы его назначили диаконом в церкви Святого Блейзфилда в Глазго — высшим церковным саном, которого мог достичь такой человек, как он. И Томас очень этого хотел. Но епископ хотел, чтобы он передал церкви оригинал рукописи для вечного хранения в ее обходной галерее. Вот только Томас понятия не имел, где оригинал, и не вспоминал об этом годами. Поэтому он сел, будучи практичным шотландцем, и, исходя из самой брошюры, так сказать, воссоздал еще один «оригинальный» оригинал рукописи своей рукой — идеальную факсимиле, или настолько идеальную, насколько он мог ее сделать, даже, как можно предположить, до тех маленьких каракулей с распятием, которые так позабавили библиотекаря из Кембриджа. Его отправили в Глазго, и именно поэтому Томас Макберни и по сей день отдыхает на небесах, окруженный серафимами и херувимами, которые воспевают его хвалу и бросают лепестки цветов туда, где он ходит».
«Это была милость Божья, что Он послал нам второй экземпляр», — сказал Бэзил.
«Доказательство, — сказал адмирал, — что Он на нашей стороне».
«Да. Происхождение первой рукописи хорошо установлено; как я уже говорил, на ней есть карандашные пометки, которыми руководствовался печатник в типографии. Именно поэтому она так ценится в Кембридже. Вторая рукопись выставлялась в Глазго в течение столетия, но затем в 1857 году первоначальный Сент-Блейзфилдский колледж был снесен, чтобы построить новый, более внушительный, и рукопись каким-то образом исчезла. Однако в 1913 году она была обнаружена в Париже. Кто знает, каким образом она там оказалась? Но чтобы избежать преследования со стороны французской полиции, владелец анонимно передал ее в дар культурному учреждению, в хранилищах которого она хранится и по сей день».
«Значит, мне нужно пойти и забрать это. Прямо под носом у нацистов?»
«Ну, не совсем так», — сказал сэр Колин. «Саму рукопись нельзя выносить, потому что кто-то может это заметить, и информация может дойти до русских. Вам нужно сфотографировать определенные страницы с помощью фотоаппарата Riga Minox. Именно их и следует забрать».
«И когда я их приведу, можно будет с уверенностью сказать, что они предоставят ключ к коду и таким образом раскроют имя русского шпиона в Блетчли-парке, и таким образом вы сможете передать ему немецкие планы операции «Цитадель», и таким образом Сталин укрепит Курсковскую линию, и таким образом массированное немецкое летнее наступление будет сломлено, и таким образом парни вернутся домой живыми в 45-м, а не погибнут на небесах в 47-м. Наши парни, их парни, все парни».
«В теории», — сказал сэр Колин Губбинс.
«Хм, не уверен, что мне нравится выражение „в теории“», — сказал Бэзил.
«Вас доставят самолётом «Лисандр», и вы будете находиться под надзором группы сопротивления «Филипп», которая займется логистикой. Они пока не осведомлены о характере миссии, ведь чем меньше людей об этом знают, тем лучше. Вы объясните им суть, они доставят вас в Париж для разведки и снабжения оборудованием, живой силой, отвлечения внимания и другой поддержки, а затем, если всё пойдёт хорошо, вернут вас обратно к «Лисандеру».»
«А если нет?»
«Вот тут-то и пригодится ваш опыт. В таком случае придётся приложить максимум усилий, чтобы вас задеть. Уверен, вы победите».
«Нет, — сказал Бэзил. — Это звучит очень подозрительно».
«И вы, конечно же, знаете, что вам дадут ЛСД, чтобы ваши целые головы, полные секретов, никогда не попали в руки немцев».
«Я обязательно выброшу его при первой же возможности», — сказал Бэзил.
«Вот это дух, старик», — сказал сэр Колин.
«И куда я направляюсь?»
«Ах, да. Адрес на набережной Конти, на левом берегу, недалеко от Сены».
«Превосходно, — сказал Бэзил. — Только Институт Франции, самое масштабное и грандиозное собрание французских культурных символов в мире, и при этом самое тщательно охраняемое».
«Известен своей превосходной библиотекой», — сказал сэр Колин.
«Это звучит как довольно запутанная ситуация», — сказал Бэзил.
«И вы ещё даже не слышали о самом неприятном».
ЧЕТВЕРТЫЙ ДЕНЬ, БЛИЗКО К ПОЛНОЧИ
В былые времена, и, возможно, снова после войны, если бы фон Хольтиц не взорвал это место, Институт Франции был одной из жемчужин нации, сияя в ночи под развевающимся триколором, выражающим высокие моральные принципы французской культуры. Но и во время войны ему пришлось подчиниться.
Таким образом, ослепительные огни погасли, и купол, возвышавшийся над многочисленными величественными ветвями этого необычайно сложного здания, выходящего на Сену на набережной Конти, прямо у подножия острова Сите и напротив Лувра, в шестом округе, перестал быть величественным. Чтобы разглядеть его, приходилось щуриться, как это делал и Бэзил, хотя, к счастью, прожектор какой-то далекой немецкой зенитной батареи подсвечивал его сзади и, по крайней мере, подчеркивал его массивность и форму. Слава богу, немцы не покрасили его в цвет фельдграу, и поэтому его белый камень, казалось, сверкал в ночи, по крайней мере, на фоне других французских зданий в окрестностях. Пошел небольшой дождь; булыжники блестели; все это выглядело как в кино, но Бэзил не обращал на это внимания, поскольку это ему ничем не помогало, да и романтика он отнюдь не был.
Вместо этого он увидел архитектурные особенности этого места: блестящий фасад из колоннад, точность пересекающихся углов, эффектно расположенные подходы к широким ступеням величественного входа под куполом, от которого можно было пройти в многочисленные подразделения, каждое из которых находилось в отдельном крыле. Всё это выражало сложность, трудность, высокомерие, дерзость, эго, всё то самое « je ne sais quoi» французов: их самодовольную, процветающую страну, их лёгкую измену, их полное отсутствие совести, их мощное чувство собственного превосходства.
Из инструктажа он знал, что его особая цель — Библиотека Мазарин, расположенная в величественном мраморном здании всего в нескольких сотнях метров от центра. Он двинулся туда, в то время как неподалеку Сена плескалась о каменные берега, редкие такси или велотакси проносились по набережной Конти, а прожекторы пересекали небо. Скоро полночь и комендантский час. Но ему нужно было это увидеть.
Сам по себе Мазарин представлял собой внушительное здание, хотя и без колонн. Вместо этого он напоминал французский загородный дворец с мощеным двором, который в прежние времена использовался для карет, а теперь представлял собой всего лишь автостоянку. Две огромные дубовые двери, охранявшие французскую приличия, не пускали посторонних. В данный момент он был заперт, как склеп; завтра двери откроются, и он каким-то образом проникнет внутрь.
Но как?
С помощью Сопротивления он мог бы провернуть сложную уловку, пробраться на верхние этажи, пока охранники пытались справиться с беспорядками внизу. Но он решил не идти этим путем. В сетях всегда кто-то говорит, всегда кто-то шепчет, и ничто не является настоящей тайной. Сопротивление могло приблизить его, но также могло обеспечить ему закуску из стрихнина L-типа.
Другой, более безопасный вариант заключался в том, чтобы наладить связи во французском преступном мире и нанять профессионального вора, который бы проник снизу или сверху, через задний вход, каким-то образом украл брошюру, а затем на следующий день заменил её. Но это занимало время, а времени не было.
В конце концов, он лишь подтвердил то, что уже знал: был только один путь. Он был таким же хрупким, как яйцо Фаберже, и в любой момент мог выдать свою подделку любому, кто хоть немного обратил на него внимание. Особенно учитывая, что немцы знали, что что-то не так, и были начеку, готовые в любой момент наводнить страну полицейскими и бандитами. Для этого требовались смелость, талант к драматизации и, самое главное, соответствующая квалификация.
НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ НАЗАД (КОНЕЦ)
«Вы готовы?» — спросил сэр Колин. «Зная всё это, вы готовы?»
«Сэр, вы каждый день отправляете людей на смерть с меньшей тщательностью. Вы отправляете целые батальоны на бойню, не моргнув глазом. Пораженные серые корабли превращаются в гробы и погружаются под воду сотнями; такова война. Самолеты взрываются, превращаясь в падающие костры, и никто не проливает ни слезинки. Каждый должен внести свой вклад, говорите вы. И все же теперь, в этом вопросе, вы вдруг стали странно брезгливы, рассказывая мне обо всех опасностях и невероятностях, о том, насколько низки шансы на успех. Я должен знать почему. В этом есть что-то обреченное. Если мне суждено умереть, пусть так и будет, но кто-то не хочет, чтобы на его совести лежала какая-либо ответственность».
«Это совершенно верно».
«Это секрет, который вы не станете разглашать?»
«Я расскажу, и более того, сейчас самое время рассказать, прежде чем мы все умрем от голода или симптомов алкогольной абстиненции».
«Как это интересно!»
«Один из членов этой комиссии имеет влияние на премьер-министра. Он обладает огромной властью. Именно он настоял на этом крайне необычном подходе, именно он заставляет нас чрезмерно вас информировать и отправлять вас с избытком секретной информации. Пусть он тогда выскажется».
«Генерал сэр Колин имеет в виду меня», — сказал профессор. «Благодаря моим успехам в расшифровке кодов я обладаю уникальной властью. Мистер Черчилль меня любит и хочет, чтобы я добивался своего. Именно поэтому я заседаю в комиссии с баронами войны, будучи скромным профессором, даже не в Оксфорде или Кембридже, а в Манчестере».
«Профессор, это моральный вопрос? Вы заранее просите прощения, если я умру? В этом нет необходимости. Я обязан Богу смертью, и он примет её, когда сочтёт нужным. Много раз за эти годы он считал, что этого делать не следует. Возможно, я ему наскучил, и он хочет, чтобы я исчез. Возможно, ему надоели мой совершенно преувеличенный легендарный юмор и хладнокровие, и он понимает, что я такой же боюсь, как и любой другой, к тому же ещё и задира, и что всё закончилось довольно мерзко с моим отцом, о чём я всегда буду сожалеть. Так что, профессор, вы, спасшие миллионы, если я умру, это будет вина того, кто наверху, а не вас».
«Хорошо сказано, капитан Сент-Флориан, как и подобает герою, каким я вас уже знал. Но дело не только в этом. Впереди еще один ужас, и я должен возложить на вас эту ответственность, поэтому, если придет время, я буду достаточно спокоен, чтобы не слышать всех этих оглушительных криков у меня в голове и смог выполнить свою работу».
«Пожалуйста, просветите меня».
«Видите ли, все считают меня гением. Конечно, на самом деле я хрупкий человек со множеством слабостей. Нет необходимости вдаваться в подробности. Но меня ужасает одна возможность. Вам следует знать о её существовании, прежде чем предпринимать какие-либо действия».
"Вперед, продолжать."
«Допустим, вы одержите победу. Ценой огромных жертв, тяжелых испытаний, крови, душевных сил, морального духа — чего бы это ни стоило. И, возможно, погибнут и другие люди — пилот, участник Сопротивления, кто-то, попавший под шальную пулю, — любая из обычных прихотей войны».
"Да."
«Предположим, всё это правда, вы приносите это, сидите передо мной измученные, обессиленные, словно обгоревшие в огне, представляете мне это, плод вашего тяжёлого труда, а я не могу расшифровать эту проклятую вещь » .
«Сэр, я…»
« Они думают, что я смогу, эти бароны войны. Навесить на кого-нибудь ярлык «гений» — и все проблемы решены. Однако нет никаких, и я подчеркиваю, никаких гарантий, что страницы, которые вы вернете, будут достаточно точно соответствовать оригиналу, чтобы дать осмысленный ответ».
«Мы проходили через это тысячу раз, профессор Тьюринг, — сказал генерал. — Мы верим, что вы справитесь. Мы вполне уверены в ваших способностях и объясняем ваше нежелание нервозностью и некоторой боязнью сцены, вот и всё. Различия не могут быть такими уж большими, и ваш механизм Тьюринга или что-то вроде бомбы должны быстро найти другие возможные решения, и мы получим то, что нам нужно».
«Я так рад, что люди, ничего не знающие о подобной работе, так уверены в себе. Но мне пришлось столкнуться с вами, капитан Сент-Флориан, и сказать эту правду. Возможно, все это будет напрасно. Возможно, это окажется невыполнимым даже для великого Тьюринга. Если это так, то я смиренно прошу вашего прощения».
«Да ну, ерунда, — сказал Бэзил. — Если окажется, что даже самый умный человек в Англии не сможет этого сделать, значит, этому не суждено было сбыться. Не думайте об этом, профессор. Я просто пойду и отыграю свою партию, как смогу, а если вернусь, то и вы отыграете свою. Что будет, то будет. А теперь, пожалуйста, господа, можем мы поторопиться? У меня задница болит так, будто королева Виктория использовала её для вышивания!»
ДЕЙСТВУЙТЕ СЕГОДНЯ
Конечно, обычно никто не ходил ни в чем, кроме сшитого на заказ костюма. Так было не принято. Портным Бэзила был Стид-Аспелл из ателье «Дэвис и сын», расположенного по адресу Джермин-стрит, 15, и Стид-Аспелл («Стиди», как его называли клиенты) был учеником Фредерика Шолта, гениального портного герцога Виндзорского, а это означало, что он был мастером английской драпировки. Его одежда висела с почти пугающим блеском, идеально. Она никогда не мялась. Под действием гравитации она принимала необычные формы, открывала миру новые лица, давала солнцу холст для композиций, играющих свет на фоне тьмы, а серый цвет создавал тревожную промежуточную область, подобно Судетской области. У Бэзила было как минимум три пиджака, за которые ему предлагали огромные суммы (компания «Стид-Аспелл» не принимала новых клиентов, хотя война, возможно, в конце концов освободит место в его списке ожидания, если этого еще не произошло), и, конечно же, Бэзил лишь сухо улыбнулся, услышав эти намеки на нужду, бросил короткий, но искренний сочувственный взгляд и двинулся дальше, словно лорд в твиде, возможно, лорд твидовых костюмов.
Таким образом, костюм, который он сейчас носил, оказался большим разочарованием. Он купил его в магазине подержанных вещей, и месье выразил большую уверенность в его высоком качестве, но его драпировка была совершенно неправильной, потому что, конечно же, шерсть была неподходящей. Шерсть не используют просто так , как считал его провинциальный портной. Поэтому костюм запутался и помялся, складки разгладились в мгновение ока, и пуговица уже оторвалась. Посадка по фигуре сморщилась, провисла и развалилась. На солнце он словно блестел. Застегнутый на все пуговицы, его две части облегали его, как пояс; расстегнутый же выглядел так, будто он носит несколько флагов в синюю полоску, готовых развеваться на ветру. Он был уверен, что его клубный менеджер не пустит его внутрь, если он попытается.
И он очень хотел выглядеть сегодня утром как можно лучше. В конце концов, он собирался взорвать что-то грандиозное, внутри чего находились немцы.
—
«Поверьте, мы должны быть строже», — возражал гауптштурмфюрер СС Отто Бох. «Эти парижские ублюдки относятся к нам слишком легкомысленно. В Польше мы принимали законы и обеспечивали их исполнение кровью и сталью, и инциденты быстро затихали. Каждый поляк знал, что неповиновение означает польку на виселице на главной площади».
«Возможно, они были слишком измотаны нехваткой еды, чтобы бунтовать», — сказал Махт. «Видите ли, у вас другая цель. Вас интересует общественный порядок и удовольствие от общественного повиновения. Вам кажется, что это необходимые цели, которые должны быть достигнуты для успеха нашей миссии. Моя цель гораздо более ограничена. Я всего лишь хочу поймать британского агента. Для этого я должен изолировать его на спокойном фоне, почти в тишине, и таким образом обнаружить его. Его поймает система, а не один-единственный рейд с применением огнестрельного оружия. Если вы будете поднимать шум, господин гауптштурмфюрер, я гарантирую, что это ни к чему не приведет. Пожалуйста, поверьте мне. Я много раз успешно проводил операции по розыску».
Бох, конечно, не стал возражать. Он не был профессионалом, как Махт, и, по сути, до войны работал продавцом пылесосов, причем не очень хорошим.
«У нас повсюду наблюдатели, — продолжил Махт. — У нас есть фотография г-на Пиенса, деликатно отредактированная так, чтобы она больше походила на человека, рядом с которым сидел тот идиот Шолль, и это должно очень помочь нашим людям. Погода хорошая. Светит солнце, поэтому наши наблюдатели не будут прятаться под навесами или тентами, чтобы укрыться от дождя и тем самым снизить свою видимость. Отсутствие дождя также означает, что наши патрульные машины не будут искать что-либо сквозь плеск и визг дворников, что также снизит их обзор. Мы продолжаем следить за источниками, которые мы тщательно взращивали с момента нашего прибытия. Наша система будет работать. Сегодня нам повезет, я гарантирую».
Двое сидели за столом в банкетном зале отеля «Дюваль» среди группы дремлющих агентов, которые закончили смену. В комнате тяжело витал запах окурков, смятых сигар и высушенных трубочных табаков, а также запах холодного кофе и немытых тел. Но таковы были условия рейдов, как знал Махт, а Бох — нет. Теперь оставалось только ждать зацепки, а затем использовать её осторожно и…
«Гауптман Махт?» Это был его помощник Абель.
"Да?"
«Парижский штаб. Люди фон Хольтица. Им нужен брифинг. Они прислали машину».
«О, Боже мой», — сказал Махт. Но он знал, что так и происходит. Крупные политики вмешивались, волновались, хотели получить признание, хотели избежать ответственности. Никто в мире не понимал принципа, что иногда лучше не проявлять излишней активности и оставить все как есть, вместо того чтобы тратить энергию на показную церемониальную чепуху.
«Я пойду», — сказал Бох, который никогда не упускал случая покрасоваться перед начальством.
«Извините, сэр. Они указали капитана Махта».
«Боже мой», — снова сказал Махт, пытаясь вспомнить, где он оставил свой плащ.
—
Неподалеку от отеля «Дюваль» Бэзил нашел именно то, что искал. Это был черный Citroën Traction Avant с большой антенной. Было ясно, что это радиомобиль, один из тех, которые немецкий охотник стратегически разместил в шестом округе, чтобы ни один наблюдатель не находился далеко от штаба и не мог вывести войска.
К счастью, через дорогу находилось кафе, и он сел за столик и заказал кофе. Он наблюдал, как довольно часто мимо проходил новый немецкий наблюдатель, наклонялся и сообщал, что ничего не видел. Отличная организация. Они прибывали каждые тридцать минут. Каждый приходил раз в два часа, так что прогулка была передышкой от стояния на месте. Это позволяло командиру упорядоченно передавать новую информацию войскам и меняло точку обзора наблюдателей. В то же время, по истечении четырех часов, машина завелась, и двое ее пассажиров быстро осмотрели своих людей на углах улиц. Смысл был в том, чтобы поддерживать связь, вовлекать людей в дежури, чтобы они не замешкались, и при этом не жертвовать точностью наблюдения. Тот, кто этим руководил, делал это и раньше.
Он также заметил новый элемент. Каким-то образом у них оказалось то, что выглядело как фотография. Они рассматривали её, передавали друг другу, часто сверялись с ней на всех встречах. Это не мог быть он, поэтому, возможно, это был рисунок. Это означало, что ему нужно действовать сегодня же. По мере распространения фотографии или рисунка всё больше и больше людей будут узнавать его черты лица, и вероятность того, что его узнают, будет постепенно возрастать. Сегодня это изображение было чем-то новым и не закрепилось бы в памяти без постоянного обновления, но к завтрашнему дню все, кому нужно было его узнать, узнают его. Время пришло. Действовать сегодня же.
Когда он почувствовал, что освоил расписание и увидел приближающийся свободный час, когда никто не сядет в машину как минимум тридцать минут, он решил, что пора двигаться дальше. Было около трех часов дня, солнечный, хотя и прохладный, весенний парижский день. Знакомые черты старинного города были повсюду, пока он неспешно шел по бульвару Сен-Жермен под голубым небом. В движении транспорта и в ритме пешеходов, рассматривающих витрины, любителей выпечки, посетителей кафе, бесконечной вереницы велосипедистов, некоторые из которых везли пассажиров в тележках, а некоторые просто ехали в одиночку, царила музыка. Великий город продолжал жить своей жизнью, независимо от оккупации или активности в этот день.
Он зашёл в переулок и потянулся за бутылкой вина, которую оставил там рано утром, ещё в темноте. Однако она была наполнена керосином, слитым из десятилитровой жестяной кувшины в гараже. Вместо пробки в горлышко бутылки была вставлена пробка из скомканной ваты, а к пробке свисала полоска длиной пятнадцать сантиметров. Это была бензиновая бомба, изготовленная точно по спецификации SOE. Он никогда раньше этого не делал, так как обычно работал со взрывчаткой 808, но 808-й не было, поэтому керосин, сколько бы лет ему ни было, должен был подойти. Он обернул бутылку газетой, наклонил её, чтобы пропитать ватный тампон топливом, и затем бодро отправился в путь.
Вот тут-то и заключалась вся сложность. Все зависело от того, насколько внимательными окажутся немцы на близком расстоянии, заметят ли его парижане на улице, и если да, то предпримут ли они какие-либо действия. Он предполагал, что нет; на самом деле, он даже рискнул предположить, что нет. Парижане — благоразумный вид.
К счастью, «Ситроен» был припаркован на уединенном месте, открытом с обеих сторон. Он избегал зрительного контакта со скучающими пассажирами; последний взгляд подсказал ему, что один откинулся назад, потягиваясь, чтобы не заснуть, а другой разговаривал по телефону, подключенному к радиоприёмнику на небольшом заднем сиденье. Он чувствовал, что если посмотрит на них, они могут почувствовать давление его взгляда, как это иногда бывает у хищных глаз, странно чувствительных к признакам агрессии.
Он подъехал под углом, избегая попадания в поле зрения заднего стекла низкого седана, невероятно популярного в 1935 году, но теперь повсеместно распространенного в Париже. Топливный бак находился сзади, что также было очень удобно. В последний момент, приближаясь, он пригнулся, подсунул бутылку под заднее колесо, отодвинул бумагу, зажег зажигалку и поджег конец полоски ткани. Все это заняло всего секунду, и он отошел, как ни в чем не бывало.
Взрыва не произошло. Вместо этого, с каким-то всасывающим потоком воздуха, бутылка взорвалась и разбилась, разбрызгав в атмосферу клубы оранжево-черного пламени из-под машины, и в следующую секунду бензобак тоже взорвался, опять же не взрывом, а вспышкой накаливания на высоте ста метров, обесцветив прекрасный старый город и вызвав каскад жара, распространяющегося наружу.
Ни один из немецких полицейских не пострадал, разве что в результате кражи достоинства, но каждый из них в безумном порыве выскочил из своей двери, движимый первобытным страхом перед пламенем, заложенным в человеческой природе; один споткнулся, опустился на четвереньки и отчаянно, словно зверь, выбирался из огня на четвереньках. Мирные жители тоже запаниковали, и крики стали всеобщими, когда они бросились прочь от костра, который еще несколько секунд назад был автомобилем.
Бэзил не оглядывался назад и быстро шел по улице, пока не дошел до улицы де Валор и не направился дальше.
—
Бох читал лекцию Абелю о необходимости проявлять строгость в обращении с этими французскими пирожными со сливками, когда в банкетный зал ворвался мужчина с криком: «Они взорвали одну из наших радиомашин! Это нападение! Сопротивление здесь!»
Мужчины мгновенно бросились в бой. Трое подбежали к оружейной стойке в кладовке, где хранились пистолеты-пулеметы MP-40, и схватили это мощное оружие. Абель бросился к телефону и позвонил в парижское командование с докладом и просьбой о немедленной отправке войск. Другие вытащили из кобур пистолеты Walther, Luger и P38, схватили пальто и приготовились выдвинуться на место происшествия и взять командование в свои руки.
Гауптштурмфюрер Бох ничего не делал. Он сидел, застыв от ужаса. Он не был трусом, но, несмотря на все свое преклонение перед строгостью и агрессивными методами допроса, был особенно неспособен противостоять неожиданностям, что обычно приводило к тому, что его разум вываливался в дымящуюся кучу на пол, пока он сидел в оцепенении, ожидая, когда он снова наполнится.
В этом случае, оказавшись в комнате один, он допил напиток, встал и побежал вслед за своими более проворными коллегами.
Он вышел на тротуар, полный бегущих парижан, и, борясь с толпой, был задет и толкнут теми, кто понятия не имел, кто он. Особенно сильный удар от несущегося тяжеловеса чуть не сбил его с ног, и тому пришлось схватить его, чтобы удержать на ногах, прежде чем поспешить дальше. Таким образом, почти не продвигаясь вперед, гауптштурмфюрер вытащил свой «Люгер», пытаясь вспомнить, есть ли в патроннике снаряд, и начал кричать на своем плохом французском: «Уступите дорогу! Немецкий офицер, уступите дорогу!», размахивая «Люгером», словно это была какая-то волшебная палочка, способная рассеять толпу.
Этого не произошло, французы были в панике, поэтому он свернул на саму улицу и обнаружил, что идти легче. Он добрался до бульвара Сен-Жермен, повернул направо и увидел там ужасную картину. Радиомашина номер пять все еще ярко горела. Немецкие полицейские в штатском окружили ее, угрожая горожанам своими пистолетами-пулеметами MP-40, но, конечно, ни один горожанин не проявлял особого интереса к немецкой машине, поэтому улица почти опустела. Движение на оживленной магистрали остановилось, из-за чего приближение пожарной машины затянулось — издалека доносились звуки сирен, и было ясно, что к моменту прибытия пожарных машина будет почти полностью сожжена дотла. Двое полицейских в штатском, Эстерлиц из своего подразделения СС и агент Абвера, сидели на тротуаре с совершенно невменяемым видом, пока Абель пытался с ними поговорить.
Бох подбежал к ним.
«Доклад!» — рявкнул он, прибыв на место, но никто не обратил на него внимания.
«Доклад!» — закричал он.
Абель посмотрел на него.
«Я пытаюсь получить описание от этих двух парней, чтобы мы знали, кого ищем».
«Мы должны немедленно арестовать заложников и казнить их, если не получим никакой информации».
«Сэр, он должен быть всё ещё в этом районе. Мы должны оповестить людей со всех сторон, имея точное описание».
«Эстерлиц, что ты видел?»
Эстерлиц посмотрел на него пустыми глазами. Предвкушение спасения, жар пламени, внезапность всего происходящего — все это полностью выбило его из колеи. Так ответил агент Абвера.
«Как я уже говорил лейтенанту, всё произошло так быстро. Моё последнее впечатление за долю секунды до взрыва бомбы было таким: мужчина, идущий на север по Сен-Жермену в синей полосатой рубашке, которая была совсем не стройной — неожиданное зрелище в таком модном городе, — а потом — бац ! — позади нас стена пламени».
«Эти ублюдки, — сказал Бох. — Пытаются совершить убийство средь бела дня».
«Сэр, — сказал Абель, — при всем уважении, это не было убийством. Если бы он хотел их смерти, он бы бросил коктейль Молотова в открытое окно, облив их горящим бензином и сжег бы заживо. Вместо этого он просто поджег бензобак, что позволило им сбежать. Ему было наплевать на них. Дело было не в этом, понимаете?»
Бох посмотрел на него, смущенный тем, что его слова противоречат подчиненному на глазах у солдат. Это было не по-эсэсовски! Но он сдержал свой гнев, поскольку не имело смысла выплескивать злость на невежественного полицейского-простака.
"Что вы говорите?"
«Это была какая-то отвлекающая уловка. Он хотел собрать нас всех здесь, сосредоточив внимание на этом, по сути, бессмысленном событии, потому что это каким-то образом способствовало достижению его высшей цели».
«Я… я…» — пробормотал Бох, заикаясь.
«Позвольте мне закончить интервью, а затем передать описание всем остальным машинам, приказав им оставаться на месте. То, что наши люди здесь, застрявшие в этой пробке и наблюдающие, как машина сгорает дотла, ничего не даст».
«Сделай это! Сделай это!» — кричал Бох, словно сам до этого додумался.
—
Базил добрался до библиотеки Мазарин через десять минут и все еще слышал вдали сигналы пожарной тревоги. Эта суматоха парализовала шестой округ на несколько часов, прежде чем ее наконец удалось уладить, и на эти же часы нарушила действия немцев. Он знал, что у него есть немного времени — совсем чуть-чуть, но, возможно, достаточно.
Он прошёл по мощёному двору и подошёл к дверям, где стояли на страже двое французских полицейских.
«Только по служебным делам, месье. Заказы из Германии», — сказал один из них.
Он достал свои документы, удостоверяющие личность, и холодно произнес: «Мне не хочется болтать с французскими полицейскими на солнце. Я здесь по делам».
«Да, сэр».
Он вошёл в огромное, священное пространство. Оно состояло из неопределённого числа шестиугольных галерей с огромными вентиляционными шахтами между ними, окружённых очень низкими перилами. Из любой из шестиугольных галерей можно было бесконечно видеть верхний и нижний этажи. Расположение галерей было неизменным. Двадцать полок, по пять длинных полок с каждой стороны, покрывали все стороны, кроме двух; их высота, которая представляла собой расстояние от пола до потолка, едва превышала высоту обычного книжного шкафа. Книги, казалось, поглощали и заглушали все посторонние звуки, так что, когда его каблуки стучали по мраморному полу, приближаясь к центральному столу, женщина за ним, казалось, почти не заметила его. Однако его бумаги сразу же привлекли её внимание и вежливость.
«Я здесь по важным делам. Мне нужно немедленно поговорить с директором ».
Она ушла. Она вернулась. Она велела ему следовать за ней. Они подошли к лифту, где дряхлый ветеран Первой мировой войны, сгорбившись, с потускневшими медалями и пустым взглядом, открыл дверь в похожую на клетку кабину. Их механически подняли на два пролета, затем они прошли другим путем через коридоры, заставленные книгами, и добрались до двери.
Она постучала и вошла. Он последовал за ней и увидел пожилого француза в каком-то сюртуке и с козлиной бородкой, нервно стоящего на ногах.
«Меня зовут Клод де Марк, я директор», — сказал он по-французски. «Чем я могу вам помочь?»
«Вы говорите по-немецки?»
«Да, но я лучше владею своим родным языком».
«Значит, по-французски».
«Пожалуйста, садитесь».
Бэзил сел на стул.
"Сейчас-"
«Во-первых, поймите, какую любезность я вам оказал. Если бы я захотел, я мог бы приехать с отрядом вооруженных войск. Мы могли бы обыскать ваше учреждение, проверить документы всех ваших сотрудников, провести невежливые допросы в поисках рычагов давления и разбросать книги во все стороны. Это немецкая тактика. Возможно, вы покрываете еврея, как это свойственно вашим чопорным французским интеллектуалам. Плохо для этих евреев, плохо для тех, кто его покрывает. Вы понимаете, о чем я?»
«Да, сэр, я…»
«Вместо этого я приезжаю один. Как литераторы, я считаю более уместным, чтобы наши отношения основывались на доверии и уважении. Я профессор литературы в Лейпциге и надеюсь вернуться к этой работе после войны. Я дорожу библиотекой, этой библиотекой, любой библиотекой. Библиотеки — источник цивилизации, вы согласны?»
"Я делаю."
«Поэтому одна из моих целей — защитить целостность библиотеки. Вы должны это знать прежде всего».
«Я доволен».
«Тогда давайте продолжим. Я представляю высокопоставленное научное управление Третьего рейха. Это управление заинтересовано в определенных видах редких книг. Его командующий поручил мне составить каталог таких томов в крупнейших библиотеках Европы. Я ожидаю вашей помощи».
«Какие книги?»
«Ах, это деликатный вопрос. Я ожидаю от вас осмотрительности».
"Конечно."
«Наш отдел интересуется томами, посвященными эротическим связям между людьми. Наш интерес не ограничивается только связями между мужчиной и женщиной, но распространяется и на другие сочетания. Упоминались имена де Сада и Овидия. Уверен, есть и другие. Есть также художественные изображения. Древние были более откровенны в своих описаниях подобных действий. Возможно, у вас есть фотографии картин, скульптур, фризов?»
«Сэр, это почтенный…»
«Речь идёт не об уважении. Речь идёт о науке, которая должна следовать своим путём. Мы проводим исследование человеческой сексуальности, и это должно делаться прямолинейно, профессионально и быстро. Мы заинтересованы в использовании силы евгеники и стремимся найти способы повысить фертильность наших лучших умов. Очевидно, ответ кроется в сексуальном поведении. Поэтому мы должны бесстрашно осваивать эти вопросы, прокладывая путь в будущее. Мы должны обеспечить будущее».
«Но у нас нет никаких материалов непристойного характера».
«И вы считаете, зная о таких качествах немцев, как тщательность, справедливость, спокойствие и обдуманность, что одной лишь гарантии будет достаточно?»
«Приглашаю вас…»
«Именно. Этого я и ожидаю. Час, конечно, не больше, в вашем хранилище редких книг, в полном покое. Если хотите, я могу надеть белые перчатки. Мне нужно иметь возможность провести тщательный обыск и заверить моего командира, что либо у вас нет таких материалов, как вы утверждаете, либо есть, и это именно те, которые у вас есть. Вы понимаете?»
«Признаюсь, первое издание « Жюстины» Сада , датированное 1791 годом, входит в число наших сокровищ».
«Книги рассортированы по годам?»
"Они есть."
«Тогда я начну с этого».
«Пожалуйста, вы не можете…»
«Ничего не будет вскрываться, только проверяться. Когда я закончу, приготовьте для меня документ, в котором я буду свидетельствовать перед другими немецкими офицерами о вашем максимальном сотрудничестве. Я его подпишу, и поверьте, это избавит вас от многих хлопот в будущем».
«Это было бы очень любезно с вашей стороны, сэр».
—
Наконец он и преподобный Макберни остались наедине. « Я проделал долгий путь, чтобы встретиться с тобой, шотландский ублюдок» , — подумал он. «Посмотрим, какие секреты я смогу из тебя выведать».
Макберни отличал рукопись на листе бумаги формата А4, перевязанная лентой и лежащая в ветхой папке, на которой витиеватым почерком был написан «Путь к Иисусу» . Найти её было легко: она лежала в ящике с пометкой «1789» ; он аккуратно перенёс её на стол, где, открыв, обнаружил своё сокровище – страницу за страницей, написанные округлым почерком самого человека Божьего, испещрённые завитками и линиями выцветших коричневых чернил. В духе XVIII века каждая буква была построена с изяществом и ловкостью, каждая строка – частью композиции, обводя пером толстые или тонкие линии, расположенные в художественном каскаде. Его пунктуация была точной, умелой, продуманной: столько-то поворотов и нажатий для запятой, столько-то для (более распространённой) точки с запятой. Казалось, само мастерство письма передавало славу его любви к Богу. Все существительные были написаны с заглавной буквы, а буквы «S » и « F » располагались так близко, что только эксперт мог определить, какая из них какая; надстрочный индекс встречался повсюду, поскольку мужчина пытался уменьшить свою рабочую нагрузку; часто слово «the» писалось как «ye», так как предпоследняя буква в ту эпоху часто заменяла « th» . Казалось, слова на странице носили напудренные парики, шелковые чулки и туфли на каблуках с пряжками, танцуя и кружась по странице.
Однако в этом была и какая-то жутковатая нотка. Кляксы или капли покрывали кремовый блеск страницы — возможно, вина, возможно, чая, или чего-то еще, что могло быть за столом в XVIII веке. Некоторые линии были кривыми, и сама страница казалась перекошенной, словно ее сопровождало безумие или, может быть, опьянение, ведь, как говорили, в старости старик Макберни не был трезвенником.
Рисунки были еще более безумными. Как заметил библиотекарь в своем опубликованном обзоре этого тома в книге « Сокровища Кембриджской библиотеки» , преподобный иногда поддавался художественному импульсу. Нет, это были не вульвы, не голые юноши, не развратники в задранных юбках и не фермеры, слишком влюбленные в своих коров. Похоть Макберни не была столь очевидной или столь откровенно выраженной. Но этот парень был любителем рисовать, словно Иисус. Он не мог заставить себя сидеть спокойно, и поэтому каждая страница была украшена гирляндой крестов, разбросанных внизу, Млечным Путем святости, обозначающим номер страницы или расположенным на полях, а вверху — силуэтами распятий, эскизами ангелов, неуклюжими повторениями руки Бога, касающейся руки Адама, как это запечатлел великий итальянец на потолке в Риме. Иногда появлялся сам дьявол, рогатый и двусмысленный, всего несколько гневных линий, не столько изображающих, сколько намекающих на хитрость и злобу Люцифера. Казалось, преподобный пребывал в душевном смятении, отчаянно пытаясь завершить это последнее богослужение Господу.
Базил быстро приступил к работе. Здесь, как ни странно, задерживаться было негде. Он отстегнул фотоаппарат Riga Minox от левой голени, проверил, достаточно ли света сверху. Вспышка ему не нужна была, так как технический отдел разработал чрезвычайно светосильную 21,5-мм пленку, но в то же время было совершенно необходимо оставаться неподвижным. Объектив был предварительно сфокусирован на 15 см, поэтому Базилу не нужно было возиться с ним или какими-либо другими ручками, кнопками, регуляторами. Он был уверен, что ему предоставили лучшее в мире оборудование для этой работы.
Ему предстояло сфотографировать семь страниц — 2, 5, 6, 9, 10, 13 и 15, — поскольку криптограф заверил его, что именно на этих страницах, согласно перехваченному коду, должны быть найдены ключевые слова.
На самом деле, «Жюстина » Сада оказалась очень полезной, как и первое издание «Мыслей» Вольтера и дополнительно иллюстрированное издание «Декамерона» Жана Боккаче , опубликованное в пяти томах в Париже в 1757 году. Ах, польза литературы! Сложенные стопкой, они дали ему опору, на которую он мог опереться, чтобы удержать длинный фюзеляж «Минокса». Под ней он показывал страницу. Щелчок, завод, еще один щелчок, и вот следующая. Это занимало так мало времени. Это было чертовски легко. Он подумал, что, возможно, его ждет расстрельная команда СС, наслаждающаяся той маленькой шуткой, которую они над ним устроили.
Но когда он расставил все документы на свои места, снова прикрепил камеру к ноге скотчем и вышел примерно через час, расстрельной команды не было, только нервничающий Марк, директор , ожидавший его с дрожащей улыбкой недавно изнасилованного.
«Я закончил, господин директор. Пожалуйста, осмотрите все, убедитесь, что все находится в том же состоянии, в котором было, когда я вошел час назад. Ничего не пропало, ничего не лежит не на своих местах, ничего не лежит не на своем месте. Я не обижусь».
Директор вошел в хранилище и вышел через несколько минут.
«Превосходно», — сказал он.
«Я обратил внимание на Сада. Больше ничего не показалось необходимым для нашего исследования. Уверен, что экземпляры этого произведения в не столь уж редком издании широко доступны, если знать, где искать».
«Я мог бы порекомендовать книгопродавца, — сказал директор. — Он специализируется на том, что вам нужно».
«Сейчас это не обязательно, но возможно в будущем».
«Я поручил своей секретарше подготовить документ на немецком и французском языках».
Бэзил взглянул на это, убедился, что всё в точности соответствует его заказу, и с размахом подписался своим вымышленным именем.
«Видите, как легко все сделать, если сотрудничать, месье ? Как бы я хотел научить этому всех ваших соотечественников».
К тому времени, как Махт вернулся в четыре часа, пройдя последние три квартала пешком из-за пробки, в его банкетном зале все более или менее функционировало исправно.
«Теперь мы считаем, что на нем костюм в полоску. Я привел всех наших наблюдателей в состояние повышенной готовности. Я разместил машины за пределами этой запутанной зоны, чтобы мы могли, в случае необходимости, быстро добраться до места происшествия», — проинформировал его Абель.
«Отлично, отлично», — ответил он. «А что с этим идиотом?»
Это, конечно же, означало Боха.
«Он хотел взять заложников и расстреливать по одному каждый час, пока не найдут этого человека. Я сказал ему, что это, вероятно, неразумный шаг, поскольку этот парень явно действует полностью в одиночку и, следовательно, невосприимчив к подобному социальному давлению. Сейчас он ведет личную переписку со штаб-квартирой СС в Париже, без сомнения, рассказывая им, какую замечательную работу он выполняет. С его людьми все в порядке, он просто шут. Но опасный шут. Он мог бы отправить нас всех в Россию. Ну, не меня, ха-ха, а всех остальных».
«Уверен, ваша честь заставит вас сопровождать нас, Уолтер».
«Не стоит на это рассчитывать, Диди».
«Я согласен с вами, что это отвлекающий манёвр, что наша добыча завершает свою миссию где-то неподалеку. Я также согласен, что это не убийство, не саботаж, не кража и ничего подобного. На самом деле, я понятия не имею, что это может быть. Я бы посоветовал установить двойные защитные экраны на всех железнодорожных станциях и использовать следующие несколько часов для того, чтобы поймать его».
«Я позабочусь об этом».
Вскоре появился Бох. Он подозвал Махта, и они вдвоем вышли в коридор, чтобы уединиться.
«Герр Гауптман, я хочу, чтобы это было воспринято как справедливое предупреждение. Этот агент должен быть пойман во что бы то ни стало. Зафиксировано, что вы предпочли проигнорировать мой совет и вместо этого выполняли свои обязанности в более спокойном темпе. СС не удовлетворена и подала официальный протест в Абвер и другим правительственным структурам. Рейхсфюрер СС Гиммлер внимательно следит за ситуацией. Если это не приведет к надлежащему результату, вся контрразведывательная деятельность в Париже вполне может перейти под эгиду СС, и вы сами можете обнаружить, что ваше следующее место службы будет гораздо более холодным и напряженным, чем это. Я говорю вам это, чтобы прояснить ваши мысли. Это не угроза, герр Гауптман, это просто уточнение ситуации».
«Спасибо за информацию, господин гауптштурмфюрер. Я приму её к сведению и…»
Но в этот момент появился Абель, на его обычно вялом, рыхлом лице читалась тревога. «Не хотел бы прерывать, господин гауптман, но вот кое-что интересное».
"Да?"
«Одним из источников унтершарфюрера Ганца является французский полицейский, дежуривший в библиотеке Мазарин на набережной Конти, неподалеку отсюда. До нее, кстати, легко дойти пешком».
«Да, большой комплекс с видом на реку. Купол — нет, это главное здание, Институт Франции, кажется».
«Да, сэр. Во всяком случае, по сообщению, примерно в три часа дня, менее чем через двадцать минут после взрыва бомбы…»
«Слышал, это больше похоже на "Вспышку"», — сказал Махт.
«Да, капитан. В любом случае, в библиотеку ворвался немецкий чиновник и потребовал встречи с директором. Он потребовал доступа к хранилищу редких книг и пробыл там один целый час. Все вокруг гудят, потому что он был таким властным джентльменом, таким уверенным, обходительным и харизматичным».
«Он что-нибудь украл?»
«Нет, но он был один в хранилище. В конце концов, это мало что объясняет. Просто время совпадает, описание точное, и личность, кажется, тоже совпадает. Что могла британская разведка…»
«Давайте поскорее туда доберемся», — сказал Махт.
Это было гораздо больше, чем когда-либо сталкивался господин директор . Теперь он оказался один в своем кабинете с тремя немецкими полицейскими, и ни один из них не был в хорошем настроении.
«Итак, пожалуйста, объясните мне суть просьбы этого человека».
«Это строго конфиденциальная информация, капитан Махт. У меня сложилось впечатление, что одним из аспектов визита была осмотрительность. Я чувствую, что предам доверие, если…»
«Господин директор, — ровно сказал Махт, — уверяю вас, что, хотя я и ценю ваши намерения, я все же должен настоять на ответе. Есть некоторые свидетельства того, что этот человек может быть не тем, кем вы его считаете».
«Его послужной список был безупречен, — сказал директор. — Я очень внимательно его проверил. Он был абсолютно подлинным. Меня нелегко обмануть».
«Я ни в чём вас не обвиняю, — сказал Махт. — Мне просто нужна эта история».
И директор изложил это, несколько смущенно.
«Грязные картинки», — сказал Махт в заключение. «Вы говорите, что какой-то немецкий офицер вошёл и потребовал проверить ваше хранилище на наличие грязных картинок, грязных рассказов, грязных анекдотов, грязных лимериков и тому подобного в книгах, представляющих антикварную ценность?»
«Я вам уже объяснила причину, которую он мне назвал».
Двое коренастых полицейских обменялись взглядами; третий, явно из другого отдела, уставился на него своими проницательными, яростными глазами из-за очков-пенсне и, казалось, каким-то образом излучал на него одновременно агрессию и ярость, не говоря ни слова.
«Зачем мне было бы выдумывать такую историю?» — спросил директор. «Это слишком абсурдно».
«Я вам скажу, что мы сделаем», — сказал третий офицер, полный мужчина с напудренными, хотя и редкими волосами, между которыми виднелась большая голова, и небольшой клочок усов, явно скопированный с усов Гиммлера или Гитлера. «Мы выведем на улицу десять ваших сотрудников. Если нас не устроят ваши ответы, мы расстреляем одного из них. Потом мы спросим еще раз и посмотрим, что будет…»
«Пожалуйста, — умолял француз, — я говорю правду. Я не привык к такому обращению. Мое сердце вот-вот разорвется. Я говорю правду, мне лгать не свойственно, это не в моем характере».
«Опишите, пожалуйста, — сказал Махт. — Постарайтесь. Очень постарайтесь».
«Мне было около сорока пяти лет, крепкого телосложения, хотя костюм сидел ужасно. Должен сказать, я посчитал этот костюм ему неподходящим, потому что его осанка и уверенность были на более высоком уровне. Рыжевато-светлые волосы, голубые глаза, довольно красивый подбородок — довольно красивый мужчина, совершенно уверенный в себе и…»
«Посмотрите, пожалуйста», — сказал помощник менее внушительного из полицейских. Он передал фотографию.
«Ах, ну нет, это не он. Хотя сходство есть. Та же квадратная форма. Глаза у него не такие выразительные, как у моего посетителя, и осанка несколько менее выразительная. Должен сказать, костюм сидит гораздо лучше».
Махт откинулся на спинку кресла. Да, здесь был британский агент. Зачем же это могло быть? Что в библиотеке Мазарин могло так заинтересовать британцев, что они отправили человека на столь опасную миссию, столь хрупкого, столь легко обнаруживаемого? Должно быть, они были в полном отчаянии.
«А какое имя он тебе дал?» — спросил Авель.
«Он сказал, что его зовут… Вот, смотрите, вот документ, который он подписал. Это было именно то имя, которое было указано в его документах, я очень внимательно проверил, чтобы не было никаких ошибок. Я изо всех сил старался сотрудничать. Я знаю, что у восстания нет будущего».
Он открыл ящик, дрожащими пальцами вытащил лист бумаги, напечатал его и подписал.
«Мне следовало показать это вам раньше. Я был озадачен, прошу прощения, нечасто у меня в кабинете оказываются три полицейских».
Он долго и нудно болтал, но все не обращали на него внимания, склонившись вперед, чтобы рассмотреть подпись внизу страницы.
Там было написано: «Отто Бох, гауптштурмфюрер СС, СС-РГСА, улица Мадлен, 13, Париж».
ДЕЙСТВИЯ СЕГОДНЯ (ПРОДОЛЖЕНИЕ)
Поезд отправился из Монпарнаса ровно через пять минут после пяти вечера. Как гауптштурмфюрер СС Бох, гестапо, 13 улица Мадлен, Париж, Базилу ничего не требовалось, кроме документов, удостоверяющих личность, поскольку членство в гестапо давало ему элитный статус, который ни один железнодорожный служащий Вермахта, контролирующий поезда, не осмелился бы оспорить. Таким образом, он проскочил мимо билетной кассы, пунктов контроля безопасности и экспресс-досмотра на ступеньках вагона первого класса.
Поезд плавно тронулся с места и набрал скорость, покидая сортировочные станции, которые с наступлением темноты расплывались в размытые пятна. Он сидел один среди немногочисленных немецких офицеров, возвращавшихся к службе после нескольких украденных ночей в Париже. Снаружи, в сумерках, мимо проносились маленькие игрушечные железнодорожные депо Франции, а внутри вибрация усиливалась, и сварливые мужчины пытались выкроить последнюю каплю отдыха, прежде чем снова приступить к своим утомительным обязанностям, которые в основном заключались в ожидании, пока союзные армии придут их взорвать. Некоторые из них думали о славной смерти и жертве за родину; некоторые вспоминали проституток, в чьих объятиях они коротали время; некоторые думали о том, как сдаться американцам, не погибнув, но и о том, как не быть донесенным, ведь никогда не знаешь, кто ведет записи и кто их увидит.
Но большинство, похоже, понимало, что Бэзил был тайным агентом СС, и никто не хотел связываться с СС. Опять же, фальшивое слово, неправильно истолкованная шутка, слишком откровенное политическое замечание — и все отправлялись к этой ужасной 8,8-см противотанковой пушке, противостоящей Т-34 и русским. Все они предпочитали удачу с американцами и британцами, чем с этими чертовыми большевиками.
Итак, Василий сидел в одиночестве, выпрямившись как струна, не глядя ни вперед, ни назад. Его суровая осанка говорила о серьезности намерений, неустанном внимании к деталям и преданности долгу, настолько твердой и верной, что от нее буквально исходило тепло. Он не позволял себе проявлять ни веселья, ни человеческой слабости. Больше всего, и это было для него труднее всего, он не позволял себе проявлять иронию, ибо ирония была тем качеством, которое никогда не встретишь ни в СС, ни в каком-либо истинном приверженце гитлеризма. Фактически, в некотором смысле Третий рейх и его авантюра с массовыми убийствами были заговором против иронии. Возможно, именно поэтому Василий так ненавидел ее и так яростно с ней боролся.
—
Бох ничего не сказал. Говорить было нечего. Вместо него все говорили Махт. Они прислонились к капоту радиоприёмника Citroën во дворе библиотеки Мазарин.
«Что бы он ни хотел, он это получил. Теперь ему нужно как можно быстрее уехать из города. Он знает, что рано или поздно мы можем обнаружить у него документы, удостоверяющие личность господина Боха, и тогда их полезность резко закончится, и они станут представлять абсолютную опасность. Поэтому он воспользуется ими сейчас, как можно скорее, и уедет как можно дальше».
«Но он намеренно отказался от любой помощи Сопротивления во время этой поездки», — сказал Абель.
"Истинный."
«Это означало бы, что у него нет радиосвязи. Это означало бы, что у него нет возможности установить перехватчик Lysander».
«Отличное замечание, Вальтер. Да, и это значительно сужает его возможности. Один из выходов — отправиться к испанской границе. Однако это займет несколько дней, потребует длительных поездок и сопряжено с опасностью постоянных проверок безопасности, к тому же он будет опасаться, что его личность как Боха будет раскрыта».
О Бохе говорили так, будто его там и не было. В каком-то смысле его и не было. «Сэр, затвор замерз». «Пни его! Они почти на нас напали!» «Не могу, сэр. У меня нога отвалилась из-за обморожения».
«Полагаю, он мог бы добраться до Кале и доплыть до Дувра. Это всего тридцать два километра. Такое уже делали».
«Даже женщиной».
«Тем не менее, хотя он и одаренный профессионал, я сомневаюсь, что у них есть кто-то еще настолько же одаренный. И даже если сейчас весна, температура воды составляет четыре или пять градусов Цельсия».
«Да, — сказал Махт. — Но он обязательно поплывет по воде. Он направится к самому доступному морскому порту. Учитывая его талант к подрывной деятельности, он найдет какого-нибудь хитрого рыбака, знающего маршруты наших патрульных катеров, и заплатит ему, чтобы тот переправил его через пролив. Он сможет добраться туда за несколько часов, проплыть последние сто ярдов до британского пляжа и вернуться домой со своим сокровищем, что бы это ни было».
«Если он сбежит, мы должны расстрелять весь персонал Библиотеки Мазарин, — внезапно сказал Бох. — Это их вина. Да, он украл мои документы, он обокрал меня, но он мог украсть документы кого угодно, поэтому выделять меня — это бессмысленно. Я укажу это в своем отчете».
«Отличный аргумент, — сказал Махт. — К сожалению, я должен добавить, что хотя он мог украсть чьи угодно документы, он украл ваши. И они были для него чрезвычайно ценны. Сейчас он спокойно сидит в поезде, думая о джеме и булочках, которыми насладится завтра утром с чаем, и о том, будет ли его фамилия отныне носить Крест за выдающиеся заслуги или Орден «За выдающиеся заслуги». Я полагаю, что как честный немецкий офицер вы возьмете на себя полную ответственность. Я действительно не думаю, что нам нужно сейчас расстреливать сотрудников библиотеки. Почему бы нам не сосредоточиться на его поимке, и на этом все закончится».
Бох хотел возразить, но понял, что это бесполезно. Он снова погрузился в свою мрачность и промолчал.
«Первое: какой поезд?» — спросил Махт в пустоту. В воздухе не было ответа, поэтому он ответил сам. «Предположим, что он выехал, как сказал директор , ровно в три сорок пять вечера на такси, и добрался до вокзала Монпарнас к четырем пятнадцатым. Используя свои документы СС, ему не нужно было стоять в очереди за билетами или проходить контрольно-пропускные пункты, поэтому он мог уехать почти сразу. Таким образом, мой вопрос должен быть таким: какие поезда, отправляющиеся в прибрежные пункты назначения, были доступны между четырьмя пятнадцатыми и четырьмя сорока пятью? Он будет в одном из этих поездов. Вальтер, пожалуйста, позвоните детективам».
Абель передал сообщение в микрофон по рации в свой штаб и стал ждать. Через минуту пришел ответ. Он передал его двум офицерам.
«Поезд до Шербура отправился в четыре тридцать и должен был прибыть в этот город в одиннадцать тридцать вечера. Затем еще один в…»
«Хорошо. Он выберет первый вариант. Он не хочет стоять в стороне, не зная, на каком этапе находится наше расследование, и, следовательно, предполагать худшее. А теперь, Вальтер, пожалуйста, позвоните в штаб Абвера и попросите наших людей в Монпарнасе проверить выход из поезда на предмет прибытия опоздавших немецких офицеров. Я думаю, им нужно подписать путевой лист. По крайней мере, я всегда это делаю. Посмотрите, не гауптштурмфюрер… а как его зовут, Бох?»
«Отто».
«Гауптштурмфюрер СС Отто Бох, гестаповец, поднялся на борт в последний момент».
«Да, сэр».
Махт взглянул на Боха. «Что ж, гауптштурмфюрер, если это сработает, мы, возможно, спасём тебя от твоей 8,8-килограммовой казни в России».
«Я служу там, где могу принести фюреру наибольшую пользу. Моя жизнь не имеет значения», — мрачно произнес Бох.
«Возможно, ваши впечатления несколько изменятся, когда вы увидите танки на горизонте», — сказал Махт.
«Это почти не имеет значения. Мы никогда не сможем его догнать. У него слишком большое преимущество. Думаю, мы можем приказать встретить поезд в Шербуре, и, возможно, тогда его догонят».
«Вряд ли. Этот угорь слишком скользкий».
«Пожалуйста, скажите, что у вас есть план».
«Конечно, у меня есть план», — сказал Махт.
«Хорошо, да», — сказал Абель, отвернувшись от телефона. «Гауптштурмфюрер Бох действительно поднялся на борт в последний момент».
—
Он сидел, сидел, сидел. Поезд трясся, дребезжал и цокал. Сумерки сменились безжизненной ночью. Вибрации ощущались повсюду. Мужчины курили, пили из фляг, пытались писать письма домой или читать. Это был не экспресс, поэтому примерно каждые полчаса поезд резко останавливался, и один или два офицера выходили, один или два входили. Свет мигал, прохладный воздух обрушивался на купе, французский кондуктор выкрикивал бессмысленное название города, и они ехали дальше, в ночь.
Наконец дирижер крикнул: «Бриккебек, двадцать минут!», сначала по-французски, затем по-немецки.
Он встал, оставив пальто, и пошёл в туалет. Там он посмотрел на своё лицо в зеркале, бледное на свету. Он промочил полотенце, вытер лицо, намереваясь хоть как-то найти в себе силы. Сегодня – активный день. Много активности. Последний трюк, последний рывок.
Враг беглого агента — паранойя. У Бэзила не было иммунитета к ней, лишь дисциплина, защищавшая его. Он также не был особенно застрахован от страха. Сейчас он остро ощущал оба этих чувства, понимая, что эта пустота ожидания поезда, который должен был доставить его туда, куда нужно, была абсолютно ужасной.
Но затем он снова принял боевой настрой, заставив броню своего обаяния и харизмы проявиться, заставив глаза заблестеть, улыбку сверкнуть, а лоб романтично нахмуриться. Он снова вошёл в образ. Он снова стал Бэзилом.
—
«Отлично, — сказал Махт. — Теперь, Бох, твоя очередь внести свой вклад. Используй свою силу СС, которой мы все так боимся, и позови адъютанта фон Хольтица. Важно, чтобы мне было предоставлено временное командование подразделением под названием Nachtjagdgeschwader-9. Люфтваффе, конечно же. Это эскадрилья, штаб которой расположен на небольшом аэродроме недалеко от города Брикебек, менее чем в часе езды от Шербура. Возможно, ты помнишь наш разговор с его комендантом, оберстом Гюнтером Шоллем, несколько дней назад. Что ж, тебе лучше надеяться, что оберст Шолль в ударе, потому что именно он поймает для нас Джонни Англию».
Вполне ожидаемо, Бох ничего не понял. В его глазах мелькнуло недоумение, лицо расплылось в гримасе. Он начал заикаться, но Абель перебил его.
"Пожалуйста, герр гауптштурмфюрер. Время бежит".
Бох выполнил приказ, сообщив своему убер-гауптштурмфюреру, что гауптман Дитер Махт из Абвера III-B должен отдать приказ оберсту Шоллю из NJG-9 в Брикебеке. Затем трое сели в «Ситроен» и проехали шесть кварталов до отеля «Дюваль», где быстро подошли к телефонистке за пультом. Хотя по меркам СС сотрудники Абвера были небрежны, по немецким меркам они были эффективны.
Оператор передал телефон Махту, который даже не потрудился снять свой плащ и фетровую шляпу.
«Алло, алло, — сказал он, — гауптман Махт здесь, позовите оберста Шолля. Да, я подожду».
Через несколько секунд Шолль взял трубку.
«Здесь Школ».
«Да, оберст Шолль, это гауптман Махт, парижский абвер. Вам всё объяснили?»
«Здравствуйте, Махт. Мне известно лишь, что по экстренному распоряжению командования Люфтваффе я обязан подчиняться вашим приказам».
«У вас сегодня вечером запланированы вылеты?»
«Нет, сегодня ночью бомбардировочные эшелоны направляются на север. У нас выходной».
«Извините, что заставляю ребят работать, господин полковник. Похоже, ваш попутчик возвращается в ваш район. Мне нужна помощь. Вам нужно встретить и оцепить поезд из Шербура на остановке Брикебек. Он должен прибыть в одиннадцать тридцать вечера. Максимальная нагрузка. Выведите своих пилотов из постелей, баров или борделей, а также механиков, наземный персонал, заправщиков. Оставьте в диспетчерской только минимальный штат. Я объясню почему чуть позже».
«Должен сказать, Махт, это беспрецедентный случай».
«Оберст, я пытаюсь уберечь тебя от русского фронта. Пожалуйста, с готовностью выполняй мои просьбы, чтобы ты мог вернуться к своим трем любовницам и в свой винный погреб».
«Как это произошло?..»
«У нас есть записи, господин полковник. В любом случае, я спрячу людей в кустах и внутри депо, пока поезд почти не прибудет. Затем, по команде, они должны занять позиции вокруг поезда, следя за тем, чтобы никто не выходил. После этого я хочу, чтобы вы возглавили поисковую группу от одного конца до другого, хотя, конечно, начните с первого класса. Вы знаете, кого ищете. Сейчас он в темно-синем костюме в тонкую полоску, двубортном. На нем темное пальто. Он может выглядеть старше, более измученным, жестче, как-то иначе, чем когда вы видели его в последний раз. Вы должны быть начеку, понимаете?»
«Он вооружен?»
«Мы не знаем. Предположим, что он там. Послушайте, здесь есть один нюанс. Когда вы его увидите, не реагируйте сразу. Понимаете? Не смотрите ему в глаза, не двигайтесь быстро и не делайте глупостей. У него есть L-таблетка. Вероятно, она у него во рту. Если он увидит, что вы к нему приближаетесь, он её укусит. Стрихнин — мгновенного действия. Было бы гораздо важнее, если бы мы смогли взять его живым. У него может быть много секретов, понимаете?»
"Я делаю."
«Когда вы его захватите, прикажите своим офицерам сначала добраться до его рта. Им нужно будет засунуть пальцы, пробку или что-то подобное глубоко ему в горло, чтобы он не укусил и не проглотил, затем перевернуть его лицом вниз и сильно ударить по спине. Он должен выкашлять эту таблетку».
«Моим сотрудникам будет сообщено. Я, разумеется, буду там для контроля».
«Оберст, этот парень очень эффективен, очень опытен. Он старый пёс, за плечами у него долгие годы путешествий. Годами он проработал в профессии, где большинство погибает за неделю. Будь очень осторожен, будь очень проницателен, будь очень уверен. Я знаю, ты справишься».
«Я поймаю твоего шпиона, Махт».
«Отлично. И ещё кое-что. Я прибуду в течение двух часов на своём собственном «Сторче» вместе со своим помощником Абелем».
«Верно, вы летаете».
«Да, конечно. У меня за плечами более тысячи часов работы, и вы знаете, насколько неприхотлив Storch».
"Я делаю."
«Так что оповестите своих диспетчеров. Я им позвоню, чтобы они осветили взлетно-посадочную полосу на те тридцать секунд, пока я буду садиться, а затем снова включу ослепление. И оставлю машину с водителем, чтобы отвезти меня на станцию».
"Я буду."
«Удачной охоты!»
«Удачного полета!»
Он положил трубку, повернулся к Абелю и сказал: «Позвони в аэропорт, проведи техосмотр и заправь самолет, чтобы мы могли взлететь по прибытии».
«Да, сэр».
«Одну минуту», — сказал Бох.
«Да, герр гауптштурмфюрер?»
«Поскольку это совместная операция СС и Абвера, я требую принять в ней участие. Я пойду с вами».
«В самолёте помещаются только двое. Он теряет маневренность, когда к нему добавляется третий. Это не истребитель, это воздушный змей с крошечным моторчиком».
«Тогда я пойду вместо Авеля. Махт, не спорь со мной по этому поводу. Я пойду в СС и выше, если потребуется. СС должна быть представлена на протяжении всей этой операции».
«Вы доверяете моим полетам?»
"Конечно."
«Хорошо, потому что Авель этого не знает. А теперь пошли».
«Пока ещё нет. Мне нужно переодеться в форму».
—
Освежившись, Бэзил вышел из туалета. Но вместо того, чтобы вернуться в вагон и на свое место, он повернулся в другую сторону, как будто это было само собой разумеющимся, открыл дверь в конце вагона и вышел на дребезжащую, трясущуюся подножку над сцепным устройством между вагонами. Он подождал, пока дверь позади него закроется, проверяя скорость. Сбавляет ли поезд скорость? Он почувствовал, что да, возможно, вибрации стали более частыми, что указывало на то, что колеса вращаются чуть менее резко, на подъеме, на спуске, возможно, при прохождении поворота. Затем, не задумываясь, он прыгнул вбок в темноту.
Повезёт ли мне? Сохранится ли знаменитое очарование Сен-Флориана? Смогу ли я мягко приземлиться и покатиться по грязи, потеряв лишь достоинство и причёску? Или же эта ночь станет той, когда всё закончится, и я врежусь в опору моста, ствол дерева, колючую проволоку и погибну?
Он почувствовал, как вытягивается, летя по воздуху, и когда его прыжок вывел его из промежутка между двумя машинами, воздушный поток сильно ударил его, заставив руки и ноги беспорядочно разлетаться в разные стороны.
Казалось, он висел в темноте целую вечность, чувствуя, как его бьет воздух, слыша рев ветра и поезда, но ничего не видя.
Затем он ударил. Звёзды взорвались, солнца схлопнулись, Вселенная раскололась на атомы, высвободив приливную волну энергии. Он почувствовал вкус пыли, боль и жгучий укол в спину, затем высокоскоростное истирание всего тела, пронзительный удар по левой руке, у него возникло ощущение, будто он перекатывается, скользит, падает, испытывает боль одновременно, а затем он затих.
Я умер?
Казалось, что нет.
Поезда уже не было. Он остался один на железнодорожном полотне, в клубах пыли и крови. В этот момент боль сжала его, словно тиски, и он почувствовал себя раненым, хотя насколько сильно — еще не было известно. Мог ли он двигаться? Был ли он парализован? Сломаны ли у него кости?
Он вдыхал кислород, надеясь на восстановление. Оно произошло, хотя и незначительно.
Он проверил задний карман, чтобы убедиться, что его пистолет Browning .380 всё ещё там, и действительно, он был там. Затем он потянулся к голени, надеясь и молясь, что Minox пережил спуск и приземление.
Его там не было! Перспектива потерять его была настолько трагически велика, что он не мог смириться с ней и отбросил эту мысль, когда нашел все еще туго натянутую ленту, проследил за ней и в одно мгновение коснулся алюминиевой обшивки инструмента. Каким-то образом удар при падении сдвинул ленту вокруг его ноги, но не разорвал, а лишь ослабил ее. Он вытащил ее, сунул в задний карман. Он засунул «Браунинг» за пояс на пояснице, затем сосчитал до трех и встал.
Его одежда была сильно изорвана, а левая рука так сильно порвана, что он не мог её выпрямить. Правое колено прорвало дешёвую полосатую саржу, и оно тоже было изранено ссадинами. Но настоящий ущерб был нанесён спине, где он, очевидно, наткнулся на камень или ветку, когда тормозил в пыли, и это ужасно болело. Он почти чувствовал синяк и знал, что боль будет неделями. Когда он поворачивался, то чувствовал осколки стекла в боку и предполагал, что сломал или треснул несколько рёбер. В общем, он был в ужасном состоянии.
Но он не был мертв и мог более или менее передвигаться самостоятельно.
Он вспомнил того идиота-полковника Люфтваффе, с которым они ехали вниз.
«Да, наша эскадрилья находится примерно в миле к востоку от железнодорожных путей, чуть за городом. Удивительно, как ребята её преобразили. Вам следует приехать к нам в гости, месье. Я проведу для вас экскурсию. Да они превратили этот грубый военный объект посреди пустыни в уютный маленький немецкий городок с канализацией, тротуарами и улицами, даже с беседкой для летних концертов. Мои ребята — лучшие, и наше крыло вносит неоценимый вклад в борьбу с бомбардировщиками «Томми».»
Это означало, что аэродром находился примерно в миле впереди, учитывая, что железнодорожные пути должны были проходить с севера на юг. Он шел, скользя между деревьями и нежным подлеском, через довольно цивилизованный небольшой лес, и вскоре его ночное зрение восстановилось благодаря головной боли и боли в спине, превратившим его походку в неуклюжую, словно Франкенштейн, но он был уверен, что движется в правильном направлении. И очень скоро он услышал приближающийся гул небольшого самолета и точно понял, что идет по правильному пути.
—
«Шторх» скользил по воздуху, его крошечный двигатель плавно жужжал, словно сердце колибри. Тонкий из-за чрезмерно сложного шасси и неуклюжий на земле, в воздухе он был словно принцесса. Махт держал его на высоте 450 метров, компас показывал почти строго на юг. Он уже приземлился на большой базе Люфтваффе в Кане для дозаправки, на случай, если Брикебек окажется за пределами 300-километровой дальности полета «Шторха». Он собирался вернуться тем же маршрутом, соблюдая те же меры предосторожности с топливом. Он знал: в воздухе ничего нельзя принимать как должное. Западный курс очень скоро приведет его к базе NJG-9, поскольку он летел с открытой дроссельной заслонкой, на скорости около 175 км/ч. Это был прекрасный маленький самолет, легкий и надежный; чувствовалось, что он хочет летать, в отличие от самолетов Первой мировой войны, которые в основном были недостаточно мощными и чрезмерно сложными, настолько близкими к максимальной мощности, что казалось, будто они вот-вот разобьются. Чтобы удержать их в воздухе, приходилось с ними бороться, а «Аист» мог бы летать всю ночь, если бы мог.
Когда прозрачное окно было наполовину опущено, внутрь хлынул прохладный воздух. Это охлаждало мужчин и не позволяло им болтать, что вполне устраивало Махта. Это позволяло ему сосредоточиться и наслаждаться моментом, и он по-прежнему любил радость пребывания в воздухе.
Внизу проплывала сельская местность Франции, далеко не в полной темноте, но слишком темная, чтобы разглядеть детали. Это было нормально. Махт, хороший пилот, доверял своему компасу и часам и знал, что ни то, ни другое его не подведет, и, посмотрев на время, увидел, что входит в воздушное пространство NJG-9. Он взял радиотелефон, несколько раз щелкнул им и сказал: «Антон, Антон, это Берта 9-9, вы меня слышите?»
Гарнитура затрещала и щёлкнула, и он подумал, что, возможно, наключился не на ту частоту, но затем услышал: «Берта 9-9, это Антон — я вас слышу. Вы немного отклоняетесь на юго-запад. Я бы отклонился на несколько градусов на север».
«Отлично, спасибо, Антон».
«Когда вы окажетесь надо мной, я осветлю взлетную полосу».
«Превосходно, превосходно. Спасибо ещё раз, Антон.»
Махт внес небольшую поправку и через минуту был вознагражден внезапной вспышкой света в виде длинной горизонтальной буквы V. Потребовались секунды, чтобы найти линию в темноте между лучами буквы V , которая обозначала взлетно-посадочную полосу. Он сбавил обороты двигателя, услышав, как падают обороты, наблюдал, как указатель скорости опускается до семидесяти пяти, затем до шестидесяти пяти, плавно повел штурвал вперед, создав небольшой уклон, вошел в конус огней и увидел траву по обе стороны широкой взлетно-посадочной полосы, построенной для гораздо более крупных двухмоторных ночных истребителей Me110, еще немного сбавил обороты и приземлился, едва заметив толчок.
Когда вес самолета перестал справляться с уменьшающейся мощностью, он почти остановился, но он снова набрал скорость для руления, увидел впереди изогнутые крыши ангаров и направился к ним. Перед ним открылась широкая площадка для подготовки к взлету перед четырьмя арочными зданиями, где истребители останавливались и делали последнюю проверку перед раскрытием. Он подвел самолет к ней, развернул его так, чтобы тот летел наружу по той же взлетно-посадочной полосе, и нажал кнопку аварийного выключения. Он услышал, как прекратились вибрации, и самолет затих.
—
Бэзил наблюдал, как маленький самолетик вырулил к ангарам, сделал паузу, а затем услужливо развернулся обратно на взлетную полосу. Идеально. Тот, кто управлял самолетом, рассчитывал на быструю обратную поездку и не хотел тратить время на земле.
Он присел на корточки внутри проволочного заграждения, примерно в 300 метрах от самолета, что составляло 350 метров от четырех ангаров. Он знал, потому что ему об этом рассказал оберст Шолль, что недавние кадровые перестановки лишили это место охраны и сотрудников службы безопасности, которые сейчас направлялись в Россию, где их тела срочно требовались для тушения пожара. Что касается патрульных собак, одна умерла от пищевого отравления, а другая была настолько стара, что едва могла двигаться, — опять же, эту информацию предоставил Шолль. Безопасность базы ночных истребителей НДЖ-9 была чистой иллюзией; весь неосновной персонал был уволен из-за чего-то важного в России.
В каждом ангаре Бэзил мог видеть отчетливые очертания больших ночных истребителей; каждая кабина была раздвинута, опираясь носом вверх, хвостом вниз под углом в пятнадцать градусов на опоры двух прочных шасси, которые опускались из огромного выступа двигателя на широких крыльях. Это были не маленькие самолеты, и эти птицы носили сложные гнезда из зубцов — радиолокационные антенны, предназначенные для наведения на поток бомбардировщиков на высоте 7600 метров. Все самолеты были отмечены строгим черным крестом Люфтваффе, а их металлические носы слегка блестели в свете фар, пока диспетчерская вышка не выключила их, когда «Шторм» благополучно остановился.
Он внимательно наблюдал. Двое мужчин. На одном был кожаный шлем пилота, но не форма, а лишь плащ-колпак, который годами не чистили и не гладили. Это был пилот, и он бросил шлем в самолет вместе с выключенными наушниками. В то же время он вытащил потрепанную фетровую шляпу, которая выглядела так, будто ее смяли в кармане плаща за все те годы, что ее не гладили и не чистили.
Второй был интереснее. Он был настоящим СС, воплощением мрачного стиля и еще более мрачной угрозы. Форма — бриджи и сапоги под элегантным мундиром, плотно облегающим шею, черная фуражка с серебряным изображением черепа над козырьком, расположенным под дерзким углом, — была более эффектной, чем сам мужчина, который выглядел полным и неуклюжим. Он был неувереннее пилота, делая несколько неловких шагов, чтобы восстановить равновесие и избавиться от головокружения.
Вскоре из темноты выехал служебный автомобиль «Мерседес», за рулем которого сидел военнослужащий Люфтваффе, выскочивший из машины и отдавший строгий салют. Он не пожал руку ни одному из них, что указывало на его рядовой статус в противовес их офицерским званиям, а подобострастно удалился к машине, где открыл заднюю дверь.
Двое полицейских сели в машину. Водитель занял свое место за рулем, и автомобиль умчался в ночь.
—
«Да, очень хорошо, сержант», — сказал Махт, когда машина ехала в темноте между башней и административным комплексом слева и офицерской столовой справа. Ворота были в нескольких сотнях метров впереди. «Теперь очень быстро выпустите нас и продолжайте свой путь, за ворота, по дороге, обратно в участок в Брикебеке, где вас ждет ваш командир».
«Ах, сэр, мои инструкции таковы…»
«Делайте, как я говорю, сержант, если, конечно, вы не хотите присоединиться к остальным отморозкам Вермахта на пехотном плацдарме на какой-нибудь замерзшей горе собачьих экскрементов в России».
«Конечно, сэр, я подчинюсь».
«Я так и думал».
Машина скользнула между двумя зданиями, сбавила скорость, и Махт осторожно вышел из нее, за ним последовал Бох. Затем машина покатилась вперед, набрала скорость и громко заявила, что направляется в город с двумя важными пассажирами.
«Махт, — прошипел Бох, — что, ради всего святого, ты затеваешь?»
«Подумай головой, герр гауптштурмфюрер. Наш друг не попадется, как рыба в ведре. Он слишком хитер. Он рассчитывает на кратчайший промежуток времени между своим побегом из Парижа и тем моментом, когда мы сможем это выяснить и узнать, под каким именем он путешествует. Он знает, что не сможет добраться до Шербура и украсть что-нибудь или нанять лодку. Нет, конечно, и поскольку этот идиот Шолль предусмотрительно снабдил его информацией о планировке и оперативных протоколах NJG-9, а также, я уверен, точным местоположением, он определил это как свой лучший шанс для побега. Он, я полагаю, собирается лететь в Англию на самолете 110, как безумец Гесс, но мы предоставили ему гораздо более заманчивое средство передвижения — низкий, медленный, спокойный «Шторх». Он не может отказаться, понимаешь? Это абсолютно его лучший — его единственный — шанс осуществить свою безумную миссию, какой бы она ни была. Но мы его остановим. Пистолет заряжен?»
Бох шлёпнул пистолет «Люгер» под клапан кобуры на своём церемониальном поясе.
«Конечно. Никогда не знаешь наверняка».
«Что ж, тогда мы подойдем как можно ближе и будем ждать, пока он предпримет свой шаг. Сомневаюсь, что он сейчас находится в четверти километра от нас. Он подождет, пока не убедится, что машина уехала, а ленивые сотрудники диспетчерской вышки Люфтваффе не обращают на него внимания, а затем бросится к самолету и улетит».
«Мы будем там», — сказал Бох, доставая свой «Люгер».
«Уберите эту штуку, пожалуйста, господин гауптштурмфюрер. Она меня нервирует».
—
Бэзил начал ползти. Трава была недостаточно высокой, чтобы его скрыть, но без освещения ни один наблюдатель на вышке не смог бы его заметить, лежащего на земле. Его план состоял в том, чтобы приблизиться под углом, расположившись на такой линии, чтобы самолет находился между ним и наблюдателями на вышке. Это не заслонило бы его, но добавило бы данных в и без того темную зону в переполненном поле зрения бинокля, и он надеялся, что ленивый офицер наверху на самом деле не слишком внимателен, а просто дремлет в бессмысленную ночь дежурства вдали от зоны боевых действий и радуется, что не находится в богом забытой французской ночи на какой-нибудь безумной миссии по поимке шпиона в двух километрах отсюда, на железнодорожной станции.
Конечно, было больно. Спина пульсировала, синяк на бедре ныл, боль между глаз не проходила, а ожоги на колене и руке от ссадин, казалось, усиливались. Он полз по траве, как пловец, страх давал ему энергию, которой у него не должно было быть, хриплое дыхание заглушало ночной шум. Казалось, он полз целую вечность, но не смотрел вверх, потому что, словно переплывая Ла-Манш, если бы он увидел, как далеко ему еще предстоит пройти, удар по его моральному духу был бы сокрушительным.
Странные нити его жизни возникали из ниоткуда, рассматриваемые под странными углами, так что они имели лишь какой-то смысл, а может, и вовсе никакого. Он почти не знал свою мать, ненавидел отца, все его братья были старше его и уже успели подружиться и вступить в союзы. Вспоминались женщины, с которыми у него были близкие отношения, но они не вызывали гордости и триумфа, лишь воспоминания о человеческой несовершенности и разочарованиях, как своих, так и их; и его врожденная неспособность оставаться верным кому-либо из них, будь то любовь или нет, всегда обнажала свою уродливость. По сути, его жизнь была бесполезной, пока он не заключил контракт с короной и не отправился в свои приключения — это идеально соответствовало его авантюрному темпераменту, его неприкрытой жестокости, его хитрости, его безжалостности. Ничто из этого не вызывало у него проблем: обман, мошенничество, вымогательство, жестокое манипулирование невинными, даже убийство. В 1935 году он убил своего первого человека, коррумпированного малазийского полицейского инспектора, и помнил прыжок его огромного пистолета «Уэбли», запах пороха, странное сдувание человека, когда он поддался силе тяжести. Он думал, что это будет иметь гораздо большее значение; на самом деле это было ничто, абсолютно ничто, и он полагал, что его собственная смерть, через несколько минут, несколько часов, несколько дней, несколько недель, или в следующем году, или через год, будет значить так же мало для человека, который его убил, вероятно, для какого-нибудь ганноверского призывника с автоматом, стреляющего вслепую в деревья, которые его удерживали.
Так будет. Таков путь зла, называемого войной. Она пожирает нас всех. В конце концов, она и только она побеждает, что бы ни говорила ложь, называемая историей. Бог войны, Марс Великолепный и Трагичный, всегда побеждает.
И вот он там появился.
Траву уже не было. Он подъехал к плотно утрамбованной земле взлетной полосы. Он позволил себе поднять взгляд. Маленький самолет находился менее чем в пятидесяти метрах от него, наклонившись к небу на своих абсурдно высоко расположенных стойках шасси. Ему оставалось лишь запрыгнуть в кабину, завести двигатель, дать оборотам набрать обороты, а затем отпустить тормоза, и самолет сам потянется вперед и вверх, строго на север, прямо до самого утра.
Пятьдесят метров , подумал он. Всё это между мной и Англией.
Он собрался с духом, чтобы, пригнувшись, добежать до цели. Он проверил: пистолет всё ещё со мной, камера в кармане, всё аккуратно. Оставалось сделать последнее. Он засунул руку в нагрудный карман и засунул туда пальцы, ощупывая, трогая, ища. И тут его осенило. Он вытащил таблетку L-аллергена, пятьдесят кубических сантиметров чистого стрихнина под сахарной оболочкой, и засунул её в рот, за зубы, глубоко в щель между губой и челюстью. Один хруст — и он мгновенно попал в Неверленд.
—
«Вот он», — прошептал Бох. «Вот он, видишь, присел чуть в стороне от взлетной полосы». Они опустились на колени в темноте ангара, ближайшего к «Шторму».
Махт увидел его. Англичанин, казалось, приходил в себя. Бедняга, наверное, совсем вымотался. Он уже четыре дня скрывается на оккупированной территории, выкручиваясь из десятка опасных ситуаций. Махт разглядел темный двубортный костюм, который даже с такого расстояния выглядел растрепанным.
«Пусть он доберется до самолета, — сказал Махт. — Он будет полностью поглощен им, и в этом безумии мы будем приближаться, держа хвост и фюзеляж между собой и им».
«Да, я понимаю».
«Ты отойди и держи его с пистолетом «Люгер». Я нападу на него и вот это…» — он полез в карман и достал трубку, — «засуну ему в рот, чтобы он не проглотил капсулу с капсулой для самоубийства. Потом я надену на него наручники, и на этом всё».
Они наблюдали, как мужчина выскочил из-за края травы, бежал, словно атлет, с удивительной силой в шагах, согнулся пополам, словно пытаясь увернуться от захватчиков, и в очень короткое время добрался до двери кабины «Сторча», распахнул ее и забрался на сиденье.
«Теперь», — сказал Махт, и они вдвоем вышли из своего укрытия и быстро направились к самолету.
Бох, держа в руках свой «Люгер», сделал круг влево, чтобы оказаться лицом к кабине пилота с левой стороны, в то время как Махт скользнул вдоль правой стороны хвостовой балки, дотянулся до посадочных стоек и проскользнул под ними.
«Стой!» — крикнул Бох, и в этот самый момент Махт поднялся, схватил изумленного англичанина за лацканы костюма и вырвал его из самолета. Они столкнулись, Махт ловко развернулся так, что его жертва отскочила от его бедра и улетела в космос. Он приземлился жестко, гораздо жестче, чем Махт, который просто повалил его, прижал коленом к груди, согнулся и засунул трубку ему в горло. Агент кашлял и тяжело дышал, пытаясь найти рычаг, но Махт уже не раз захватывал преступников в плен и точно знал, как использовать рычаг.
«Выплюнь!» — крикнул он по-английски. «Черт возьми, выплюнь!» Он, тряся мужчину, пока тряс его, затем сильно ударил ладонью между лопаток, и в одно мгновение таблетка вылетела, словно кусок полупережеванного, перекрывающего горло мяса, подхваченный мощным, хотя и непроизвольным, потоком воздуха, и выгнулась дугой, упав на землю, где Махт быстро поставил на нее тяжелый ботинок, раздавив ее.
«Руки вверх, англичанин, будь ты проклят!» — крикнул он, когда Бох приблизился, направив «Люгер» прямо в лицо пленнику, чтобы сделать аргумент более убедительным.
Казалось, в нём не осталось сил сопротивляться. Он поднял руки.
— Обыщите его, Махт, — сказал Бох.
Махт резко набросился на мужчину, обхватил его талию, подмышками и провёл руками по ногам.
«Только это, — сказал он, держа в руках небольшую камеру. — Это кое-что нам расскажет».
«Думаю, вы будете разочарованы, старик, — сказал англичанин. — Я думаю о духовном просветлении, а мои фотографии лишь предлагают путь к нему».
«Заткнись!» — прорычал Бох.
«Теперь, — сказал Махт, — мы…»
«Не так быстро», — сказал Бох.
Пистолет прикрывал их обоих.
—
Всё произошло так быстро. Он знал, что всё произойдёт быстро, но не настолько быстро. «Стой!» — раздался крик, совершенно ошеломивший его своей громкостью и близостью, и тут откуда никуда появился демон, вытащил его — сила его была огромной — из самолёта и швырнул на землю. Через несколько секунд таблетка ЛСД вылетела из него. Кем бы ни был этот парень, он кое-что знал.
Теперь Бэзил стоял рядом с ним. Тяжело дыша, дрожа от изнеможения и стараясь не осознавать всей тяжести только что произошедшего, он пытался осмыслить случившееся, даже когда одно событие, его пленение, перерастало в другое — какую-то странную немецкую командную драму.
Офицер СС привёл к ним обоим пистолет «Люгер».
«Бох, что ты, собственно, делаешь?» — спросил немец в плаще.
«Решаем определённую проблему, — сказал эсэсовец. — Думаете, меня волнует, что какой-то ублюдок из Абвера составит доклад, который положит конец моей карьере и отправит меня в Россию? Думали, я могу это допустить ?»
«Друзья мои, — сказал Бэзил по-немецки, — не могли бы мы сесть за бокал хорошего шнапса и всё обсудить? Уверен, вы двое сможете уладить свои разногласия мирным путём».
Офицер СС ударил его по челюсти пистолетом «Люгер», сбив с ног. Он почувствовал, как кровь потекла по лицу, а щека начала ужасно вздуваться.
«Заткнись, ублюдок», — сказал офицер. Затем он повернулся к полицейскому в плаще.
«Видишь, как идеально ты всё для меня устроил, Махт? Никаких свидетелей, полная неприкосновенность, твой собственный коварный план по поимке этого шпиона. Теперь я убью вас двоих. Но суть в том, что он застрелил тебя, я застрелил его. Я герой. Более того, какая бы ценная информация ни хранилась в этой маленькой камере, она дойдёт до меня. Я буду проливать благочестивые слёзы на твоих похоронах, которые, я уверен, пройдут с высочайшими почестями, и я выражу свои глубокие соболезнования твоему подразделению, когда оно отправится в Россию».
«Ты сумасшедший, — сказал Махт. — Ты позор».
«Зиг Хайль», — воскликнул офицер СС, открывая огонь.
Он промахнулся.
Это произошло потому, что его левый желудочек был прерван на полпути пулей калибра .380, выпущенной за долю секунды до этого из пистолета Браунинг калибра .380, который находился в правой руке агента Абвера. Поэтому Бох дернулся, и его выстрел скрылся в темноте.
Офицер СС словно расплавился. Первыми ударились колени — хотя это и не имело значения, потому что он уже был совершенно мертв, и он рухнул влево, раздробив нос, зубы и пенсне.
«Отличный выстрел, старик, — сказал Бэзил. — Я даже не почувствовал, как ты вытащил мой пистолет».
«Я знал, что он что-то замышляет. Он был слишком сговорчив. Теперь, сэр, скажите, что мне с вами делать. Арестовать вас и наградить Железным крестом, или вернуть вам пистолет и фотоаппарат и позволить вам улететь?»
«Даже в качестве философского упражнения я сомневаюсь, что смог бы убедительно доказать первое утверждение», — сказал Бэзил.
«Попробуйте привести мне аргумент. Вы спасли мне жизнь, вернее, ваш пистолет, и вы спасли жизни солдат в моем подразделении. Но мне нужно оправдание. Я же немец, понимаете, с этим тяжелым, лишенным иронии, неповоротливым логическим умом».
«Хорошо, тогда. Я пришел сюда не для того, чтобы убивать немцев. Я не убивал немцев. На самом деле, единственный, кто убивал немцев, позвольте мне заметить, сэр, это вы. Немцы будут умирать все больше и больше, и англичане, и русские, и даже пара-тройка лягушек. Возможно, и американец. Этого не остановить. Но мне сказали, что послание на пленке, которая, кстати, совершенно не имеет военной ценности, может закончить войну на целых два года раньше, чем ожидалось. Не знаю, как вы, сэр, но мне война до смерти надоела».
«Хорошо. Я тоже. Вот, возьми это и фотоаппарат, и убирайся отсюда. Вот самолет».
«А, позвольте задать один вопрос?»
"Да?"
«Как его включить?»
«Вы ведь не летаете, правда?»
«На самом деле нет. По крайней мере, технически. Я имею в виду, я смотрел, я летал на них, я знаю из кино, что штурвал поднимают, чтобы набрать высоту, опускают, чтобы снизиться, вправо и влево, с помощью педалей…»
«Боже, ты просто невероятный, должен сказать».
И тогда немец сообщил ему, где находится зажигание, где расположены тормоза, какую скорость ему нужно развить, чтобы взлететь, и где находится компас, указывающий направление на север.
«Не превышайте 150 метров. Не превышайте 150 километров в час. Не пытайтесь делать ничего сложного. Когда доберетесь до Англии, найдите хороший мягкий луг, посадите самолет, и непосредственно перед посадкой выключите магнето и позвольте самолету приземлиться самостоятельно».
"Я буду."
«И помни одно, англичанин. Ты был хорош — ты был лучшим, за кем я когда-либо охотился. Но в конце концов я тебя поймал».
ВОЕННАЯ КОМНАТА
«Господа, — сказал сэр Колин Губбинс, — я надеюсь, вы простите капитану Сент-Флориану его внешний вид. Он только что вернулся из-за границы и припарковал свой самолет на дереве».
«Сэр, меня заверили, что дерево выживет, — сказал Бэзил. — Я не могу нести это бремя на своей совести, как и многие другие вещи».
Правая рука Бэзила была загипсована; она была сломана при падении с дерева. Его туловище под рубашкой было обмотано прочной эластичной лентой, причем несколькими километрами, чтобы помочь срастись четырем сломанным ребрам. Отек на лице, от удара, нанесенного покойным гауптштурмфюрером СС Бохом, несколько спал, но все еще был желтоватым, тучным и довольно отвратительным, как и сине-фиолетовый венок вокруг его покрасневшего глаза. Ему нужна была трость, чтобы ходить, и из всех его царапин больше всего болело ссадина на колене, помимо постоянной пульсирующей головной боли от сотрясения мозга. Однако, в свойственной британским офицерам манере, он все же умудрялся носить свою форму, даже если пиджак был накинут на плечи поверх рубашки и галстука.
«Похоже, вы отлично провели время», — сказал адмирал.
«Были и взлеты, и падения, сэр», — сказал Бэзил.
«Думаю, мы знаем, зачем мы здесь», — сказал генерал Кавендиш, как всегда, без иронии, — «и я хотел бы, чтобы мы поскорее приступили к делу».
Всё было как всегда: тёмная Военная комната под Казначейством, логово премьер-министра. В воздухе витал запах сигар этого великого человека, и жаль было, если кто-то не мог его вынести. Несколько плакатов, несколько карт, несколько бодрых призывов к долгу — и всё. Напротив Бэзила всё ещё находились четверо мужчин: генерал, адмирал, Губбинс и человек в твиде, профессор Тьюринг.
«Профессор, — сказал сэр Колин, — поскольку вы только что вернулись из деревни и недавно получили эту информацию, я думаю, вам лучше узнать подробности приключений капитана Сент-Флориана из его отчета. Но вы знаете его результаты. Он добился успеха, хотя и получил немало побоев в процессе. Я понимаю, что это было на грани. Теперь, когда результаты его миссии находятся у вас в Блетчли уже больше недели, пришло время выяснить, стоили ли крови, пота и слез Сент-Флориана того».
«Конечно», — сказал Тьюринг. Он открыл свой портфель, достал семь фотографий Minox страниц из книги «Путь к Иисусу» , снова засунул руку внутрь и вытащил около трехсот страниц бумаги, перевернув их, чтобы показать баронам войны. Каждая страница была заполнена либо числовыми вычислениями, либо рукописными записями на диаграммах, либо пространным анализом, напечатанным на машинке.
«Мы не ленились, — сказал он. — Господа, мы всё проверили. Используя наши расшифровки советского дипломатического кода в качестве индекса, мы свели слова и буквы к числовым значениям и пропустили их через все имеющиеся у нас электронные бомбы. Мы передали их нашим лучшим интуитивным дешифровщикам — это, кажется, дар, особый тип ума, позволяющий быстро решать эти задачи без особых усилий. Мы анализировали их сверху вниз, сбоку и сзади. Мы проверили сообщение на соответствие всем известным классическим кодам. Мы сравнивали его снова и снова, слово за словом, с печатными словами преподобного Макберни. Мы измеряли его с точностью до тысячной доли дюйма, даже пытались представить его как геометрическую задачу. Два доктора наук из Оксфорда даже пытались найти закономерность в кажущемся случайным расположении странных крестообразных фигур, нарисованных на всех страницах. Их вывод заключался в том, что кажущийся случайным узор на самом деле был случайным».
Он замолчал.
«Да?» — спросил сэр Колин.
«В нём нет никакого секретного кода, — наконец сказал профессор. — Как и любой возможный ключ к книжному коду, он ничего не решает. Он ничего не открывает. В нём нет никакого секретного кода».
Это был ужасный момент.
Наконец, Бэзил заговорил.
«Сэр, дело не в том, через что мне пришлось пройти, чтобы получить эти страницы. Бывали и более тяжелые поражения в футбольных матчах. Но храбрый и порядочный человек подверг себя огромному риску, чтобы доставить их вам. Его личность вас бы удивила, но, похоже, некоторые из них остались на той стороне. Поэтому мне ужасно тяжело списать все это со счетов и смирить его со своей судьбой ни за что. Это очень тяжело».
«Я понимаю», — сказал профессор Тьюринг. «Но вы должны понимать и то, что книжные коды работают с книгами, не так ли? Потому что книга — это замкнутая, запертая вселенная — в этом-то и суть . Что заставляет книжный код работать, каким бы простым ни был этот механизм, так это, в конце концов, то, что это книга. Она массово производится на линотипных машинах, тщательно переплетается в переплетной мастерской, украшается забавными картинками на обложке, и независимо от того, читаете ли вы ее в Манчестере, Париже, Берлине или Катманду, одни и те же слова будут находиться в одних и тех же местах на одной и той же странице, и поэтому все имеет смысл. Однако это не книга, а рукопись, написанная человеческой рукой. Кто знает, как возраст, пьянство, разврат, обманчивая память, недостаток выносливости, запущенный сифилис или гонорея могли испортить труд автора? Почти наверняка с течением времени он будет становиться все более и более запутанным, и в конце концов может совсем не походить на оригинал. Мы исходили из предположения, что это будет достаточно точная копия того, что…» Макберни создал этот документ двадцать лет назад, чтобы мы нашли нужные буквы и разгадали код. В конце концов, всё в нём — точная копия, даже эти многочисленные религиозные рисунки на страницах. Если бы это была качественная копия, увеличение или уменьшение размеров было бы равномерным, и мы могли бы корректировать наши вычисления на измеримые величины и разгадать его. Но этому не суждено было сбыться. Посмотрите на страницы, пожалуйста, капитан. Вы увидите, что даже между собой они сильно различаются. Иногда буквы большие, иногда маленькие. Иногда на странице двенадцатьсот букв, иногда шестьсот, иногда двести триста. На некоторых из них, кажется, ясно, что он был пьян, с ручкой в руке, строки написаны неразборчиво, и он едва контролирует себя. Его проклятая непоследовательность обрекает на провал любую попытку использовать это как ключ к коду, содержащемуся в оригинале. Я же говорил, что это маловероятно.
Снова долгое и ужасное молчание.
— Что ж, профессор, — сказал Губбинс, — раз уж так, думаю, мы отвлекли вас от работы в Блетчли достаточно надолго. И мы тоже отсутствовали на своих обязанностях. Капитану Сент-Флориану нужен отдых и восстановление. Бэзил, я думаю, все присутствующие с энтузиазмом поддержат вас в номинации «Награда», если это имеет значение, за удивительный и невероятно храбрый поступок. Возможно, неплохое повышение, Бэзил. Хотите стать майором? Подумайте, сколько проблем вы могли бы создать. Но, пожалуйста, не будьте озлоблены. Чтобы выиграть войну, нужно посеять миллион семян и надеяться, что некоторые из них в конце концов принесут плоды. Я предупрежу персонал, чтобы они позвонили…»
«Простите, — сказал профессор Тьюринг. — Что именно здесь происходит?»
«Ах, профессор, похоже, нет причин продолжать».
«Смею предположить, что вам, ребята, нужно научиться слушать», — сказал он.
Бэзил был слегка шокирован внезапной резкостью в его голосе.
«Я не похож на капитана Сент-Флориана, остроумного ирониста, и я не похож на вас, трех высокопоставленных чиновников, с вашими протоколами и всей этой сложной и фальшивой показухой. Я — ученый. Я говорю чистую правду. То, что говорю я, — правда, и ничто другое — нет».
«Боюсь, я не совсем понимаю, что вы имеете в виду, сэр», — сухо ответил Губбинс. Было ясно, что ни ему, ни двум другим мандаринам не нравилось, когда к ним так пренебрежительно обращается сорокалетний профессор в мешковатом твидовом костюме и очках в проволочной оправе.
«Я сказал, слушайте. Слушайте! » — повторил профессор довольно грубо, но с такой интенсивностью, что сразу стало ясно: он считал их интеллектуально ниже себя и был крайне раздражен их поспешным выводом.
«Сэр, — довольно холодно произнес генерал Кавендиш, — если вам есть что добавить, пожалуйста, добавьте. Как сказал генерал сэр Колин, у нас есть и другие обязанности…»
« Секретный код!» — перебил профессор.
Все были ошеломлены.
«Разве вы не видите? Это просто гениально!» — рассмеялся он, забавляясь остроумием шифровальщика. «Послушайте, — сказал он. — Я постараюсь объяснить. Какой самый труднорасшифровываемый код? Это невозможно сделать с помощью машин, которые работают в тысячу раз быстрее, чем человеческий мозг».
Никто не смог ответить.
«Это код, который притворяется кодом, но на самом деле им не является».
Ещё больше смятения, нетерпения, но и страха быть осмеянным.
«Иными словами, — сказал профессор, — код — это отсутствие кода».
С этим никто не собирался возиться.
«Кто бы это ни придумал, наш кембриджский библиотекарь или руководитель НКВД, он был умным парнем. Только два человека на земле могли знать смысл этого сообщения, хотя я рад сообщить, что к ним присоединился третий. Я. Меня это осенило во время пробежки. Отлично помогает прояснить мысли, должен сказать».
«У вас есть преимущество, профессор, — сказал сэр Колин. — Пожалуйста, продолжайте».
«Код — это маскировка. А что, если что-то замаскировано под самого себя?»
Тишина была оглушительной.
«Хорошо, тогда. Посмотри на страницы. Посмотри на них! »
Подобно пристыженным школьникам, класс подчинился.
«Сент-Флориан, ты человек с богатым жизненным опытом. Расскажи, что ты видишь».
«Ах…» — сказал Бэзил. Ирония была совершенно исчерпана. «Ну, ах, неряшливая каракуля, типичная для XVIII века, существительные с заглавных букв, что-то в этом роде. Клякса чего-то, возможно, вина, а может, чего-то более сомнительного».
"Да?"
«Ну, я полагаю, все эти маленькие религиозные символы».
«Внимательно на них посмотрите».
Одному Базилу не нужно было раздеваться, чтобы читать. Он достаточно быстро понял, что это такое.
«Похоже, это кресты», — сказал он.
«Просто кресты?»
«Ну, каждый из них восседает на небольшом холме. Как на Голгофе, полагаю».
«Не как на Голгофе. На Голгофе их было три. А здесь только один. Единственный в своем роде».
«Да, ну, теперь, когда я присмотрелся, я вижу, что холм — это не совсем холм. Он разбит на круглые, неправильные части, очень точно нарисованные тончайшей линией, которую только позволял его перо. Я бы сказал, это груда камней».
«Наконец-то мы движемся в правильном направлении».
«Думаю, я разгадал вашу маленькую затею, профессор, — сказал генерал Кавендиш. — Эта груда камней — это, наверное, какой-то дорожный указатель, да? Да, и в него вставлен крест. Дорожный указатель, то есть, отмечающий путь, так это и есть? Это символизирует название брошюры « Путь к Иисусу». Это выражение центральной мысли его аргументации».
«Это не то, что я имею в виду. Ты меня не слышал? Ты что, глухой?»
Генерал был поражен яростью, с которой говорил профессор Тьюринг.
«Меня не интересует, что это значит. Если это что-то значит, то это значение отличается от самой вещи. Меня интересует, что это есть. Это есть, а не значит».
«Я полагаю, — сказал адмирал, — что придорожный указатель называется каменной пирамидой. Так что это именно она, профессор. Вы это…»
«Пожалуйста, сделайте последний шаг. Остался только один. Посмотрите на него и скажите, что это».
«Курганный… крест», — сказал Бэзил. «Его можно назвать только курганным крестом. Но это ничего не значит, если…»
«Если только что?» — приказал Тьюринг.
«Имя», — сказал сэр Колин.
«Привет, привет» , — сказал Василий про себя. Он увидел, куда ведет путь к Иисусу.
«Советский разведчик сообщал библиотекарю из Кембриджа имя агента в Блетчли-парке, чтобы тот передал его новому куратору. Средством связи служила записка, которой было 154 года. Кодовые обозначения в книге были ложными, частью маскировки».
«Значит, в Блетчли есть человек по имени Кэрнкросс?» — спросил сэр Колин.
«Джон Кэрнкросс, да», — сказал профессор Тьюринг. «Хижина № 6. Шотландец. Сам я его не знаю, но слышал о нем — говорят, он первоклассник».
— Джон Кернкросс, — сказал сэр Колин.
«Он ваш красный шпион. Господа, если вам нужно передавать Сталину информацию об операции «Цитадель», вы должны делать это через товарища Кэрнкросса. Когда информация поступит от него, Сталин и красные генералы поверят ей. Они укрепят Курский выступ. Немцы будут разгромлены. Начнётся отступление с Востока. Начнётся конец. Как там было сказано? «Домой живыми в 45-м», а не «Мертвыми на небесах в 47-м».»
«Браво», — сказал сэр Колин.
«Не хвалите меня, сэр Колин. Я всего лишь занимаюсь арифметикой, как Боб Крэтчит. Приберегите свои хвалебные слова для того человеческого подобия воображения Киплинга, который сидит вон там».
«А как же я скажу, — ответил Бэзил, — вместо „браво “, не мог бы я получить хороший виски?»
Игра Чарли в наперстки
Брайан Гарфилд
автор семидесяти романов и множества рассказов, был не только плодовитым, но и разносторонним и талантливым писателем. Он написал множество вестернов, начиная с «Range Justice» (1960), написанного им в восемнадцать лет. Впоследствии он был избран президентом Ассоциации писателей вестернов Америки. Он также писал приключенческие, военные, морские и исторические романы, а также документальные произведения.
Однако наибольшую известность Гарфилд получил благодаря своим детективным, криминальным и шпионским романам. Его первым большим успехом стала книга «Классики» (1975), получившая премию Эдгара как лучший роман года и ставшая очень успешным фильмом 1980 года с Уолтером Маттау и Глендой Джексон в главных ролях. Книга представляла собой напряженный триллер, действие которого разворачивалось в эпоху холодной войны, и казалась идеальной основой для кино. Несколько попыток с разными сценаристами потерпели неудачу, пока к проекту не подключился Гарфилд, который помог превратить историю в комедию.
Несмотря на популярность фильма, Гарфилд стал ещё более известен благодаря экранизации его романа « Жажда смерти » (1972), вышедшей в 1974 году. В ней Чарльз Бронсон играет жителя Нью-Йорка, чья жена и ребёнок подвергаются жестокому насилию, и который превращается в мстителя, подвергая себя опасности и мстя за нападения. Действие фильма разворачивается во времена, казалось бы, неумолимого уличного насилия, и разделило либералов, которые ненавидели идею самосуда, и консерваторов, которые приветствовали то, что они считали уличным правосудием. Огромный успех фильма породил четыре сиквела. Спустя десятилетие после выхода первого фильма Берни Гетц, жертва ограбления, также стал мстителем, события которого напоминают роман Гарфилда и его экранизацию. Хотя в основном его осуждали СМИ и нью-йоркские политики, значки «Берни в мэры» появились по всему городу.
Девятнадцать фильмов были вдохновлены творчеством Гарфилда, хотя ни один из них не произвел такого впечатления, как « Жажда смерти» , или не получил такого признания критиков, как «Классики». Возможно, лучшим из них стал «Отчим» (1987), малобюджетный триллер, для которого он и его давний друг Дональд Э. Уэстлейк создали сюжет, который был переснят в 2009 году с большими затратами, но меньшим количеством саспенса.
Его сборник рассказов «Контрольный пункт Чарли» (1981) стал продолжением «Классиков» , в котором фигурировал Чарли Дарк, некомпетентный агент ЦРУ, больше всего боявшийся потерять работу.
Рассказ «Игра в наперстки Чарли» был впервые опубликован в февральском номере журнала Ellery Queen's Mystery Magazine за 1978 год; впервые он был включен в сборник Checkpoint Charlie (Нью-Йорк, Mysterious Press, 1981).
Игра Чарли в наперстки
БРАЙАН ГАРФИЛД
К концу дня я видел, как трое из них регистрировались на стойке регистрации, и я понял, что один из них пришел меня убить, но не знал, кто именно.
В течение дня прибывали небольшие группы людей, и у меня было достаточно времени, чтобы понаблюдать за ними, пока они стояли в очередях на стойку регистрации. Одна группа из шестнадцати человек приехала вместе из автобуса из аэропорта — пары среднего возраста, несколько детей, двое или трое одиноких бизнесменов; большинство из них — туристы, и, сидя в вестибюле с журналом в качестве реквизита, я списал их со счетов. Мой собеседник был молод — лет двадцати с лишним, это я точно знал.
Я тоже знала его имя, но он не собирался путешествовать под ним.
На самом деле, досье было довольно объёмным; мы многое о нём знали, в том числе и вероятность того, что он приедет в Каракас, чтобы убить меня. Мы кое-что знали о его привычках и образе жизни; мы видели трупы, которые оставляли следы его передвижения; мы знали его имя, возраст, национальность; у нас было несколько описаний внешности — они различались, но в некоторых моментах было общее мнение: средний рост, мускулистое телосложение, молодость. Мы знали, что он говорит как минимум на четырёх языках. Но его не фотографировали, и у нас не было отпечатков пальцев; он был слишком умён для этого.
Из тех, кого я заметил за стойкой Таманако, трое были потенциальными кандидатами — любой из них мог оказаться моим предполагаемым убийцей.
Моя задача заключалась в том, чтобы забрать его раньше, чем он сможет забрать меня.
—
Майерсон вызвал меня обратно из Хельсинки, и я прибыл в Лэнгли в полночь, раздраженный и неопрятный после долгого перелета, но шифр показал красный приоритет, поэтому я отправился прямо в офис, не помывшись и не поспавшись, не говоря уже о еде. Я был ужасно голоден. Майерсон взглянул на мою щетину и тут же принялся за дело: «Ты летишь в Каракас утром. Самолет в восемь часов».
«Возможно, вам придётся взять меня на борт».
«Я и сколько ещё тяжелоатлетов?» Он взглянул на часы над официальной фотографией президента. «У вас восемь часов. Брифинги не займут так много времени. В любом случае, вы можете поспать в самолёте».
«Возможно. Никогда не уставала», — сказала я, — «но никогда еще не чувствовала себя такой измотанной. У тебя есть что-нибудь поесть?»
«Нет. Но это должно вас взбодрить — это же Грегориус».
«Неужели это сейчас?»
«Я знала, что ты будешь вилять хвостом».
«Хорошо, вы привлекли мое внимание». Затем мне пришлось сдерживать желание встревоженно посмотреть вверх: улыбка Майерсона всегда вызывает предчувствие, что сейф Мослера вот-вот упадет мне на голову.
«Ты снова набрала вес. Сошла с диеты?» Теперь, когда я оказалась у него в лапах, он с удовольствием откладывал финальный натиск: как кот бурундуку. Я его ненавижу.
Я сказал: «Раки».
"Что?"
«Это то, что едят в Финляндии. Их вылавливают свежими из озера, просто собирают со дна в деревянный ящик с сетчатым дном. Бросают прямо в кастрюлю и смотрят, как они меняют цвет. Я могу съесть сотню за раз. А что это за история с Каракасом и Грегориусом?»
«Чарли, ты ужасно толстеешь».
«Я всегда был толстым. Что касается отвращения, я мог бы сбросить вес на диете, если бы у меня было такое желание. А вам, наоборот, потребовалась бы операция на мозге. Я бы прописал префронтальную лоботомию».
«Тогда тебе некому будет разнообразить свою жизнь».
«Специи? Я думал, это болиголов».
«В этом случае, скорее всего, несколько унций пластика. Похоже, это предпочтение Грегориуса. И ты, Чарли, великолепная мишень. Я прямо представляю себе двести с лишним фунтов жира, слипшихся в дряблые куски, тянущиеся вдоль потолка. Грегориус был бы очень доволен».
Теперь он упомянул Грегориуса; это означало, что он готов приступить к делу, и я, с облегчением, поник; мне больше не доставляет удовольствия обмениваться с ним оскорблениями — они задевают слишком сильно, и уже давно ни один из нас не считал их шутками. Наша взаимная ненависть не пустая. Но мы нужны друг другу. Я единственный, кому он может доверить эти задания без ошибок, и он единственный, кто даст мне эти задания. Эти хитрые, воинственные ребята, которые управляют организацией, не предлагают свои «персонажи» толстым старикам. В любом другом отделе, кроме отдела Майерсона, меня бы уволили много лет назад — я был старше, страдал избыточным весом, слишком рьяно стремился остаться в игре по старым правилам, а не по новым. Я последний из поколения, которое ставит изобретательность выше компьютерных распечаток.
Они встречаются раз в месяц на пятом этаже, чтобы обсудить ключевые кадровые перестановки, и редко проходит месяц без того, чтобы кто-нибудь из компьютерщиков не попытался привязать мне банку к хвосту; я точно знаю, что Майерсон спас меня, пригрозив увольнением: «Если он уйдет, уйду и я». Этот ультиматум до сих пор срабатывал, но по мере того, как мы оба стареем, а я толстею, ребята становятся все более настойчивыми, и я сомневаюсь, как долго Майерсон сможет продолжать удерживать меня. Это не лояльность ко мне, одному Богу известно; это исключительно его личная выгода — он знает, что если потеряет меня, его самого уволят: у него в отделе нет никого, кто умел бы работать. Никто достойный не будет работать на него. Я бы тоже не стал, но у меня нет выбора. Я старый, толстый, упрямый, высокомерный и самовлюбленный. А еще я лучший.
Он сказал: «Венесуэла, конечно же, является страной ОПЕК», и стал ждать, прислушаюсь ли я к его мудрым рассуждениям — словно это была какая-то эзотерика. Я ждал, зевал, смотрел на часы. Майерсон может довести до идиотии, постоянно повторяя очевидные вещи. Наконец он продолжил:
«В этот раз министры финансов нефтедобывающих стран встретятся в Каракасе. Встреча начнется в четверг».
«Я не был на Марсе, знаете ли. Там даже в Хельсинки есть газеты».
«Избыточность предпочтительнее невежества, Чарли». Это его избитая фраза. Сомневаюсь, что он проводит хотя бы час, даже во сне, без того, чтобы она не промелькнула у него в голове: она записана у него на пленке.
«Перейдём к сути дела?»
«Они будут обсуждать следующий раунд повышения цен на нефть, — сказал он. — Между ними есть некоторые разногласия. Саудовская Аравия и Венесуэла хотят удержать повышение ниже пяти процентов. Другие хотят значительного повышения — возможно, до двадцати пяти или тридцати процентов».
«Умоляю. Расскажите мне о Григории».
«Это приближает нас к цели. Поверьте мне.»
«Посмотрим, смогу ли я ускорить процесс», — сказал я. «Конечно, это же Махдисы…»
"Конечно."
«Они хотят Израиль для себя, они не хотят мирного соглашения с палестинцами, они хотят предупредить арабские страны, что их не будут игнорировать. Что же это такое? Они договорились, чтобы Григориус взорвал комнату, полную арабских лидеров в Каракасе? Конечно. После этого арабские страны не будут так спешить вести переговоры об урегулировании ближневосточных проблем без участия Махди. Я прав?»
«Ого! Теперь я знаю, что ты проснулся».
"Едва."
Банда Махди возникла как экстремистское отколовшееся подразделение «Чёрных сентябрьистов». Банда небольшая, но серьёзная. Она действует из плавучего штаба в ливийской пустыне. У неё долгая и утомительная история захватов заложников, террористических актов и убийств. В этом нет ничего уникального. Что делает банду необычной, так это её привычка использовать наёмников. Махди — они назвали себя в честь мистика, уничтожившего Гордона в Хартуме — палестинцы, но бедуины, а не арабы; их немного, и они уже в преклонном возрасте по сравнению с подростками-террористами ООП. Кадровый состав Махди состоит из мужчин, которые были совершеннолетними на момент изгнания из Палестины в 1947 году. Некоторым из шейхов сейчас уже за семьдесят.
Вместо того чтобы вербовать рьяных молодых глупцов, банда предпочитает нанимать опытных профессиональных наемников; таким образом они добиваются лучших результатов и им не нужно беспокоиться о межпоколенческой вражде. Их финансируют хладнокровные группы различных убеждений и мотивов, большинство из которых находятся в Ираке и Германии.
Насколько мне известно, Грегориуса использовали как минимум дважды в прошлом: при убийствах на вокзале Гамбурга и при убийстве израильского агента в Каире. В результате взрыва в Гамбурге пострадала не только толпа израильских торговых чиновников, но и главная лестница вокзала. В Каире всё было проще: всего одна жертва, взорвавшаяся, когда он поднялся на третью ступеньку своего крыльца.
Грегориус был наемным убийцей и получал за это немалые деньги; по-видимому, его гонорары уступали только гонорарам Карлоса Шакала, который координировал убийства спортсменов в Мюнхене и захват самолета в Энтеббе; но Грегориус всегда выбирал работу по идеологическим соображениям — он работал на ООП, группу Баадера-Майнхоф, родезийских повстанцев, кубинскую секретную службу, но никогда не брался за работу на Запад. Очевидно, ему нравилось вести свою собственную личную войну за освобождение. Конечно, он был психопатом, но нет смысла зацикливаться на его безумии, потому что это может заставить недооценить его; он был гениален.
Майерсон сказал: «У нас есть достоверная информация — довольно достоверная — что Махди наняли Грегориуса для двух целей в Каракасе. Министры. Саудовский и венесуэльский. И, конечно же, какие бы бонусы он ни получил — бомбы обычно не слишком избирательны».
«Насколько хорошо — это „довольно хорошо“?»
«Достаточно хороши, чтобы оправдать то, что я сниму вас с вокзала Хельсинки и отправлю в Венесуэлу».
«Хорошо». Если он не хотел раскрывать источник, ему не стоило этого делать; это было не совсем моё дело. Всё дело в том, что нужно знать.
Майерсон досконально разбирается в деталях, и это меня радует, потому что он всегда быстро их выполняет; это его утомляет. У него сложилось грандиозное представление о себе как о выдающемся стратеге, который оставляет тактические детали младшему штабу. К сожалению, бюджет нашего подразделения не позволяет установить какую-либо иерархическую структуру, и Майерсону приходится выполнять свою штабную работу самостоятельно, поэтому мне обычно приходится отправляться в поле боя, испытывая нехватку достоверной информации; это одна из причин, почему никто другой не хочет работать на него — Майерсон никогда не проводит должной подготовки.
«Это может произойти где угодно, — заключил он. — В аэропорту, в холле отеля, на государственном банкете, на любом из официальных министерских совещаний, в лимузине. Где угодно».
«Вы уведомили венесуэльские службы безопасности?»
«Я не был обязан это делать. Но из вежливости я организовал вашу связь».
Другими словами, информация поступила от венесуэльских служб безопасности. И они не были уверены в своей способности сдержать Грегориуса. Очень проницательно с их стороны; большинству руководителей служб безопасности небольших стран не хватает скромности, чтобы признать, что задача для них слишком сложна.
Майерсон продолжил, словно между прочим: «Поскольку мы не знаем, где он планирует нанести удар, мы взяли на себя инициативу…»
«Это что, королевское „мы“?»
«Нет. Пятый этаж. Как я уже говорил, решено, что наш лучший шанс заманить его на открытое место до начала конференции министров. Конечно, его нелегко соблазнить».
Затем он улыбнулся. У меня мурашки по коже побежали.
«Ты — приманка, Чарли. Он тебя вытащит».
«Другими словами, это ни для кого не секрет, что я буду в Каракасе, и ты распространил эту информацию там, где знаешь, что он её услышит». Я мрачно посмотрел на него, вновь возненавидев. «Может быть, ты что-то упустил из виду».
"Ой?"
«Грегориус похож на меня в одном отношении. Он…»
«Молодой, энергичный, современный и сексуальный. Да, Чарли, вы могли бы быть близнецами».
Я прервал его смешок. «Он профессионал, и я тоже. Бизнес на первом месте. Он бы с удовольствием меня трахнул. Хорошо. Но сначала он выполнит работу, за которую ему платят».
«В этот раз нет. Мы уже сообщили, что вас отправляют туда, чтобы устранить его любой ценой. Он думает, что вас подставляют, чтобы подставить его после того, как он раскроет свою личность, взорвав нескольких министров нефти. Он не может рисковать — вы были ближе к тому, чтобы его подставить, чем кто-либо другой. Он знает, что если вы снова нацелитесь на него, то не отпустите, пока не выполните свою работу. И он знает, что если он взорвет бомбу, когда вы будете ее слышать, вы до него доберетесь. Ему нужно больше времени, чтобы скрыться».
И он снова улыбнулся: «Он должен сначала убрать тебя с дороги, прежде чем начнёт разбираться с министрами. После того, как взорвутся бомбы, он не сможет оставаться, чтобы потом сразиться с тобой. Сначала он должен это сделать».
Я сказал: «Я слышал более веские доводы. Он уверен в своих навыках. А что, если он просто проигнорирует меня и продолжит работу, как будто меня там нет?»
«Он тебя слишком сильно ненавидит. Он не мог просто уйти, не так ли? Не после Бейрута. Я думаю, он ненавидит тебя даже больше, чем я».
—
Два года назад мы знали, что Грегориус находится в Бейруте, чтобы взорвать премьер-министра ливанской коалиции. Я придумал один из самых хитрых трюков за свою долгую карьеру. В те дни Грегориус работал в тандеме со своим братом, который был на шесть лет старше и почти так же умен, как Грегориус. Наш план был хорош, и Грегориус попался на удочку, но мне пришлось использовать сирийскую поддержку на альтернативных входах в этот запутанный лабиринт переулков, и один из сирийцев был слишком нервным или слишком жаждал славы. Он начал стрельбу слишком рано, примерно на семь десятых секунды, и этого времени Грегориусу хватило, чтобы скрыться.
Грегориус оставил своего брата, завязанного лентами, в переулке; тот жив и по сей день, но находится в вегетативном состоянии. Естественно, после этого Грегориус предпринял попытки выяснить, кто устроил засаду. Через несколько недель он узнал мое имя. И, конечно же, Грегориус — это его кодовое имя, а не то, с которым он родился, — был корсиканцем по рождению, а личная месть для этих людей — это религия. Я знал, что однажды он должен будет прийти за мной; я почти не спал из-за этого — люди пытались убить меня в течение тридцати пяти лет.
Незадолго до того, как Майерсон отправил меня в аэропорт, он сказал: «Мы хотим, чтобы он был жив, Чарли».
«Ты шутишь?»
«Ни в коем случае. Это крайне важно. Информация в его голове может занять программистов на восемь месяцев. Жив — это приказ с пятого этажа».
«Вы уже завязали мне глаза и отправили в клетку к нему, а теперь хотите еще и надеть на меня наручники?»
«Да Чарли, тебе ведь так больше всего нравится, старый мазохист!»
Он меня слишком хорошо знает.
—
Я наблюдал за их регистрацией на стойке регистрации в отеле и сузил круг возможных вариантов до трех; я видел, из каких ячеек администратор взял ключи, поэтому знал, в каких номерах они находятся. Мне не нужно было смотреть на регистрационный журнал, потому что это не помогло бы мне узнать, какими именами или паспортами они пользовались.
Это было похоже на мексиканскую игру в наперстки: три ракушки, одна горошина. Под какой ракушкой находится горошина?
Сегодня ему пришлось напасть на меня, потому что так решил компьютер Майерсона. И, вероятно, это должен был быть отель «Таманако», потому что я изучил все материалы из досье Грегориуса и знал, что у него было предпочтение — настолько сильное, что это было почти навязчивое желание — к самому большому и лучшему старому отелю в городе. Большому, потому что там было легко оставаться незамеченным; лучшему, потому что Грегориус родился в крайней нищете на Корсике и теперь богат; старому, потому что у него был хороший вкус, а также потому, что старые стены, как правило, звуконепроницаемы. «Таманако» в Каракасе — вот он.
Я облегчала ему задачу, сидя на виду у всех в вестибюле.
Ранее в тот же день я осмотрел город с Картлиджем. Он похож на свое имя: весь в худых сухожилиях и костлявых суставах. Мы проследили маршрут из аэропорта через длинный горный туннель и осмотрели отель, где был забронирован саудовский министр; по моему совету венесуэльцы в последний момент поменяли отель, и когда саудовский министр прибудет завтра утром, ему сообщат о переезде в другой отель. Мы осмотрели дворец, где должна была состояться конференция, и я поинтересовался выбором залов: чтобы опередить Грегориуса, венесуэльцы не объявили о каком-либо выборе — в здании было четыре подходящих конференц-зала — и окончательный выбор будет сделан лишь примерно за пятнадцать минут до начала заседания. Они хорошо справлялись. Я внес несколько незначительных предложений и оставил их в покое.
После обеда мы кое-что подготовили, а затем я расположился в вестибюле отеля Tamanaco, и четыре часа спустя я все еще был там.
Между пятью и шестью часами я снова увидел каждого из троих.
Первый провел весь час у бассейна за стеклянными дверями в задней части вестибюля. Он был хорошим пловцом, обладал телосложением и грацией легкоатлета; у него было круглое средиземноморское лицо, больше итальянское, чем французское. У него были светлые волосы, подстриженные очень коротко — «под ежик», — но цвет и стрижка ничего не значили; цвет можно было купить в бутылочках. Для удобства собственной классификации я прозвал его Блондином.
Второй появился вскоре после пяти, пересекая вестибюль в расклешенном облегающем белом костюме в тропическом стиле. Каблуки его бежевых туфель цокали по плитке, словно игральные кости. Он остановился у боковой стойки, чтобы позвонить — возможно, он просто разговаривал по телефону, а возможно, использовал это как предлог, чтобы изучить мой пышный профиль, — а затем подошел к столу портье, и я услышала, как он попросил портье вызвать ему такси, так как на тротуаре их не было. У него был низкий голос; он говорил по-испански с легким акцентом, который мог быть французским. У него была очень густая шевелюра каштановых волос, уложенных в афро, и сильное, актерское лицо, как у итальянцев, играющих римских жиголо в цветных фильмах. Он сразу же вышел на улицу, вероятно, чтобы дождаться такси. Я прозвала его «Афро». Если он и посмотрел на меня, я этого не заметила — от него исходил вид человека, который смотрит только на красивых девушек или зеркала.
Третий был немного более мускулистым, и его лысина бросалась в глаза. У него было квадратное лицо и высокая розовая макушка над ним. Бриннер и Савалас бреют головы; почему бы и Грегориусу не сделать то же самое? Этот ходил с атлетической походкой — он спустился около половины десятого в хаки-бермудах и повседневной гавайской туристической рубашке; он зашел в бар, и когда я заглянул туда по пути в мужской туалет, он пил что-то большое и болтал с пышногрудой темноволосой женщиной, чье скучающее выражение лица начало сменяться непринужденной улыбкой после четвертого бокала. С этого ракурса и при этом освещении лысый мужчина выглядел очень по-американски, но я не стал его вычеркивать из списка; мне нужно было больше информации.
Я описывал каждого из них по прическе, но это было бесполезно для чего-либо, кроме краткой идентификации. Грегориус, когда его в последний раз видели свидетели, носил длинные черные волосы до плеч в стиле хиппи. Ни у одного из этих троих не было даже отдаленно похожей прически, но их видели пять недель назад, и за это время он мог сменить прическу раз десять.
Когда я вернулась из туалета в лобби, блондин сидел на шезлонге у бассейна и вытирался полотенцем. Я увидела, как он покачал головой, используя тот жест, который чаще применяют женщины, чем мужчины, чтобы убрать волосы с глаз. Он наблюдал, как девушка ныряет с трамплина; он улыбался.
У меня в кармане были оба ключа от номера, и мне не нужно было останавливаться у стойки регистрации. Пришло время для первого контрприема. Я поднялся на лифте, прошел мимо двери своего номера и вошел в смежный номер, используя ключ, который для меня раздобыл Картлидж. Это было немного замысловато, но Грегориус, как известно, прикреплял детонатор к дверной ручке, и ему было бы достаточно легко остановить горничную в коридоре: «Мой друг, очень толстый американец, я забыл номер его комнаты».
Поэтому я вошла в свою комнату через соединяющую дверь, а не из коридора. Эта мера предосторожности была разумной; я, в общем-то, не ожидала обнаружить что-то подозрительное, но и не хотела рисковать тем, что Майерсону придется выслушать рассказ о том, как они соскребали куски жира с потолка.
Признаюсь, я толстый, но тем не менее, в тот момент меня можно было сбить с ног одним перышком.
Потому что бомба была прикреплена к дверной ручке.
Я посмотрел на это из другого конца комнаты. Я не стал подходить ближе; я вернулся в соседнюю комнату, взял табличку «Не беспокоить», вышел в коридор и повесил её на заминированную дверную ручку. Одно из многих отличий между таким профессионалом, как Грегориус, и таким профессионалом, как Чарли Дарк, заключается в том, что Чарли Дарк склонен беспокоиться о возможности того, что дверь может открыть невинная горничная отеля.
Затем я позвонил с телефона в соседней комнате. Через девяносто секунд Картлидж был там со своей группой из четырех саперов. Они находились в подвале рядом с винным погребом отеля.
Экипаж приступил к работе в бронежилетах и защитных масках. В соседней комнате я сидел с Картлиджем, и он выглядел мрачным. «Когда он не взорвется, он поймет, что мы обезвредили бомбу». Но он всегда выглядит мрачным.
Я сказал: «Он не ожидал, что именно этот удар меня заденет. Это всего лишь сигнальный флаг. Он хочет, чтобы я сначала вспотел».
«А вы потеете?»
«На такой высоте? Боже упаси!»
«Полагаю, это правда. Профессиональные разговоры. Ты совсем не нервничаешь».
«Никакой нервозности, — согласился я, — но смелости предостаточно. Не унывайте, может быть, вам удастся снять его отпечатки пальцев с устройства».
«Грегориус? Ни за что».
Любой из троих мог это подбросить. Мы могли бы попросить венесуэльцев допросить каждого сотрудника отеля, чтобы выяснить, кто мог проявить интерес к моему номеру, но это, вероятно, было бы бесполезно, и в любом случае Грегориус узнал бы об этом, как только начались бы допросы, и это только заставило бы его затаиться. Нет; по крайней мере, теперь я знаю, что он в отеле.
Угрызения совести могут парализовать. Если бы наши позиции поменялись местами — если бы я был Григорием, а за мной охотился один из трёх человек, — я бы просто убил всех троих. Именно так Григорий решил бы проблему.
Иногда честь — это ужасное бремя. Я чувствую себя таким анахронизмом.
Саперы вынесли устройство в тяжелом бронированном контейнере. Они не нашли бы никаких улик, по крайней мере, тех, которые могли бы помочь. Мы уже знали личность преступника.
Картлидж спросил: «Что дальше?»
«Вот», — сказала я, постукивая по животу, — «я знаю, кто он. Но здесь я еще не знаю». Палец к виску. «Это должно всплыть на поверхность».
"Ты знаешь ?"
«В глубине души. Интуиция подсказывает. Где-то там, в глубине души, есть какой-то факт. Он там есть; я просто не знаю, что это».
Я заказал два стейка на ужин в номер, и когда принесли поднос, я попросил людей Картлиджа убедиться, что под куполообразными металлическими крышками нет бомб. Затем Картлидж сидел и с каким-то благоговейным отвращением наблюдал, как я все съел. Он закатал манжету и посмотрел на часы. «У нас осталось всего около четырнадцати часов».
"Я знаю."
«Если ты проведешь остаток ночи в этой комнате, он не сможет до тебя добраться. У меня есть люди в коридоре и люди снаружи, наблюдающие за окнами. Ты будешь в безопасности».
«Мне не платят за то, чтобы я был осторожен». Я убрал чизкейк — обе порции — и почувствовал себя лучше.
Конечно, это может оказаться пуля, лезвие, капля яда, удавка, дубинка — возможно, но не обязательно. Это будет бомба. Он бросил мне вызов и будет играть по своим извращенным правилам.
Картлидж жаловался: «Есть слишком много мест, где он мог бы спрятать бомбу в сумке. В этом и гениальность пластика — он чертовски портативен».
«И податливый. Из него можно сделать что угодно». Я заглянула под кровать и попробовала. Слишком мягкий: он провисал, почти разваливаясь, когда я откидывалась назад. «Я буду на нем спать».
Так продолжалось до тех пор, пока вскоре после полуночи кто-то не постучал, и я проснулся от эха приглушенного звука удара. В комнату вошел Картлидж с портативной радиостанцией — рацией. «В одном из лифтов взорвалась бомба».
«Кто-нибудь пострадал?»
«Нет. Оно было пустым. Вероятно, это была граната — ребята осматривают повреждения. Вот, я хотел дать тебе эту штуку раньше. Я знаю, ты не очень любишь всякие штуковины и гаджеты, но это помогает нам всем поддерживать связь друг с другом. Даже у пещерных людей были дымовые сигналы, верно?»
«Хорошо». Я подумал о гранате в лифте и вернулся в постель.
Утром я заказал два завтрака; пока они были в пути, я омыл и оделся, избавившись от тела, которое Майерсон так отвратительно ненавидит. Одна из причин, почему я не сижу на диете всерьёз, заключается в том, что я не хочу переставать его оскорблять. Затем я несколько минут игрался с рацией Картлиджа. На ней даже было написано моё имя на пластиковой полоске.
Когда Картлидж прибыл под тем самым маленьким темным облаком, которое всегда висит над ним, я надевал свой лучший галстук и делал бодрое выражение лица.
«Что тебя так обрадовало?»
«Я однажды потерял Грегориуса. Сегодня я это исправлю».
«Вы уверены? Надеюсь, вы правы».
Я пошёл по коридору. Картлидж поспешил меня догнать; он дернул меня за рукав, когда я потянулся к кнопке лифта. «Давай воспользуемся пожарной лестницей, хорошо?» Затем он сунул мне в руку рацию; я забыл её. «Он взорвал один лифт прошлой ночью».
«В лифте никого нет», — заметил я. «Вам не кажется это странным? Послушайте, он взорвал лифт гранатой только для того, чтобы заставить меня подняться по лестнице. Предлагаю вам отправить ваших сапёров проверить лестницу. Где-то между этим местом и первым этажом они, несомненно, найдут пластиковое устройство, прикреплённое к нажимной пластине под одной из ступеней, вероятно, запрограммированное на детонацию под весом не менее двухсот пятидесяти фунтов».
Он уставился на меня, а затем побежал обратно по коридору к телефону. Я подождал его возвращения, и мы вошли в лифт. Его глаза помутнели. Я нажал кнопку этажа, ведущего в холл, и мы спустились вниз; я слышал его дыхание. Двери раздвинулись, и мы вышли в холл. Картлидж вытер пот с лица. Он иронично посмотрел на меня с вопросительным выражением лица. «Полагаю, вы нашли свой факт».
"Я так думаю."
«Хотите поделиться?»
«Пока нет. Не раньше, чем я буду уверен. Давайте отправимся в здание конференции».
Мы воспользовались боковым выходом. Машина ждала, двигатель работал, водитель был вооружен.
Я мог бы сказать Картлиджу, кто из них Грегориус, но существовала небольшая вероятность, что я ошибся, и мне не хотелось выставлять себя дураком.
Каракас — удивительно скандинавский город: архитектура в центре современная и стерильная; даже трущобы на склонах холмов красочные и выглядят чистыми. Богатство нефтяной промышленности XX века сформировало облик города, и в его внешнем облике, за исключением неоновых вывесок на испанском языке, мало что указывает на то, что это латиноамериканский город. Движение забито большими дорогими автомобилями, а бульвары нарочито элегантны. Большинство заведений в центральном торговом районе — это филиалы американских и европейских компаний: банки, магазины бытовой техники, ателье, автосалоны Cadillac. Это не похоже на место, где могут взорваться бомбы: терроризм здесь не к месту. Представляешь себе Грегориуса и ему подобных в обшарпанных, разрушающихся, отвратительных переулках Каира или Бейрута. Каракас? Нет; слишком гигиенично.
Когда мы припарковали машину, рации затрещали от помех. Это был один из парней Картлиджа — они нашли взрывное устройство на пожарной лестнице отеля. Любой крупный мужчина мог его привести в действие. Но к тому времени меня уже не удивляла его неразборчивость, его холодное безразличие к опасности для невинных людей.
У нас оставалось двадцать минут до запланированного прибытия министров. Я сказал: «Она где-то здесь будет. Бомба».
"Почему?"
«Это единственное место, где он может быть уверен, что они появятся вовремя. Находятся ли трое подозреваемых под наблюдением? Проверьте их».
Он склонился над рацией, пока я убавлял громкость своей, чтобы избавиться от отвлекающего шума, вышел из машины и огляделся; я рассеянно покачивал рацию в ладони, обдумывая возможные варианты. Широкие ступени дворца, где должна была состояться конференция министров ОПЕК, были огорожены и охранялись темноволосыми полицейскими в джинсах Sam Browne. На широкой площадке, разделяющей два массивных лестничных пролета, находился круглый фонтан, который весело брызгал водой; обычно люди сидели на облицовочном плитке, окружавшей его, но сегодня сотрудники службы безопасности освободили это место. Толпы было немного; это не должно было стать зрелищем, которое привлекло бы внимание публики. Телевизионного оборудования не было; несколько репортеров собрались сбоку с микрофонами и магнитофонами. Обычный транспорт, как автомобильный, так и пешеходный. Это было удобно, потому что это означало, что Грегориус не сможет подойти близко; не будет толпы, которая бы его скрывала.
Тем не менее, это не слишком помогло. Всё, что это означало, — это то, что он воспользуется устройством дистанционного управления, чтобы привести бомбу в действие.
Картлидж опустил рацию от лица. «Ты слышал?»
«Нет». Теперь я тоже с трудом его слышал: фонтан издавал белый шум, постоянно скрежетал вода, и я подошёл к нему ближе, пока он хмурился, глядя на мою рацию. В его глазах читалось печальное обвинение. «Неужели тебе так сложно ею воспользоваться? Все три на месте. Одна в его номере, одна у бассейна в отеле, одна в столовой, где он завтракает».
Я посмотрел вверх, за крыши домов. Я увидел верхние этажи отеля «Таманако» — он расположен на возвышенности на окраине — а за ним крошечный, покачивающийся силуэт канатной дороги, поднимающейся по высокой горе. Над вершинами кружили облака, похожие на ватные шарики. Каракас словно утопает в горах; его расположение просто восхитительно. Я сказал Картлиджу: «У него какая-то странная привычка — лестницы, не так ли?»
"Что?"
«В Гамбургском вокзале бомба была на лестнице платформы. В Каире — опять же, на лестнице. Сегодня утром пожарная лестница в отеле. В этом и вся суть лестниц — они как воронки». Я указал на каменную лестницу, ведущую к порталам дворца . «Министрам приходится подниматься по ней, чтобы попасть внутрь».
«Каменные ступени. Как он мог спрятать там бомбу? Под ними не пролезть. Всё на виду».
Я задумался. Он был прав. Но так должно было быть: внезапно я понял, что так должно быть — потому что я был здесь, а саудовский лимузин подъезжал к обочине, и это означало, что Грегориус мог одним выстрелом убить нас обоих, а затем я увидел, как венесуэльский министр вышел из здания и направился вниз по лестнице навстречу лимузину, и это было еще более идеально для Грегориуса: все трое одним выстрелом. Так должно было быть: прямо здесь и сейчас.
Где же эта проклятая штука? Где?
У меня было ощущение, что мне нужно найти ответ примерно за семь секунд, потому что венесуэльскому министру потребовалось бы столько времени, чтобы спуститься так далеко по ступенькам, пока саудитоец выходил из лимузина; венесуэлец уже почти спустился к фонтану, а саудитоец, пригнув голову в халате, высунул ногу из машины в сторону тротуара. Из второго лимузина поспешила свита арабских высокопоставленных лиц, и они выстроились в двойную колонну на ступеньках, чтобы саудитоец мог пройти; капитан полиции вытянулся по стойке смирно, отдавая честь; спускаясь по лестнице, венесуэльский министр с широкой приветливой улыбкой расплылся по его строгому, красивому лицу.
Они выбрали лимузин наугад из автопарка, состоящего из шести машин. Поэтому он не мог находиться в машине.
Оно не могло находиться на ступенях, потому что дворец охранялся изнутри и снаружи почти неделю, и полчаса назад его обыскали с помощью электронных устройств, собак и людей.
Бомба не могла находиться и в фонтане. Это было слишком очевидно. Мы проявили особую осторожность при обыске фонтана; его включили всего десять минут назад. В любом случае, бомбу нельзя заложить под воду, потому что вода поглощает силу взрыва, и в результате образуется только большой пузырь и водяной смерч.
Другими словами, у Грегориуса не было никакой возможности заложить здесь бомбу. И всё же я знал, что он это сделал. Я знал, где находится Грегориус; я знал, что у него перед глазами бинокль, и что он держит палец на кнопке дистанционного управления, которая приведет бомбу в действие по радиосигналу. Когда саудиты встретятся с венесуэльцами и пожмут друг другу руки на ступеньках всего в нескольких метрах от меня, Грегориус взорвет бомбу.
Шесть секунд. Венесуэлец проехал мимо фонтана.
Рация в моей руке потрескивала от помех, но я не стал увеличивать громкость. Мысли метались со скоростью гонщика Гран-при. Если он не заложил бомбу заранее — а я знал, что он этого не сделал, — значит, должна быть какая-то система доставки.
Пять секунд. Грегориус: холодный, жестокий, аккуратный, изобретательный. Тогда я понял — я был бомбой.
Четыре секунды, и моя рука откинулась назад. Давно я не бросал футбольный мяч, и мне оставалось только молиться, чтобы инстинкт еще не умер. А потом я увидел, как мяч, летящий по рации, пролетел над головой венесуэлца, и я мог только стоять и смотреть, как он поднимается и опускается. Он ударился о ближний край фонтана, и на мгновение показалось, что он вот-вот упадет на ступеньки, но затем перевернулся через край и упал в воду.
Его реакция замедлилась бы из-за расстояния, неудобства использования бинокля и неожиданности моего действия. Инстинктивно он потянулся к кнопке спускового крючка, но к тому моменту, как он нажал её, рация уже упала в воду. Взрыв был негромким. Вода вздулась на поверхности, и по краю образовалась трещина; из разбитого бетона начали вырываться маленькие струйки; огромный пенистый гриб из воды поднялся над поверхностью и хлынул вниз по ступеням.
Никто не пострадал.
—
Мы быстро зашли в отель. Я разговаривал с Картлиджем: «Я полагаю, что тот, кто всё ещё наверху в своём номере, — это блондин с короткой стрижкой».
«Откуда ты это, чёрт возьми, узнал?»
«Это же Григорий. Ему нужно было занять выгодную позицию».
Грегориус всё ещё был в комнате, потому что у него не было оснований полагать, что мы раскрыли его личность. Он был таким же самонадеянным, как и я; он был уверен, что не совершил ни одной ошибки, чтобы выдать себя. Конечно, он ошибался. Он совершил всего одну ошибку, но этого было достаточно.
Парни из саперного отряда Картлиджа были нашим «летучим клином». Они выбили дверь, и мы вошли прямо к нему, он посмотрел на все орудия и решил сидеть неподвижно.
Его окно выходило во дворец , а бинокль стоял на подоконнике. Я сказал Картлиджу: «Посмотри, где передатчик. У него не было времени спрятать его слишком далеко».
Блондинка спросила: «Что это всё значит?» Вся невинность была искалечена.
Я сказал: «Всё кончено, Григорий».
Он ничего не собирался признавать, но я заметила короткую вспышку ярости в его глазах; этого было достаточно. Я улыбнулась ему в самый лучший момент. «Вы будете рады поговорить позже».
Они обыскали его, надели наручники, перевернули комнату, но ничего не нашли; позже в тот же день передатчик обнаружили в шкафу с чистящими средствами в конце коридора.
До сих пор Картлидж не уверен, что мы поймали нужного человека, потому что никто ему так и не рассказал, что произошло после того, как мы вернули Грегориуса в Штаты. Мы с Майерсоном знаем правду. Компьютерные специалисты из отдела допроса несколько недель держали Грегориуса в напряжении, и наконец он сломался, а они до сих пор анализируют огромный объем предоставленной им информации. К тому времени я уже потерял интерес; моя часть работы была закончена, и я с самого начала знал, что поймал нужного человека. Я не совершаю таких ошибок; подтверждение от этих жалких специалистов из отдела допроса не требовалось. Как я сказал Майерсону: «Бинокль на подоконнике, конечно, всё решил. Когда венесуэлец и саудовец пожали друг другу руки, он планировал привести бомбу в действие — это был лучший способ навредить всем троим. Но я знал, что это должен быть Блондин гораздо раньше. Полагаю, я мог бы арестовать его первым, прежде чем мы отправились искать бомбу, но я не был абсолютно уверен».
«Не лги, — сказал Майерсон. — Ты хотел, чтобы он наблюдал за тобой в бинокль, ты хотел, чтобы он знал, что это ты его обезвредил. Когда-нибудь твой мозг немного успокоится. В следующий раз, может быть, он взорвется, прежде чем ты его выбросишь в пруд. Но ладно, раз уж ты ждешь, когда я спрошу — как ты выбрал блондина?»
«Мы знали еще недавно, что он носил волосы хипповской длины».
"Так?"
«Я видел, как он вытирался полотенцем у бассейна. Я видел, как он запрокинул голову назад, как это делают, когда хотят убрать волосы с глаз. У него была короткая стрижка. Он бы не сделал такой жест, если бы не подстригся совсем недавно и не сохранил эту старую привычку».
Майерсон сказал: «Тебе понадобилось двенадцать часов, чтобы это понять? Ты стареешь , Чарли».
«И голоден. У тебя здесь что-нибудь поесть?»
"Нет."
ПОЛЕТ НА ПУТЬ К КАТАСТРОФЕ
Эрл Стэнли Гарднер
Когда речь заходит об Эрле Стэнли Гарднере (1889–1970), на ум приходят цифры, которые впечатлят даже самых равнодушных. Он создал самого известного в литературе адвоката по уголовным делам, Перри Мейсона, опубликовав роман «Дело о бархатных когтях» 1 марта 1933 года, и впоследствии написал восемьдесят романов о Мейсоне, которые в общей сложности разошлись тиражом более трехсот миллионов экземпляров.
Гарднер начал свою долгую писательскую карьеру в бульварных журналах, в частности в «Breezy Stories» в 1921 году, и в итоге создал сотни рассказов, бесчисленное количество статей, более ста романов и множество научно-популярных книг по праву, а также, как известный любитель природы, по вопросам путешествий и экологии. На момент смерти он был самым продаваемым писателем в истории американской литературы.
Романы о Перри Мейсоне были квинтэссенцией шаблонной жанровой литературы, где адвокат брал на себя роль детектива, чтобы доказать невиновность своего клиента на суде, а в конце указывал на настоящего виновника, который, как правило, ломался и признавался. Телесериал, основанный на этом персонаже, с Рэймондом Берром в главной роли, пользовался огромным успехом в течение девяти лет, с 21 сентября 1957 года по 22 мая 1966 года, и с тех пор почти постоянно показывался в повторах.
Неудержимая популярность телесериала о Берре подсказала, что стоит попробовать еще раз, что привело к дебюту в 1973 году сериала «Новый Перри Мейсон» , состоящего из часовых выпусков, в которых Монте Маркхэм исполнил главную роль, а Шэрон Акер сыграла Деллу. В целом, сериал критиковали за недостаток силы, присущей оригинальному, и он просуществовал недолго.
В 1940-х и начале 1950-х годов Мейсон сделал успешную карьеру, работая в нескольких радиопрограммах, наиболее известной из которых стал сериал, выходивший с понедельника по пятницу днем, где Джон Ларкин играл адвоката, а Джоан Александер — холодную Деллу.
Романы быстро стали настолько популярными, что Голливуд, естественно, не отставал. В период с 1934 по 1937 год было снято полдюжины фильмов о Перри Мейсоне, в первых четырех из которых снялся Уоррен Уильямс, а в каждом были разные актрисы, в том числе Мэри Астор в первом фильме, « Дело воющей собаки» (1934), Маргарет Линдсей во втором, «Дело любопытной невесты » (1935), затем Женевьева Тобин в «Деле счастливых ног» (1935) и Уинифред Шоу в «Деле бархатных когтей» (1936). Рикардо Кортес и Джун Трэвис снялись в «Деле черной кошки» (1936), а затем Дональд Вудс и Энн Дворак завершили серию фильмов Warner Brothers фильмом «Дело заикающегося епископа» (1937).
Рассказ «Полет навстречу катастрофе» был впервые опубликован в номере журнала This Week от 11 мая 1952 года .
ПОЛЕТ НА ПУТЬ К КАТАСТРОФЕ
Эрл Стэнли Гарднер
Лишь однажды до этого женщина в клубном вагоне испытала панику — не просто страх, а настоящую панику, которая парализует чувства.
Это произошло в горах, когда она пыталась срезать путь к лагерю. Поняв, что заблудилась, она внезапно почувствовала непреодолимое желание бежать. Остатки рассудка предупреждали её, но паника заставляла её думать, что только бегством она сможет избежать угрозы неизвестности. Тихие горы, мрачные леса внезапно стали врагами, злобно ухмыляющимися. Только бегом она чувствовала, что сможет избежать — бегством — самого ужасного, что могла сделать.
Теперь, в роскошном салоне трансконтинентального поезда, она снова испытала ту же панику. И снова появилось непреодолимое желание бежать.
Пока она ужинала, кто-то обыскал её купе. Она знала, что это был мужчина. Он старался оставить всё так, как нашёл, но были мелочи, которые женщина заметила бы, а мужчина даже не обратил внимания. Её клетчатое пальто, висящее в маленьком стальном шкафу спинкой к двери, было повёрнуто пуговицами к двери. Мелочь, но важная деталь, которая первой привлекла её внимание, оставив на мгновение в оцепенении и оцепенении. Теперь, сидя в вагоне-ресторане, она старалась сохранять внешнее спокойствие, критически осматривая свои руки. На самом деле она оценивала мужчин, находившихся в вагоне.
Ее проблема осложнялась тем, что она была стройной молодой женщиной с плавными линиями, ясными глазами, безупречной фигурой и, при обычных обстоятельствах, всегда сдержанной улыбкой, дрожащей в уголках губ. Поэтому неудивительно, что каждый мужчина в вагоне-ресторане обратил на нее внимание.
Полный мужчина напротив, державший в пухлых руках журнал, не читал. Он сидел неподвижно, словно Будда, его полузакрытые, лениво прищуренные глаза устремлены на какой-то воображаемый горизонт далеко за пределами машины — и все же ей казалось, что эти глаза тайно интересуются всем, что она делает. В нем было что-то зловещее: от большого бриллианта на среднем пальце правой руки до довольно вычурного галстука за двадцать пять долларов, который так и манил к себе внимание, выглядывая из-под выпирающего жилета.
Затем появился мужчина в кресле справа от нее. Он не заговорил с ней, но она знала, что он собирается это сделать, ожидая лишь подходящего момента, чтобы его замечание прозвучало как случайная реплика попутчика.
Ему было около тридцати, загорелая кожа, глаза стального голубого цвета. В его губах читалась твердость человека, научившегося сначала руководить собой, а затем и другими. Поезд дернулся. Мужчина потянулся рукой к стакану на маленькой подставке между ними. Он с опаской взглянул на ее юбку.
«Извините», — сказал он.
«Ничего не пролилось», — ответила она почти автоматически.
«Я снижу уровень опасности», — сказал он, поднося стакан к губам. «Проехать насквозь? Я ухожу в шесть часов холодным вайомингским утром».
На мгновение ее оцепеневший от паники мозг не смог в полной мере оценить значение его замечания, а затем ее внезапно охватило чувство облегчения. Вот, наконец, человек, которому она могла доверять. Она знала, что тот, кто обыскал ее багаж, не нашел того, что ему нужно, потому что у нее это было с собой, аккуратно сложенное и прикрепленное к подошве ее левой ноги прочным скотчем. Поэтому враг будет оставаться в поезде, пока она там, ожидая, наблюдая, становясь все более и более отчаянным, пока, наконец, возможно, глубокой ночью, он… Она слишком хорошо знала, что он не остановится ни перед чем. Одно убийство уже было совершено.
Но теперь она нашла человека, которому могла доверять, мужчину, которого не интересовало то, что она скрывала, мужчину, который вполне мог бы стать её защитником.
Он, казалось, был слегка удивлен ее внезапной дружелюбностью.
«Я и не знала, что этот поезд где-либо останавливается в такой несусветный час», — осмелилась она сказать с улыбкой.
«Остановка по требованию», — пояснил он.
Напротив, толстяк не шевелился, но она была абсолютно уверена, что его сверкающие глаза пристально смотрят на нее, и что он не только наблюдает, но и слушает.
«Вы живёте в Вайоминге?» — спросила она.
«В детстве я так и делал. Теперь я возвращаюсь. Я жил и работал на ранчо моего дяди. Он умер и оставил его мне. Сначала я думал продать его. Это принесло бы мне небольшое состояние. Но теперь я устал от больших городов, я возвращаюсь жить на ранчо».
«Как же будет ужасно одиноко?»
«Иногда».
Сейчас ей хотелось прижаться к нему, она с ужасом думала о том времени, когда ей придется вернуться в свое купе.
Она считала, что у железнодорожников должен быть универсальный ключ, способный открыть даже запертую дверь — на случай болезни или если пассажир позвонит за помощью. Должен быть универсальный ключ, который бы открывал даже запертую дверь. И если у железнодорожников такой ключ есть, то и у человека, обыскавшего её купе, он должен быть.
Перед смертью Фрэнк Хардвик предупредил её: «Помни, — говорил он, — они повсюду. Они следят за тобой, даже когда ты не знаешь, что за тобой наблюдают. Когда тебе покажется, что ты убегаешь в безопасное место, ты просто попадёшь в тщательно расставленную ловушку».
Она надеялась, что в ней не осталось и следа внутреннего напряжения, когда она улыбнулась мужчине справа от себя. «Расскажите мне, пожалуйста, о скотоводческом бизнесе», — сказала она…
Всю ночь она сидела на корточках в своем купе, наблюдая за дверью и ожидая первого же движения, которое должно было показать, что дверная ручка поворачивается. Тогда она начинала кричать, стучать по стенам купе, поднимать такой шум, чтобы поднять тревогу.
Ничего не произошло. Вероятно, так «они» и планировали. Они позволят ей провести одну бессонную ночь, а затем, когда усталость притупит её чувства…
Поезд резко замедлил ход. Она взглянула на наручные часы, увидела, что было 5:55, и поняла, что поезд останавливается из-за человека, унаследовавшего скотоводческое ранчо. Говард Кейн — так он её назвал после того, как она уговорила его рассказать ей всё о себе. Говард Кейн, двадцати восьми лет, холост, предположительно богат, его разум был изранен боевыми переживаниями, он искал исцеления в больших, тихих местах, единственный человек в поезде, которому она знала, что может доверять.
В нем чувствовалась спокойная компетентность, создавалось впечатление, что он справится с любой ситуацией — и вот теперь он сходит с поезда.
Внезапно ее осенила мысль: «Они» вряд ли ожидали бы от нее инициативы. «Они» всегда проявляли инициативу — именно поэтому они всегда казались такими чертовски эффективными, такими абсолютно непобедимыми.
Они сами выбрали время, место и способ — дайте им это преимущество, и…
Времени на обдумывание не было. Она резко распахнула дверцу маленького шкафа, вытащила клетчатое пальто, подняла меховой воротник и, когда поезд со скрипом остановился, открыла дверь своего купе и осторожно высунула голову.
Коридор был пуст.
Она слышала, как открылась дверь тамбура в дальнем конце вагона Pullman.
Она подбежала к противоположному концу вагона, немного повозилась с защелками двери тамбура со стороны, прилегающей к двойному пути, затем открыла ее и подняла платформу.
Холодный утренний воздух, пропитанный атмосферой высокогорья, ворвался навстречу ей, рассеивая ощущение поезда и вытягивая тепло из ее одежды.
Поезд тронулся. Она спустилась по лестнице и спрыгнула на гравийное полотно у железнодорожных путей.
Поезд набирал скорость. Темные, безмолвные вагоны проносились мимо него, продолжая ускоряться, пока шум колес не превратился в едва слышное гудение. Стальные рельсы подстраивались под холодный утренний воздух, издавая треск протеста. Над головой звезды сияли ровным светом. На востоке появились первые проблески дневного света.
Она искала город. Его не было.
Она смогла различить смутные очертания погрузочного загона и скотопрогонного коридора. Где-то позади нее простиралась дорога. На этой дороге стоял автомобиль с работающим двигателем. Фары создавали два конуса света, прорезая темноту и ярко освещая низкорослый кустарник полыни, нервно дрожащий под воздействием холодного северного ветра.
Двое мужчин разговаривали. Дверь захлопнулась. Она бросилась бежать в панике.
«Подожди!» — крикнула она. «Подожди меня!»
Вернувшись в поезд, полный мужчина, полностью одетый и выбритый, разглядывал открытую дверь тамбура, затем бесшумно вернулся в недавно освободившееся купе и вошел внутрь.
Он даже не стал обыскивать оставленный багаж. Вместо этого он сел в кресло, приложил телеграфный бланк к журналу и написал свое сообщение:
Неудачный поисковый трюк сработал. Она сошла с поезда. Осталось только закрыть ловушку. Я выйду на первой попавшейся остановке, где смогу взять напрокат самолет и связаться с шерифом.
Через десять минут толстяк нашел носильщика. «Меня беспокоит высота над уровнем моря, — сказал он. — Мне придется выйти из поезда. Позовите кондуктора».
«Сходя, ты не опустишься ниже», — сказал носильщик.
«Нет, но я подышу свежим воздухом и пойду к врачу, который даст мне стимулятор сердца. Я уже через это проходил. Позовите кондуктора».
На этот раз носильщик увидел двадцатидолларовую купюру в пальцах толстяка.
Сидя между двумя мужчинами в тёплом салоне автомобиля, она пыталась придумать убедительную историю.
В качестве представления Говард Кейн сказал: «Это Бак Докси. Боюсь, я не расслышал вашего имени вчера вечером».
«Нелл Линдси», — быстро ответила она.
Бак Докси, с каменным лицом, держал одну руку на руле, снимая широкополую шляпу. «Приятно познакомиться, мэм».
Она почувствовала его холодную враждебность, его сдержанное неодобрение.
Говард Кейн мягко попыталась добиться объяснений.
«Это был простой случай причинно-следственной связи», — сказала она, нервно смеясь. «В машине было так душно, что я совсем не спала».
«Итак, — быстро продолжила она, — я решила выйти подышать свежим воздухом. Когда поезд замедлил ход, и я посмотрела на наручные часы, я поняла, что это ваша остановка, и… ну, я ожидала, что поезд задержится здесь хотя бы на несколько минут. Я не смогла найти носильщика, чтобы открыть тамбур, поэтому сделала это сама и спрыгнула на землю. Вот тут я и совершила ошибку».
«Продолжай», — сказал он.
«На станции вы спускаетесь на платформу, которая находится на одном уровне с путями. Но здесь я спрыгнула на наклонную гравийную обочину и распласталась на ней. Когда я поднялась, ступенька вагона была так высоко надо мной… Ну, чтобы понять, что я имею в виду, нужно быть в юбке».
Кейн серьезно кивнул. Бак повернул голову и бросил на Кейна испепеляющий взгляд.
Она сказала: «Думаю, я бы справилась, если бы у меня хватило ума поднять юбку до самых бёдер, но с первой попытки у меня не получилось, а на вторую времени не хватило. Поезд тронулся. Боже мой, тебя, должно быть, только что сбросили !»
«Я путешествую налегке», — сказал Кейн.
«Ну, — сказала она ему, — вот такая история. И что же мне теперь делать?»
«Конечно, вы примете наше гостеприимство».
«Я не мог… не мог подождать здесь следующего поезда?»
«Здесь ничего не останавливается, кроме высадки пассажиров, прибывающих с пересадочного пункта», — сказал он.
«Но там же есть… станция. Разве там нет дежурного?»
«Это место используется только для погрузки скота, когда его отправляют», — пояснил Бак Докси.
"Ой."
Она откинулась на спинку сиденья и почувствовала с правой стороны успокаивающую мужскую дружбу, а с левой — холодную отстраненность.
«Полагаю, это ужасно с моей стороны, но не поедем ли мы на ранчо на завтрак?»
«Боюсь, что нет», — сказал Кейн. «Движение медленное. Заасфальтировано всего шестьдесят футов дороги».
«Шестьдесят футов?»
«Верно. Мы пересекаем главную трансконтинентальную автомагистраль примерно в пяти милях отсюда».
«Что нам делать с завтраком?»
«Ну, — сказал Кейн, — в багажнике машины есть кофейник и фляга с водой. Я совершенно уверен, что Бак взял с собой несколько яиц и немного ветчины…»
«Ты имеешь в виду, что нужно остановиться прямо здесь, под открытым небом, и готовить еду?»
«Когда вы останавливаетесь здесь, вы находитесь на открытом воздухе, мэм», — сказал Бак, и каким-то образом его слова прозвучали как ответ на необоснованную критику.
Она одарила его своей самой лучшей улыбкой. «Не будет ли неуместно спросить, когда?»
«В этом следующем овраге… прямо здесь… прямо сейчас».
Дорога спускалась к сухому руслу, тянувшемуся с востока на запад. Отвесный северный берег смягчал силу северного ветра. Бак подтвердил отсутствие движения на дороге, остановив машину прямо в колеях.
Они наблюдали восход солнца над плато и позавтракали. Она надеялась, что холодное неодобрение Бака Докси не дойдет до Говарда Кейна.
Когда Бак достала потрёпанный таз, она сказала: «Как единственная присутствующая женщина, я заявляю о своём праве мыть посуду».
«Женщины, — сказал Бак, — это…» — и резко остановился.
Она со смехом оттолкнула его и закатала рукава. «Где мыло?»
Когда она доедала последнее блюдо, то услышала звук мотора низко летящего самолета.
Все трое подняли головы.
Самолет, следовавший по сильно изрытой колеями дороге, резко вошел в поворот.
«Конечно, они нас осматривают», — сказал Бак, не отрывая взгляда от лица Кейна. «У одного из них бинокль, и он наблюдает за нами, как закупщик скота на погрузочной площадке. Не думаешь ли ты, что пора нам узнать, во что мы ввязались, босс?»
«Полагаю, да», — сказал Кейн. Прежде чем она успела опомниться, Бак Докси поднял сумочку, которую она оставила на подножке машины.
Она полетела к нему.
Загорелые, словно стальные, пальцы Докси обхватили ее мокрое запястье. «Полегче, мэм», — сказал он. «Полегче».
Он оттолкнул её назад, нашёл её водительское удостоверение. «Настоящее имя, — протянул он, — похоже, Джейн Марлоу».
«Что-нибудь ещё?» — спросил Кейн.
«Куча денег, помада, ключи и… Боже, какой огромный банковский счет!»
Она выбрала его, не задумываясь.
Докси сказала: «Теперь, мэм, мне придётся вас отшлёпать, если вы будете продолжать в том же духе».
Самолет кружил, его пассажиры явно были заинтересованы происходящим на земле внизу.
«А вот еще кое-что», — сказал Докси, доставая сложенную газетную вырезку.
Она внезапно обмякла. Дальнейшие притворства были бессмысленны.
Докси зачитал вслух: «После заключения судебно-медицинской экспертизы полиция, которая так и не была полностью уверена в том, что необъяснимая смерть Фрэнка Хардвика на самом деле была самоубийством, разыскивает его привлекательную секретаршу, Джейн Марлоу. Сообщается, что в ночь смерти Хардвика молодая женщина ужинала с ним в ресторане в центре города».
«По словам мисс Марлоу, Хардвик, покинув её, направилась прямо в квартиру Евы Ингрэм, поразительно красивой модели, которая, однако, убедила полицию, что ужинала в ресторане. Через несколько минут после входа в квартиру Ингрэм Хардвик либо выпрыгнула, либо упала из окна восьмого этажа».
«После того, как был найден свидетель, утверждающий, что Фрэнка Хардвика, по крайней мере до двери квартиры, сопровождала молодая женщина, описание которой совпадает с описанием Джейн Марлоу, а также после обнаружения улик, указывающих на то, что из потайного сейфа в полу кабинета Хардвика было похищено несколько тысяч долларов, полиция вновь стремится допросить мисс Марлоу. Пока что их усилия определенно не увенчались успехом».
«А вот и фотография этой молодой леди, — сказал Бак, — с кое-чем ещё под ней».
«Джейн Марлоу, секретарь учёного, покончившего жизнь самоубийством, выпрыгнув из окна квартиры, разыскивается полицией после того, как свидетельница заявила, что видела, как она яростно спорила с Фрэнком Хардвиком, когда тот звонил в звонок у входной двери многоквартирного дома, из которого Хардвик упал или спрыгнул на тротуар».
Над головой самолет внезапно прекратил кружить и взлетел по прямой линии на север.
—
По мере того как машина двигалась на север, Бак набирал скорость, ловко избегая опасных участков дороги.
Джейн Марлоу, погрузившаяся в безнадежное молчание, предприняла еще одну последнюю отчаянную попытку, когда они перешли асфальтированную дорогу. «Пожалуйста, — сказала она, — выпустите меня отсюда. Я поймаю попутку и вернусь в Лос-Анджелес, чтобы сообщить в полицию».
Взгляд Кейна безмолвно спрашивал водителя.
«Нет, — решительно ответил Бак. — Этот самолет был разведывательным самолетом шерифа. Он будет ожидать, что мы вас задержим. Я не хочу больше иметь проблем из-за женщин».
— Хорошо, — сказала Джейн в последнем приступе отчаяния, — я расскажу вам всю историю. А потом предоставлю слово вашему патриотизму. Я была секретарем Фрэнка Хардвика. Он работал над чем-то, связанным с космическими лучами.
— Знаю, — саркастически перебил Докси. — И он продиктовал тебе свою секретную формулу.
«Не глупи, — сказала она, — но он знал , что ему угрожает опасность. Он сказал мне, что если с ним что-нибудь случится, пусть отнесет кое-что, что он мне дал, определенному человеку».
«Просто продолжайте говорить, — сказал Бак. — Расскажите нам о деньгах».
В ее глазах читалось отчаяние. «У мистера Хардвика в кабинете был потайной сейф, спрятанный в полу. Он хранил там наличные деньги на случай чрезвычайных ситуаций. Он дал мне код, сказал, что если с ним что-нибудь случится, я должна пойти к этому сейфу, взять деньги и доставить их вместе с определенным документом одному ученому в Бостон».
Улыбка Бака, выражающая скептицизм, несомненно, оказала на Кейна даже большее влияние, чем слова.
«Фрэнк Хардвик никогда не выпрыгивал из окна, — продолжила она. — Его поджидали, и его выбросили наружу».
«Или, — сказал Бак, — одна молодая леди, приревновая, проследила за ним, подвела его к открытому окну, а затем внезапно и неожиданно толкнула. Такое случалось , знаете ли».
«И люди говорили правду, — яростно заявила она, — мне не нравится то, чем я занимаюсь. Я считаю это долгом перед своей страной — и меня, вероятно, убьют, как и Фрэнка Хардвика».
«А теперь послушайте, — сказал Кейн. — Хорошие девочки не прыгают с поездов до рассвета и не рассказывают такие истории, как вы. Вы сошли с поезда, потому что убегали от кого-то».
Она повернулась к Кейну. «Я надеялась, что ты меня поймешь».
«Он понимает», — сказал Бак и рассмеялся.
После этого она замолчала…
Время от времени самолет кружил над головой. Однажды он отсутствовал почти сорок пять минут, и она осмелилась надеяться, что его сбили с курса, но позже поняла, что он просто заправился, а затем снова оказался над ними.
Было почти девять, когда Бак свернул с разбитой дороги и направился к группе неокрашенных, приземистых бревенчатых домиков, которые, казалось, готовились к зимнему снегу, защищаясь от холодного ветра. За зданиями виднелись покрытые лесом горы.
Пилот самолета, очевидно, заметил ранчо давным-давно. Едва Бак свернул с дороги, как самолет начал кружить, готовясь к посадке.
Джейн Марлоу пришлось прислониться к холодному ветру, идя от машины к крыльцу хижины. Говард Кейн придержал для нее дверь, и она оказалась внутри холодной комнаты, от которой буквально веяло мужской суетой: на столе валялись обрывки бумаги, стояли ружья, оленьи и лосиные рога.
Через несколько секунд она услышала топот шагов на крыльце, дверь распахнулась, и на пороге предстали толстяк и его спутник.
«Ну что ж, Джейн, — сказал толстяк, — ты нас здорово погнала, не правда ли?» Он повернулся к остальным.
«Думаю, мне лучше представиться, парни». Он полез в карман, достал бумажник и небрежно бросил его на стол.
«Я Джон Финдли из ФБР», — сказал он.
«Это ложь, — сказала она. — Вы что, не понимаете? Этот человек — ваш враг. Эти документы подделаны».
«Что ж, мэм, — сказал другой новоприбывший, шагнув вперед, — с моими документами все в порядке. Я здесь шериф, и я беру вас под стражу».
Он взял её сумочку и сказал: «У тебя здесь вполне может быть пистолет».
Он открыл сумочку. Финдли наклонился, чтобы посмотреть, и сказал: «Всё на месте».
«Пойдемте, мисс Марлоу, — сказал шериф, — вы возвращаетесь на том самолете».
«В вашем самолёте помещается три человека?» — спросил Финдли.
Шериф оценивающе посмотрел на толстяка. «Только не мы втроём».
«Я могу доставить ящик самолётом», — сказал Финдли. «Я заберу заключённую, запру её, а потом вернусь за тобой самолётом и…»
«Нет, нет, нет!» — закричала Джейн Марлоу. «Разве вы не видите, неужели вы не понимаете, что этот человек не офицер. Я бы никогда туда не попала. Он…»
«Заткнись», — сказал шериф.
«Шериф, пожалуйста! Вы стали жертвой. Позвоните в ФБР, и вы узнаете, что…»
«Я уже позвонил в лос-анджелесское отделение ФБР», — сказал шериф.
Брови Кейна нахмурились. «Это потому, что вы что-то подозревали, шериф?»
«Это предложение исходило от самого Финдли».
Джейн не поверила своим ушам. «Ты хочешь сказать, что они тебе это сказали?..»
«Они поручились за него во всем», — сказал шериф. «Они сказали мне, что его послали за Джейн Марлоу, и чтобы я оказал ему всяческую помощь. Теперь я должен посадить вас в тюрьму и…»
«Она в моей ответственности, шериф», — сказал Финдли.
Шериф нахмурился и сказал: «Хорошо, я вернусь самолетом и пришлю заместителя с машиной».
«Хорошо», — согласился Финдли. «Я позабочусь о том, чтобы она осталась на месте».
Джейн Марлоу отчаянно спросила: «Полагаю, когда мистер Финдли сказал вам позвонить в отделение ФБР в Лос-Анджелесе, он дал вам номер, чтобы вам не пришлось тратить время на общение с оператором, не так ли?»
«Почему бы и нет?» — добродушно спросил шериф. — «Из него получился бы отличный агент ФБР, если бы он не знал свой собственный номер телефона».
Толстяк вытащил из кармана сигару. Откусив кончик и поджигая спичкой, он подмигнул шерифу.
Говард Кейн сказал Финдли: «Не возражаете, если я задам вопрос?»
«Ни за что. Пожалуйста.»
«Мне бы хотелось узнать некоторые факты по этому делу. Если вы работали над этим делом, то вам это известно…»
«Конечно», — согласился Финдли, равномерно поджигая сигару. «Она работала на Хардвика, у которого был роман с моделью. Мы проследили за ним до квартиры модели. У них произошла ссора. Говорят, Хардвик выпрыгнул из окна. Она пошла в его кабинет и забрала из сейфа пять тысяч долларов. Деньги лежат у нее в кошельке».
«Значит, она ревновала?»
«Завистливая и жадная. Не забывайте, что она достала из сейфа пять тысяч долларов».
«Во всем, что я делала, я следовала конкретным инструкциям своего работодателя», — сказала Джейн.
Финдли ухмыльнулся.
«Более того, — яростно заявила она, — у Фрэнка Хардвика не было никакого романа с этой моделью. Его заманили в ее квартиру. Это была ловушка, и он попал туда без предупреждения».
Финдли сказал: «Да. Ключ, который мы нашли в кармане его жилета, подходил к двери квартиры. Должно быть, он нашел его на улице и возвращал владельцу из галантности».
Шериф рассмеялся.
Говард Кейн вопросительно взглянул на совсем юную женщину. «Она не похожа на преступницу».
«О, спасибо!» — воскликнула она.
Взгляд Финдлея был покровительственным. «Сколько преступников ты видел, приятель?»
Докси свернул сигарету. Прищурившись от дыма, он, как настоящий ковбой, присел на корточки на задниках своих сапог на высоком каблуке. «Нет никаких сомнений, что это она взломала сейф, не так ли?»
«Деньги у нее в кошельке», — сказал Финдли.
«Есть сообщники?» — спросил Бак.
«Нет. Это было сочетание зависти и жадности». Финдли вопросительно взглянул на шерифа.
«Я прилечу и отправлю эту машину», — сказал шериф.
«Вы не возражаете, если я прилечу с вами и вернусь с помощником шерифа?» — с нетерпением спросил Бак. «Я бы хотел хотя бы раз увидеть эту местность с воздуха. Там, за той большой горой, где находится станция рейнджера, есть асфальтированная дорога. Я бы хотел посмотреть на нее сверху. Когда-нибудь нас соединят. А сейчас до нее час езды на лошади…»
«Конечно», — согласился шериф. «Рад вас видеть».
«Дайте мне время, чтобы надеть седло на лошадь», — сказал Докси. «Кейн, возможно, захочет проехать и осмотреть ранчо. Вы не будете против, шериф?»
«Сделайте это быстро», — сказал шериф.
Бак Докси отправился в сарай и через несколько минут вернулся, ведя за собой обветшалого на вид пони, оседланного и в уздечке. Он небрежно бросил поводья перед «офисом» ранчо и крикнул внутрь:
«Вы всегда готовы, шериф».
Они направились к самолету. Бак остановился у машины, чтобы достать карту из бардачка, а затем поспешил присоединиться к шерифу. Пропеллер самолета сделал пол-оборота, остановился, сделал еще пол-оборота, мотор заглох, а затем с ревом заработал. Мгновение спустя самолет оказался в центре пылевого шлейфа, затем поднялся и, набирая высоту, взмыл над приземистыми бревенчатыми постройками и направился на юг.
Джейн Марлоу и Кейн наблюдали за ним через окно, пока оно не превратилось в крошечную точку.
Говард Кейн сказал: «Теперь, мистер Финдли, я хотел бы задать вам несколько вопросов».
«Конечно, пожалуйста».
«Вы очень искусно произвели впечатление на шерифа, — сказал Кейн, — но я хотел бы, чтобы вы объяснили…»
«Теперь уже слишком поздно, — возмущенно воскликнула Джейн Марлоу. — Ты позволила ему…»
Кейн жестом потребовал от нее замолчать. «Разве вы не понимаете, мисс Марлоу, мне пришлось избавиться от шерифа. Он олицетворяет закон, прав он или нет. Но если этот человек самозванец, я могу защитить вас от него».
Рука Финдлея двигалась с такой скоростью, что большой бриллиант оставлял за собой сверкающую полосу света.
«Ладно, умник, — сказал он. — Попробуй защитить её от этого».
Кейн бросился к пистолету.
Внезапная неожиданность замедлила реакцию Финдли. Кулак Кейна стремительно взмыл по дуге, прямо перед тем, как раздался выстрел.
Толстяк двигался с невероятной скоростью. Он увернулся от удара, резко развернулся на пятках и отскочил назад, держа автомат наготове, а глаза его сверкали яростью.
«Поднимите их», — сказал он.
Холодная враждебность в его тоне указывала на то, что на этот раз он не будет колебаться.
Постепенно руки Кейна поднялись.
«Повернись, — сказал Финдли. — Подойди к окну. Прижмись лицом к стене. Дай мне правую руку, Кейн… А теперь левую».
Гладкий кожаный ремешок, ловко завязанный в скользящий узел, был резко затянут, а затем быстро завязан полуузлом.
Воспользовавшись тем, что Финдли был занят, девушка бросилась на него.
Массивные плечи Финдлея поглотили удар, не заставив его даже пошевелить ногами. Он резко завязал кожаный ремешок в последний узел, повернулся и ударил девушку в живот.
Она на мгновение покачнулась на своих гибких ножках, а затем упала на пол.
«Итак, юная леди, — сказал Финдли, — вы доставили мне немало хлопот. Я просто заберу то, что вы несете в левом ботинке. По вашей хромоте я понял, что что-то не так…»
Он резко снял ботинок, заглянул внутрь, выглядел озадаченным, а затем внезапно схватил девушку за ногу в чулке.
Она брыкалась и пыталась кричать, но у нее перехватило дыхание.
Финдлей небрежно дотянулся руками до верха чулка, резко стянул его, не потрудившись расстегнуть подвязки, оторвал клейкую ленту с подошвы ноги девочки, выбежал к машине и запрыгнул в нее.
«Ну и что с того!» — воскликнул он. «Этот проклятый деревенщина забрал ключи с собой… Значит, по ту сторону гор есть асфальтированная дорога, да?»
«Ну же, конь, кажется, мы сможем найти след. Если не найдем, нас никогда не найдут в этом лесу».
Быстро передвигаясь, толстяк подбежал к лошади, которая, стоя на трёх ногах, дремала на солнце.
Финдлей подхватил поводья, поставил одну ногу в стремя, схватился за седло спереди и сзади и неуклюже занял нужное положение.
Джейн услышала пронзительный визг яростного животного. Сонный на вид конь, превратившийся в связку динамита, взмыл в воздух, прижав уши к шее.
Толстяк, схватившись за рог седла, вцепился в него с безумным отчаянием.
— Ну что ж, — спросил Кейн, — ты собираешься меня развязать или просто будешь стоять и пялиться?
Затем она подбежала к нему, отчаянно дергая за узел.
Как только его руки освободились, Кейн немедленно приступил к действиям.
Финдли, наполовину спрыгнув с седла, на мгновение пьяно вцепился в качающуюся лошадь, затем взмыл в воздух, перевернулся и упал с таким грохотом, что земля затряслась.
Кейн вышел из хижины, держа в руках винтовку.
«Хорошо, Финдли, теперь моя очередь», — сказал Кейн. «Не пытайся схватить этот пистолет».
Потрясенный Финдли, казалось, с трудом ориентировался в пространстве. Он растерянно повернулся в сторону звука голоса и потянулся за пистолетом.
Кейн, тщательно прицелившись из винтовки, выстрелил и выбил её у него из руки.
«Итак, мэм, — сказал Кейн, — если вы хотите вытащить эту бумагу из его кармана…»
Она побежала в Финдли, ее ноги буквально летели по земле, несмотря на то, что на ней был только один ботинок, а на другой ноге не было ни ботинка, ни чулка…
Незадолго до полудня Джейн Марлоу решила вторгнуться в священные пределы сугубо мужской кухни Бака Докси, чтобы приготовить обед. Говард Кейн проявил уважение к находчивости Финдли, прикрыв его, несмотря на связанные запястья мужчины.
«Бак меня за это возненавидит», — сказала она. «Не то чтобы он меня и так уже достаточно ненавидел — и я не знаю почему».
«У Бака пропало всякое желание встречаться с женщинами, — объяснил Кейн. — Я пытался тебя предупредить. Он был помолвлен с девушкой из Шайенна. Никто точно не знает, что произошло, но они расстались. Думаю, она так же несчастна, как и он, но ни один из них не сделает первый шаг. Но ради бога, не пытайся переставлять мебель на его кухне в соответствии с представлениями о женской эффективности. Просто открой банку чего-нибудь и свари кофе».
Финдли сказал: «Полагаю, нет смысла пытаться заключить с вами двумя сделку».
В ответ Кейн презрительно прицелился, направив прицел вдоль ствола пистолета.
Джейн, открывая ящики на кухне в поисках кухонной утвари, случайно наткнулась на личную историю Бака Докси, полную душевных переживаний. В ящике лежали письма и фотография девушки.
Фотография была разорвана на несколько частей, затем кропотливо склеена и покрыта целлофаном.
На лицевой стороне фотографии была надпись: «От всего сердца, Перл, Баку».
Джейн почувствовала прилив вины уже за то, что открыла ящик, но женское любопытство заставило ее немного поколебаться, прежде чем закрыть его, и заметить обратный адрес Перл в верхнем левом углу одного из конвертов, адресованных Баку Докси…
Когда они заканчивали обед, то услышали рев самолета.
Они подошли к двери, чтобы понаблюдать, как она, подгоняемая холодным северным ветром, останавливается на площадке, а затем выруливает к невысоким бревенчатым постройкам.
Шериф и Бак Докси бросились бежать к хижинам, и гордость Джейн Марлоу утешилась выражением почти комического облегчения на лице шерифа, когда он увидел Кейна с винтовкой и Финдли со связанными запястьями.
Джейн выслушала последнюю часть поспешного объяснения Докси, данного Кейну.
«Женщине я бы так не доверился, но её показания были убедительными, а его — нет. Я думал, вы поймете, что я делаю. Я прилетел с шерифом только для того, чтобы позвонить в ФБР в Лос-Анджелесе. И что вы думаете? Финдли — крайне разыскиваемый вражеский шпион. Они его очень хотят… Как у вас дела?»
Кейн усмехнулся. «Я решил устроить Финдли допрос с присягой. Он ответил на мои вопросы пистолетом. Если бы не та лошадь…»
Лицо Бака расплылось в ухмылке. «Он на это купился?»
«Повелся на это, а потом разочаровался», — сказал Кейн.
«Если бы он не был таким глупым новичком, он бы заметил, что я вывел лошадь из загона, вместо того чтобы подъехать верхом. Старый Фокс — лошадь для родео, одна из лучших необъезженных лошадей в Вайоминге. Совершенно спокойная, пока не почувствует, что пора показать себя, а затем выкладывается на полную, пока не услышит десятисекундный свисток. Я как-то опасался, что Финдли может что-нибудь предпринять, прежде чем я успею обмануть шерифа и уйти».
—
Именно импульсивное решение заставило Джейн Марлоу покинуть поезд рано утром.
Также именно необдуманный порыв заставил ее нарушить закон, подделав подпись Перл на телеграмме, когда она проезжала через Шайенн.
Телеграмма была адресована Баку Докси и направлялась в лесничество. В ней говорилось:
Бак, я так тобой горжусь! Перл.
Отправив сообщение, Джейн подняла глаза на Перл и небрежно рассказала ей о разорванной фотографии, которую так кропотливо склеили.
Спустя полчаса Джейн снова мчалась на восток на борту обтекаемого скоростного катера, гадая, принесли ли ее усилия на благо Купидона вечную вражду двух людей, или же они все-таки увенчались успехом.
Когда она прибыла в Омаху, ей доставили две телеграммы. Одна из них была от Говарда Кейна и гласила просто:
Ты был абсолютно прав. Иногда бывает ужасно одиноко. Забронируй ужин на сегодня. Тебе нужен телохранитель для твоей миссии, и я лечу в Чикаго, чтобы встретиться с тобой у поезда и обсудить климат Вайоминга как места для постоянного проживания. С любовью, Говард
Вторая телеграмма стала большим сюрпризом. В ней говорилось:
Наверное, я это заслужил. Мы с Перл обе передаем тебе привет. Наверное, я просто никогда не думал, что женщины бывают такими. С уважением, Бак Докси.
Вы знаете, что происходит.
Олен Штайнхауэр
Международный бестселлер Олена Штайнхауэра (1970–) занял несколько ниш в требовательной литературной категории шпионской литературы. Один из способов, которым он сделал эту тему своей собственной, — это постоянное путешествие автора по многочисленным странам Восточной Европы для проведения глубоких исследований. Когда он пишет о Венгрии, Румынии или Чехии, он знает, о чем пишет, что придает его романам необычайную достоверность.
Он поставил перед собой сложную задачу – написать о холодной войне в историческом контексте, причем каждый из пяти романов, которые он назвал «Ялтинской бульварной серией», описывает разные десятилетия. « Мост вздохов » (2003), его первая опубликованная книга, действие которой происходит в 1948 году; «Исповедь » (2004) – в 1956 году; «Ялтинский бульвар, 36 » (2005) – в 1966–1967 годах; «Освободительные движения» (2006) – с 1968 по 1975 год; и «Площадь Победы» (2007) – в 1989 году.
После этой пятерки отмеченных наградами романов Штайнхауэр выпустил трилогию шпионских приключений, посвященную миру после 11 сентября, начиная с романа «Турист» (2009), переведенного на двадцать пять языков. За ним последовал «Ближайший выход» (2010), получивший премию Хаммета, присуждаемую Международной ассоциацией писателей криминального жанра за лучший литературный детективный роман года. Третьей книгой в серии стал «Американский шпион» (2012), который, как и его предшественники, имел успех как у критиков, так и у читателей.
В его более поздних книгах по-прежнему прослеживается международный колорит. Действие романа «Каирское дело » (2014) разворачивается в Будапеште, затем переносится в Каир и Ливию во время «арабской весны». В романе « Все старые ножи » (2015) действие происходит между Веной и другой зарубежной страной — Калифорнией. Роман «Посредник» (2018) посвящен внутреннему американскому терроризму.
Книги, отличающиеся высокой кинематографичностью, часто приобретались для экранизации. Фильм «Все старые ножи» находится в производстве компании Chockstone Pictures, режиссером является Джеймс Марш, главные роли исполняют Мишель Уильямс и Крис Пайн, сценарий написал сам Штейнхауэр. Несколько лет назад Sony Pictures приобрела права на фильм «Турист» для режиссера Дуга Лимана, но он так и не был снят. Штейнхауэр также был нанят для написания сценария к фильму «Ближайший выход». Он также создал телесериал «Берлинская станция» (2016–2019), который состоял из двадцати девяти эпизодов, для которого он написал несколько сценариев и выступил исполнительным продюсером десяти эпизодов.
Рассказ «Вы знаете, что происходит» был первоначально опубликован в сборнике «Агенты предательства» под редакцией Отто Пенцлера (Нью-Йорк, Vintage, 2010).
Вы знаете, что происходит.
Олен Штайнхауэр
ПОЛ
Больше всего его беспокоило то, что он боялся смерти. Павел верил, хотя у него не было этому доказательств, что другие соглядатаи не страдали от этого. Но доказательства мало что значат по сравнению с верой, и так было и с ним.
Он подумал о Сэме. Последний раз они разговаривали в Женеве, в международном зале ожидания перед вылетом Сэма обратно в Кению. Несколько лет назад они вместе тренировались, и хотя Пол сдал письменные тесты лучше, чем Сэм, именно на курсе Сэм показал себя лучше. Позже, когда он услышал слухи о том, что Сэма мучают суицидальные наклонности, он понял. Те, кто не боится смерти, обычно лучше справляются с курсами.
Но этот визит стал неожиданностью. После Рима он рассчитывал получить весточку от Сэма только через дисциплинарную телеграмму или от главы трибунала в Лэнгли. Однако неожиданное приглашение Сэма в Международный аэропорт Женевы не содержало никаких угроз или выговоров.
«Ты просто следуешь за мной», — сказал Сэм ему в аэропорту. «Ты — деньги, банкир; я — организатор сделок. Я воспользуюсь своими документами Уоллиса — помни об этом. Тебе не придётся ничего говорить, и они захотят позаботиться о твоём благополучии, чтобы ты мог заняться переводом. Это проще простого». Когда Пол, задаваясь вопросом, можно ли вообще назвать какую-либо операцию в Африке простой, не ответил, Сэм поднял указательный палец правой руки и добавил: «Кроме того, я буду рядом с тобой. Без этого отпечатка пальца ничего не получится».
Целью стала группировка «Аслим Таслам», отколовшаяся от Сомали шесть месяцев назад после идеологического конфликта внутри «Аль-Шабааб». В течение последнего месяца «Аслим Таслам» начала интенсивную кампанию по сбору средств и расширению контактов в рамках подготовки к масштабной операции, подробности которой неизвестны. «Мы пресечем их деятельность в зародыше», — так выразился Сэм.
Сэм наткнулся на них в Риме, как раз когда дела пошли наперекосяк — возможно, потому что дела пошли наперекосяк. Аслим Таслам находился в Италии, чтобы заключить союз с «Ансар аль-Ислам», той самой группировкой, за которой он, Пол, Лоренцо, Саид и Наталия вели слежку.
Теперь их прикрытием была информация. Сэм — энергичный, словно вечный двигатель, Сэм — связался с итальянским посланником Аслима Таслама, предложив два миллиона евро за информацию о сомалийских пиратах, которые терроризировали судоходные пути в Аденском заливе. Именно поэтому он и назначил эту спешно совещание в аэропорту. Через три дня — в четверг — Пол должен был появиться в Найроби в качестве банковского служащего. Он должен был нести небольшой черный портфель, пустой. У его контакта в отеле должен был быть точно такой же портфель со специальным компьютером. «Как только мы совершим пересадку, ты сядешь на самолет обратно в Женеву. Все просто».
Но из уст Сэма всё звучало просто. Рим тоже казался простым местом.
«Ты всё ещё злишься, не так ли?»
Сэм покачал головой, но избегал взгляда Пола, глядя мимо него на симпатичную кассиршу, у которой они купили кофе. Он только что вернулся из рабочей поездки в Кению, где участвовал в кроссе, оставившем на щеках несмываемый ожог. «Это чертовски обидно, но такое случается. Я это пережил, и тебе тоже следует. Не теряй голову над своей работой».
«Но ты не можешь оставить это без внимания», — сказал Павел, потому что чувствовал правду. Прошло всего три недели с момента поездки в Рим. «Лоренцо и Саид — они погибли из-за меня. Это не мелочь. Ты заслуживаешь того, чтобы ненавидеть меня».
Улыбка Сэма была сдержанной. «Рассматривай это как шанс реабилитироваться».
Было очень заманчиво получить предложение смыть эту грязь с его души. «Я до сих пор удивлен».
«Не все мы созданы для такой работы, Пол. Ты никогда не был. Но после таких потерь у меня нет другого выбора, кроме как использовать тебя. Я не могу отправить туда Наталью — женщина не подойдёт. Не волнуйся. Я буду рядом с тобой».
Это был первый и последний раз, когда Сэм дал понять, что видит тайную душу Пола. После Рима доказательства трусости Пола стали слишком очевидными, чтобы даже старый одноклассник мог их игнорировать. Потягивая большие чашки латте в слишком холодном терминале, они улыбались друг другу так, как их учили улыбаться, и Пол решил, что, даже если его старый друг не испытывает к нему тех же чувств, он определенно ненавидит Сэма.
Этот радикальный сдвиг в эмоциях не был чем-то новым. Пола всегда отталкивали те, кто видел его таким, какой он есть на самом деле. В старшей школе подруга сказала ему, что он самый отчаявшийся человек, которого она когда-либо знала. Он готов был на всё, чтобы продолжать дышать. Она сказала это после секса, когда они оба лежали полуголыми на диване её родителей, и в своей подростковой логике она воспринимала это как комплимент. Для неё это означало, что он живее всех, кого она знала. Именно поэтому она любила его. Но как только она это сказала, любовь Пола — подлинная и всеобъемлющая — начала угасать.
В каком-то смысле Пол испытывал больше симпатии к двум темноволосым незнакомцам, которые сейчас его допрашивали, чем к Сэму, потому что они его совсем не знали. Это было странно, но так уж сложилось.
«Послушай этого парня», — сказал долговязый мужчина в футболке и синей куртке, представившийся как Набиль. Он говорил так, будто выучил английский в Голливуде, что, вероятно, так и было. Он разговаривал со своим другом. «Он хочет, чтобы мы поверили, что он даже не знает Сэма Уоллиса».
«Не могу в это поверить», — мрачно сказал друг, один из двух мужчин, похитивших его под дулом пистолета. Его английский был ближе к формальному, но несколько неуклюжему английскому языку остальной части Кении, хотя ни один из мужчин не был кенийцем.
«Я бы, может, и поверил, если бы был идиотом, — сказал Набиль. — Но я не идиот».
Хотя они, вероятно, всё ещё находились в пределах городской черты Найроби, оба этих человека, как и стрелок в коридоре, были сомалийцами. Он подозревал, что само пребывание за пределами их дикой, похожей на крепость страны, в преимущественно христианском государстве, вызывало у этих джихадистов нервозность. С низкого деревянного стула Пол поднял голову, чтобы встретиться с их взглядами, а затем снова опустил глаза, потому что в этом не было смысла. В комнате без окон было жарко, душно и влажно, и ему снились швейцарские кондиционеры. Он сказал: «Я работаю в Banque Salève. Я не знаком с господином Уоллисом лично, но я пришёл сюда по его просьбе. Где господин Уоллис?»
«Он хочет знать, где Сэм», — сказал тот, чье имя не называется.
«Хм», — пробормотал Набиль.
В то же утро Пол проследил за Сэмом до Найроби. Во время долгой поездки на такси по Момбаса-роуд ему позвонили из Женевского отделения полиции и сообщили, что Сэм пропал без вести. Вчера кенийский свидетель заметил его в районе Матаре с его связным из организации «Аслим Таслам». Рядом с ними остановился фургон, несколько мужчин затащили Сэма внутрь и с грохотом уехали, бросив связного. Это не помогло ему справиться с расстройством желудка, как и черный «Мерседес», следовавший за ним из аэропорта до самого отеля.
Ходили слухи, что Аслим Таслам, стремясь как можно быстрее заработать денег, занялся торговлей органами на черном рынке. Иногда жертвы появлялись с порезами в нижней части спины или вскрытыми грудными полостями, в которых отсутствовали жизненно важные органы.
Но даже в глубине души Павел не боялся этого. Он мог бы жить с меньшим количеством рук, с половиной почек или одним легким меньше. Он никогда бы добровольно не отправился в этот мир боли, но он не боялся ее с такой силой, как самого конечного результата.
Для большинства людей всё было наоборот: они боялись боли, но не смерти. Пол не мог этого понять. Когда фильм заканчивается, зритель может прокручивать его в голове до конца своей жизни. Но каждый человек — единственный свидетель своей собственной жизни, и когда этот свидетель умирает, никаких воспоминаний о просмотре не остаётся. Смерть действует в обратном направлении; она поглощает прошлое, так что даже тот пропитанный потом диван, на котором он перестал любить свою девушку, перестанет существовать.
Пол сказал: «Я не буду притворяться, что не боюсь. Вы заперли дверь, и я видел пистолет у мужчины снаружи. Я могу рассказать вам только то, что знаю. Я работаю в Banque Salève, и мистер Уоллис попросил меня прилететь сюда, чтобы осуществить перевод средств на счет».
Тот, чье имя не было названо, и кто ранее бил Пола кулаками по спине, быстро заговорил по-арабски, и Набиль сказал: «Хорошо, тогда давайте переведем его».
«Мне потребуется разрешение мистера Уоллиса. Где он?»
«Думаю, Сэм тебе не нужен».
«Вы не понимаете, — терпеливо сказал Пол. — Передача данных осуществляется с помощью компьютера. Он находится в моем гостиничном номере. В нем есть сканер отпечатков пальцев, и мы откалибровали его по указательному пальцу мистера Уоллиса».
«Какой рукой?»
"Прошу прощения?"
«Левый или правый указательный палец?»
«Правый».
Набиль поджал губы. У него было молодое, красивое лицо, едва ли мужественное из-за короткой бороды, доходящей до скул. Пол представлял, как ему приходилось бы особенно усердно работать, чтобы его воспринимали всерьез в отрасли, полной закаленных в боях соотечественников. Он задавался вопросом, не придется ли Набилю в последней попытке доказать свою состоятельность однажды проехать на машине, начиненной взрывчаткой, через блокпост, или сидеть в кресле пилота пассажирского самолета, восхваляя своего бога, а затем затаив дыхание. Такие люди, как Набиль, были равнодушны к единственному важному. Они были так же глупы, как Сэм.
—
В душном гостиничном номере его ждал кенийский связной. Бенджамин Муоки из Службы национальной безопасности и разведки сидел на кровати Пола, когда тот вошел, затягиваясь коричневой сигаретой, из которой сильно валил дым. После обмена кодовыми обозначениями Бенджамин сказал: «Вот что происходит, когда проводишь операцию без должной помощи».
«Сэм обратился к тебе за помощью, не так ли?»
«Это не помощь. Я просто даю вам аппарат, вот и всё. Вот что происходит, когда ваши люди не совсем откровенны с нами».
«Думаю, мы не единственные, кто хранит секреты», — сказал Пол, начиная распаковывать свои вещи.
«Ваш Вашингтон так говорит?»
«Вашингтон не обязан нам ничего рассказывать».
«Мы не получим баллов за то, что выдвинули президента?»
«Если мне это скажет другой кениец, я устрою истерику».
Бенджамин затянулся сигаретой и уставился в пол, где лежал тяжелый черный портфель. Цвет его кожи был светлее, чем у большинства его соотечественников, нос длинный, и Пол задумался о происхождении этого человека.
«Это компьютер?»
Бенджамин кивнул. «Ты знаешь коды?»
Пол постучал себя по виску. «Вот здесь. Если машина работает, то всё будет в порядке. Ты её проверял?»
Этот вопрос, похоже, смутил кенийца. «Не волнуйтесь, всё работает». Он поднял кейс на кровать и открыл его, обнаружив встроенную клавиатуру и экран. «Включите его здесь и нажмите эту кнопку, чтобы подключиться к банку. Введите коды, и всё готово».
«Где сканер отпечатков пальцев?»
«Что?»
«С разрешения Сэма».
«Вам придётся спросить его самого».
Пол не был уверен, шутка ли это. «Это действительно связано с банком?»
«Откуда мне знать? Я всего лишь курьер». Бенджамин закрыл портфель и снова поставил его на пол. Он прищурился, словно свет был слишком ярким, хотя жалюзи были опущены. «Они задержали Сэма вчера. Они подозревают его, а значит, и тебя. Они будут охотиться за тобой».
«Они уже там», — сказал ему Пол. «Они следили за мной с самого аэропорта».
Это, похоже, удивило кенийца. «Вы очень холодно к этому относитесь».
Пол накинул рубашку на деревянную вешалку в отеле. «Неужели?»
«На твоем месте я бы планировал побег из Африки».
Павел не стал упоминать, что он здесь, чтобы очистить свою душу, или что мысль о побеге приходила ему в голову уже сотни раз; вместо этого он сказал: «Уйти не так просто, как кажется».
«Всё, что вам нужно сделать, это попросить».
Пол потянулся за другой рубашкой, ожидая чего-то еще.
«Послушай меня, — сказал Бенджамин. — Я храню секреты, и ты тоже. Но что бы Вашингтон тебе ни говорил или Найроби мне ни говорил, мы в этом вместе. Твой друг Сэм попал в плен. Он был глуп; ему следовало попросить моей помощи. Тебе нет необходимости идти по его стопам. Если ты окажешься мертвым, без печени или сердца, это будет трагедией. Операция уже провалена. Если останешься, умрешь».
Поступки Бенджамина Муоки были весьма разумными. Гораздо разумнее, чем у Сэма, который ставил абстрактные принципы выше самой жизни. Только человек с такой извращенной системой ценностей мог простить Полу его неудачу в Риме. Поэтому он согласился. Бенджамин прошептал благодарственную молитву за внезапную мудрость Пола. Они договорились о воскресении в восемь часов, и Бенджамин настоял, чтобы Пол остался в отеле до этого времени.
Пол не связался ни с Женевой, ни с куратором Сэма в Риме. Они либо согласились бы отменить операцию, либо нет, и в этом случае он не хотел быть вынужденным отказаться от прямого приказа. Были гораздо лучшие места, где можно было умереть, когда придет время. Места с кондиционерами. Он переупаковал сумку, оставил ее рядом с портфелем с компьютером и спустился в бар на первом этаже. Именно там, после третьего джин-тоника, они и прибыли.
Он не мог разглядеть лица тех, кто следовал за ним из аэропорта, но знал, что это были те же самые мужчины. Высокие, сурового вида, совершенно черные. Они попросили его подойти потише, прижимаясь к его спине, чтобы он мог почувствовать их маленькие пистолеты. Он начал делать, как они просили, но затем вспомнил простое уравнение, которое Бенджамин для него нарисовал: Если останешься, умрешь.
Он взмахнул руками над головой. Они хотели тишины, поэтому он закричал. Истерически. «Меня похищают! Помогите!» Бармен замер, протирая стаканы. Двое китайских бизнесменов прервали разговор и уставились на него. Остальные несколько посетителей, все кенийцы, инстинктивно пригнулись еще до того, как увидели оружие, которым начали размахивать похитители, крича по-арабски и вытаскивая его на улицу, в ожидавший его «Мерседес».
Их взбесило нежелание Пола сотрудничать. Пока один вел машину, другой толкнул его на заднее сиденье и бил кулаками по почкам, чтобы удержать на месте. Это заставило Пола подумать, что, по крайней мере, они не собираются удалять этот орган. Но в любой иерархии полно глупцов и плохой коммуникации, и не было никаких оснований полагать, что позже, в операционной, хирург Аслим Таслам не содрогнется при виде его избитых и окровавленных почек.
—
Когда Набиль наконец вернулся, стало прохладнее. Никто не выключал яркий белый свет потолочного светильника за все время его отсутствия, но Пол подозревал, что уже ночь. Набиль выглядел довольным собой. Он сказал: «Ты можешь сделать то, ради чего пришел».
«И тогда я смогу уйти?»
"Конечно."
«Тогда приступим».
Набиль вытащил из кармана брюк черный капюшон. «Сначала мы отправимся в путешествие».
За время долгого ожидания Пол начал верить, что всё идёт слишком легко. Хотя он всё ещё испытывал боль после жестокого похищения, оказавшись в этой пустой комнате, никто не тронул его. С ним разговаривали грубо и не предлагали ничего ни поесть, ни попить, но, кроме голода, он чувствовал себя хорошо.
Набиль, закутавшись в капюшон, провел его по коридорам, вниз по узкой лестнице и наружу, на заднее сиденье машины. Неизвестный голос попросил его лечь на бок. Он так и сделал. Они ехали долго, делая множество поворотов, и Пол полагал, что они поворачивают назад, чтобы запутать его ориентацию. Если так, то им это удалось. Прежде чем они наконец остановились, они поднялись по крутому склону, шумя от хруста гравия, который позже они преодолели, когда Набиль вел его в здание.
Когда капюшон сняли, Пол оказался лицом к лицу с тремя мужчинами в длинной, отделанной деревом комнате, которая, казалось, была построена исключительно для того, чтобы вместить длинный обеденный стол, занимавший всю её площадь. Два маленьких окна с решетками выходили в темноту и на основания пальм; комната наполовину находилась под землей. Двое из них он узнал по похищению; они курили в углу, и тот, кто ранее помогал Набилю во время допроса, даже кивнул ему в знак узнавания. Третий, полный мужчина, был одет в деловой костюм. Его звали, как знал Пол, Даниэль Квамбай.
Сэм обладал богатым кенийским опытом, а не Пол, поэтому перед отъездом из Швейцарии Пол изучил кенийские архивы, чтобы получить информацию о прошлом. Даниэль Квамбай, единственный кениец в комнате, был бывшим офицером Службы национальной безопасности, который после размолвки с администрацией Кибаки подозревался в союзе с сомалийскими джихадистами за границей. Причина была проста: деньги. Он был игроманом с дорогими вкусами, от которых не мог отказаться даже после ухода из политической жизни. Вот, собственно, и доказательство. Какая от этого польза.
Квамбай протянул руку. «Мистер Фишер, спасибо, что пришли».
Пол, неуверенно пожав руку, ответил на рукопожатие Квамбаи, которое показалось ему таким коротким, что он почувствовал, будто тот боится держать его руку слишком долго. Затем он заметил, что компьютерного портфеля нигде в комнате не было; на дальнем конце стола стояла только хрустальная пепельница, которой пользовались похитители. Пол сказал: «Ну, у меня особого выбора не было. Можем ли мы покончить с этим?»
«Сначала несколько вопросов», — сказал Квамбай, махнув рукой в сторону стула. «Пожалуйста».
Пол сидел во главе стола. За ним Набиль удалился к двери; похитители оставались в своем углу, куря. Даниэль Квамбай сел через пару стульев и, словно молясь, сплел пальцы. Он сказал: «Мы хотели бы узнать больше о мистере Мэтисоне, человеке, которого вы знаете как Уоллиса. Видите ли, мы выяснили, что он работает на Центральное разведывательное управление. Он хотел что-то у нас купить, и мы думаем, что этой сделкой он собирался нас уничтожить».
«Дать вам два миллиона евро?»
«Да, это кажется невероятным. Но вот так оно и есть. Набиль боится следопытов».
Пол покачал головой. «Это компьютер моего банка, и я его всегда вижу».
«За исключением случаев, когда вы оставляли его в номере и шли в бар отеля».
«Ну да. За исключением того случая».
Квамбай грустно улыбнулся. «Набиль полагается на трекеры и вещи, которые можно подержать в руках. Я же полагаюсь на эфемерное. Данные, информация. Нет, я не думаю, что на вашем компьютере есть трекер. Я думаю, что сам факт перевода денег — часть плана».
Пол с тревогой осознал, что Даниэль Квамбай почти достиг цели. Как объяснил Сэм, виртуальные евро, отправленные на их счет, были помечены, оставляя следы на каждом счете, к которому они прикасались. Когда Аслим Таслам переводил деньги между счетами, это оставляло за собой след. Отследить его до конечного счета было неважно, потому что в этой пометке данных скрывалась бомба замедленного действия, вирус, который через две недели очистит все содержимое этого конечного счета, а затем вернется назад, опустошив все счета, через которые он прошел. Чем больше счетов он обошел, тем больше ущерба причинил.
В аэропорту Женевы Сэм сказал: «Знаю, я тоже этого не понимаю, но это работает. Лэнгли проверил это в прошлом месяце на нескольких подставных аккаунтах — и уничтожил этих ублюдков».
На окраине Найроби Пол сказал: «Я бы не назвал себя экспертом в этих вопросах — я работаю в банке всего два месяца, — но я не понимаю, как это можно сделать. Если деньги проходят через достаточно много счетов, отследить их становится невозможно». Он убедительно покачал головой, потому что это была правда — даже объяснения Сэма не облегчили понимание. «Я не думаю, что это возможно».
Квамбай обдумал это. Он постучал костяшками пальцев по столу, прежде чем встать. «Да, я тоже этого не вижу. Но кое-что другое сорвало нашу сделку. А это очень жаль».
«Правда?»
«Для тебя — да».
Тон мужчины был слишком окончательным. «А как же перевод? Мне нужен только отпечаток пальца мистера Уоллиса — Мэтисона».
Позади него Набиль двинулся, и Пол услышал глухой удар по столешнице. Рука. Грубо отрубленная рука, отрубленный конец которой был черным от старой, застоявшейся крови. У Пола снова заболел желудок.
«Как видите, — сказал Квамбай, — мы были готовы осуществить перевод. Но есть одна проблема. Ваш компьютер. Его нет в вашем гостиничном номере».
Это помогло ему справиться с тошнотой. Он уставился на политика, во рту у него пересохло. «Так и должно быть».
«Да, ваш чемодан полон одежды — вы даже не распаковали вещи. Но волшебного компьютера нет».
Несмотря на старый страх, подступавший к нему со всех сторон, Пол перебирал варианты. Бенджамин забрал это. Либо он завладел этим, потому что считал, что это не понадобится, либо украл это по своим собственным причинам.
Персонал отеля — но для чего им это будет нужно?
Или же Дэниел Квамбай лгал. У них где-то было дело, и они за ним следили. Или же…
Или же они нашли дело, а затем проверили его на наличие одного из трекеров Набиля. И нашли. Сэм поклялся, что их не будет, потому что их слишком легко обнаружить. Но… Лоренцо и Саид. Возможно, это был какой-то акт посмертной мести. Возможно, Сэм все-таки ценил жизнь.
«Я тебе не верю», — сказал Павел, потому что это была единственная оставшаяся для него роль. Он услышал, как за ним открылась дверь, и, нервничая, оглянулся. Набиль уходил; руки уже не было. «Куда он идет?»
«Я тоже еду», — сказал Квамбай. «Мне больно, правда больно. Знайте это». Он говорил с притворной, неестественной сострадательностью политика.
«Подождите!» — сказал Пол, когда Квамбай начал уходить. Похитители, всё ещё сидевшие в своём углу, подняли глаза на его крик. «Расскажите, что происходит».
Квамбай сделал паузу на полшага. «Вы же знаете, что происходит».
"Но почему?"
«Потому что каждый из нас делает всё, что в его силах, и это лучшее, что мы можем сделать».
Подводное течение тянуло его за ноги; страх в животе ощущался как бетон. Казалось, всё замедляется, даже его отчаянный ответ: «Но вы не понимаете! Я не работаю в банке. Никогда не работал! Я работаю с Сэмом. Я тоже из ЦРУ!»
Квамбай наклонил голову и заинтересованно облизнул губы. «Сэм сказал, что это ты, но мы не были уверены, что ему верим».
«Что сказал Сэм?» — растерянно выпалил Пол. Что происходит?
«Спасибо за разъяснение», — сказал Квамбай.
"И?"
Рука Квамбаи легла ему на плечо. Оно было тяжелым и влажным. Он несколько раз похлопал по нему. «И мне пора идти».
«Но деньги настоящие, — сказал ему Пол. — Они настоящие. И я знаю коды».
«Но компьютера нет. Коды бесполезны».
«У кого-то он есть. Как только вы его найдете, я смогу использовать коды».
Квамбай отступил назад, нахмурившись. Он не был человеком, привыкшим сомневаться. «Но у кого компьютер?»
«Бенджамин Муоки. Из NSIS. Ему это обязательно нужно».
«Бенджамин?» Квамбай ухмыльнулся. — Ну-ну, Бенджамин.
«Иди и возьми это. Или я сам возьму. А потом я…»
«Скажите мне коды».
«Они есть», — начал Пол, а затем замолчал. «Я их напечатаю».
«Мы не можем рисковать тем, что вы наберете какой-нибудь сигнал бедствия. Сообщите мне коды прямо сейчас», — сказал Квамбай. «Пожалуйста».
Павел поднял взгляд на своё полное лицо. «Если бы я тебе рассказал, мне понадобилось бы какое-то подтверждение моей безопасности».
Квамбай моргнул, а затем внезапно рассмеялся. Это был глубокий, заполняющий всю комнату смех. «Конечно, конечно», — покачал он головой. «Ты же не думал, что мы собираемся тебя убить?»
Пол попытался вспомнить слова этого человека. Нет, он не говорил, что Пол умрет. Он никогда этого не говорил. Просто намек, нюанс. Угроза. Он громко выдохнул, затем, закрыв глаза, произнес комбинацию клавиш для подключения к банку, десятизначный номер для доступа к разделу счетов, а затем номер накопительного счета.
«Больше ничего нет?» — спросил Квамбай, всё ещё улыбаясь.
«Нет. Это всё.»
«Хорошо». Политик снова похлопал его по плечу. «Вы очень отзывчивы. Аслим Таслам обязательно сообщит об этом вашей семье».
И он исчез. Логика последнего предложения не сложилась у него в голове, пока Даниэль Квамбай не закрыл за собой дверь, а двое мужчин не начали тушить сигареты в хрустальной пепельнице.
Пол начал говорить что-то ещё, но никто не слушал. Он не мог разглядеть выражения лиц мужчин, когда они приближались; свежие слезы делали детали неразличимыми. Он вспомнил слова Сэма: « Не все мы созданы для такой работы. Вы никогда не были». Затем, когда двое мужчин приблизились — один уже вытащил пистолет — он понял, что они его не связали. Он просто сидел там, ожидая смерти. Они его не связали!
Он встал, опрокинув стул, чувствуя прилив надежды, который не покидал его даже тогда, когда в грудь вонзился первый сокрушительный удар пули. Он споткнулся, упав назад на стул. У него перехватило дыхание; он не мог его восстановить. Его мокрые руки беспомощно шарили по полу, пытаясь ухватиться за что-нибудь, и даже когда появились двое мужчин, смотрящих на него сверху вниз, его мокрые руки не переставали пытаться ухватиться за что-нибудь, за что угодно. Они всё время соскальзывали. Двое мужчин коротко обратились к своему богу.
«Не надо», — пробормотал Пол, думая о мокром диване и прекрасной девушке, которая могла видеть его сокровенную душу. Затем все они исчезли — диван, девушка, душа — словно их никогда и не было.
НАБИЛ
Имам напомнил ему тех неестественно спокойных афганцев, которые первыми научили его Истине, скрытой за истиной. Волосы его длинной бороды были густыми, черными, словно проволоками, которые бледнели, спускаясь по его одежде. Вокруг губ они были пожелтевшими от многочасового пребывания у общей водопроводной трубы.
Его арабский язык был обогащен курдским акцентом, но грамматика отличалась прекрасной точностью. В этом многоквартирном доме на окраине Рима это казалось почти неуместным. «Ты принес мне свои подношения, юный Набиль, и за это я благодарю Пророка (да благословит его Аллах и приветствует). Хотя тебя немного, твой народ кажется мне достойным дополнением к нашей священной борьбе. Мы здесь сомневаемся не в твоем сердце, а в твоих способностях».
Набиль, сидящий на ковре перед собой со скрещенными ногами, держал голову низко. «Мы собираем оружие, имам. У нас есть средства связи и поддержка трех крупных племен Пунтленда».
«Это хорошо, — сказал старик. — Но я имею в виду способности разума». Он улыбнулся и постучал по своей обветренной голове. «Как отличить правду от обмана? Как узнать правильный путь от неправильного, или легкого? Даже сердце, смягченное любовью к Аллаху, должно быть подобно камню перед лицом неверных. Глаза должны быть ясными».
Набиль хотел подготовить ответ, но не успел. Он был сыном рыбака. У него не было никаких особых достоинств, кроме того, что он любил свою веру и научился говорить по-английски как носитель языка. Поэтому он ждал.
После недолгой паузы имам сказал: «Молодой Набиль умеет держать язык за зубами, и это не только добродетель, но и признак мудрости». Он посмотрел на остальных мужчин в комнате, молодых курдов, которые теперь жили в качестве его телохранителей в Риме. Этим взглядом он, казалось, просил их высказать свое мнение, но они ничего не сказали. «И я полагаю, вы пришли к нам через нашего общего друга, господина Даниэля Квамбаи?»
«Мы знаем его уже некоторое время. Иногда он может быть полезен».
«Да», — сказал имам, многозначительно помолчав. — «Но не путайте употребление с дружбой».
«Мы стремимся понять разницу, имам».
«Тем, кто может помочь, мы рады, но с теми, чья помощь отнимает у нас слишком много, следует поступать сурово».
Набиль снова кивнул, но не смог подобрать слов.
Имам откинулся назад и похлопал себя по коленям. «Давайте прежде всего договоримся, что нельзя протягивать руку, не зная сначала руку другого человека. Так будет и здесь. Мы подойдем к тебе, юный Набиль. Ты можешь узнать нас, а можешь и не узнать — это не имеет значения. Ты должен поступить так, как считаешь правильным. Это все, о чем мы просим. Как только мы убедимся в твоем чувстве справедливости, мы примем решение. Тебе это кажется удовлетворительным?»
«Мне это кажется благословением, имам», — сказал Набиль, хотя в груди у него сжалось. Сколько еще это будет продолжаться? Он принес деньги, которые требовал «Ансар аль-Ислам», предоставил им схему всей организации и даже позволил им оставить одного из своих людей. И все же он по-прежнему чувствовал себя самым мрачным человеком в комнате.
«Вы очень терпеливы для человека вашего возраста», — сказал ему имам, словно читая его мысли. «Это не остается незамеченным». Он сложил руки на коленях. «На самом деле, сегодня вы можете кое-что для нас сделать. Что-то, что ускорило бы процесс».
«В любом случае я могу быть вам полезен», — сказал Набиль.
Улыбка. Кивок. «Внизу, в подвале этого самого здания, находятся двое мужчин. Они стали нашими гостями только вчера. В ходе допроса мы узнали, что они работают на американцев. Один — итальянец, а другой еще более презренный, потому что он даже не европеец. Он марокканец. Мерзкий, гомосексуал-марокканец, если быть точным. Что они пытались сделать с «Ансар аль-Ислам», неважно; важно лишь то, что им это не удалось. Я был бы очень милосерден, если бы вы убили их за нас».
Один из охранников, почувствовав его знак, шагнул вперед. Он держал длинную картонную коробку, такую, какие используют для цветов на длинных стеблях, и открыл ее на полу перед Набилем. Внутри оказался довольно красивый меч.
—
Четыре дня спустя, в воскресенье, после того как он закончил свою молитву Зухр и собирал вещи, чтобы вернуться на континент, который он понимал, где, уезжая, можно было точно сказать, чего ты добился, американец постучал в дверь своего гостиничного номера. В глазке он увидел светловолосого, но темноглазого мужчину, который спросил: «Синьор Набиль Абдулла Бахдун?»
«Sí?»
Мужчина оглядел коридор, затем понизил голос и заговорил по-английски: «Меня зовут Сэм Уоллис. Я здесь с деловым предложением. Могу я войти?»
Хотя ему и хотелось отослать этого человека, он вспомнил: « Мы придем к тебе, юный Набиль» , и открыл дверь.
Оказавшись внутри, Сэм Уоллис оказался на удивление — а может, даже и освежающе — прямолинейным. Он хотел получить информацию о пиратах. Он представлял интересы нескольких компаний, заинтересованных в обеспечении безопасности своих судоходных маршрутов через Аденский залив. «Я не знаю, какое у вас звание, — сказал ему Сэм, — но готов поспорить, что деньги, которые я вам дам, помогут вам продвинуться по службе».
«Вверх?»
«В вашей организации».
Набиль нахмурился. «Как ты думаешь, что это за организация?»
«Разве это имеет значение?» — сказал Сэм, небрежно махнув руками. — «Всегда найдется какая-нибудь должность над нами, которую мы предпочли бы занять».
«Вы мыслите как американец».
«Я думаю как человек».
Несмотря на свою привлекательную внешность, Набиль обладал богатым опытом. Он три месяца тренировался в горах Афганистана, затем провел мучительные шесть месяцев на передовой в Ираке; после чего, доказав свою ценность, он помогал планировать точечные удары. Вопреки тому, что позже подумает Пол Фишер, Набилю годами не приходилось доказывать свою состоятельность товарищам по оружию, и именно благодаря этому уважению он никогда не оказался за рулем грузовика или скоростного катера, нагруженного взрывчаткой. Он был слишком ценен, чтобы его так растрачивать впустую.
Именно поэтому его выбрали посланником Аслима Таслама в римскую ячейку «Ансар аль-Ислам». Его товарищи знали, что он тщательно продумает каждую деталь и придет к правильным выводам.
Поэтому, когда Сэм Уоллис предложил полмиллиона евро за информацию о пиратах — сумму, которая была крайне необходима Аслиму Тасламу для осуществления его планов, — он не ответил сразу. Он отстранился от ситуации и попытался взглянуть на нее со стороны.
Вы можете нас узнать, а можете и не узнать — это не имеет значения. Поступайте так, как считаете правильным.
Может ли этот расслабленный американец быть посланником — осознанно или неосознанно — от имама? Может быть, это начальный этап проверки? Он задернул шторы в комнате, включил потолочный светильник и вгляделся в темные глаза американца. Отказ от денег от неверного был морально однозначным способом решения ситуации. Но, возможно, слишком простым для имама. Слишком простым, чтобы способствовать джихаду.
Если бы деньги были настоящими, на них можно было бы купить оружие. Использование технологий и финансов неверных против них самих было исторически доказанным методом джихада. Что касается информации о пиратах, её легко можно было сфабриковать, хотя между Аслимом Тасламом и этими пьяными головорезами из открытого моря не было никакой симпатии.
«Если вы настроены серьезно, — сказал ему Набиль, — приезжайте в Африку, и мы обсудим это подробнее. Могадишо».
Сэм Уоллис покачал головой. «Я никуда не поеду в Могадишо. Мне хорошо платят, но не настолько. На следующей неделе я буду в Кении на ралли-гонке Kajiado Cross-Country Rally. Можем встретиться в Найроби?»
—
Набиль старался не скрывать этого. Теперь он мыслил многоуровнево. Если бы он держал в секрете американца от своих товарищей, наблюдателям из «Ансар аль-Ислам» — которые, как он полагал, были повсюду — показалось бы, что он либо планирует присвоить деньги американца себе, либо прячет его, потому что собирается продать достоверную информацию. Ни то, ни другое не соответствовало действительности, и в небольшом доме к востоку от Ботиалы он сел со своими пятью самыми доверенными людьми и обсудил с ними все детали.
Все пятеро этих высоких темноволосых мужчин были из его деревни, и в другом мире они остались бы рыбаками, как их отцы. Но в этом мире рыба начала исчезать из залива, их стройные тела поглощали большие траулеры из Йемена, Саудовской Аравии и Египта. Они наблюдали, как другие молодые рыбаки, многие из которых были их друзьями, поняли, что выход в море на скоростных лодках с оружием, напичканные алкоголем и марихуаной, может принести больше денег, чем когда-либо приносила рыбная ловля. Они тратили деньги на спутниковое телевидение и внедорожники, мчась вдоль побережья, иногда сбивая по пути детей. Набиль и его друзья наблюдали, вспоминая, чему их научили гости из Афганистана.
Рыбы не осталось, и пиратство вызывало у них отвращение. Но был третий путь. Лучший путь.
Когда он рассказал им об американце, они заметно отшатнулись, и он начал излагать свою точку зрения. Хотя пираты и не были их друзьями, выдать их было невозможно. Поэтому они сфабриковали информацию. Маршруты переправы, банковские счета, иерархия. «А если покажется, что американец собирается нас обмануть, мы его убьем».
«А что же с имамом?» — спросил Геди, ища однозначно хороших новостей.
То, что он подозревал, будто американца послал имам, было для них слишком тяжело, чтобы это осознать, поэтому он лишь сказал: «Он хочет научить нас терпению».
Он вернулся в Кению одним из более лёгких сухопутных маршрутов, и в субботу, перед началом ралли по всей стране, вошёл в номер Сэма Уоллиса в отеле InterContinental с выражением боли на лице. «Извините, я не могу рисковать. Это внушительная сумма денег, но в моём регионе Сомали, если ты становишься врагом пиратов, твоя жизнь больше ничего не стоит».
Сэм устроился на краю кровати и задумался над проблемой. «Знаешь, это одна из причин, почему я обратился к тебе. Твоя группировка отделилась от «Аль-Шабааб» из-за их сотрудничества с пиратами. Я думал, у тебя хватит смелости противостоять им».
«Вы думаете, что много обо мне знаете, мистер Уоллис?»
«Мои работодатели так считают».
«Нам могут не нравиться пираты, но мы все равно должны жить в их стране».
«Вам не обязательно оставаться в Сомали».
«Это наш дом».
Очевидно, этот аргумент не произвел на американца никакого впечатления, но он воспринял его как логику примитивных народов. «Не стоило бы вам этого говорить, — сказал он после некоторого раздумья, — но мои начальники говорят, что я могу предложить до двух миллионов евро. Так что я соглашусь. Сейчас мне предлагают два миллиона».
Всё было так, как и подозревал Набиль. Ни одно первоначальное предложение не является окончательным, и теперь он увеличил доход Аслима Таслама в четыре раза. «Как ты это оплатишь?»
«Перевод средств на другой счет. Я могу попросить одного из сотрудников банка приехать в Найроби, чтобы он этим занялся».
«Мы бы предпочли бриллианты».
«Все мы предпочли бы бриллианты, но мои возможности ограничены тем, на что готовы пойти мои работодатели».
«Как быстро это можно подготовить?»
Сэм задумался. «Гонка заканчивается в следующее воскресенье, потом я поеду в Швейцарию, чтобы все организовать. Вернусь в следующую среду. Думаю, банкир сможет приехать к четвергу. Это подойдет?»
—
Перед возвращением домой Набиль договорился о встрече с Даниэлем Квамбаи, человеком, который изначально познакомил его с «Ансар аль-Ислам». За соответствующее вознаграждение Квамбаи оказывал помощь Аслиму Тасламу, а также «Аль-Шабааб» до того, как Набиль и его товарищи уехали.
Они встречались лицом к лицу несколько раз и раньше, но для Набиля это был первый визит в один из домов Квамбаи, четырехкомнатный особняк в невысоких холмах к северу от леса Карура. В уютной обстановке своего дома толстый Квамбаи курил одну сигарету за другой и потягивал виски, словно воду. Его дом был полон изобразительного искусства, высмеивающего сотворение мира. Это было тревожное место.
Хотя он и объяснил Квамбаю суть ситуации, он старался избегать упоминания реальных имен, что не смутило политика. «Вам понадобится безопасное место для транзакции, — сказал ему Квамбаи. — И деньги — вы не можете просто отправить их напрямую на свой счет. Мне придется перевести их через какой-то пункт».
«Через ваши счета?»
Квамбай пожал плечами, поджав пухлую нижнюю губу. «У меня уже есть несколько открытых счетов. Они уже выполняли свою функцию раньше. Могу предоставить их вам в распоряжение».
Набилу казалось, что Квамбай ждал его, и отчеты были готовы. Он напомнил себе, что Квамбай — политик, и поэтому с детства мыслит многоуровнево. За ним нужно было внимательно следить.
Квамбаи тоже был на грани банкротства. После падения с политической арены он потерял взятки, которые позволяли ему поддерживать привычный образ жизни и содержать три больших дома. Долг был прекрасным мотиватором. «Полагаю, вы попросите комиссионные», — сказал Набиль.
«Что это за отношение?» — спросил Квамбай, размахивая пустым стаканом. «Я давно помогаю вашим людям. Конечно, мне понадобятся деньги — в конце концов, есть банковские комиссии, — но без моей помощи у вас ничего бы не было. Запомните это».
Набиль согласился, что это правда. «А как вам это место?» — спросил он, оглядываясь вокруг и оценивая царящую здесь роскошь.
"Что?"
«Этот дом для переезда. Я вижу, там есть подвал. Мы можем привести сюда банкира с завязанными глазами и увезти его таким же образом».
Квамбаи, похоже, был обеспокоен этой идеей, чего Набиль и ожидал. Хотя у него была мансардная квартира в Нгара-Вест, которую он мог использовать на начальном этапе, он хотел дать политику причину, помимо денег, для усиления мер безопасности.
«Мы, конечно же, заплатим вам за неудобства», — настаивал Набиль.
Он вернулся в Сомали и рассказал своим товарищам о происходящем. Он попросил Геди и Далмара вернуться с ним на заключительном этапе, и через неделю, когда они начали обратный путь через границу, Квамбай в панике крикнул: «Всё, Набиль. Мы этого делать не будем».
«Объясните свою позицию».
«Сэм Уоллис? Один из моих друзей в NSIS его знает. Это рабочее имя Сэма Мэтисона. Из ЦРУ».
Вопрос снова встал: была ли это проверка? По-видимому, нет, но он знал, что имам тщательно продумывал толкование Корана, используя запутанные формулировки. Его взгляды были широкими, а мысли — глубокими. Возможно, он сознательно послал американского агента для проведения проверки?
Но вот что происходило, когда начинаешь мыслить многослойно: это вызывало привыкание. Всегда находился еще один слой, который нужно было открыть, еще одна истина, которую нужно было найти. Он сказал: «Я никогда не говорил вам его имени».
«Не будь мелочным, Набиль. Тебе следует радоваться, что я это вовремя заметил».
Набиль с удивительной для себя непринужденностью заявил: «Я и так об этом знал».
Оглушительная тишина. «Кем вы были?»
«Конечно. Вам было неважно это знать».
«Неважно? Ты что, с ума сошёл? Конечно, важно! Я же не собираюсь приводить агента ЦРУ к себе домой».
«Он и близко к вашему дому не приблизится», — сказал Набиль, не зная, правда это или нет. «Только банкир».
Это, кажется, немного его успокоило. «Но всё же. Это не то, чего я ожидал».
«Если вы так считаете, господин Квамбай, то мы можем удвоить ваш гонорар».
Снова тишина, но в ней не было ничего ошеломленного. Это была тишина умственных вычислений.
«Это моё предложение», — сказал Набиль, чувствуя себя очень уверенно, увереннее, чем когда-либо за долгое время. «Если вас это не заинтересует, я обращусь к другому поставщику. Тогда мы будем знать, что больше к вам обращаться не стоит».
«Не будем действовать опрометчиво», — сказал Квамбай.
—
В среду он снова застал Сэма Мэтисона в его номере в отеле «Интерконтиненталь». Под глазами у него были тяжелые круги, лоб и щеки обгорели на солнце, и Набиль задался вопросом, не сказалась ли на нем гонка по пересеченной местности. Он проверил, что зарегистрировался человек по имени Сэм Уоллис, и что его машина заняла одиннадцатое место среди тридцати восьми участников. Согласно записям, первоначально он зарегистрировался с партнером, неким Саидом Муритом, но Мурита отстранили до начала гонки.
Он никак не дал понять, что знает настоящее имя Мэтисона, лишь предложил продолжить разговор на улице.
«Слишком клаустрофобно?» — спросил Сэм.
"Точно."
На расположенном неподалеку городском рынке они шли по утрамбованной земле среди толпы и торговцев, прячущихся под зонтами. Набиль тихо сказал: «Мистер Мэтисон, я знаю, на кого вы работаете».
К его чести, американец не сбавил темп. Наверху палящее солнце делало его ожог еще более заметным. На лице у него по-прежнему оставалась небрежная улыбка, и он пожал плечами. «На кого я работаю?»
«ЦРУ».
«Я предполагал, что если бы я вам сказал, вы бы не приняли это предложение».
«Вы были правы».
Рядом со столом, заваленным дорогостоящими тканями, он повернулся к Набилю. Тот был на несколько сантиметров ниже, но уверенность в его движениях делала его выше, чем он был на самом деле. «Предложение то же самое, Набиль. Эти пираты — угроза для общества. Они мешают бизнесу. На нас давят со всех сторон, требуя любую информацию, какую только сможем».
«Даже от таких, как мы?»
Сэм отмахнулся. «Ваша группа новая. Никто о вас не знает. Через несколько лет, возможно, мы заплатим пиратам за информацию о вас. Все зависит от того, что попросят наши хозяева».
«Это то, что нас объединяет», — сказал Набиль, глядя на агента разведки, который внезапно раскрылся так, как никогда бы не сделал сам. Это было почти самоубийством. Он ожидал отказа, а затем быстрого отступления. Возможно, даже это было спланировано Римом.
Или, может быть, вдруг подумал он, «Ансар аль-Ислам» не имеет к этому никакого отношения, и именно так это и представил американец. ЦРУ просто нужна была информация.
Пришло время принять решение.
«А этот мужчина из банка, который придет завтра?» — спросил он. «Кто он?»
Улыбка исчезла с губ американца, а затем вернулась. Это была мимолетная заминка — меньше секунды, — но Набиль не забыл её. Сэм сказал: «Его зовут Пол Фишер. Да, он тоже агент. Но деньги реальные. После того, как он завершит трансфер, вы можете делать с ним всё, что захотите».
«Вы хотите, чтобы мы убили вашего коллегу?»
«Я этого не говорил», — поправил Сэм. «Решать вам. Считайте это подарком. Если хотите, можете взять на себя ответственность, и это будет ваша первая публичная казнь».
«Видеозапись обезглавливания. Вы это себе представляете?»
«Вы ведь уже делали это раньше».
Это было неожиданно. «Неужели?»
Сэм Мэтисон облизнул губы — нервозность… или аппетит? «Как я уже сказал, решать тебе».
Только тогда Набиль понял, что делать. Этот человек, независимо от того, был ли он из ЦРУ или нет, был послан имамом. Словно ослепительный солнечный свет, падающий на них, до него дошло, и он понял. Он должен был убить человека по имени Пол Фишер. Таково было желание имама. Почему? Мэтисон мало чем мог помочь в этом; возможно, он сам не знал.
«Он стал обузой. Он нам больше не нужен».
Набиль повернулся к улице Койнанге, пошел и полез в карман. Он достал зеркальные солнцезащитные очки, надел их и подал знак Геди и Далмару: «Это замечательный подарок. Сначала деньги, а потом один из ваших. Мне просто интересно, почему ЦРУ отдало его нам. Ведь вы сами могли бы от него избавиться».
«Вопреки распространенному мнению, ЦРУ предпочитает не убивать своих собственных сотрудников».
«Ты очень злой, Сэм».
Сэм Мэтисон не ответил. Казалось, он обдумывал сказанное, пока они не подъехали к улице, и тут остановился фургон, его большая дверь распахнулась. Геди и Далмар выскочили, схватили Мэтисона за бицепсы и затолкали внутрь. Набиль наблюдал, как дверь снова закрылась, фургон дернулся вперед и свернул в сторону. Он смотрел, как тот исчез в потоке машин.
Возвращаясь к машине, он порылся в кармане и достал пачку сигарет Winston. Он закурил одну и глубоко вдохнул. Это была первая сигарета за три дня; он чувствовал себя хорошо.
Когда за вами наблюдают, все ваши действия, какими бы незначительными они ни были, приобретают собственное значение — каждое имеет свою собственную значимость и множество интерпретаций. Вы закуриваете сигарету, и это может означать, что вы нервничаете, вы расслаблены, вас подхватили западные формы декаданса или что вы отчаянно пытаетесь остановить время, чтобы придумать свою следующую ложь.
Ему нужно было перестать так думать. Если бы «Ансар аль-Ислам» наблюдал за происходящим, единственной важной деталью было бы похищение Сэма Мэтисона. Они бы знали, что Аслим Таслам оставил сомнения тем, у кого меньше веры.
—
Набиль взял сухую, на удивление тяжелую руку Сэма Мэтисона со стола и бросил ее обратно в скомканный пластиковый пакет, затем сунул пакет в карман куртки, пока Квамбай лгал Полу Фишеру: «Ваш чемодан, да, полон одежды — вы даже не распаковали его. Но никакого волшебного компьютера нет».
Набиль не одобрял эту тактику, но Квамбай слишком долго жил в мире политических двусмысленностей. Он больше не умел говорить прямо, и теперь окончательно перегнул палку. Вчерашние доказательства были неопровержимы. Набиль вернулся с рынка, по пути заехав в мечеть, чтобы совершить молитву Аср. После Сэма Мэтисона он почувствовал потребность в общении. Он поднялся на холм и обнаружил Геди на подъездной дорожке, выглядящего расстроенным. «Он убил его, — сказал Геди. — Квамбай убил американца».
Квамбай объяснил свои слова, стоя над телом Сэма Мэтисона в подвале: «Он меня видел. Ваши люди провели его через гостиную без капюшона, и он меня увидел . Я не мог позволить ему жить».
Квамбай выпустил две пули в грудь Сэма и одну в шею; пол был покрыт липкой кровью, и мухи уже начали роиться. Стоя над ним, политик задрожал всем телом. Вероятно, это был первый человек, которого он убил собственной рукой. Квамбай сказал: «Его отпечатки пальцев. Он сказал, что они понадобятся нам для компьютера».
«Почему он это сказал?»
«Он думал, что это спасет ему жизнь».
«Значит, вы сначала поговорили?»
Казалось, у политика закончились слова, поэтому Набиль попросил Геди и Далмара убрать руки американца, пока он вынесет Квамбаи на улицу, а они поищут место для захоронения среди низких сухих деревьев на его заднем дворе. Вместе они вырыли глубокую яму. Набиль остановился, спросил, где находится восток, и опустился на колени в землю, чтобы совершить вечернюю молитву (Магриб), пока Квамбаи бежал в дом за еще одним напитком. К тому времени, как они закончили, уже стемнело. Все четверо мужчин отнесли тело в яму, а затем Геди и Далмару поручили незавидную задачу — убрать подвальное помещение.
В последующие часы, когда они засыпали яму и, спотыкаясь, вернулись в дом, опьянение Квамбаи утихло, сменившись странным головокружением. Он рассказывал о совершенном им поступке, об ощущении пистолета, о толчке пули, вылетевшей из патронника, о ошеломленных глазах американца, которые постепенно теряли свой блеск. Он описывал все это так, как мужчина описывает свой первый раз с женщиной, с удовольствием от только что открывшейся чудесной вещи.
Старый политик превратился в убийцу и получал от этого удовольствие.
После этого ситуация изменилась. Квамбай больше всего на свете хотел быть в авангарде их операции. Он перестал говорить о деньгах, задавал бесконечные вопросы и предлагал способы улучшения, а когда привели Пола Фишера, тот ждал его в подвале, чтобы посмотреть ему прямо в глаза. Ему больше было все равно, кто его увидит, потому что он хотел убить и этого человека. Набиль потерял контроль над операцией.
И теперь Квамбай искажал ход допроса, прибегая к двусмысленным уловкам и лжи. Компьютер стоял наверху на длинном дубовом столе, ожидая коды и отпечаток пальца. Все, что ему оставалось сделать, это попросить Фишера ввести код, и все они стали бы богаче на два миллиона евро. Но Квамбай хотел затянуть это, хотел пытать американца, а Набилю не хотелось за этим наблюдать.
Поэтому, когда Пол Фишер сказал: «Я вам не верю», Набиль быстро, но решающим образом подал знак Далмару и Геди, вышел и поднялся по лестнице в гостиную.
За недели, прошедшие с того кровавого подвала в Риме, он так устал от всего этого. Он задавался вопросом, когда же наконец засияет свет. Люди умирали не за джихад, а за подготовку к нему. За банковские счета, оружие и побеги из плена. Время, потраченное на сиюминутные заботы, заставляло его забыть о первоначальной мечте, той, что заставила его забросить рыболовные сети, казаться дальше, чем когда-либо. Как долго это может продолжаться?
Даже имам позже спросил его, осталось ли у него еще мужество сражаться. Да, всегда. Но когда ты спускаешься в подвал многоквартирного дома в Риме и находишь двух избитых, сломленных мужчин, связанных, стоящих перед камерой на штативе, а затем с помощью красивого церемониального меча отрубаешь им головы, нет никакой боевой спешки, нет видимой победы. Просто затопленный пол, твое тело, пропитанное кровью и потом, и боль в руках от рубки клинком, больше подходящим для украшения стены.
Деревянный дом Даниэля Квамбаи был полон европейской мебели, смешанной с кенийским фольклорным китчем. Он был таким же неуютным, как и сам Квамбаи. Набиль устроился за длинным столом под железной люстрой и открыл портфель, легко проведя пальцами по клавиатуре и плоскому экрану — вещам, которые открывали доступ к самым сокровенным секретам швейцарского банка.
Всё это по-прежнему казалось ему таким странным. Для сына рыбака ничто из этого не могло быть комфортным. Компьютер. Узкие, заполненные мотороллерами улицы Рима и какофония гудков такси в Найроби. Хитрый, а теперь уже совершенно безумный, политический деятель Даниэль Квамбаи. Ему было комфортнее среди тех пьяных бывших рыбаков, которых мир называл пиратами.
Он услышал, как Квамбай медленно поднимается по ступенькам, а дом наполнился приглушенными выстрелами. Толстяк остановился, оглянулся и продолжил путь. К тому времени, как он дошел до конца стола, Геди и Далмар уже закончили. Всё могло произойти так быстро.
«Я думал, они подождут», — сказал Квамбай.
«Я велела им сделать это, как только вы выйдете из комнаты. Его и так достаточно пытали».
«Пытки?» — Квамбай покачал головой. «Возможно, Набиль, ты бы сразу рассказал ему все факты? Теперь мы знаем, что Бенджамин Муоки работает с ними, но это все, что мы получим, потому что ты же не хочешь, чтобы бедный американец был в отчаянии».
Набиль пожал плечами.
«А что, если коды поддельные?»
«Я это обдумывал», — сказал Набиль, потому что действительно обдумывал. Если они потеряют два миллиона евро, то пусть так и будет. Он не собирался устраивать этому чудовищу еще одно «счастливое» убийство.
Квамбай повернул компьютер ближе к себе и сел. «Ну, это безрассудно, а с такими деньгами безрассудство недопустимо. Ты же понимаешь, что здесь происходит; ты должен думать. Именно этого от тебя ожидает Рим. Именно этого я от тебя ожидаю».
Поразительно, как Квамбай вел себя, словно Аслим Таслам был его вотчиной. Но политик ошибался. Набиль размышлял неделями. Он отмечал безрассудные действия Квамбая, внимательно рассматривая каждое из них и сопоставляя случайные пары, чтобы найти взаимосвязи. Но только сейчас, услышав его указание подумать , он понял, что между всеми разрозненными подсказками существует хоть какая-то логическая нить. Это было настолько просто, что у него от смущения вспотели руки. Он думал в неправильном направлении.
Не следует путать употребление с дружбой.
«Рука?» — спросил Квамбай. Последовала пауза. «Что случилось, Набиль?»
Набиль моргнул, но по-прежнему плохо видел старика. Он порылся в кармане куртки и нашел руку. Он бросил ее на стол.
Тех, кто может помочь, мы приветствуем, но с теми, чья помощь отнимает у нас слишком много сил, следует поступать сурово.
Он услышал треск пластика, когда Квамбай вынимал его. «Надеюсь, это сработает», — услышал он слова кенийца. «Эта штука отвратительна. Чувствуешь запах?»
«Отвратительно», — пробормотал Набиль, когда Квамбай включил компьютер.
«Где, чёрт возьми, мне сканировать отпечаток пальца?»
«Возможно, американцы солгали тебе, Даниэль».
Неловкая пауза. «Возможно».
Снизу доносились стоны Геди и Далмара, которые переворачивали тело Пола Фишера. Повсюду тела. И вот Набиль, планирующий еще одно убийство, как только деньги будут переведены.
СЭМ
«Они внутри», — прощебетала Наталья по рации у него в наушнике.
Сэм наклонился к высокому окну квартиры, стараясь не касаться штатива и микрофона, и посмотрел через улицу Виа дель Корсо на мечеть; сквозь жару до него доносились звуки автомобильных гудков и жужжание мотороллеров «Веспа». По спине у него стекал щекочущий пот. Наталия, сидя в уличном кафе, хорошо видела вход, в то время как Сэм мог видеть только верхнее окно комнаты, куда Саида и Лоренцо отведут после того, как они представятся имаму.
Операция была непростой, настолько, что неделю назад, обливаясь потом в своей временной квартире в отеле «Репубблика» недалеко от вокзала, он предложил Саиду уехать из города. Марокканец приподнялся на локте, свет играл на его длинном смуглом теле, и он уставился на него, в его густых бровях мелькнула злость. «Ты думаешь, я не справлюсь?»
«Конечно, можете».
«Я наладил все контакты. На это ушли месяцы. Вы же знаете».
«Я знаю. Я просто…»
«Нам не стоило вмешиваться».
Возможно, это было правдой. Но к этому моменту Сэм уже не мог представить, какой будет жизнь без Саида. «Слишком поздно», — сказал он, глядя на пухлые губы своего возлюбленного. «Ты хочешь, чтобы я скрывал свои чувства?»
Марокканец улыбнулся. «Это то, чем мы занимаемся. Мы должны хорошо в этом разбираться». Видя, что шутка не удалась, Саид поцеловал его и властно сказал: «Времени предостаточно, молодой человек. Мы всё ещё договорились о митинге?»
"Абсолютно."
«Мы с тобой снова под кенийскими звёздами. У нас будет предостаточно времени, чтобы обдумать наше будущее».
Сэм с удовлетворением отметил, что это был первый раз, когда Саид употребил это благословенное слово — «будущее».
Поэтому он сто раз перепроверил операцию, корректируя детали тут и там и даже привлекая дополнительного агента для обеспечения прикрытия внутри. Пол Фишер из Женевы.
«Пол, — сказал он из-за окна. — Ты там?»
«Да», — раздался шепот.
«Всё идёт гладко. Просто продолжайте в том же духе».
Хотя они были знакомы еще в академии, встреча с Полом стала неожиданностью. Это был самый нервный агент, с которым ему когда-либо приходилось иметь дело. Сэм даже позвонил Женеве, чтобы убедиться, что на этого человека можно положиться. «Фишер — первоклассный специалист для своего возраста», — последовал ответ, который ничего ему не сказал.
Однако во время инструктажа Пола в его квартире Сэм обнаружил в куртке Пола небольшой польский пистолет-пулемет П-83. «Откуда это взялось?»
«Один миланец, которого я знаю».
"Почему?"
Пол пожал плечами. «Мне нравится иметь запасной вариант».
«На этом задании — нет», — сказал он и убрал пистолет в ящик стола. «Я не позволю тебе их убивать».
Пол сидел у изножья кровати, где Сэм в последний раз занимался любовью с Саидом. Он ненавидел, когда этот беспокойный мужчина прикасался к простыням. Пол сказал: «Я и не собирался этим пользоваться».
«Тогда вам не нужно будет его носить».
Пол неуверенно кивнул.
Хотя подготовка заняла несколько недель и легко могла пойти не так, сама операция была простой. Лоренцо и Саид должны были посетить мечеть и встретиться с имамом в его кабинете, чтобы обсудить перехваченную ими партию оружия Каморры, которую они хотели продать единомышленникам. Сэм, находясь на посту через улицу, должен был записывать разговор. Наталья должна была следить за улицей, ожидая активности или подкрепления. Пол должен был ждать в молельном зале, чтобы помочь организовать экстренный отъезд.
До кабинета имама им потребовалось некоторое время. Обыск был бы обязательным, как и проверка электроники. В дальнем окне загорелся свет. Молодой человек в белой тюбетейке задернул тонкие шторы. Сэм поднес один наушник к свободному уху, проверил уровень громкости, сравнив его с языком, на котором говорили в комнате, возможно, курдским, и начал запись.
Прошло семнадцать минут, прежде чем они вошли в покои имама. За это время Сэм коротко поговорил с Натальей и послушал, как Пол вместе с прихожанами произносит молитву Аср. Затем в комнате открылась дверь, и имам поприветствовал Саида и Лоренцо на арабском языке. Для Лоренцо они перешли на итальянский. Предложение было сделано.
В другое ухо Павел прошептал: «Там какая-то активность».
"Проблема?"
«Трое мужчин прервали молитву. Разговаривают».
"Ничего."
«Они идут к лестнице».
«Как они выглядят?»
«Недоволен».
Сэм почувствовал, как в груди нарастает старое напряжение. Разговор с имамом шел хорошо. Они перешли к обсуждению типов оружия.
Павел сказал: «Они ушли».
«Оставайтесь там», — приказал Сэм.
"Дерьмо."
"Что?"
«Ещё один. Он смотрит на меня».
«Потому что ты не молишься. Теперь молись».
"Это не так."
«Не обращайте на него внимания и молитесь».
Тишина, лишь гул голосов, обращающихся к своему богу.
«Наталия?»
«Все в порядке».
Имам упомянул в правом ухе Лоренцо цену. Как и планировалось, он пытался её поднять. Стук в дверь имама остановил его. Кто-то вошёл. Раздалась арабская речь. Сэм владел языком поверхностно, но знал достаточно, чтобы понять, что речь идёт о подозрительном верующем в молельном зале. По словам посетителя, по выпуклости в его кармане было ясно, что он носит пистолет.
«Ты, ублюдок, — сказал Сэм. — Ты принес свой пистолет».
Нет ответа.
«Встаньте и уйдите оттуда, пока их не убили».
Нет ответа.
«Лучше идите пешком».
Ответа не последовало, только звук движения, хрип, а затем одиночный выстрел, который откололся от барабанной перепонки Сэма. Пауза, затем дрожащий голос Пола сквозь хрип его поврежденного левого уха: «Черт». Справа в комнате имама воцарилась тишина. Лоренцо спросил: «Что это было?» Движение.
Саид: «Что ты делаешь?»
Имам, по-арабски: «Выведите их».
Больше движения. Борьба.
Наталья: «Пол выбежал. Он бежит. Мне его догнать?»
Дверь в покоях имама с грохотом захлопнулась.
«Сэм? Что мне делать?»
—
Лишь в четверг днем, два дня спустя и через пару часов после того, как он получил известие, он выследил Пола Фишера в баре недалеко от Колизея, где тот сидел, сгорбившись, в глубине зала с почти пустой бутылкой красного вина. Сэм ждал у входа, наблюдая за дрожащим от напряжения человеком, который был слишком пьян, чтобы его видеть. Позади Сэма двое итальянцев хлопали по игровому автомату, крича на него, и он снова задумался над тем, что, как ему казалось, он обязательно сделает, как только найдет Пола Фишера.
Хотя оба старались скрывать свои истинные чувства, он и Саид с самого начала, выполняя свои обязанности в посольстве в Найроби, понимали, что нашли нечто беспрецедентное. У обоих был достаточно богатый сексуальный опыт — Сэм на мясных рынках в районе залива Сан-Франциско, где можно было быть настолько открытым, насколько тебя тянуло, Саид — в подпольных дискотеках Касабланки, — но уже со второй ночи они открылись друг другу больше, чем с кем-либо еще до этого. Возможно, предположил Саид, это произошло потому, что они знали, что Сэм через месяц уезжает в Рим. Возможно. Но шесть месяцев спустя, в Риме, у Сэма зазвонил телефон. Саид добился перевода и убедил начальство, что должен предложить помощь американцам.
«Это лоно лжецов», — любил говорить Саид во время их тайных встреч, которые они стали называть своим «римским летом». Но потом он использовал это фантастическое слово — « будущее» , и Сэм набросился на него с радостными описаниями Кастро. Саид был очарован, хотя и предложил контрпредложение: Рио-де-Жанейро.
«Слишком жарко», — сказал ему Сэм.
«В Северной Калифорнии слишком холодно».
Слушая гневные крики итальянцев и писк игрового автомата, Сэм гадал, что бы случилось. Может, они купили бы себе квартиру в каком-нибудь высотном доме на пляжах Рио? Или их оптимизм был лишь следствием римского лета, и в итоге все пошло бы по тому же пути, что и все его предыдущие отношения — никуда? Узнать было невозможно. Больше нет.
Из-за этого пьяного мужчины в углу.
Убить Пола Фишера? Сэм не был таким агентом — он никогда не совершал убийств и до сих пор не хотел этого. И всё же, подойдя к столу, он подумал, как это будет легко, как это будет приятно. Месть, конечно, но он начал думать, что смерть Пола Фишера пойдёт на пользу окружающей среде, что-то вредное снимет с поверхности планеты.
Испуганный — именно так выглядел Пол, когда наконец узнал его. Пьяный и испуганный. Сэм сел и сказал: «Мы получили сообщение от карабинеров. На свалке Малагротта были найдены два тела без голов».
Пол почти полминуты издавал влажные звуки. «Они знают?»
«Да, это они. В конце концов, они все равно на них направят головы».
«Боже мой». Он опустил лоб на грязный стол и пробормотал что-то неразборчивое себе на колени.
«Расскажи мне, что случилось», — сказал Сэм.
Павел поднял голову, растерянно, словно ответ был очевиден. «Я запаниковал ».
«Откуда ты взял пистолет?»
«У меня всегда есть запасной».
«Эта?» — спросил Сэм, доставая из-под куртки пистолет Beretta, который ему дала Наталья. Он положил его на стол перед собой так, чтобы никто позади них не увидел его.
«Иисус, — повторил Павел. — Ты собираешься этим воспользоваться?»
«Ты уронила его, когда убегала. Наталья нашла его».
"Верно…"
«Заберите это обратно и избавьтесь от этого».
Пол заколебался, затем протянул руку и опрокинул винную бутылку. Он резко приставил пистолет к животу и держал его под столом.
«Я разрядил его, — сказал ему Сэм, — так что не пытайся застрелиться».
Пот на лбу Пола собрался и стекал по виску. «Что же будет?»
"Тебе?"
«Конечно. Но всё это. Вся операция».
«Операция провалилась, Пол. Я ещё не принял решения насчёт тебя».
«Мне пора возвращаться в Женеву».
«Да. Тебе, наверное, стоит так и сделать», — сказал Сэм и встал. Нет, он не собирался убивать Пола Фишера. По крайней мере, не здесь, не сейчас.
Он вышел из бара, взял такси до Порта Пинчиана и, пройдя по узкой улице Виа Сардиния мимо витрин магазинов и кафе, направился к посольству. Когда он выложил сдачу, ключи и телефон швейцарам, по коридору вышел Рэндалл Киршер. «Где ты, черт возьми, был, Сэм?» Хотя в голосе его куратора слышалась паника, ничего не было объяснено, когда они поднялись по лестнице в его кабинет на третьем этаже. Внутри двое неизвестных мужчин, один из которых был в резиновых перчатках, стояли вокруг картонной коробки, выложенной пластиком, который выдвигался сверху. Хотя Сэм знал, что это не так, он шагнул вперед и заглянул внутрь.
«Отправлено, блять, курьерской службой», — пробормотал Рэндалл.
Ноги Сэма, его живот, а затем и глаза — всё вокруг стало горячим и опухшим. Хотя мужчины в комнате продолжали разговаривать, он слышал лишь гул в левом ухе, остатки полного провала.
—
Три дня его никто не видел. Рэндаллу Киршеру звонили без остановки, требуя сообщить о местонахождении Сэма — в частности, от итальянцев, которые хотели получить объяснение выстрелам в мечети. Но он ничего не знал. Все, что он знал, это то, что после того, как в четверг увидел отрубленную голову Саида, Сэм вышел из посольства, оставив даже ключи и мобильный телефон у охранников посольства.
На следующий день видео появилось в интернете, распространяясь через различные серверы по всему миру. Лоренцо и Саид стояли на коленях. За ними висела черная простыня с белыми арабскими иероглифами, а затем человек в капюшоне с церемониальным мечом. И так далее. Киршер не стал смотреть все видео целиком, а лишь попросил Лэнгли поручить своим аналитикам провести над ним необходимые манипуляции. В ответ они попросили отчет, который Сэм еще не подготовил. Он сказал, что отчет уже в пути.
В субботу, через два дня после его исчезновения, Киршер отправил двух человек в Сант-Онофрио, где дебетовая карта Сэма была использована в двух банкоматах для снятия примерно тысячи долларов в евро. Однако они не нашли его.
Затем в понедельник утром, как будто всё посольство и так не было начеку, чтобы его найти, он появился у ворот чуть после восьми тридцати, одетый в безупречный костюм, и вежливо спросил охранников, остались ли у них мобильный телефон и ключи, которые он забыл на прошлой неделе. Рэндалл вызвал его в свой кабинет и стал ждать объяснений. Сначала Сэм лишь косвенно упомянул о «подготовительной работе», которую он проводил по сделке по предоставлению инсайдерской информации о сомалийских пиратах.
«Что?» — потребовал ответа Рэндалл, едва веря своим ушам.
«Я связался с одним из своих источников в Ансаре. Член организации «Аслим Таслам» был в городе, и я обратился к нему с предложением продать нам разведывательную информацию. Я не собирался раскрывать свою личность, связываясь с посольством до нашей встречи».
«Какое у вас было прикрытие?»
«Представляю интересы некоторых предприятий».
«По-моему, это название компании».
Сэм, похоже, не понял шутку. «Я разговаривал с ним вчера. Он просто кладезь информации».
«Как вы это проверили?»
Сэм в ответ моргнул.
«А сколько вы ему предложили?»
«Полмиллиона евро».
Рэндалл рассмеялся. Он не хотел быть жестоким; он просто не смог себя сдержать. «Пятьсот тысяч за рассказчика ?»
Сэм наконец уселся в кресло и вытер нос. Последовавшая за этим тишина была настолько сильной, что Рэндаллу пришлось наклониться поближе, чтобы расслышать: «Это он им головы отрубил».
Тучи рассеялись, и Рэндалл теперь всё видел. «Ни в коем случае, Сэм. Ты берёшь отпуск».
«Его зовут Набиль Абдулла Бахдун. Сомалиец. Не рядовой боевик, а один из лидеров группировки «Аслим Таслам». Им отчаянно нужны деньги, и мы можем использовать их против него».
«Против них».
Сэм нахмурился.
«Их, а не его. Мы здесь не ради мести. Мы не Моссад».
«Тогда подумайте вот о чём, — сказал Сэм. — У нас есть шанс обезглавить эту группу, прежде чем она наберёт обороты».
«Обезглавить?»
Сэм пожал плечами.
Рэндалл подавил вздох. «Отступите назад. Снова с самого начала».
«Бомба», — без колебаний ответил Сэм. — «В банковском компьютере. Набил захочет присутствовать при переводе».
«Здесь, в Риме?»
Сэм замялся. «Ещё не определился. Наверное, не здесь».
"Сомали?"
"Может быть."
«Вы собираетесь провезти бомбу через таможню?»
«Я могу заказать изготовление на месте. У меня есть необходимые контакты».
Рэндалл внимательно рассматривал схематичные очертания, просматривая детали одну за другой. Затем он врезался в стену. «Подождите-ка. Как эта бомба может взорваться?»
«С кодом перевода».
«Так кто же будет осуществлять перевод?»
Сэм кашлянул в руку. «Я».
"Снова?"
«Я введу код».
«Ты собираешься покончить жизнь самоубийством».
Сэм не ответил.
«Могу я спросить, почему?»
«Это личное».
«Личные дела?» — крикнул Рэндалл, не в силах сдержаться. — «Мне действительно следовало бы посоветовать вам обратиться к психологу».
«Вам, вероятно, следует это сделать».
Наступила тишина, и Рэндалл нашел на столе ручку, чтобы покрутить ее. «Это смешно, Сэм, и ты это знаешь. Я знаю, ты расстроен из-за того, что случилось с Лоренцо и Саидом, но это не твоя вина. Черт возьми, это, вероятно, даже не вина этого идиота Пола Фишера. Это просто случилось, и я не собираюсь терять из-за этого одного из наших лучших агентов. Ты же это понимаешь, правда?»
По выражению лица Сэма не было видно ни того, ни другого.
«Посттравматическое стрессовое расстройство. Вот что здесь происходит, понимаете. Это болезнь».
Сэм медленно моргнул, глядя на него.
пока не буду настаивать на визите к психотерапевту, но я настаиваю на отпуске. Разве ты не собираешься на автогонки на следующей неделе?»
«Матч через всю страну».
«Хорошо. Напишите отчёт о фиаско, а затем возьмите трёхнедельный перерыв».
Сэм уже встал и кивнул.
«Береги себя, — сказал ему Рэндалл, — и подумай о посещении психотерапевта. Добровольно. Я тебя не потеряю».
Но Сэм уже вышел за дверь.
—
Тем утром на южном склоне заснеженной горы Кения неожиданно разразилась буря, и к полудню он был весь в грязи, а к концу дня она высохла до корки, превратив его одежду в чешую, похожую на шкуру ящерицы. Но он продолжал свой путь. Пустое пассажирское сиденье выделяло его среди большинства европейцев и американцев, участвовавших в ралли, и когда его спрашивали, он отвечал, что его партнерша отказалась от участия из-за деловых обязательств — оправдание, которое все понимали.
В конце каждого дня они вместе выпивали в палатках, установленных их кенийскими хозяевами. Итальянцы шумели, французы были высокомерны, британцы насмехались, американцы раздражающе буйны. Целый улей многонациональных карикатур, объединенных скоростью и пивом, бизнесом и небыликами о женщинах, которые у них были. Эти вещи, размышлял он, были жизненной силой западной мужественности.
Это была пятница, за два дня до окончания гонки, когда сквозь усталые глаза и грязные очки он увидел Бенджамина Муоки, стоящего среди организаторов в футболках, одетого в костюм, с одной рукой на бедре и без всякого выражения на лице. В другой руке у него была бутылка пива Tusker. Сэм остановился под крики и свистки других водителей, поднял очки и кивнул Бенджамину, который понял намек и удалился от лагеря. Сэм проверил время, ополоснулся и переоделся в шорты, синюю хлопчатобумажную рубашку и кожаные сандалии, достав их из водонепроницаемой сумки. К тому времени Бенджамин уже был силуэтом на фоне исчезающих гор. Сэму пришлось бежать, чтобы догнать его.
«Вот», — сказал Бенджамин, протягивая пиво. — «Оно тебе нужно больше, чем мне».
Они молча распивали бутылку, медленно идя, пока Бенджамин не вспомнил и не сказал: «Ты почти последний, кто вошёл».
«Дождь меня просто выводит из себя».
«Я буду молиться о ясном небе».
«Солнце еще хуже».
Мужчины, знакомые уже три года, обменивались кодовыми фразами не для того, чтобы узнать друг друга, а чтобы дать понять, если кто-то из них находится под угрозой. «Но правда, — сказал Бенджамин, — ты хорошо водишь?»
«Я выживаю».
«Это сложный курс».
Они остановились и оглянулись на оживленную жизнь лагеря. Вспыхнули огни, чтобы сдержать надвигающуюся темноту. На них налетел пыльный ветер, поднимая небольшие вихри, а затем стих. «Вы получили инструкции?» — спросил Сэм.
«Я же здесь, правда?»
«Я имею в виду всё остальное».
"Да."
"И?"
«Что бы вы хотели, чтобы я сказал? Что я считаю это опасным? Я уже слишком часто говорил это о ваших планах, чтобы продолжать их реализовывать».
«Но вы видите какие-либо очевидные недостатки?»
«Просто ты в итоге умрешь».
Сэм не ответил; он был слишком уставшим, чтобы убедительно лгать.
Бенджамин посмотрел ему в лицо. «Жизнь за жизнь? Это слишком дорого».
«Мы надеемся, что это коснется не одной жизни».
«Мы», — тихо сказал Бенджамин. «Я поговорил с твоим толстым атташе. Думаю, он ничего об этом не знает».
Сэм почувствовал, что его выражение лица слишком многое ему выдаёт. «Ты ему сказал?»
«Нет, Сэм. Я кое-что пощупал. У меня это хорошо получается».
"Хороший."
«Этого нет в официальных документах, не так ли?»
«Это выходит за рамки его допуска», — солгал Сэм, но это была простая ложь. «Компьютер закончил?»
«К понедельнику».
«Я вернусь в следующую среду».
«Тогда я тебе его отдам».
«Не мне. Ты отдашь это кому-нибудь другому».
В всегда проницательных глазах Бенджамина словно загорелась лампочка. «Кто-то еще глупее тебя?»
«Я тебе сообщу. Ты ему это дашь, но ничего не скажешь. Ты ведь достаточно хороший лжец для этого, не так ли?»
Выражение лица Бенджамина помрачнело. «Это очень глупый человек?»
«Нервный человек. Просто дайте ему это дело. Он знает, что с ним делать».
«Он знает, что умрёт?»
«У тебя куча вопросов, Бенджамин. Мы ведь неплохо тебе платим, правда?»
«Ты всегда хорошо платил, Сэм».
—
В понедельник, сидя напротив Пола Фишера в Международном аэропорту Женевы, он задавался вопросом, почему он так рискует. Не заходит ли он слишком далеко? Он не видел Пола с тех пор, как они оказались в том баре в Риме, и теперь, когда они снова встретились лицом к лицу, перспектива убить его здесь и сейчас казалась гораздо более заманчивой. Проще. Более благопристойно.
Но он начал влюбляться в сбалансированность своего плана. Одна бомба уничтожит не только человека, косвенно ответственного за ужасное убийство Саида, но и того, кто пронзил его мышцы и кости лезвием. Теперь оставалось только убедить его. Поэтому после изобретения технологии, которая бы очистила банковские счета, он заверил Пола, что тот не будет один — Сэм будет рядом, чтобы подтвердить перевод указательным пальцем. Это, казалось, успокоило его. Затем он сказал Полу то, что они оба знали: он не создан для такой работы и никогда не был создан. «Считай это шансом искупить свою вину», — сказал Сэм, и казалось, что, солгав, он добрался до более глубокой истины, чем мог бы когда-либо постичь честно.
Его любовь к плану заставляла его двигаться вперед, даже когда в среду убийца Саида назвал ему свое настоящее имя и имя своего работодателя. Сэм вложил в план слишком много труда, чтобы позволить ему развалиться сейчас, поэтому он импровизировал. Он вплел это открытие в свой рассказ и даже подстрекал Набиля убить Пола. Он признал, что это был личный вопрос. Да, это было безрассудно, но его чувство правильности и красоты плана довело его до безумия.
Однако было уже слишком поздно. Он осознал свою ошибку только тогда, когда его подобрали на улице и вывезли из города в тот шикарный дом. Даже тогда, однако, он цеплялся за надежду. Им все еще нужны были деньги, и если потребуется, он сам введет код. Он предпочел бы, чтобы Пол тоже принял удар, но он будет довольствоваться тем, что есть.
Чего он никак не ожидал, так это увидеть политика, сидящего в гостиной с виски, толстого, с круглыми глазами, которые с ужасом смотрели, когда его втащили внутрь. Их взгляды встретились, но никто ничего не сказал. Удивление заставило их обоих замолчать. Похитители оттащили его в подвал и заперли дверь, а Сэм устроился за столом, обдумывая последствия сотрудничества Даниэля Квамбаи с Аслимом Тасламом.
Словно прочитав мысли Сэма, примерно через десять минут Квамбай открыл дверь и вошёл внутрь в мятом льняном пиджаке, растянутом с одной стороны чем-то тяжёлым из кармана. Он закрыл дверь и уставился на Сэма. «Что ты здесь делаешь ?» — раздался его фальцетный шёпот.
«Ты играешь на два фронта, Даниэль. Не так ли?»
Квамбай покачал головой и сел напротив него. «Не осуждай меня, Сэм. Ты не в состоянии это делать».
«Мы вам недостаточно платим?»
«Никто не платит достаточно. Ты же знаешь. Но, может быть, после этих денег, которые ты мне принесешь, я смогу вообще перестать играть ни за какие команды. Если деньги честные. А они честные?»
«Конечно. А информация будет достоверной?»
«Они мне мало что рассказывают, но нет, я так не думаю».
Сэм притворился разочарованным. «Значит, ты поможешь мне выбраться отсюда?»
«Не раньше, чем деньги будут переведены».
"А потом?"
Квамбай не ответил. Казалось, он о чем-то думал, в то время как Сэм размышлял о выпуклости в кармане Квамбая.
"Хорошо?"
«Я обдумываю множество вещей, — сказал Квамбай. — Например, как бы я себя вел во время допроса Набиля».
«Вероятно, ничем не лучше и не хуже большинства мужчин».
«И мне интересно, что бы вы сказали».
«А как насчет тебя?» Сэм покачал головой. «Думаю, тебе не стоит об этом беспокоиться. Если он не будет задавать таких вопросов, отвечать будет нечего».
На лице Квамбаи появилась грустная улыбка. «А если он просто попросит повод прекратить страдания?»
Сэм понимал, к чему он клонит, но к этому моменту ситуация настолько запуталась, что он не мог точно сказать, как ответить. Самым очевидным ответом было бы обещание защищать отношения Квамбаи с Компанией до последнего вздоха, но никто бы в это не поверил, и уж тем более он сам. Правда заключалась в том, что он узнал это печальное выражение на лице политика. Это было то же самое выражение, которое Квамбаи демонстрировал перед тем, как год назад принять первоначальное предложение о контакте с сомалийскими экстремистами, которые вели бизнес в Кении. Этот взгляд означал, что, хотя он сам с трудом мог в этом признаться, Квамбаи уже принял решение.
И он повторил ложь, которой подстрекал трусливого Пола Фишера: «Я тебе всё ещё нужен. Для перевода». Он поднял руки и пощекотал воздух пальцами. «Мои отпечатки».
Но на лице Квамбаи ничего не изменилось.
«Тогда убери его», — сказал Сэм.
"Что?"
«Пистолет. Достань его и сделай то, что должен. Лично я думаю, что ты не сможешь. Не здесь, в собственном доме. Не своими руками. И как ты объяснишь это Набилю? Он хочет меня. Как и ты, он хочет денег. Он…» Сэм остановился, понимая, что начинает говорить бессвязно. Паника начинала его охватывать.
Однако Квамбай послушно вытащил из кармана револьвер и положил его на стол, направив на Сэма примерно так же, как Сэм направил «Беретту» на Пола Фишера. В отличие от «Беретты», это было старое оружие, модель Colt .45 времен Второй мировой войны. Глаза Квамбая покраснели. «Ты мне нравишься, Сэм. Правда».
«Но не настолько уж сильно».
«Нет», — сказал Квамбай, поднял пистолет и трижды выстрелил, прежде чем успел обдумать свои действия.
БЕНДЖАМИН
Большую часть своей жизни Бенджамин принимал поспешные решения, лишь потом решая, были ли они правильными. Интуиция была его главным ориентиром. Даже те редкие услуги, которые он оказывал американцам и британцам, начинались именно так. Поэтому весь день, разыскивая друга, который согласился бы отвезти Пола Фишера к границе, он мучился, взвешивая жизнь Фишера против комфорта своей семьи. Если американцы перестанут его поддерживать, Джордж, вероятно, не поедет в футбольный лагерь в этом году; вечеринка по случаю конфирмации Элины будет скромнее, чем планировалось; а Муруги, его многострадальная, но непреклонная жена, начнет сомневаться в изменении ежемесячного бюджета. Стоит ли жизнь одного незнакомца того?
Лишь во время поездки обратно в отель на пикапе «Тойота» своего друга он окончательно убедился, что поступил правильно. «Все мы на кого-то работаем, — философски заметил он, — но в конечном итоге именно самозанятость нас мотивирует». Эта фраза очаровала его, вызвав загадочную, гордую улыбку на губах, и это лишь усилило разочарование, когда он, приехав в отель, узнал, что все было напрасно.
Первой зацепкой стал начальник полиции Джафет Обуре в вестибюле, разговаривавший с управляющим отеля и барменом. Местный начальник полиции закатил глаза при виде Бенджамина. «Похищенный американец, а потом появляешься ты, Бен. Почему я не удивлен?»
«Ты же меня знаешь, Джафи. Я чувствую скандал за версту».
Разочарование Бенджамина было невероятно огромным, намного больше, чем он мог себе представить. Он не знал Пола Фишера. Нравился ли он ему? Не совсем. Сэм ему нравился, но не этот слабак, притворяющийся холодным, чтобы скрыть очевидную трусость. И дело не в том, что Пол Фишер был невиновен; никто из влиятельных американцев, которые случайно оказались в его стране, не был таковым. Но его исчезновение причинило ему такую же боль.
«Похоже, он даже не распаковал вещи», — сказал Джафет, когда они оба оказались в его комнате.
Бенджамин, стоя у двери, наблюдал, как начальник трогает помятое покрывало и пыльный прикроватный столик. Но начальник не заметил пустого места рядом с багажной полкой, где раньше стоял портфель. Пока Джафет открывал шкафы и ящики, Бенджамин оглядывался через плечо, но важного портфеля там не было. Почему Бенджамин не взял его с собой, когда уходил?
Он знал ответ, но он был настолько банальным, что вызывал смущение. Он, как и любой другой, не хотел бегать по городу с бомбой в руках.
После того как все отпечатки пальцев были проверены, длинная вереница свидетелей допрошена и наступила темнота, шеф Обуре пригласил его выпить. Бенджамин позвонил Муруги и сказал, что опоздает. «Из-за похищенного американца?» Это уже попало в новости.
К девяти часам он и Джафет сидели в уличном кафе, пили холодное пиво Tusker из бутылок и разглядывали троицу двенадцатилетних мальчиков через дорогу, которые сосали пластиковые пакеты с клеем.
«У меня разрывается сердце от увиденного», — сказал Джафет.
«Тогда ты уже должен был бы умереть шестьдесят раз», — ответил Бенджамин, когда его мобильный телефон монотонно зазвонил. В это же время Джафет включил недавний диско-хит.
Дом к северо-востоку от города, недалеко от комплекса зданий Организации Объединенных Наций в районе Рунда Эстейт, был разрушен взрывом. Бенджамин знал этот дом, и еще когда Даниэль Квамбаи пользовался расположением правительства, он даже посещал его. Тем не менее, тот факт, что бомба оказалась в одном из домов Квамбаи, был неожиданным.
«Пора на экскурсию», — сказал Джафет, когда они оба повесили трубку.
Им потребовалось сорок минут, чтобы добраться до поместья Рунда и двинуться дальше на север, где они, следуя за столбом дыма, спустились к очагу пожара на холме. Пожарные ушли за водой, а Пили, один из помощников Бенджамина, стоял во дворе перед домом и смотрел на пламя. Он был весь мокрый от пота.
«Взрыв произошёл изнутри. Так утверждает начальник пожарной охраны».
«А чего еще они могли ожидать?» — спросил Иафет.
Поскольку его начальник не ответил, Пили сказал: «Взрыв машины».
«Правильно, правильно».
Пили и Иафет наблюдали, как Бенджамин в одиночку приблизился к горящему дому. Он остановился там, где температура резко поднялась, а затем начал заметно потеть, его рубашка почернела посередине и расползлась по краям.
Сзади он услышал голос Джафета: «О чём ты думаешь, Бен?»
«Просто это красиво», — ответил он, потому что это было правдой. Пламя не стояло на месте. Оно изгибалось, вертелось, трещало и поднималось так высоко, что невозможно было уловить его истинную форму. Возможно, у него и не было истинной формы. Дерево трещало, и что-то глубоко внутри ада взрывалось.
«Ты понимаешь, что здесь происходит, Бен?»
Ревущий пожарный автомобиль возвращался, полный воды. Вдали, по длинной дороге, в их сторону двигались фары. Там были абсолютно все — представители правительства, религиозные лидеры, американцы, Организация Объединенных Наций, пресса.
Он взял Джафета за руку и проводил его к машине. «Пойдем. Я куплю тебе выпить, где захочешь».
«Редкое и замечательное предложение», — сказал Джафет. «Ты что-нибудь украл?»
«Я заработал каждый цент, который у меня есть», — ответил он, крутя ключи на пальце. «Просто хочется забыть».
"Этот?"
«Если я забуду об этом, может, это само собой пройдет», — сказал Бенджамин, приятно улыбаясь, садясь в машину и заводя ее. В мгновение ока они обогнали встречный поток машин, перебрались через холмы и вернулись в город. Словно горящего дома и не было. Несмотря на изнуряющую жару, Бенджамин даже перестал потеть.
ВЛАДЫЦА ВЕЛИКОЙ СЕВЕРНОЙ ДОРОГИ
Уильям Ле Кё
автор более ста романов и бесчисленных рассказов, писал детективы и любовные романы, но сегодня известен своими шпионскими историями. Как корреспондент лондонской газеты Daily Mail во время Балканской войны, предшествовавшей началу Первой мировой войны, он, как говорят, также был членом британской секретной службы. Он был пионером в области беспроводной связи, главным образом в контексте шпионской деятельности. По всей видимости, большую часть своей жизни он посвятил закулисной патриотической деятельности в интересах Англии и начал писать рассказы о секретных агентах в основном для финансирования своей работы на британскую разведку, которая требовала частых поездок и личных контактов с членами королевской семьи и другими высокопоставленными лицами.
Хотя «Черная связь» (1899), ранний детективный роман Ле Кё, сравнивали с произведениями Уилки Коллинза, особенно с «Лунным камнем» (1868), это было скорее из-за плагиата, чем из-за стиля, который редко достигал тройки по десятибалльной шкале. Он заимствовал элементы из романтических мелодрам, столь популярных в викторианскую эпоху, чтобы включить в повествование прекрасную и чистую молодую женщину, красивого, бесстрашного, героического главного героя и врагов, воплощение чистой мерзости.
В значительной степени благодаря своим попыткам работать под прикрытием, и, безусловно, благодаря своей способности придумывать множество сюжетов, Ле Кё предвосхитил большинство приемов шпионской литературы, как бы случайно он ни наткнулся на них. Его произведения были ориентированы на низшие слои среднего класса, поскольку грамотность стала более распространенной во второй половине XIX века, а библиотеки сделали аренду книг доступной. Владельцы магазинов и клерки внезапно получили возможность читать о богатых и влиятельных людях, а также о роскошной жизни, которую они вели — жизни, которую им самим никогда не удастся прожить.
Его ранняя приверженность важности шпионажа в реальной жизни, в сочетании с успехом его изобретательности в художественной литературе, убедила британское правительство создать мощную секретную службу. Значение Ле Кё в истории шпионажа признается в романе Грэма Грина « Министерство страха» (1943), когда Артур Роу, многострадальный главный герой, видит кошмар и кричит: «Мир переделан Уильямом Ле Кё».
В данной истории молодой итальянский аристократ, граф Биндо ди Феррарис, как и многие представители земельной аристократии того времени, владеет роскошным туристическим автомобилем и нанимает шофера, чтобы тот возил его куда нужно или оказывал другие услуги. Высокая зарплата позволяет солидному английскому шоферу безоговорочно закрывать глаза на некоторые из своих обязанностей, поскольку граф — всего лишь мошенник, хотя его хитрость часто используется для помощи другим.
Рассказ «Леди с Великой Северной дороги» был впервые опубликован в декабрьском номере журнала Cassell's Magazine за 1904 год; он также вошел в сборник «Шофер графа: Исповеди Джорджа Эварта, шофера графа Биндо ди Феррариса» (Лондон, издательство Eveleigh Nash, 1907).
ВЛАДЫЦА ВЕЛИКОЙ СЕВЕРНОЙ ДОРОГИ
Уильям Ле Кё
Это произошло примерно через месяц после моего возвращения из Германии. Странное дело, не правда ли? И еще более странно, что мне удалось сохранить жизнь, чтобы рассказать об этом.
После обеда в «Трокадеро» я сел в машину, новый «Бентли», который мы купили всего неделю назад, чтобы поехать в Барнак, старинную деревню в Нортгемптоншире недалеко от Стамфорда, где мне предстояло встретиться с дерзким проказником графом Биндо. С Пикадилли-Серкус я отправился в свой стомильный забег с легким сердцем, в предвкушении веселого времяпрепровождения. У Хоугов, у которых гостил Биндо, всегда устраивались веселые домашние вечеринки, потому что майор, его жена и его дочь Мариголд увлекались охотой, и мы обычно ходили на встречи в Фицуильям и хорошо проводили время в парке, Кастор-Ханглендс и окрестностях.
В серый, сырой день я ехал по Великой Северной дороге. Симмонс, новый камердинер Биндо, страдал от невралгии; поэтому я оставил его в Лондоне и, сидя один, имел достаточно времени для размышлений.
Дорожное покрытие было хорошим, машина ехала как часы, и на ровной, открытой трассе из Бигглсуэйда через Темпсфорд и Итон-Сокон до Бакдена спидометр показывал пятьдесят и даже шестьдесят миль в час. Мне не терпелось добраться до Барнака до наступления темноты, поэтому я «дал волю тяге».
Унылый день подошел к концу, и начался дождь. Через неделю или десять дней мы снова будем на Ривьере, среди солнца и цветов; и мне было жаль тех, кто вынужден терпеть неравномерную суровость английской зимы. Я мчался вверх по холму Алконабери, проехав семьдесят миль без остановок, когда вдруг почувствовал то самое сопротивление рулю, которое знает и боится каждый автомобилист. Машина отказалась подчиняться рулю — в ближнем заднем колесе был прокол.
Мне потребовалось некоторое время, чтобы всё исправить, но наконец я возобновил подъём на холм и спустился в Сотри.
Примерно в двух милях от Соутри, когда из-за извилистости дороги я сбавил скорость, я подъехал к перекрестку и дорожному знаку, на фоне которого в темноте светилось что-то белое. Сначала я подумал, что это белая собака, но в следующее мгновение услышал женский голос, окликающий меня, и, обернувшись, увидел в свете фонаря, проносясь мимо, высокую, красивую фигуру в длинном темном плаще поверх светлого платья. Она отчаянно подняла руки, зовя меня. Поэтому я резко затормозил, остановился, а затем сдал назад, пока не вернулся к тому месту, где она стояла на грязной дороге.
В тот момент, когда она открыла рот, я понял, что это женщина.
«Простите, — воскликнула она задыхаясь, — но не могли бы вы оказать мне большую услугу — отвезти нас в Уонсфорд, на железную дорогу?» Я заметил, что она держала за руку светловолосого мальчика лет семи, хорошо одетого в толстое пальто, вязаную шерстяную шапку и перчатки. «Вы ведь не откажетесь, правда?» — умоляла она. «От этого зависит жизнь человека, который мне очень дорог». И в её голосе я уловил акцент, по которому понял, что она не англичанка.
Видя, насколько серьезно она настроена и что она не просто путница, нуждающаяся в «подвозе», я выразил готовность оказать ей услугу, вышел из машины, открыл дверь и помог маленькому мальчику и ей сесть внутрь.
«Ах, сэр, за эту доброту я никогда не смогу отблагодарить вас в полной мере. Возможно, другие смогут оказать вам ответную услугу, — сказала она, — но я могу выразить вам лишь искреннюю благодарность, как женщина, попавшая в беду».
В её утончённом голосе слышалась глубокая искренность. Кем же она могла быть?
Капюшон ее тяжелого пальто с меховой подкладкой был натянут на голову, и в темноте я не мог различить ее черты лица. Маленький мальчик прижался к ней, пока мы мчались к станции Уонсфорд, ее пункту назначения, расположенному в пятнадцати милях отсюда. Когда мы въехали в длинную, старинную деревню Стилтон, у меня снова лопнула шина, и я остановился у паба «Белл».
«Вы ведь не собираетесь здесь останавливаться, правда? Никто не должен нас видеть. Давайте поедем!» — с тревогой настаивала она.
«Мне нужно заняться шиной, — сказал я. — Никто вас не увидит. Сбоку есть небольшая гостиная, где вы будете совершенно уединены». И затем, с явной неохотой, она позволила мне провести ее и мальчика через старый каменный зал в маленькую, низкую, старомодную комнату, окно которой с красной шторой выходило на деревенскую улицу.
Усевшись в кресло с высокой спинкой у камина, она повернула ко мне свое темное, утонченное лицо, а маленький мальчик прижался к ней, словно наполовину испугавшись. Сразу стало ясно, что она леди. Ей было около двадцати двух лет, а лицо – одно из самых красивых, что я когда-либо видел. Ее темные, сияющие глаза встретились с моими, в них читалась смесь врожденной скромности и страха. Белая рука, лежащая у нее на коленях, дрожала, а другой рукой она ласково гладила голову ребенка.
Она расстегнула свой мокрый плащ, и я увидел, что под ним на ней было хорошо сшитое дорожное платье из бледно-серой ткани. Платье выдавало ее иностранное происхождение, но акцент в ее речи был едва уловимым, раскатистым, что и дало мне понять, что она француженка.
«Я так боюсь, что меня здесь кто-нибудь увидит», — сказала она после небольшой паузы.
«Значит, мадемуазель, вы тайно покидаете окрестности?» — с некоторым подозрением заметил я по-французски, всё ещё гадая, кто она такая. Мальчик определённо не был её ребёнком, но, похоже, он считал её своей опекуншей.
«Да, месье», — кратко ответила она; а затем, после паузы, сказала по-французски: «Я сомневаюсь, могу ли я вам еще доверять».
«Доверяешь мне?» — повторила я. «Конечно, мадемуазель». И, достав визитку, я протянула ей, заявив о своей готовности служить ей любыми доступными мне способами.
Она помолчала несколько мгновений.
«Завтра или послезавтра в районе, где я к вам присоединилась, произойдет нечто невероятное», — наконец сказала она.
«Ты имеешь в виду загадку?» — воскликнул я, глядя прямо в её красивое лицо.
«Да», — ответила она глубоким, хриплым голосом. «Загадка. Но», — быстро добавила она, — «вы не будете судить обо мне, пока не узнаете… не так ли? Помните меня лишь как несчастную женщину, которой вы помогли, а не как…» Она глубоко вздохнула, не закончив предложение.
Я увидел, что ее прекрасные глаза были полны слез — слез, казалось, от сожаления.
«Не как что?» — тихо спросил я. «Могу ли я хотя бы узнать ваше имя?»
«Ах!» — с горечью воскликнула она. — «Зовите меня Клотильда, если хотите. Это имя ничем не хуже любого другого — пока вы не узнаете правду».
«Но, мадемуазель, я вижу, вы в беде. Не могу ли я сейчас чем-нибудь вам помочь, кроме как просто высадить вас на придорожной станции? Я еду в Стамфорд».
«Нет, — вздохнула она, — сейчас вы ничего больше не можете сделать. Только отрицать, что когда-либо встречались со мной».
Ее слова меня озадачили. В какой-то момент я подумал, не является ли она какой-нибудь хитрой женщиной, похищающей юношу, и не подталкивает ли меня ее правдоподобная история к тому, чтобы оказать ей помощь. И все же, глядя на нее, сидящую в кресле, я понял, что в ней есть что-то такое, что подсказывало мне, что она не просто авантюристка.
На ее пальце красовалось великолепное кольцо — корона из тончайших бриллиантов, сверкающая и переливающаяся в свете лампы, а когда она улыбалась мне, на ее лице появлялось милое выражение, которое очаровывало меня.
«Не могли бы вы рассказать мне, что произошло?» — наконец спросил я тихим, серьезным голосом. «В чем заключается природа надвигающегося ощущения?»
«Ах нет!» — хрипло ответила она. — «Скоро вы всё узнаете».
«Но, мадемуазель, признаюсь, я хотел бы снова встретиться с вами в Лондоне и предложить вам свои услуги. Через полчаса мы расстанемся».
«Да, мы расстанемся; и если мы больше не встретимся, я всегда буду помнить тебя как человека, совершившего одну из величайших заслуг, которые может совершить человек. Сегодня вечером, месье, ты спас мне жизнь — и его тоже », — добавила она, указывая на маленького мальчика рядом с собой.
«Спасли вам жизнь? Как?»
«Однажды ты всё узнаешь», — уклончиво ответила она.
«А кто он?»
«К сожалению, мне не разрешено вам об этом рассказать», — ответила она.
В этот момент в зале послышались тяжелые шаги, и раздались грубые голоса, обменивавшиеся приветствиями.
«Слушайте!» — воскликнула она, вскочив на ноги от испуга. — «Дверь заперта?»
Я подбежал к двери, и, поскольку официантка оставила ее слегка приоткрытой, я смог увидеть входящих. Я закрыл ее и вставил засов в гнездо.
«Кто они?» — спросила она.
«Двое мужчин в темных пальто и мягких фетровых шляпах. Похожи на иностранцев».
«Ах! Я знаю!» — воскликнула она в ужасе, ее лицо мгновенно побледнело. «Пойдем! Они не должны меня увидеть! Ты поможешь мне сбежать, правда? Смогу ли я выбраться, чтобы они меня не узнали?»
Возможно ли, что она совершила какое-то преступление, а они оказались детективами? Несомненно, это приключение было странным и загадочным.
«Оставайтесь здесь!» — быстро воскликнул я. «Я выйду и позабочусь о машине. Когда всё будет готово, я буду стоять на страже, пока вы с мальчиком незаметно ускользнете».
Я занялся шиной, на этот раз это была несложная работа, и, вернувшись и не обнаружив никого в коридоре — двое мужчин, очевидно, ушли в трактир — я подозвал ее, и она с юношей тихонько прошли дальше и вышли на дорогу.
В одно мгновение они оба оказались в машине, и через несколько секунд мы уже мчались по широкой дороге из деревни Стилтон.
Что же должно было произойти дальше? Почему она убегала от двух незнакомцев?
Она боялась, что за нами могут следить, поэтому я решил отвезти ее в Питерборо. Мы мчались мимо Уотер-Ньютона и Ортона, пока не остановились на станции Грейт-Нортерн в Питерборо, где она вышла и на мгновение крепко сжала мою руку в теплом объятии, выражая искреннюю благодарность.
«Ты должен поблагодарить этого джентльмена, — сказала она юноше. — Помни, что сегодня вечером он спас тебе жизнь. Они хотели тебя убить».
«Спасибо, сэр», — просто сказал маленький мальчик, протягивая руку.
Когда они уехали, я, совершенно ошеломленный, поехал в Барнак. Эта прекрасная незнакомка, кем бы она ни была, очаровала меня. За всю свою жизнь я никогда не встречал женщину, обладающую такой совершенной грацией и таким изысканным обаянием. Она бежала от своих врагов. Что же такого поразительного произошло в тот вечер, что заставило ее и юношу отправиться в путь столь неподготовленными?
Что же это было за «ощущение», о котором она предсказала на завтра? Я жаждал рассвета, когда смогу узнать правду.
Однако, несмотря на то, что на следующий день я пообщался с конюхами и другими работниками, прислуживавшими на открытом воздухе в Барнаке, я ничего не услышал.
Однако за обеденным столом тем вечером старый полковник Купер, приехавший из Полбрука, близ Оундла, рассказал гостям странную историю, которую он услышал ранее в тот день.
«Говорят, в Бакворте, недалеко от Великой Северной дороги, произошло что-то загадочное», — воскликнул он, поправляя монокль и обращаясь к хозяйке дома и Биндо, сидевшей справа от нее. «Похоже, что дом под названием «Кедры», расположенный примерно в миле от деревни, был арендован с мебелью иностранцами, человеком по имени Латур, его женой и сыном, чьи передвижения вызывали подозрения. Вчера к ним приехали три гостя на неделю; но незадолго до обеда одна из служанок, войдя в гостиную, с ужасом обнаружила, что ее хозяин и хозяйка лежат мертвыми на полу, задушенные шелковыми шнурами, которыми были подвешены шторы, а гостей и маленького мальчика не было. Все произошло так быстро и тихо, — добавил он, — что слуги ничего не слышали. Трое гостей описываются как очень галантные на вид мужчины, очевидно, французы, которые, по-видимому, были в самых близких дружеских отношениях со своей хозяйкой. Однако один из них, по словам жениха, был человеком, с которым он познакомился в окрестностях за два дня до этого; поэтому кажется, что все это было тщательно спланировано».
«Просто невероятно!» — воскликнул Биндо, и за столом раздался хор удивления и ужаса. «А мальчик пропал вместе с убийцами?»
«Да; его, по всей видимости, забрали с собой. Говорят, что во всем этом замешана какая-то женщина — и, скорее всего, так и есть», — фыркнул старый полковник. «Иностранцы, живущие здесь, в Англии, в основном странные люди, нарушившие законы своей страны и стирающие здесь свою идентичность».
Я с замиранием сердца прислушивался к тому, как старик обсуждал это дело с молодой леди Кастертон, сидевшей рядом с ним, в то время как за столом выдвигались различные теории.
«Я однажды встретил Латура — одним летним днем», — воскликнул мистер Моулсворт, высокий мужчина с худым лицом, настоятель соседнего прихода. «Он познакомил меня на деревенской выставке цветов в Алконабери, когда я там служил. Он произвел на меня впечатление очень приятного, хорошо воспитанного человека, который прекрасно говорил по-английски».
Я стоял в коридоре, словно во сне. Неужели я действительно помогал таинственной женщине похитить ребенка? Все подробности моего приключения прошлой ночью всплыли перед глазами. Было очевидно, что она знала об ужасной трагедии, ведь она, несомненно, была в сговоре с убийцами. Она заставила меня пообещать отрицать, что я ее видел, и я стиснул зубы от того, как ловко меня обманула эта красивая женщина.
Но разве я должен был предвзято относиться к ней, пока она еще не знала правды, которую обещала мне открыть? Было ли это справедливо?
На следующий день, сославшись на желание протестировать машину, я побежал в сонную деревушку Бакворт, расположенную в лощине примерно в двух милях от указателя, где меня остановила Клотильда. «Кедры» представляли собой большой старинный дом, стоящий в стороне от деревни, на собственной территории. В деревенской гостинице, куда я заехал, я узнал от хозяина много дополнительных подробностей о том, как три таинственных гостя прибыли на такси из Хантингдона, как радушно их встретил мистер Латур и как они исчезли с наступлением темноты, достигнув своей цели.
«Я слышал, что во всем этом виновата женщина», — заметил я.
«Конечно, мы не можем сказать, сэр, — ответил он, — но некоторое время назад рабочие в полях несколько раз видели, как мистер Латур встречал у ручья Алконабери довольно красивую темноволосую молодую леди и прогуливался с ней».
Неужели это была Клотильда? — подумала я.
Расследование, проведенное двумя днями позже, не выявило ничего, касающегося прошлого Латуров, за исключением того, что они сняли дом «Кедры» с мебелью за год до этого и очень редко принимали гостей. Считалось, что господин Латур был французом, но даже в этом никто не был уверен.
Неделю спустя, после того как я отвёз Биндо в Ноттингем, я вернулся в Лондон и ежедневно ждал каких-либо сообщений, как и обещала Клотильда. Прошли недели, но ничего не последовало, и я постепенно всё больше убеждался, что стал жертвой авантюристки.
Однако однажды днем я получил в своей комнате в Блумсбери короткую записку, написанную женским почерком, без подписи, с просьбой зайти по адресу на Экклстон-стрит в Пимлико вечером, в половине десятого. «Я хочу поблагодарить вас за вашу доброту ко мне», — гласила заключительная фраза письма.
Естественно, я пришел на встречу, и, позвонив в дверь, слуга проводил меня в гостиную на первом этаже, где я снова был готов встретить женщину, которая очаровала меня своей красотой.
Но вместо женщины появились двое темнолицых, зловещих на вид иностранцев, которые вошли без единого слова и закрыли за собой дверь. Я мгновенно узнал в них тех, кого видел в проходе «Колокола» в Стилтоне.
— Ну что? Значит, вы пришли? — рассмеялся старший из двоих. — Мы пригласили вас сюда, потому что хотим кое-что узнать. И я увидел, что в его руке был какой-то предмет, который, привлек мое внимание, заблестел. Это был хромированный револьвер. Я попал в ловушку!
«Что вы хотите узнать?» — спросил я, быстро насторожившись из-за двух отчаянных головорезов.
«Ответьте мне, мистер Эварт, — сказал старший из двоих, мужчина с седой бородой и иностранным акцентом. — Вы ехали на машине недалеко от Алконабери одним вечером, и вас остановила женщина. С ней был мальчик, и она дала вам кое-что — пачку бумаг — чтобы вы сохранили их для нее. Где они? Они нам нужны».
«Я ничего не понимаю из того, что вы говорите», — заявил я, вспомнив наставление Клотильды. «Думаю, вы ошибаетесь».
Мужчины мрачно улыбнулись, и старший подал знак, словно кому-то позади меня, и в следующее мгновение я почувствовал, как шелковый шнур накинулся мне на голову и был туго затянут невидимой рукой. Третий мужчина бесшумно вышел из длинного шкафа рядом с камином, к которому я был обращен спиной.
Я почувствовал, как веревка впивается мне в горло, и попытался сопротивляться и кричать, но мне на рот надели тряпку, а руки связали второй веревкой.
«Теперь, — сказал старик, — скажи нам правду, иначе, если нет, ты умрешь. Понимаешь? Где этот пакет?»
«Я ничего не знаю ни о каком пакете», — с трудом выдохнул я.
«Это ложь! Она тебе это дала! Куда ты её отвёз?»
Я молчала. Я дала обещание хранить тайну, и все же была совершенно беспомощна в их бессовестных руках. Снова и снова они требовали бумаги, которые, по их словам, она дала мне на хранение, и мой отказ лишь усиливал мучения от веревки, пока мое лицо почти не почернело, а вены не выпятились и не затвердели.
К моему ужасу, я осознал, что они намеревались убить меня, точно так же, как убили Латура и его жену. Я боролся за жизнь, но мои попытки лишь затянули нить, и тем самым усилили мои страдания.
«Скажите, куда вы положили эти бумаги», — потребовал младший из этой злодейской пары с синяками под глазами, в то время как третий мужчина беспомощно держал меня стальными руками. «Где мальчик?»
«Понятия не имею», — ответил я.
«Тогда умри», — рассмеялся мужчина с седой бородой. «Мы дали тебе шанс на жизнь, а ты отказываешься им воспользоваться. Ты помог ей сбежать, и тебя постигнет участь остальных».
Я понял, что спастись невозможно, но с нечеловеческим усилием мне удалось вырвать петлю из рук и зацепить пальцами веревку, обвившую мою шею. Тот, кто был сзади, прижал меня коленом к спине и изо всех сил дернул за веревку, пытаясь задушить; но я хрипло звал на помощь и цеплялся за смертоносную веревку.
В одно мгновение двое других, к которым присоединился четвертый, набросились на меня, но при этом веревка ослабла, и я пригнул голову. На секунду моя правая рука освободилась, и я вытащил из-за пояса длинный итальянский нож, который я часто ношу как более эффективное оружие в драке, чем револьвер, и ударил им вверх по тому, кто приговорил меня к смерти. Лезвие вонзилось ему в живот, и он упал вперед с мучительным криком. Затем, беспорядочно рубя вправо и влево, я быстро отступил от них. Рядом со мной сверкнул револьвер, но пуля пролетела мимо, и, резко бросившись к двери, я с головой спустился по лестнице и вышел на Букингемскую улицу, все еще держа нож, мои руки были испачканы кровью врагов, а веревка все еще обвивала мою шею.
Я сразу же отправился в полицейский участок, и через пять минут полдюжины констеблей уже направлялись к дому. Но по прибытии они обнаружили, что мужчины, несмотря на тяжелые ранения, сбежали, опасаясь, что я сообщу им какую-нибудь информацию. Хозяин дома ничего не знал, кроме того, что две недели назад он сдал его в аренду седовласому мужчине, который назвался Бертоном, хотя был иностранцем.
Шок сильно расшатал мои нервы, но в сопровождении Блайт и Биндо я доехал на машине до Дувра, переправился на ней в Кале, а затем проехал через всю Францию до Марселя, вдоль Ривьеры до Генуи и Пизы, и дальше до Флоренции — восхитительное путешествие, которое я совершал уже трижды, поскольку нам больше нравилась машина, чем душный вагон римского экспресса.
Бесчисленное количество раз я задавался вопросом, что это за документы и зачем банде они нужны. Но всё оставалось загадкой, непостижимой и неразрешимой. И я ничего не сказал графу.
Наш сезон во Флоренции был веселым, и на вилле Биндо проходило множество приятных встреч. Однако в плане развлечений сезон был довольно скудным . Различные фестивали сменяли друг друга, и май, самый яркий и веселый месяц в Италии, подходил к концу, когда однажды днем я гулял по Кашине, флорентийскому аналогу Гайд-парка. Внезапно мимо проехала элегантная машина, в которой висела фигура хорошо одетой женщины.
Наши взгляды встретились. В одно мгновение мы узнали друг друга, и она приказала остановиться. Это была миловидная странница с Великой Северной дороги — женщина, которая очаровала меня!
Я стоял на проезжей части, сняв шляпу, как того требует итальянский этикет.
«Ах! Я так рада снова с вами встретиться», — сказала она по-французски. «Мне многое нужно вам рассказать. Можете зайти ко мне сегодня вечером в семь, если у вас нет никаких других дел? У нас вилла Симончини на Виале. Кто угодно вам её подскажет. Здесь мы разговаривать не можем».
«Я буду в восторге. Я прекрасно знаю эту виллу», — ответил я; затем, с улыбкой, она поехала дальше, и мне почему-то показалось, что бездельники, наблюдавшие за нами, странно на меня посмотрели.
В семь часов меня провели через большой мраморный зал виллы, одной из лучших резиденций на окраине Флоренции, в прекрасный салон , обитый бледно-зеленым шелком, где моя очаровательная спутница той захватывающей поездки по Великой Северной дороге поднялась, чтобы поприветствовать меня с распростертой рукой; а позади нее стоял высокий седовласый мужчина военной внешности, которого она представила как своего отца, генерала Стефановича.
«Я пригласила вас к семи часам, — сказала она с милой улыбкой, — но мы ужинаем только в восемь, поэтому можем поговорить. Как же нам повезло встретиться сегодня! Я собиралась написать вам».
Из последующего разговора я понял, что мы можем откровенно поговорить в присутствии её отца, поэтому я рассказал ей об увлекательном приключении, которое произошло со мной на Экклстон-стрит, на что она ответила:
«Ах! Только сегодня я могу раскрыть вам правду, рассчитывая на то, что вы не станете её достоянием общественности. Тайну Латуров по-прежнему необходимо хранить в строжайшей тайне, несмотря ни на какие риски».
«В чём заключался их секрет?» — задыхаясь, спросила я.
«Послушайте, и я вам расскажу», — сказала она, жестом приглашая меня сесть и сама опускаясь в низкое кресло, в то время как генерал стоял верхом на медвежьей шкуре, расстеленной перед английской решеткой для костра. — «Эти люди хотели убить только одного человека — мальчика. Они отправились в Англию, чтобы убить его».
«И ты бы так и сделала, Клотильда, если бы не спасла его», — заявил ее отец.
«Это была не я, — быстро сказала она. — Это мистер Эварт вырвал нас у них. Они преследовали нас, и мы оба постигла бы участь Латуров, если бы он не подобрал нас и не прогнал прочь. Мистер Эварт заслуживает благодарности государства». И в этот момент маленький мальчик застенчиво вошел и, подойдя к ней, взял ее за руку.
«Государство… что вы имеете в виду?» — недоуменно спросил я.
«Правда в том, — сказала она, улыбаясь. «Маленький Павел жил в Англии инкогнито под именем Павел Латур, но на самом деле он Его Королевское Высочество наследный принц Павел Боснийский, наследник престола. Поскольку в столице был заговор с целью его убийства, его тайно отправили в Англию под опеку его наставника и жены, которая взяла фамилию Латур, а он выдавал себя за их сына. Революционеры поклялись убить сына короля и каким-то образом обнаружили его местонахождение в Англии; после чего четверо из них были выбраны для того, чтобы отправиться туда и убить его. По счастливой случайности я узнала правду и, будучи фрейлиной королевы, решила ничего не говорить, а отправиться в Англию одна тайно и спасти наследного принца. Четверо заговорщиков уже покинули нашу столицу; поэтому я отправилась в погоню, путешествуя по Европе и достигнув Лондона за день до нашей встречи. Мне удалось догнать их, и, наблюдая за их передвижениями, я поехала тем же поездом в Хантингдон. Прибыв туда, я поспешила со станции, села в…» Я взял такси и помчался в Бакворт. Я уже бывал там раньше и хорошо знал это место. Я пересёк лужайку, вошёл в гостиную через французское окно и обнаружил маленького Пола одного. Латуров не было, сказал он; поэтому я уговорил его уйти со мной, не сообщая об этом слугам. Я хотел увидеть Латуров, а также понаблюдать за передвижениями убийц; поэтому мы спрятались в лесу недалеко от дома, в том месте, где я однажды тайно встречался с Латуром, передав ему послание от Её Величества, которая почему-то не доверяла жене Латура. Через полчаса прибыли трое мужчин, и их встретил Латур, вернувшийся почти в тот же момент. Они вошли, неся с собой ручную кладь, и я был вынужден оставаться в укрытии, ожидая возможности поговорить с ним. Однако в половине четвёртого, к моему большому удивлению, я увидел, как они один за другим выскользнули и исчезли в лесу неподалеку от того места, где мы с маленьким Полом прятались. зарослями. Затем, заподозрив неладное из-за скрытности их передвижений, я прокрался через территорию поместья и вернулся в гостиную с лужайки, где, к своему ужасу, обнаружил Латура и его жену мертвыми. Я понял, что развернулась трагедия, и, вернувшись в лес, поспешил дальше с маленьким Полем в противоположном направлении, пока не дошел до Великой Северной дороги, где встретил вас за рулем вашей машины. Они услышали от Латура, что ребенок куда-то заблудился, и, как я знал, прочесывали окрестности в поисках его. Только благодаря вашей помощи наследный принц был спасен, и мы спрятались здесь, король послал моего отца встретить меня и жить здесь в качестве защитника своего сына».
«Но почему они убили Латуров?»
«Это было частью заговора. Латур, который недавно вернулся в Боснию, как выяснилось, передал начальнику полиции информацию о заговоре против королевы, и они, революционеры, приговорили его и его жену к смерти».
«А тот пакет, который они у меня потребовали?»
«В нем содержатся некоторые документы, касающиеся боснийской королевской семьи, секреты, которые революционеры хотят получить и опубликовать», — объяснила она. «Король, не доверяя окружающим, передал пакет в руки своего верного подданного Латура в Англии, и тот, предпочитая не класть его в сейф, который мог бы привлечь шпионов заговорщиков, хранил его в небольшой нише за деревянной обшивкой в гостиной в Бакворте — место, которое он мне показал, чтобы в случае каких-либо непредвиденных обстоятельств я хотя бы знала, где спрятаны документы. Когда я поняла ужасную судьбу несчастного Латура и заметила беспорядок в комнате и кабинете, я заподозрила, что их искали, и, подойдя к этому месту, нажала на пружину и, обнаружив, что они все еще в безопасности, положила их. Революционеры, несомненно, видели, как мы вместе покидали гостиницу в Стилтоне, и полагали, что я спрятала документы, а также мальчика, и что я, вероятно, во время своего бегства передала их вам на хранение».
«А что стало с убийцами?»
«Они вернулись в Боснию, оправившись от нанесенных вами ран, но были немедленно арестованы по предоставленной мной информации и все четверо приговорены к пожизненному заключению в одиночной камере — наказанию, которое хуже смерти».
С того вечера я часто бываю у Стефановичей, которые до сих пор живут во Флоренции под фамилией Дарфур, и не раз маленький наследный принц благодарил меня. Красивая темноглазая Клотильда и ее отец пользуются большой популярностью в обществе, но никто и не подозревает, что маленький Поль, которого так тщательно оберегают старый генерал и его верный солдат-слуга, является наследником европейского престола, или что его жизнь была спасена при странных обстоятельствах «шофером графа».
КОДЕКС КЭЛЛОУЭЯ
О. Генри
никогда не было более любимого писателя коротких рассказов, чем Уильям Сидней Портер (1862–1910), более известный как О. Генри. Он никогда не писал романов, но его миниатюрные шедевры воплощали целые жизни обычных людей — его любимые темы.
После того как его признали виновным в хищении денег из банка, в котором он работал, он провел некоторое время в тюрьме, предположительно взяв в качестве псевдонима имя доброго охранника.
О. Генри написал более шестисот рассказов, которые когда-то пользовались как признанием критиков, так и популярностью. Сегодня их часто недооценивают из-за сентиментальности, но многие из них, тем не менее, остаются культовыми и знакомыми, особенно такие классические произведения, как «Дар волхвов», «Меблированная комната», «Выкуп за Красного Вождя» и «Возвращенное исправление» (более известное благодаря нескольким театральным и киноверсиям под псевдонимом Джимми Валентайн ). Более двухсот кинофильмов и телепрограмм были основаны на произведениях О. Генри, включая одноименный театр «О. Генри Плейхаус».
«Сборник рассказов, удостоенных премии О. Генри» , — престижная ежегодная антология лучших коротких рассказов года, издается с 1919 года. Его книга «Нежный мошенник » (1908) была настолько высоко оценена, что Эллери Куин включил ее в « Кворум Куин» — список ста шести величайших сборников детективных рассказов всех времен.
В рассказе «Код Кэллоуэя» сотрудники газеты берут на себя ответственность за расшифровку закодированного сообщения, отправленного репортером с фронта русско-японской войны. Это примечательный отход от привычного стиля О. Генри, поскольку большинство его произведений разворачиваются в знакомых местах, в окружении обычных людей, живущих обычной жизнью.
«Кодекс Кэллоуэя» был впервые опубликован в сентябрьском номере журнала Munsey's Magazine за 1906 год; впервые он был собран в сборнике «Вращалки» О. Генри (Нью-Йорк, издательство Doubleday, Page, 1910).
КОДЕКС КЭЛЛОУЭЯ
О. Генри
Газета "New York Enterprise" направила Х. Б. Кэллоуэя в качестве специального корреспондента на русско-японско-портсмутскую войну.
Два месяца Кэллоуэй слонялся по Йокогаме и Токио, играя в кости с другими корреспондентами за выпивку или рикши — ой, нет, это же просто развлечение; в любом случае, он не получал зарплату, которую ему платила газета. Но это была не вина Кэллоуэя. Маленькие смуглые человечки, держащие в своих пальцах нити Судьбы, не были готовы к тому, что читатели «Энтерпрайза» будут приправлять свой завтрак из бекона и яиц рассказами о битвах потомков богов.
Но вскоре колонна корреспондентов, которые должны были отправиться с Первой армией, затянула пояса с биноклями и спустилась к реке Ялу вместе с Куроки. Кэллоуэй был одним из них.
Это не история битвы на реке Ялу. Об этом подробно рассказали корреспонденты, которые наблюдали за дымовыми кольцами от осколков с расстояния в три мили. Но ради справедливости следует понимать, что японский командующий запретил более близкий обзор.
Подвиг Кэллоуэя был совершен еще до сражения. Он обеспечил «Энтерпрайз » самым важным материалом войны. Эта газета в тот же день, когда была сделана эта новость, опубликовала эксклюзивно и подробно сообщение об атаке на позиции русского генерала. Ни одна другая газета не напечатала об этом ни слова в течение двух дней после этого, за исключением лондонской газеты, чье сообщение было абсолютно неверным и ложным.
Кэллоуэй сделал это, несмотря на то, что генерал Куроки действовал и реализовывал свои планы в строжайшей секретности, насколько это касалось мира за пределами его лагерей. Корреспондентам было запрещено передавать какие-либо сведения о его планах; и каждое сообщение, которое разрешалось передавать по телеграфу, подвергалось цензуре — с жесткой строгостью.
Корреспондент лондонской газеты передал телеграмму, описывающую планы Куроки; но поскольку она была ошибочной от начала до конца, цензор усмехнулся и пропустил её.
Итак, вот они — Куроки на одном берегу Ялу с сорока двумя тысячами пехотинцев, пятью тысячами кавалеристов и ста двадцатью четырьмя орудиями. На другом берегу его ждал Зассулич всего с двадцатью тремя тысячами человек, которому предстояло охранять длинный участок реки. А Кэллоуэй раздобыл важную инсайдерскую информацию, которая, как он знал, заставит сотрудников «Энтерпрайза» собрать телеграмму, которой будет столько же, сколько мух вокруг киоска с лимонадом на Парк-Роу. Если бы только он смог протащить это сообщение мимо цензора — нового цензора, который прибыл и занял свой пост в тот день!
Кэллоуэй поступил, очевидно, правильно. Он закурил трубку и сел на лафет орудия, чтобы всё обдумать. И на этом мы должны его оставить; остальная часть истории принадлежит Веси, репортеру с шестнадцатью долларами в неделю на борту « Энтерпрайза» .
Телеграмма Кэллоуэя была передана главному редактору в четыре часа дня. Он прочитал её три раза, затем достал карманное зеркальце из ниши в своём столе и внимательно посмотрел на своё отражение. После этого он подошёл к столу Бойда, своего помощника (обычно он вызывал Бойда, когда тот ему был нужен), и положил перед ним телеграмму.
«Это от Кэллоуэя, — сказал он. — Посмотрим, что вы об этом подумаете».
Сообщение было датировано Ви-джу, и вот его текст:
Забытый, заранее согласованный, опрометчивый, колдовство, затихает, слух, мой, темный, тихий, несчастный, Ричмонд, существующий, великий, горячий, грубый, выбор, обсуждаемый, опасный, нищие, ты, ангел, неопровержимый.
Бойд прочитал это дважды.
«Это либо зашифрованное сообщение, либо солнечный удар», — сказал он.
«Вы когда-нибудь слышали о каком-нибудь коде в офисе — секретном коде?» — спросил я, проработавший на этом посту всего два года. Редакторы-менеджеры приходят и уходят.
«Ничего, кроме разговорного языка, которым пишут эти дамы из специальных выпусков», — сказал Бойд. «Неужели это акростих?»
«Я тоже об этом думал, — сказал я, — но в первых буквах всего четыре гласные. Должно быть, это какой-то код».
«Попробуй разбить их на группы», — предложил Бойд. «Посмотрим… „Безрассудное колдовство“ — у меня не получается. „Приглушенный слух о шахте“ — должно быть, там есть подземный провод. „Темный, тихий, несчастный Ричмонд“ — нет причин так сильно критиковать этот город. „Существующий, великий, горячий“ — нет, не подходит. Позвоню Скотту».
Редактор отдела городских новостей приехал в спешке и решил попытать счастья. Редактор отдела городских новостей должен знать что-то обо всем; поэтому Скотт немного разбирался в шифровке.
«Возможно, это так называемый шифр с перевернутым алфавитом», — сказал он. «Я попробую. Кажется, что 'R' — самая часто используемая начальная буква, за исключением 'm'. Предполагая, что 'r' означает 'e', наиболее часто используемую гласную, мы меняем местами буквы — так».
Скотт быстро работал карандашом в течение двух минут, а затем показал первое слово, которое, по его мнению, соответствовало прочитанному — слово «Scejtzez».
«Отлично!» — воскликнул Бойд. — «Это фарс. Мой первый персонаж — русский генерал. Давай, Скотт».
«Нет, это не сработает», — сказал редактор отдела городских новостей. «Это, несомненно, код. Расшифровать его без ключа невозможно. Использовали ли когда-нибудь в офисе шифры?»
«Это как раз то, о чём я спрашивал», — сказал он. — «Подгоните всех, кто должен знать. Мы должны как-то до этого добраться. Кэллоуэй, очевидно, заполучил что-то важное, и цензор затянул гайки, иначе он бы не вставил туда столько всякой чепухи».
По всему офису «Энтерпрайза » была развязана сеть, в которую были захвачены те сотрудники, которые, благодаря своей мудрости, информации, природному интеллекту или стажу работы, могли знать о каком-либо коде, в прошлом или настоящем. Они собрались группой в городской комнате, я — в центре. Никто не слышал о коде. Все начали объяснять главному следователю, что газеты всё равно никогда не используют код — то есть, шифр. Конечно, материалы Associated Press — это своего рода код, скорее, сокращение, но…
Я всё это знал и сказал. Он спросил каждого, как долго тот работает в газете. Никто из них не получал зарплату из конверта «Энтерпрайза» дольше шести лет. Кэллоуэй проработал в газете двенадцать лет. «Попробуй обратиться к старине Хеффельбауэру, — сказал я, — он был здесь, когда Парк-Роу был картофельным полем».
Хеффельбауэр был настоящей легендой. Он был наполовину дворником, наполовину разнорабочим в офисе и наполовину сторожем — таким образом, он стал коллегой тринадцати с половиной портных.
Позванный, он явился, излучая свою национальность. «Хеффельбауэр, — сказал я, — вы когда-нибудь слышали о коде, который когда-то давно принадлежал вашему ведомству — о частном коде? Вы же знаете, что такое код, не так ли?»
«Да, — сказал Хеффельбауэр. — Конечно, я знаю, что такое кодекс. Да, примерно двенадцать или пятнадцать лет назад в их офисе был кодекс. У репортеров в их городской администрации он есть и здесь».
«Ах!» — воскликнул я. — «Мы сейчас на верном пути. Где это хранилось, Хеффельбауэр? Что ты об этом знаешь?»
«Иногда, — сказал слуга, — они хранят его в маленькой комнате за библиотекой».
«Ты сможешь его найти?» — с нетерпением спросил я. «Ты знаешь, где он?»
«Майн Готт!» — сказал Хеффельбауэр. "Как долго ты будешь работать с кодом? Ребортеры называют его маскитом. Но в тот день он бодался со своим главным редактором и..."
«О, он говорит о козе», — сказал Бойд. «Убирайся отсюда, Хеффельбауэр».
экипаж «Энтерпрайза» , обладавший слаженным умом и находчивостью, сгруппировался вокруг головоломки Кэллоуэя, тщетно размышляя над ее загадочными словами.
Затем вошел Веси.
Веси был самым молодым репортером. У него была грудь 32 дюйма, и он носил воротничок 14-го размера; но его яркий клетчатый костюм придавал ему солидности и не скрывал его местонахождения. Он носил шляпу так, что люди следовали за ним, чтобы посмотреть, как он ее снимает, будучи убеждены, что она висит на крючке, вбитом ему в затылок. Он никогда не расставался с огромной, узловатой тростью из твердой древесины с наконечником из немецкого серебра на кривой рукоятке. Веси был лучшим фотографом-мошенником в офисе. Скотт говорил, что это потому, что ни один живой человек не мог устоять перед личным триумфом, который он испытывал, отдавая свой снимок Веси. Веси всегда писал свои собственные новостные статьи, за исключением самых важных, которые отправлялись редакторам. Добавьте к этому тот факт, что среди всех жителей, храмов и рощ земли не существовало ничего, что могло бы смутить Веси, и его смутный очерк завершен.
Веси, подобно тому как это сделал бы «код» Хеффельбауэра, вмешался в круг шифровальщиков и спросил, что происходит. Кто-то объяснил с той полузнакомой снисходительностью, которую они всегда проявляли к нему. Веси протянул руку и забрал телеграмму из рук этого человека. Под защитой какого-то особого Провидения он всегда совершал подобные ужасные поступки и оставался невредимым.
«Это код, — сказал Веси. — У кого-нибудь есть ключ?»
«В офисе нет кодового замка», — сказал Бойд, потянувшись за сообщением. Веси сохранил его.
«Тогда старый Кэллоуэй всё равно ожидает, что мы это прочитаем, — сказал он. — Он, наверное, застрял на дереве или где-то ещё и всё это выдумал, чтобы пройти цензуру. Теперь всё зависит от нас. Чёрт! Как бы я хотел, чтобы меня тоже послали. Скажем так, мы не можем позволить себе ошибиться. „Уже предрешено, заранее спланировано, колдовство“ — хм».
Веси сел на угол стола и начал тихо насвистывать, нахмурившись, глядя на телеграмму.
«Давайте, пожалуйста, возьмем это», — сказал я. — «Нам нужно немедленно приступить к работе».
«Думаю, у меня есть информация по этому поводу», — сказал Веси. «Дайте мне десять минут».
Он подошёл к своему столу, бросил шляпу в мусорное ведро, распластался на груди, словно прекрасная ящерица, и принялся за карандаш. Остроумие и мудрость экипажа «Энтерпрайза» держались непринуждённо, улыбаясь друг другу и кивая в сторону Веси. Затем они начали обмениваться теориями о шифре.
Веси потребовалось ровно пятнадцать минут. Он принес мне блокнот с написанным на нем кодом.
«Я сразу почувствовал, в чем дело, как только увидел это», — сказал Веси. «Ура старому Кэллоуэю! Он обошел японцев и все газеты в городе, которые печатают литературу вместо новостей. Посмотрите сами».
Таким образом Веси изложил толкование кодекса:
Предрешено — заключение
Предварительно согласованная аранжировка
Безрассудный поступок
Колдовство — полночь
Само собой разумеется
Приглушенный — отчет
Ходят слухи, что
Мой — хозяин
Темная лошадка
Молчаливое большинство
Несчастные пешеходы *
Ричмонд — на поле
Существующие условия
Белый путь
Ожесточенная борьба
Грубая сила
Выберите — несколько
Обсуждаемый вопрос
Бурные времена
Нищие — описание
Йе — корреспондент
Ангел — ничего не подозревая
Неопровержимый факт.
«Это просто газетный английский, — объяснил Веси. — Я работаю репортером в « Энтерпрайзе» достаточно долго, чтобы знать его наизусть. Старый Кэллоуэй дает нам ключевое слово, и мы используем слово, которое следует за ним, точно так же, как и в газете. Перечитайте, и вы увидите, как легко они встают на свои места. А вот какое сообщение он хотел донести до нас».
Веси раздал еще один лист бумаги.
Договорились действовать в полночь, не говоря ни слова. Сообщается, что в поле боя будет брошено большое количество кавалерии и подавляющее большинство пехоты. Условия белые. Путь оспаривается лишь небольшим отрядом. Ставим под сомнение описание событий в газете Times . Ее корреспондент не осведомлен о фактах.
«Отлично!» — взволнованно воскликнул Бойд. «Куроки сегодня ночью пересечет Ялу и нападет. О, мы ничего не будем делать с листами, которые составляют эссе Аддисона, сделки с недвижимостью и результаты боулинга!»
«Мистер Веси, — сказал я своим веселым тоном, который вы должны расценивать как любезность, — вы серьезно поставили под сомнение литературный уровень газеты, в которой вы работаете. Вы также внесли существенный вклад в то, чтобы обеспечить нам самый большой „репортаж“ года. Я сообщу вам через день-два, будете ли вы уволены или оставлены на работе с более высокой зарплатой. Кто-нибудь, пришлите ко мне Эймса».
Эймс был главным, словно Маргарита с лепестками снега, яркая звезда среди тех, кто занимался переписыванием текстов. Он видел попытку убийства в муках от колик, вызванных зелёным яблоком, циклоны в летнем ветерке, потерянных детей в каждом мальчишке, крутящем волчок, восстание угнетённых масс в каждом брошенном в проезжающий автомобиль брошенном картофеле. Когда он не занимался переписыванием, Эймс сидел на веранде своей бруклинской виллы, играя в шашки со своим десятилетним сыном.
Эймс и «военный редактор» заперлись в комнате. Там лежала карта, испещренная маленькими булавками, обозначающими армии и дивизии. Их пальцы уже несколько дней чесались от желания переместить эти булавки вдоль извилистой линии реки Ялу. И вот, наконец, они это сделали; и огненными словами Эймс перевел краткое сообщение Кэллоуэя в шедевр на первой полосе, который заставил весь мир говорить. Он рассказал о тайных советах японских офицеров; полностью перечислил пламенные речи Куроки; пересчитал кавалерию и пехоту до одного человека и одной лошади; описал быстрое и бесшумное строительство моста у Стуйкаучена, через который легионы Микадо были брошены на застигнутого врасплох Зассулича, чьи войска были широко рассеяны вдоль реки. А битва! — ну, вы знаете, на что способен Эймс, если дать ему хотя бы один запах дыма в качестве основы. И в той же истории, обладая, казалось бы, сверхъестественными знаниями, он с ликованием раскритиковал самую глубокую и тяжеловесную газету Англии за ложное и вводящее в заблуждение описание предполагаемых передвижений Первой японской армии, опубликованное в номере за ту же дату.
Была допущена лишь одна ошибка, и это была вина оператора кабеля в Ви-джу. Кэллоуэй указал на неё после возвращения. Слово «great» в его коде должно было быть «gage», а дополняющие его слова — «of battle». Но Эймсу досталось «conditions white» (белые условия), и, конечно же, он истолковал это как снег. Его описание японской армии, пробирающейся сквозь снежную бурю, ослеплённой кружащимися хлопьями, было захватывающе ярким. Художники создали несколько эффектных иллюстраций, которые имели успех как изображения артиллерии, протаскивающей свои орудия сквозь сугробы. Но, поскольку атака произошла первого мая, «conditions white» вызвало некоторое веселье. Впрочем, для «Энтерпрайза» это не имело никакого значения .
Это было чудесно. И Кэллоуэй был чудесен в том, что заставил нового цензора поверить, что его словесный жаргон означает не более чем жалобу на нехватку новостей и просьбу о выделении дополнительных средств. И Веси был чудесен. А самое чудесное — это слова, и то, как они дружат друг с другом, часто ассоциируясь, пока даже в некрологе не упоминается об их расставании.
На следующий день редактор отдела городских новостей остановился у стола Веси, где репортер писал статью о человеке, сломавшем ногу, упав в угольную яму — Эймсу не удалось найти в ней мотив убийства.
«Старик говорит, что вашу зарплату повысят до двадцати долларов в неделю», — сказал Скотт.
«Хорошо, — сказал Веси. — Каждая мелочь важна. Скажите, мистер Скотт, что бы вы сказали: „Мы можем утверждать это без опасения успешного опровержения“ или „В целом это можно с уверенностью утверждать“?»
* Впоследствии мистер Веси объяснил, что логичным журналистским дополнением к слову «несчастный» когда-то было слово «жертва». Но, поскольку автомобили стали настолько популярны, правильным следующим словом теперь являются пешеходы. Конечно, в коде Кэллоуэя это означало пехоту.
ИСТОРИЯ СОВЕСТИ
Амброуз Бирс
Похоже, вся жизнь Амброуза Гвиннетта Бирса (1842–1914?), и каждое написанное им слово, были мрачными и циничными, за что он получил прозвище «Горький Бирс». Неудивительно, что наибольшего успеха он добился в мрачном мире сверхъестественной литературы, где его называют величайшим американским писателем ужасов, стоящим между Эдгаром Алланом По и Г. П. Лавкрафтом.
Родившись в округе Мейгс, штат Огайо, он вырос в Индиане со своей матерью и эксцентричным отцом, будучи десятым из тринадцати детей, имена которых начинались на букву А. Когда началась Гражданская война, он записался добровольцем и вскоре получил звание первого лейтенанта в армии Союза, приняв участие в битве при Шайло.
Он стал одним из самых важных и влиятельных журналистов в Америке, писал колонки для газеты Уильяма Рэндольфа Херста « San Francisco Examiner». Возможно, его самой мрачной книгой является разрушительная «The В «Словаре дьявола» (1911) он определил святого как «пересмотренного и отредактированного мертвого грешника», дружбу как «сделать неблагодарным», а рождение как «первую и самую ужасную из всех трагедий». Его самый известный рассказ, вероятно, «Случай на мосту через Оулс-Крик», в котором приговоренный к смерти заключенный считает, что его помиловали, — прямо перед тем, как веревка сломает ему шею. Он был трижды экранизирован и дважды снят для телевидения: Родом Серлингом для «Сумеречной зоны» и Альфредом Хичкоком для «Альфред Хичкок представляет».
В 1913 году он сопровождал армию Панчо Вильи в качестве наблюдателя. 26 декабря 1913 года он написал письмо другу. Затем он исчез — одно из самых известных исчезновений в истории, некогда столь же известное, как исчезновения судьи Кратера и Амелии Эрхарт.
Рассказ «История совести» впервые был опубликован в номере газеты San Francisco Examiner от 1 июня 1890 года ; в книжном формате он был впервые издан в сборнике « В разгар жизни: рассказы солдат и мирных жителей» (Нью-Йорк, GP Putnam's Sons, 1898); это расширенное издание сборника «Рассказы солдат и мирных жителей» (Сан-Франциско, ELG Steele, 1891) , включающее еще три рассказа .
ИСТОРИЯ СОВЕСТИ
Амброуз Бирс
я
Капитан Пэррол Хартрой стоял на передовом посту своего дозорного караула, тихо разговаривая с часовым. Этот пост находился на шоссе, которое пересекало лагерь капитана, в полумиле позади, хотя сам лагерь оттуда не был виден. Офицер, по-видимому, давал солдату какие-то инструкции — возможно, просто интересовался, все ли спокойно стоят впереди. Пока они разговаривали, к ним со стороны лагеря подошел мужчина, небрежно насвистывая, и был тут же остановлен солдатом. Это был явно гражданский — высокий человек, грубо одетый в самодельную одежду желто-серого цвета, называемую «ореховой», которая была единственной мужской одеждой в последние дни Конфедерации. На голове у него была мешковатая фетровая шляпа, когда-то белая, из-под которой свисали клочки неровных волос, по-видимому, незнакомых ни с ножницами, ни с расческой. Лицо мужчины было довольно примечательным; Широкий лоб, высокий нос и тонкие щеки, рот был невидим в густой темной бороде, которая казалась такой же запущенной, как и волосы. Глаза были большими и обладали той неподвижностью и сосредоточенностью, которые так часто характеризуют вдумчивый ум и волю, нелегко отвлекающуюся от своей цели — так говорят физиогномисты, у которых такие глаза. В целом, это был человек, за которым хотелось наблюдать и который наблюдал бы за тобой. Он нес трость, свежесрубленную в лесу, а его потрепанные сапоги из коровьей кожи были покрыты белой пылью.
«Покажите свой пропуск», — сказал федеральный солдат, возможно, несколько властнее, чем ему казалось необходимым, если бы он не находился под пристальным взглядом своего командира, который, скрестив руки, наблюдал за происходящим с обочины дороги.
«Я был бы рад, если бы вы меня приняли, генерал», — спокойно сказал путник, доставая из кармана пальто бумагу. В его тоне было что-то — возможно, легкий оттенок иронии — что делало его возведение своего противника в высокий ранг менее приятным для этого достойного воина, чем это обычно бывает при повышении по службе. «Вы все довольно привередливы, я полагаю», — добавил он более примирительным тоном, словно извиняясь за задержку.
Прочитав пропуск, солдат, положив винтовку на землю, без слов вернул документ, взял оружие на плечо и вернулся к своему командиру. Гражданский прошел мимо посередине дороги, и, пройдя несколько ярдов через окружающие его территории Конфедерации, снова начал свистеть и вскоре скрылся из виду за поворотом дороги, которая в этом месте уходила в редкий лес. Внезапно офицер отпустил руки от груди, вытащил револьвер из-за пояса и рванулся вперед в том же направлении, оставив своего часового в изумлении на посту. Дав различным видимым формам природы торжественное обещание быть проклятыми, этот джентльмен вновь принял невозмутимый вид, который, как считается, подобает состоянию бдительной военной сосредоточенности.
II
Капитан Хартрой командовал независимым подразделением. Его отряд состоял из пехотной роты, кавалерийского эскадрона и артиллерийского взвода, выделенных из армии, к которой они принадлежали, для защиты важного ущелья в горах Камберленд в Теннесси. Командованием командовал полевой офицер, выдвинутый из рядов, где он спокойно служил до тех пор, пока его не «обнаружили». Его пост был чрезвычайно опасным; его защита подразумевала большую ответственность, и ему мудро были предоставлены соответствующие дискреционные полномочия, тем более необходимые из-за его удаленности от основной армии, нестабильного характера его коммуникаций и беззакония со стороны вражеских нерегулярных войск, заполонивших этот регион. Он сильно укрепил свой небольшой лагерь, который включал в себя деревню из полудюжины домов и сельский магазин, и собрал значительное количество припасов. Нескольким местным гражданским лицам, известным своей лояльностью, с которыми было желательно вести торговлю и услугами которых он иногда пользовался различными способами, он выдавал письменные пропуска, разрешающие им находиться на его территории. Легко понять, что злоупотребление этой привилегией в интересах врага могло повлечь за собой серьезные последствия. Капитан Хартрой отдал приказ о том, что любой, кто злоупотребит ею, будет немедленно расстрелян.
Пока часовой проверял пропуск гражданского лица, капитан внимательно разглядел последнего. Ему показалось, что его внешность знакома, и поначалу он не сомневался, что именно ему выдал пропуск, что и удовлетворило часового. Лишь когда мужчина скрылся из виду и слуха, его личность была раскрыта благодаря внезапному озарению, которое он вспомнил. С присущей солдату быстротой решения офицер действовал, исходя из этого откровения.
III
Для любого человека, кроме исключительно самообладающего, появление офицера армии в грозной одежде, держащего в одной руке меч в ножнах, а в другой — взведенный револьвер и несущегося в яростной погоне, несомненно, вызывает сильное беспокойство; для человека, на которого в данном случае была направлена погоня, это, казалось, не оказало иного эффекта, кроме как несколько укрепило его спокойствие. Он мог бы легко скрыться в лесу справа или слева, но выбрал другой путь — повернулся и спокойно посмотрел на капитана, сказав, когда тот подошел: «Думаю, вы хотите мне что-то сказать, но забыли. Что бы это было, сосед?»
Но «сосед» не ответил, будучи занят недружелюбным поступком — он накрыл его взведенным пистолетом.
«Сдавайтесь, — спокойно, насколько позволяла легкая одышка от напряжения, — или умрете».
В этом требовании не было никакой угрозы: всё дело было в самом деле и в способах его выполнения. В холодных серых глазах, скользящих по стволу оружия, тоже было что-то не совсем обнадеживающее. На мгновение двое мужчин молча смотрели друг на друга; затем гражданский, без тени страха — с таким же явным безразличием, как и при выполнении менее строгого требования часового — медленно вытащил из кармана бумагу, которая удовлетворила этого смиренного чиновника, и протянул её, сказав:
«Я думаю, что эта парша от мистера Хартроя…»
«Пропуск поддельный», — перебил офицер. «Я капитан Хартрой, а вы — Драмер Брун».
Нужно было обладать острым зрением, чтобы заметить легкую бледность лица мирного жителя при этих словах, и единственным другим проявлением, свидетельствующим об их значимости, было произвольное расслабление большого и указательного пальцев, державших оскверненную бумагу, которая, упав на дорогу, была незаметно скатилась по легкому ветру, а затем замерла, покрытая пылью, словно в знак унижения за ложь, которую она несла. Мгновение спустя мирный житель, все еще неподвижно глядя в ствол пистолета, сказал:
«Да, я Драмер Брун, шпион Конфедерации и ваш пленник. Как вы скоро убедитесь, при мне имеется план вашего форта и его вооружения, информация о распределении ваших людей и их численности, карта подходов с указанием расположения всех ваших аванпостов. Моя жизнь по праву принадлежит вам, но если вы хотите, чтобы она была отнята у вас более формальным способом, чем вашей собственной рукой, и если вы готовы избавить меня от унижения марша в лагерь под дулом вашего пистолета, я обещаю вам, что не буду сопротивляться, не буду убегать и не буду протестовать, а подчинюсь любому наложенному на меня наказанию».
Офицер опустил пистоль, снял его с курка и сунул за пояс. Брун сделал шаг вперед, протянув правую руку.
«Это рука предателя и шпиона», — холодно сказал офицер и не взял её. Другой поклонился.
«Пойдемте, — сказал капитан, — в лагерь; вы умрете только завтра утром».
Он повернулся спиной к пленнику, и эти двое загадочных людей вернулись назад и вскоре прошли мимо часового, который выразил свое общее мнение, отдав своему командиру ненужный и преувеличенный салют.
IV
Рано утром после этих событий двое мужчин, захватчик и пленник, сидели в палатке первого. Между ними стоял стол, на котором среди множества писем, официальных и личных, написанных капитаном ночью, лежали компрометирующие документы, найденные на шпиона. Этот джентльмен провел ночь в соседней палатке без охраны. Оба, позавтракав, теперь курили.
«Мистер Брун, — сказал капитан Хартрой, — вы, вероятно, не понимаете, почему я узнал вас в вашем маскированном виде и откуда мне было известно ваше имя».
«Я не стремился учиться, капитан», — сказал заключенный со спокойным достоинством.
«Тем не менее, я хотел бы, чтобы вы знали — если эта история вас не обидит. — Вы поймете, что я знаю о вас с осени 1861 года. В то время вы были рядовым в полку из Огайо — храбрым и верным солдатом. К удивлению и горю ваших офицеров и товарищей, вы дезертировали и перешли на сторону врага. Вскоре после этого вы были захвачены в стычке, опознаны, преданы военному суду и приговорены к расстрелу. В ожидании исполнения приговора вас держали без ограничений в товарном вагоне, стоявшем на обочине железной дороги».
«В Графтоне, штат Вирджиния», — сказал Брун, стряхивая пепел с сигары мизинцем руки, державшей её, и не поднимая глаз.
«В Графтоне, штат Вирджиния, — повторил капитан. — В одну темную и бурную ночь солдат, только что вернувшийся с долгого, изнурительного марша, был поставлен на стражу над вами. Он сидел на коробке из-под крекеров внутри вагона, у двери, с заряженной винтовкой и примкнутым штыком. Вы сидели в углу, и его приказ был убить вас, если вы попытаетесь подняться».
«Но если бы я попросил встать, он мог бы позвать капрала из караула».
«Да. По мере того как долгие часы молчания стихали, солдат поддавался воле природы: он сам заслужил смертную казнь за сон на посту».
«Ты это сделал».
«Что?! Ты меня узнаешь? Ты же меня всегда знал?»
Капитан встал и расхаживал по своей палатке, явно взволнованный. Его лицо раскраснелось, серые глаза потеряли тот холодный, безжалостный взгляд, который они демонстрировали, когда Брун увидел их поверх ствола пистолета; они чудесным образом смягчились.
«Я узнал вас, — сказал шпион с присущим ему спокойствием, — в тот момент, когда вы предстали передо мной, требуя моей сдачи. В сложившихся обстоятельствах было бы неуместно вспоминать об этом. Возможно, я предатель, конечно, шпион; но я не хотел бы показаться просителем».
Капитан остановился и повернулся лицом к пленнику. В его голосе, когда он снова заговорил, слышалась какая-то странная хрипотца.
«Господин Брюн, кем бы ни была ваша совесть, вы спасли мне жизнь ценой собственной. До вчерашнего дня, когда я увидел вас, когда вас остановил мой часовой, я считал вас мертвым — думал, что вы постигла участь, которой вы могли бы легко избежать, если бы совершили преступление против меня. Вам нужно было лишь выйти из машины и оставить меня, чтобы занять свое место перед расстрельной командой. У вас было божественное сострадание. Вы пожалели мою усталость. Вы позволили мне поспать, присматривали за мной, и когда приблизилось время прибытия сменщика, который должен был обнаружить меня в преступлении, вы осторожно разбудили меня. Ах, Брюн, Брюн, это было сделано хорошо — это было великолепно — это…»
Голос капитана дрогнул; слезы текли по его лицу, блестя на бороде и груди. Вернувшись на свое место за столом, он уткнулся лицом в руки и зарыдал. Воцарилась тишина.
Внезапно послышался чистый гул горна, возвещавшего о начале «собрания». Капитан вздрогнул и поднял мокрое лицо от рук; оно стало ужасно бледным. Снаружи, на солнце, доносились звуки выстраивающихся в строй солдат; голоса сержантов, объявляющих перекличку; стук барабанщиков, готовящихся к бою. Капитан снова заговорил:
«Мне следовало признаться в своей вине, чтобы рассказать историю о вашей великодушии; это могло бы принести вам помилование. Я сто раз собирался это сделать, но стыд помешал. Кроме того, ваш приговор был справедливым и праведным. Что ж, прости меня Бог! Я ничего не сказал, и вскоре мой полк был отправлен в Теннесси, и я больше ничего о вас не слышал».
«Всё было в порядке, сэр, — сказал Брун без видимых эмоций; — я сбежал и вернулся к своему знамени — знамени Конфедерации. Хотелось бы добавить, что перед тем, как дезертировать со службы в федеральной армии, я настойчиво просил об увольнении по причине изменения убеждений. В ответ я получил наказание».
«Ах, если бы я понес наказание за свое преступление — если бы ты не даровал мне жизнь, которую я принял без благодарности, — ты бы не оказался снова в тени и под угрозой смерти».
Пленник слегка вздрогнул, и на его лице появилось выражение беспокойства. Можно было бы сказать, что он был удивлен. В этот момент у входа в палатку появился лейтенант, адъютант, и отдал честь. «Капитан, — сказал он, — батальон сформирован».
Капитан Хартрой пришёл в себя. Он повернулся к офицеру и сказал: «Лейтенант, идите к капитану Грэму и скажите, что я приказываю ему принять командование батальоном и выстроить его перед бруствером. Этот джентльмен — дезертир и шпион; его следует расстрелять в присутствии войск. Он будет сопровождать вас, без привязи и охраны».
Пока адъютант ждал у двери, двое мужчин внутри палатки встали и обменялись торжественными поклонами, после чего Брун немедленно удалился.
Через полчаса старый негр-повар, единственный оставшийся в лагере, кроме командира, так испугался звука ружейного залпа, что уронил котёл, который поднимал из костра. Если бы не его смятение и шипение, которое издавало содержимое котла среди углей, он мог бы также услышать, совсем рядом, единственный выстрел из пистолета, которым капитан Хартрой отрекся от жизни, которую по совести больше не мог сохранить.
В соответствии с условиями записки, которую он оставил офицеру, сменившему его на посту командующего, он был похоронен, как дезертир и шпион, без воинских почестей; и в торжественной тени горы, которая больше не знает войны, оба покоятся в давно забытых могилах.
ПРИЛИВ
ДЖОН П. МАРКУАНД
ОДНАЖДЫ ОПИСАННЫЙ Джон Филлипс Маркуанд (1893–1960), которого журнал Life назвал «самым успешным романистом в Соединенных Штатах», был плодовитым автором рассказов, в основном для журнала The Saturday Evening Post , одного из самых популярных и высокооплачиваемых журналов в стране.
После окончания Гарварда он начал свою литературную карьеру в качестве репортера в газете Boston Evening Transcript , а затем некоторое время работал в журнальном отделе New York Tribune . Он устроился копирайтером в рекламное агентство J. Walter Thompson, заменив Ричарда Коннелла, выдающегося автора многочисленных рассказов, включая часто включаемый в антологии «Самая опасная игра».
Маркуанд обратился к более длинным формам, публикуя романы по частям (снова в журнале The Saturday Evening Post ) и романы, многие из которых представляли собой социальные сатиры, действие которых в основном разворачивалось в несколько клаустрофобной атмосфере бостонского высшего общества. Он передал рукопись своему литературному агенту, которую она назвала «безюморной фантазией», посоветовав ему положить её в ящик стола и забыть о ней. После публикации по частям в The Saturday Evening Post в 1936–1937 годах, роман «Покойный Джордж Эпли» был издан в книжном формате в 1937 году и получил Пулитцеровскую премию 1938 года как лучший роман года. Вскоре за этим успехом последовал роман «Г.М. Пулхэм, эсквайр» в 1941 году, который был почти идентичен по структуре и тону « Покойному Джорджу Эпли».
Его первый коммерческий успех пришел благодаря серии книг о мистере Мото, японском шпионе. Первая книга серии называлась «Без героя» (публиковалась по частям в журнале The Saturday Evening Post в 1935 году и издана в книжном формате в том же году; позже она была переименована в «Твоя очередь, мистер Мото» , чтобы использовать известное имя этого постоянного персонажа). За следующие восемь лет вышло еще четыре романа о Мото, но после нападения Японии на Перл-Харбор 6 декабря 1941 года публикация романа « Последний смех, мистер Мото» в начале 1942 года положила конец серии. Маркуанд все же опубликовал еще один роман о мистере Мото, «Остановка: Токио» , в 1957 году.
Книги послужили основой для популярной серии из восьми фильмов с Питером Лорре в главной роли, начиная с «Спасибо, мистер Мото» (1937), хотя они имели мало общего с романами. В книгах он часто был холодным и безжалостным шпионом, а в фильмах его превратили в мягкого и сдержанного детектива, похожего на Чарли Чана. Позднее дополнение к серии, « Возвращение мистера Мото» (1965) с Генри Сильвой в главной роли, не имело успеха. Последний роман о Мото был экранизирован под названием «Остановка в Токио» (1957), но персонаж был исключен.
Рассказ «Прилив» был впервые опубликован в номере журнала The Saturday Evening Post от 8 октября 1932 года ; он впервые вошёл в сборник «Тридцать лет» (Бостон, издательство Little, Brown, 1954).
ПРИЛИВ
ДЖОН П. МАРКУАНД
Иногда, в душной летней жаре в Дир-Боттом, Скотт Маттайе мог вспомнить прилив; а иногда, когда ему было до этого до духа, он мог даже рассказать о том, как пробирался через враждебную страну, чтобы найти заблудившуюся армию, и как битва при Геттисберге могла бы сложиться совсем иначе, если бы его конь не захромал. В такой час, после второго бокала, старик выпрямлялся за столом, и его голос, слегка надломленный, но мягкий и нежно протяжный, поднимался над жужжанием мотыльков, которые порхали вокруг мерцающих свечей, словно воплощения тихих звуков теплой, темной ночи за окном.
«Вы меня понимаете, господа?» — спрашивал он. «Я имею в виду, конечно же, нехватку кавалерии на начальных этапах этого сражения — кавалерии, глаз и ушей. И я имею в виду, прежде всего, временное отсутствие — и я утверждаю, что это справедливое и неизбежное отсутствие — нашего кавалерийского генерала, в штабе которого мне выпала честь служить. Я имею в виду этого бессмертного героя, господа, генерал-майора Дж. Э. Б. Стюарта — Красавчика Стюарта — в Армии Северной Вирджинии Конфедеративных Штатов Америки — величайшего кавалерийского командира в этой армии, господа, что, конечно же, равносильно тому, чтобы сказать, величайшего кавалерийского лидера в истории мира».
Он не преувеличивал, когда говорил это. На него осталось какое-то впечатление, которое неподвластно времени. Он улыбался из-под своих свисающих белых усов, словно хранил тайну, и эта тайна действительно хранилась. Странные, несвязанные между собой мгновения проносились перед ним, как тени мотыльков на стене: шляпы с перьями, сапоги из желтой кожи выше колена, девушки, срезающие пуговицы с серых пальто, яичный ликер, вирджинская ветчина, чернокожие мальчишки, танцующие «бак-энд-винг» под светом фонаря, поцелуй, прядь волос, Бауэр, Фредерик, Винчестер, прилив.
«Прилив, — сказал он, — всё это было случайностью и стечением времени».
Было ясно, о чём он думает, хотя его слова имели свойство блуждать, когда его разум блуждал в лабиринтах исчезнувшего мира. Он возвращался к тем часам, когда волна Конфедерации перехлестнула Потомак, достигнув пика войны. Он думал о Роузерс-Форде и захваченном обозе у Куксвилла — искорёженные железные рельсы, шатающиеся лошади, люди, шатающиеся в седле, опьянённые сном. Он думал о шпионе и о последнем крупном рейде Стюарта. Армия Северной Вирджинии вступала в Пенсильванию. Ли и Лонгстрит спорили о планах.
«Сэмми, — сказал он маленькому мальчику-повару, — принеси джентльмену угощение… Ну, Геттисберг, конечно же, мы бы их разгромили, если бы Стюарт был там. Я бы его забрал — да, конечно. Если бы эта лошадь не захромала под Восточным Берлином, я бы, конечно, забрал ее. Если бы я не остановился у каменного дома у дороги. Дело о шпионаже, понимаете, — мерзкое, отвратительное дело… Я тоже несу ответственность, господа. Все это было случайностью и стечением времени».
Он не добавил, что чуть не погиб хладнокровно в этом квадратном каменном доме.
—
Он видел начало и знал, что в этом замешана рука судьбы, хотя это произошло более шестидесяти лет назад. Стюарт поглаживал свою густую бороду, как делал это, когда его что-то тревожило. Было прохладное раннее летнее утро, первый день июля. Головы лошадей были поникшими, а лица — бесстрастными от недосыпа.
«Маттай, — говорил Стюарт, — я заблудился. Эрли ушел. Все ушли. Я уже отправил трех офицеров. Иди и ты, найди армию. Видишь эту карту? Мы здесь. Езжай в сторону того места, Геттисберга, вон там. Продолжай ехать, пока не найдешь его».
Он помнил, что это был прекрасный день. Поля были зелеными и свежими с начала лета, а земля была богаче, чем у него дома. Это была страна прекрасных, холмистых полей пастбищ, пшеницы и кукурузы, аккуратных изгородей, опрятных домов и компактных, не слишком щедрых деревьев. Это была земля, бескомпромиссно изобильная, но без радушного приема. Но больше всего ему запомнилась тяжесть усталости. После двух дней непрерывного марша люди лежали изможденные, с уздечками в руках, наблюдая за лошадьми, которые стояли слишком уставшие, чтобы есть. В повозках янки, которые они захватили, была еда. Он видел белые крыши повозок в конце дороги, но многие из них были слишком уставшими, чтобы есть.
В то время Скотт Маттайе был словно сделан из железа и сырой кожи, но он был очень уставшим.
«Армия, сэр?» — спросил он. «Какая армия, сэр?»
Его вопрос рассмешил Стюарта, и этот смех доносился из глубины души. Он находился во враждебной стране, а его колонна была слишком измотана, чтобы двигаться дальше. Он был потерян и обеспокоен, и не спал ни часа последние три дня. И всё же генерал, казалось, не чувствовал никакой усталости. То, как он носил пояс, наклон пера на шляпе, угол наклона плаща на одном плече — всё это придавало его снаряжению вид свежего, как в начале пути. В генерале никогда ничего не увядало.
— Какая армия? — спросил он. — Ну, я не собираюсь прямо сейчас сталкиваться с федеральными войсками. Я бы предпочел встретиться с Армией Северной Вирджинии под командованием генерала Роберта Э. Ли, которая сейчас ведет вторжение в Пенсильванию и должна положить конец этой войне. Я оторван от реальности, и мне это не нравится — не сейчас. Они где-то там — где-то.
Он махнул рукой в сторону юго-запада, но не было ни пыли, ни дыма, ни звука; только открытые, холмистые поля, простирающиеся до горизонта в спокойном свете раннего утра. Эта тишина была подобна тревожному подозрению, что что-то пошло не так. Только тревога могла заставить Стюарта говорить так откровенно.
«Корпус должен объединиться, — сказал он, — и мы должны быть впереди. Должно быть сообщение, понимаете?… С вашей лошадью все в порядке?»
Лошадь Скотта была светло-гнедой масти, вся покрытая потом и пылью.
«Он измотан, сэр, — сказал Скотт. — Но, я думаю, он ничем не уступает любому другому в этой колонке, сэр».
«Снимите одеяла и седло, — сказал Стюарт. — Убейте его, если придётся, но явитесь к генералу Ли, понимаете? Попросите приказ и новую лошадь, чтобы вернуться».
«Да, сэр», — сказал Скотт. «Где я вас найду, сэр?»
«Мы здесь отдохнем два часа, — сказал Стюарт. — Затем мы отправимся в Карлайл. Остерегайтесь кавалерии и не попадитесь. Мы потеряли слишком много людей из штаба. До свидания».
У Скотта Маттея оставались лишь впечатления от мелочей, а все величественные пейзажи казались ему гораздо менее значимыми, пока все его воспоминания о лагере и биваке не свелись к пустякам. Тела людей, звук марширующих войск и стрельбы стали частью его жизни и растворились в монотонности дней, но запах копченого бекона в дыму, голос или визг лошади — всё это было словно вчера. Он помнил, как его одеяла безвольно расстилались на задней части штабного фургона, словно конечности мертвеца. В этот момент он мельком увидел среди них тонкую серую ткань. Это был его новый форменный мундир, который он планировал надеть в Вашингтоне, будучи уверенным, что Вашингтон возьмут.
Его заставил надеть его импульс, сотканный из различных мыслей: мысль о том, что он может никогда его не надеть из-за случайности или кражи, желание выглядеть в стране противника как джентльмен и убеждение, что штабной офицер должен выглядеть наилучшим образом. Сюртук имел светло-коричневые отвороты, как у штабного офицера. Хотя он был мятым и еще влажным после купания в Потомаке, он был очень хорошо сшит. Он пристегнул к нему пояс, саблю и пистолет — прекрасное оружие с рукоятью из слоновой кости, которое он взял у полковника-янки в Сентвилле. Его седло было янкинским; даже на его лошади была американская клеймо, но его сюртук был ричмондского производства, купленный на двести пятьдесят долларов государственными банкнотами.
«Джерри, — сказал он лошади, — наступи. Нам не повезёт». Затем он вспомнил, что животное вздыхает почти так же, как человек.
Он рысью проехал по дороге мимо поста, и через полмили встретил патруль, возвращавшийся обратно. Он знал офицера. Это был Трэвис Грин из Мэриленда, и Скотту он всегда нравился. Ему нравилось, как тот обращался с лошадьми; в нем было что-то, чему Скотт всегда доверял — откровенность, сочувствие.
«Трэв, — сказал он, — ты что-нибудь там видел?»
Трэв покачал головой и усмехнулся. Уголки его тонких губ сморщились.
«Нет, — ответил он. — Куда ты направляешься?»
«Сообщение», — сказал Скотт.
«Похоже, генерал начинает нервничать, — сказал Трэв. — Только штаб передает сообщения. Ты далеко не продвинешься со своей старой болтуньей. Он очень силен».
«Ну, парень, — сказал Скотт, — это животное может неделю не сдаваться. Ему просто не терпится убежать. Парень, ты никогда не видел набега. Это всего лишь пустяки до сих пор».
«Куда мы направляемся?» — спросил другой. «Думаю, ты не знаешь».
Скотт осознал важность своих знаний и улыбнулся. «Как бы тебе хотелось знать? — сказал он. — Куда хочет Красавица Стюарт. Вот куда. Если подумать, мне кажется, ты всегда задаешь вопросы».
«Дерзкий, да?» — сказал Трэв. «Полагаю, ты сейчас звонишь и звонишь, чтобы отремонтировать своё новое пальто. Я бы принял тебя за настоящего американца, если бы не это пальто».
— Не могли бы вы? — спросил Скотт. — Ну, спросите у красавчика Стюарта, куда я иду. Он, несомненно, с удовольствием вам расскажет и посоветуется. До встречи. До свидания.
Затем, почти не задумываясь, он вытащил часы из кармана брюк. Это были прекрасные, тяжелые часы-репетайп.
«Трэв, — крикнул он, — оставь это себе, а если я не вернусь, отправь в Дир-Боттом, я буду тебе очень благодарен».
Он все еще слышал их голоса, тихие и приятные, и помнил, как Трэв вздрогнул, когда потянулся и схватил часы.
«В Дир-Боттом? Конечно! Я горжусь твоей уверенностью», — сказал он. «До свидания!»
Скотт Маттайе ослабил крепление револьвера в кобуре и снова заставил лошадь бежать рысью, но не быстро, так как ему нужно было сохранить силы животного, а лошадь устала.
«Джерри, — сказал он, — не торопись».
Затем, произнеся это слово, он понял, что совершил ошибку. В кармане у него было триста долларов конфедеративными купюрами, которые в Дир-Боттоме пригодились бы ему больше, чем часы; а теперь, из-за сентиментального порыва, он не мог оценить пройденное расстояние, кроме как по инстинкту и солнцу. Он знал, что с хорошей лошадью и знанием дороги можно целый день проехать сквозь вражескую армию. Он достаточно насмотрелся на рейды вокруг Макклеллана и Поупа, чтобы презирать кавалерию янки. Он мог безопасно уйти от полка кавалерии янки.
Но теперь он почувствовал разницу. Раньше он путешествовал в одиночку по дружелюбной стране, где царили беспорядочные заросли лесов и поля. Приветливые люди махали ему рукой, девушки приносили молоко. Его лошадь была словно резервуар неиспользованной силы, но теперь она устала. В рыси не было ни прыгучести, ни малейшего желания ускорить шаг, и сама местность была чужой. На полях Пенсильвании было изобилие, как и на холмистой местности вдоль Шенандоа, но в этом изобилии не было щедрости. В тщательно вырытых бороздах и обилии этой земли чувствовалась та же зловещая угроза, которую он видел в армиях, возникших на ней.
В этой враждебной стране таилась угроза, ибо всё наблюдало за ним. Он чувствовал, как ненависть в этой стране нарастает, словно волна. Солнце, отражаясь в окнах маленьких фермерских домов, делало эти окна похожими на глаза, отражающие ненависть невидимых лиц, устремлённых в сторону дороги. И неопределённость времени давила на него, потому что он не знал времени. Эта неопределённость заставила его вспомнить собственную неопределённость Стюарта. «Время», — говорили топот копыт его лошади, жужжание насекомых и шелест зерна говорили о том текучем, невидимом принципе, который связывает жизнь и смерть.
Звук заставил его натянуть поводья, и лошадь остановилась, послушная и неподвижная. Это был быстрый, металлический щелчок из-за группы небольших деревьев у поворота, который закрывал ему обзор справа. Револьвер был взведен в его руке, он сидел, уставившись в него и прислушиваясь. Он не понимал, что говорит, пока не услышал свой собственный голос.
«Фу», — услышал он собственное бормотание.
Мужчина в комбинезоне пропалывал картофельное поле чуть за поворотом. Он обернулся и уставился на Скотта.
«Доброе утро, друг, — сказал Скотт. — Похоже, утро выдалось прекрасным».
Мужчина плюнул на картофельную горку. «Я тебе не друг, — сказал он, — и никому из вас не подружусь».
Скотт рассмеялся. «Что ж, мистер, — сказал он, — я не желаю вам зла, поэтому и говорю „друг“. Я лишь хочу спросить, не могли бы вы сообщить мне время».
«Вам бы это принесло утешение, — спросил другой, — если бы вы знали время?»
— Да уж, — сказал Скотт, всё ещё улыбаясь. — Мне бы очень хотелось это знать.
Голос мужчины стал громче.
«Тогда я скорее умру, чем скажу тебе, ты, ниггер-торговец-вор! Двое моих сыновей умерли, и я скорее умру, чем подниму руку, чтобы хоть немного утешить твою участь! Я лишь надеюсь, что твое время коротко, и я увижу, как гниет твоя туша! А теперь уходи!»
Скотт Маттайе пустил лошадь рысью и, изумлённый, помчался по дороге. Он видел, как другие мужчины останавливались, чтобы посмотреть на него с обочины. Женщины смотрели из дверных проёмов. Дети, увидев его, вбегали с криками. Он больше не останавливался, чтобы спросить, сколько времени.
Он не останавливался, пока его лошадь не захромала. К тому времени яркое утреннее солнце палило его фетровую шляпу с перьями, а перед ним раскинулись сельскохозяйственные угодья, прекрасные, как на картине, на удивление далекие от войны. Лошадь захромала так внезапно, что можно было подумать, будто в нее выстрелили — споткнулась, резко фыркнула от боли, и она захромала. После того как Скотт Маттайе слез с седла, ему не потребовалось и полминуты, чтобы убедиться, что с лошадью покончено, и, хотя он стал черствым к страданиям животных, его охватила печаль.
Он вспомнил, что дорога спускалась к броду через ручей. За бродом она снова поднималась вверх, мимо изрытой колеями дороги, которая вела к квадратному дому из темно-серого известняка, расположенному примерно в ста ярдах от дороги.
Этот дом на небольшом возвышении всегда всплывал в его памяти как отстраненно приятный: тяжелые дымоходы, окна с маленькими стеклами, изящный арочный дверной проем, словно из прошлого. Ему всегда казалось, что он олицетворяет доброту и трезвую, достойную жизнь, и в нем нет и следа чего-либо зловещего или странного. За домом стоял длинный коровник, по бокам от которого ровными рядами росли молодые яблони. Он смотрел на него полминуты, затем зацепил уздечку за руку и медленно пошел, хромая на лошадь.
«Джерри, — сказал он, — я оставлю тебя там».
Окна были пустыми и безразличными, когда он шел по переулку, и все вокруг молчало — слишком молчало.
«Здравствуйте», — позвал он. «Есть кто-нибудь дома?»
Звук его голоса словно разрушил заклинание. Две пастушьи собаки бросились на него, рыча. Дверь захлопнулась, и к ним подбежал старик с палкой в руках — воплощение невероятной силы, наполовину стертой от старости. Белая рубашка, голые, тощие руки и тонкая белая борода до середины груди, но больше всего Скотт запомнил его рост. Он был очень высоким.
«Дедушка!» — услышал он детский голосок из дома. «Не берись за это, дедушка! Если возьмешься, тебя ждет еще большая беда!»
Шум собак, казалось, затих. Все его воспоминания о скотном дворе словно исчезли, оставив лишь эту фигуру старика — то, что никогда не забудешь. Старик дышал слишком тяжело. Его рубашка, вязаные подтяжки и мешковатые брюки ничуть не умаляли его достоинства. Что-то в его лице делало бороду похожей на пепел над раскаленными углями — подвижное, сильное лицо. Лоб был высоким. Глаза — спокойными, стальными, голубыми. Скотт Маттайе снял шляпу и поклонился, хотя мужчина был невзрачным и никак не похожим на джентльмена.
«Я вмешиваюсь, сэр, — сказал он. — Моя лошадь… она сломалась. Я думаю, что…»
«Мэри Брин!» — крикнул старик. «Ты, Мэри Брин!»
Из дома выбежала девочка — ей было не больше тринадцати лет. Ее клетчатое платье, лицо и глаза выглядели бледными; выцветшие желтые косички хлопали по плечам.
«Мэри Брин, — сказал старик, — поставь эту лошадь… Я поспешил, как и всегда буду, служить Господу… Молодой человек, иди со мной. Это день славы».
Скотт Маттайе на мгновение растерянно уставился на него.
«Поставьте того коня, — сказал старик, — и наденьте седло на ожидающего вас гнедого коня… Вам обязательно понадобится еще один конь. А теперь, пожалуйста, следуйте за мной».
«Боже мой, сэр, — сказал Скотт. — С большим удовольствием. Конечно, я с радостью соглашусь и на другое животное. Извините. Не могли бы вы сообщить мне время?»
Войдя в дом, он ничего не предчувствовал. За время войны он повидал достаточно странных людей и мест. Волна войны заставляла его ночевать на захудалых кухнях и в конюшнях, или, столь же странно, переносила в столовые плантационных домов, где он соприкасался с жизнями, которых ему больше никогда не суждено было коснуться. Он не стал придавать словам старика никакого значения, кроме того, что они были дружелюбными. Эта дружелюбность вернула Скотту уверенность в неизбежной судьбе, и он поправил пояс и отряхнул пальто.
«Да, — снова сказал старик, — это день славы. Я рад, что дожил до него, потому что я старею».
Кухня была очень чистой. На плите гудел чайник, отчего пар наполнял воздух приятной влажностью. Стояли два крепких деревянных стула и стол из сосны, но первое, что он заметил, было прерывистое, торопливое тиканье часов, заглушавшее гудок кипящей воды. Он повернулся, чтобы взглянуть на них, стоявших на полке между двумя окнами. Потрепанные часы в корпусе из шпонированного красного дерева — он мог закрыть глаза и все еще видеть их. Было всего одиннадцать.
«Нет, — сказал старик, — не здесь. Гостиная находится вон там».
Он открыл дверь в прихожую, и Скотт улыбнулся, забавляясь формальностью, которая привела его в гостиную. Он мельком взглянул на себя в зеркало в прихожей; его лицо было худым и загорелым; и, к его удовольствию, пальто сидело на нем очень хорошо.
«Вот, пожалуйста, — сказал старик, — и мы благодарим вас за то, что вы здесь».
Он открыл дверь гостиной, разговаривая с Скоттом, и тот почувствовал запах свежего сигарного дыма, перед глазами мелькнули расплывчатые силуэты дивана из конского волоса и выцветших цветочных обоев, но комнату он видел лишь наполовину. На секунду — время, вероятно, было коротким — он замер на пороге, словно окаменев.
На журнальном столике лежали сабля и револьвер, а за столиком, куря сигару, с полурасстегнутым пальто и черной шляпой, надвинутой на глаза, сидел федеральный майор. В тот миг удивления Скотт ни о чем не мог думать. Острый нос и глубокие карие глаза, румяные щеки, свисающие черные усы, наполовину закрывающие длинную челюсть, чистое белье, темно-синяя суконная ткань, золото на плечах — Скотт Маттайе увидел все это в одно мгновение, и затем, прежде чем он успел что-либо сказать или сделать, майор начал улыбаться.
«Привет, капитан Джеймс, — сказал майор. — Я видел вас из окна. Я из… ну, вы знаете откуда. Давайте перейдем к делу. Мне пора ехать. Хотите посмотреть мои документы?»
«Нет», — сказал Скотт хриплым голосом. «Нет, майор».
«В тебе нет никаких сомнений, — сказал майор. — Новое пальто, янки-седло, янки-сапоги. У тебя хватает смелости так смело идти среди них, и, ей-богу, ты еще слишком молод для такой игры».
Майор с любопытством, но без подозрения, наблюдал за ним из-под полей своей черной шляпы, и Скотт Маттайе научился понимать способности человека. Что-то подсказывало ему, что этот офицер — меткий и опасный человек. Рука майора с толстыми, тупыми пальцами лежала на столе всего в шести дюймах от рукоятки пистолета. Скотт мог видеть это краем глаза и заметить четыре насечки, вырезанные на черном ореховом дереве рукоятки, которые беззвучно говорили ему, что майор, скорее всего, застрелит его, если он сделает резкое движение. Скотт стоял в дверном проеме, а старик — прямо за ним. Он знал, что если попытается вытащить оружие, то прежде чем пистолет окажется вне кобуры, его ждет смерть.
«Чёрная игра, — сказал майор, зажав сигару в зубах, — неблагодарная игра. Вам следует быть осторожнее, капитан. Ваша форма слишком новая».
Скотт Маттайе не был дураком. Он знал, если раньше и не знал, кем он должен быть и почему майор его ждет.
«Спасибо, сэр», — сказал Скотт и с трудом выдавил из себя улыбку. Немного разговора, слово, жест — и у него, возможно, появится шанс выхватить пистолет со стола. «Согласен, сэр, это чертовски грязное дело, и я ненавижу… разведчика… Но, извините, нам лучше побыть одним».
Это помогло бы вытащить старика. Он медленно повернулся, пока их взгляды не встретились — глаза старика были голубыми, как фарфоровая тарелка дома, — и он услышал смех майора.
«Не беспокойся о папе Брине, — сказал он. — Он совершенно честен… Отец, иди и закрой дверь».
«Молодой человек, — сказал старый мистер Брин, — не беспокойтесь обо мне. Полагаю, я готов умереть за дело столь же благородное, как и вы. Аминь».
Когда он закрыл дверь, снаружи, в прихожей, не было слышно ни звука, но, должно быть, у фермера была походка индейца, потому что пять секунд спустя Скотт услышал, как захлопнулась кухонная дверь.
«Старик совсем свихнулся», — сказал майор. «Знаете, один из этих фанатичных аболиционистов — агент подполья, друг Гаррисона и Уиттиера, лидер местной партии. Да он убьет человека в серой форме так же легко, как и свинью, и к тому же он мясник. Им пришлось спрятать ему штаны, чтобы он не поехал в Харперс-Ферри с Брауном».
«Да, сэр, — сказал Скотт. — По моим наблюдениям, он очень умный старик».
Майор постукивал пальцами по столу, но какая-то странность не позволяла ему держать их близко к рукоятке револьвера.
«С ума сошли», — сказал майор. «Идеи сводят людей с ума, когда идеи и религия смешиваются… Каково ваше представление об их силе, Джеймс?… Садитесь. Там есть стул».
Скотт Маттайе осторожно отодвинул свой стул к противоположной стороне стола. Будучи офицером штаба, он наслушался достаточно слухов и секретов, чтобы умело превратить их в ложь. Его удивляло, как быстро и плавно работал его ум, и как легко звучал его голос.
«Майор, — сказал Скотт, — у Марсе Боба куча людей. Резервисты были набраны из гарнизонов штата. Могу с уверенностью сказать, что генерал Ли находится на другом берегу реки со ста десятью тысячами солдат. Сейчас прилив».
Он легкомысленно назвал эту цифру, хотя и понимал, что имеет в виду вдвое большее количество людей. Он сделал это, зная об одержимости янки численным превосходством, и убедился, что его предположение верно. Майор тихо присвистнул.
«Вы под кайфом, — сказал он, — надеюсь. Можете назвать численность корпуса?»
Он никогда не задумывался о значении информации, пока не сидел там, ожидая, когда майор янки пошевелит рукой. Пока он говорил, ему представлялись армии, движущиеся, словно слепые чудовища, каждая нащупывает другую, цепляясь за подобные лживые слова. Он сделал паузу и слегка наклонился через стол.
«Майор, — сказал он, — у вас есть ещё одна такая сигара? Мне ужасно хочется покурить».
Он бесшумно поджал ноги. Он не мог сидеть и разговаривать. Если бы он смог сделать решающее движение рукой, он бы опрокинул стол.
«Простите», — сказал майор, засунул левую руку в пальто и бросил кожаный чехол на стол. «Зажигалка?» — майор, всё ещё держа в левой руке серебряный спичечный коробок. «Поверьте, ваша информация стоит целой коробки этих сигар».
Стук в дверь заставил его остановиться. Это была маленькая девочка с осветленными косичками; она несла два стакана и небольшой каменный кувшин.
«Привет, пчелка!» — сказал Скотт Маттайе.
«Дедушка, — сказала девочка, — он велел принести тебе вот это».
«Поставь это на пол, — сказал майор, — и закрой за собой дверь. Мы не хотим пить, сестричка».
«Дедушка, — сказала маленькая девочка, — он не прикасается к этому с тех пор, как на него наложили заклятия. Что-то, кажется, отнимает у него, словно веревка, перекинутая через грудь. Сначала боль под мышкой, а потом по всей груди».
«Скажите своему дедушке, чтобы он принял таблетку, — сказал майор, — а потом вышел и закрыл дверь».
Майор откинулся на спинку стула. Его раздумья заставили Скотта нервничать, но майор не убрал руку.
«Ну что ж, — сказал он. — Это странный, причудливый мир. Вот мы с тобой сидим, курим хорошую гаванскую траву. А там старика „одурманили“. И где-то ещё две армии борются за позиции. Предположим, они столкнутся друг с другом вслепую, ни одна из сторон не будет готова. Война — это как ходить в темноте».
«Поверьте мне, сэр, — сказал Скотт, почти забыв, кем он должен быть, — Роберт Э. Ли никогда не бывает в неведении. Он величайший человек на свете».
«Вы хорошо владеете красноречием, — сказал майор. — Но вы ведь в это не верите, правда? Где его кавалерия? Уходите со Стюартом, когда она должна идти впереди его армии. Ли или Стюарт — полные глупцы».
Скотт Маттайе полуприподнялся со стула и снова сел. В последний момент он вспомнил, где находится.
«Да, сэр», — говорил майор, словно читая учебник. «Кавалерия должна образовывать заслон перед любой армией вторжения, как это знает любой новобранец в Пойнте, вместо того чтобы быть отвёрнутой на ненужную миссию, двигаясь на северо-запад, когда основные силы находятся в тридцати милях к югу».
Затем Скотт Маттайе забыл и заговорил, не подумав. «Вот», — резко спросил он. «Откуда вы это знаете?»
Майор наклонил голову вперед; его взгляд внезапно стал острым: «Вы сами прислали нам весть из Ганновера».
«Ганновер?» — спросил Скотт, но майор не слушал. Наконец он поднял правую руку со стола.
«Тише!» — сказал майор. «Тише! Слушайте!»
На секунду Скотт забыл о руке. У майора был хороший слух. Через закрытые окна Скотт почувствовал, что слышит майор, хотя это был не совсем звук. Скорее, это был очень слабый сотрясение, шелест в воздухе, который мог бы быть летним громом, если бы не светило солнце. Даже в гостиной Скотт чувствовал его силу.
«Я слышу их. Выстрелы», — сказал он.
Хотя майор смотрел на него, его взгляд был пустым от слушания.
«Да, — сказал он, — целая куча орудий. Мы наткнулись на что-то серьёзное… Вот. Слышишь?»
Скотт слышал и видел. В тот же миг офицер повернул голову в сторону звука, и тут же Скотт двинулся. В те времена он был очень быстр, ведь внезапное движение могло решить вопрос жизни и смерти. Этот янки тоже двинулся, но не успел. Скотт схватил пистолет и отступил назад.
«Вот, ты!» — крикнул майор. «Положи это!»
«Мистер майор, — сказал ему Скотт, — отойдите от стола и говорите потише, если хотите спасти свою шкуру… Так лучше, майор… Вы сообщили мне нечто действительно ценное. Генерал Стюарт будет рад узнать, что у него с собой шпион. Я удивлюсь, если этот шпион долго проживет».
Майор был невозмутимым человеком. Он прислонился к стене, покручивал кончик усов и говорил с осторожным, гнусавым акцентом.
«Хорошо, пока что, — сказал майор, — но послушайте меня, штабной офицер. Шпион ценнее вас или меня. Надеюсь, вы понимаете, что я сделаю все возможное, чтобы остановить вас, если смогу».
Скотт улыбнулся ему в ответ. «Понимаю, — сказал он. — Поэтому я умоляю вас остановиться. Если там будет битва, я пойду на неё, мистер майор, и ваш конь пойдёт со мной».
«У вас очень утешительный голос», — сказал майор.
«Поднимите руки над головой», — сказал Скотт.
Тогда он понял, что что-то не так. Глаза майора сузились, и он смотрел через плечо Скотта в сторону маленькой двери гостиной.
«Конечно», — сказал майор. «Не волнуйся, Джонни».
Позади него скрипнула половица. Он помнил импульс обернуться и уверенность в том, что что-то находится прямо за ним, но почти одновременно с этим импульсом на спину обрушилась тяжесть, и он резко наклонился вперед.
Скотт выстрелил как раз в тот момент, когда падал, так что грохот выстрела и запах черного пороха смешались с привкусом серы во рту. Кто-то схватил его за горло. Он пытался вырваться, но кто-то держал его за ноги.
«Свяжите ему руки», — услышал он слова майора. «Спокойно. С ним все в порядке».
Он задыхался; перед глазами мелькали ослепительные вспышки света.
«Брин», — раздался другой голос, мягкий, с юга, — «убери от него руки. Он у нас уже в руках».
Затем он с трудом поднялся на ноги. Его руки были связаны за спиной, и он заметил, что облако порохового дыма мягко поднимается к потолку. Перед глазами была дымка, а в ушах звенело.
«Скотт, — говорил кто-то, — мне очень жаль, что это ты».
Дымка рассеивалась, словно занавес, пока он снова не увидел комнату. Майор находился примерно в полутора метрах от него, закуривая очередную сигару. Старый Брин, с порванным подтяжком, прислонился к столу. Скотт слышал дыхание старика.
«Тише, тише», — казалось, говорило оно. «Тише, тише».
В комнате был четвёртый мужчина в форме конфедератов. При виде его Скотта охватила тошнота. Этим мужчиной был Трэвис Грин, с которым он познакомился этим же утром.
«Джонни, — сказал майор, — стойте неподвижно».
«Значит, это ты, Трэв?» — спрашивал Скотт Маттайе.
Другой откашлялся, посмотрел на Скотта, а затем отвёл взгляд.
«Скотт, — сказал он, — я доложил генералу, что твоя лошадь выглядит очень плохо. Он послал меня следовать за тобой. Я искал возможность сбежать. Скотт, мне жаль, что это случилось с тобой».
Скотт Маттайе ответил безразлично: «Трэв, — сказал он, — я не буду говорить, что думаю».
«Думаю, меня это не беспокоит», — сказал Грин. «Это лишь часть проблемы».
Скотт глубоко вдохнул. Его беспокоило только хриплое, прерывистое дыхание старика.
«Трэв, — сказал он, — тебе лучше держаться подальше от наших позиций, если мне удастся скрыться».
«Скотт, — снова сказал Грин, — меня тошнит от того, что это ты».
Затем майор заговорил безлично, почти доброжелательно: «Послушай, Джонни. Я бы взял тебя обратно в плен, если бы осмелился на такой риск, но мы слишком близко к кавалерии повстанцев, чтобы допустить что-то подобное. Этот офицер…» — он медленно помахал сигарой и тщательно подбирал слова, — «этот офицер возвращается туда, где он нужен, сынок. Ты понимаешь, о чём я. Здесь нет никакой обиды; мы с тобой не ничтожества. Этот офицер возвращается, и у тебя не должно быть… э-э… шансов вернуться. Понимаешь, о чём я?»
Скотт смочил губы.
«Понимаю, — сказал он. — Что ж, я был бы рад, если бы вы покончили с этим. Возможно, мы все были бы рады».
Наступила тишина. Он услышал, как Грин начал говорить, а затем замолчал. Дыхание старика стало легче. Он осознал, что старик наблюдает за ним своими спокойными светло-голубыми глазами.
«Господа, — сказал дедушка Брин, — оставьте этот год мне. И так достаточно событий, чтобы привлечь внимание. Я с удовольствием займусь этим годом».
Не было никаких сомнений в том, что он имел в виду, и не было никаких сомнений в том, что майор понял его слова. Майор застегивал пальто ровными, быстрыми пальцами.
«Всему свое время, — сказал старик, — и всему на свете свое место. Отведи его на кухню и привяжи к плетеному стулу. Я принесу веревку».
«Майор, — сказал Грин, — забирайте его».
«О, — сказал майор, — давайте выберемся отсюда! Пошли!»
Майор был мастером обращения с веревками. Он так ловко привязал Скотта к кухонному стулу, что тот не мог пошевелиться. Прямо над его головой, там, где он не мог этого видеть, тикали часы, а чайник кипел на плите. Оставшись один, он начал искать на сосновом полу хоть пылинку. Они были в гостиной и разговаривали. Он слышал негромкий шепот их голосов.
«…скоро стемнеет», — услышал он слова старика.
«Майор!» — крикнул он. — «Вот, майор!»
Он вспомнил, как открылась дверь в прихожей, и там стоял майор, натягивая перчатки.
«Джонни, — сказал он, — сохраняй самообладание».
«Да, сэр, — сказал Скотт, — у меня хватает наглости. Я просто хочу спросить вас, вы оставляете меня в покое?»
«Да», — сказал майор. «Джонни, сохраняй самообладание».
Их взгляды встретились, но лишь на долю секунды, словно они увидели что-то непристойное в глазах друг друга.
«Я не пустлю вашего друга», — сказал майор.
«Прощай с ним», — сказал Скотт.
«До свидания», — сказал майор. «Мне следовало застрелить тебя, Джонни, когда ты катался по полу».
Затем кухонная дверь открылась, впуская теплый воздух, благоухающий ароматом сена. Старый мистер Брин, все еще в рубашке, стоял в дверях с лопатой в руке. Уют кухни и мирное тепло улицы делали все происходящее отвратительным.
«Брат, — сказал мистер Брин майору, — лошади готовы. Тебе лучше поторопиться… А тебе, молодой человек, я не желаю боли, но я знаю, что ты задумал. Кричать бесполезно. Никто не услышит, кому это интересно. Опрокинуться на стуле бесполезно. Я его сделал. Он не сломается. Но я буду рядом, если ты позовешь».
Скотт Маттайе больше ничего не сказал, и дверь захлопнулась. Он попытался пошевелиться, но был беспомощен, как свинья, связанная за ноги. Сначала завыли собаки, потом послышался стук копыт за дверью, а затем в помещении воцарилась тишина, нарушаемая лишь гудением чайника и тиканьем часов, а позади всего этого доносилась почти бесшумная вибрация пушек издалека. Он закрыл глаза, но даже закрыв их, он видел мистера Брина.
У него совершенно отсутствовало чувство последовательности, его мысли были как у больного человека; но в его мыслях была одна вещь, вспоминал Скотт Маттайе. Он не мог отделить час от следующего, когда его мысли переносили его в сотню разных мест. Фрагменты его жизни кружились вокруг него. Он охотился на диких индеек в Дир-Боттом; он снова был с кавалерией; но в его мыслях была одна вещь. Он не должен был дать старику понять, что он смертельно боится.
Свет за кухонными окнами становился все мягче, когда кухонная дверь снова открылась, и вошел мистер Брин. Глина была размазана по его рукам и изможденным, обнаженным предплечьям. Он прошел мимо стула и начал умываться в кухонной раковине.
«Молодой человек, — сказал мистер Брин, — вам нужна вода?»
«Нет, — сказал Скотт… — Значит, вы собираетесь меня убить, мистер?»
Старик шел впереди него, держа в руках чистое полотенце.
«Да, — сказал он, — я всего лишь жалкое орудие Господа. Юноша, ты боишься?»
«Нет, — сказал Скотт, — но на твоем месте я бы, наверное, испугался».
Старый мистер Брин уставился на него сверху вниз и начал вытирать руки.
«Боялись ли ваши люди, — спросил он, — когда они послали на небеса помазанника святого?»
«Мистер, — сказал Скотт, сохраняя ровный тон голоса, — мне было бы приятно узнать, для собственного душевного спокойствия, когда вы намереваетесь меня убить».
«После наступления темноты, — сказал мистер Брин. — Я не собираюсь вытаскивать вас на похороны при свете дня. Я рад, что вы не боитесь. Я тоже не боюсь, и скоро умру. Меня что-то здесь беспокоит».
Внезапно его глаза стали детскими, вспомнил Скотт. Он проводил рукой по груди.
«Мистер, — быстро сказал Скотт, — я видел кучу болезней. Подойдите сюда и покажите, где».
«Молодой человек, — сказал мистер Брин, — я, кажется, читаю ваши мысли. Вы хотите опрокинуть стул и забраться на меня сверху? Нет, молодой человек. Я пойду, но буду готов, если вы позовёте».
Свет за кухонными окнами становился мягким и приятным, и он слышал выстрелы пушек. Время проносилось мимо него, словно потоп, оставляя его неподвижным, как камень, противостоящий этому потоку. Долгое время он был совершенно один. С наступлением сумерек он услышал мычание коров и стук молочных ведер, стоявших рядом с сараем. Должно быть, именно когда старик начал доить коров, маленькая девочка вошла в дверной проем. Дверь скрипнула и сначала приоткрылась.
«Привет, пчелка, — сказал Скотт. — Заходи. Не уходи. Я точно не причиню тебе вреда, пчелка».
Она подошла к нему на цыпочках. Он не винил ее за испуг.
«Медовая пчелка», — сказал он. Девочка была непривлекательной, но он видел, что ей нравится это имя. — «Я очень хочу пить. Не могла бы ты принести стакан воды из раковины?»
«Мне страшно», — прошептала маленькая девочка.
— Да ладно! — сказал Скотт. — Ты испугалась — такая дерзкая девчонка, как ты? Принеси сейчас же эту чашку, дорогая. Разве твой дедушка не доит коров? Откуда он узнает?… Вот… А еще у меня кое-что есть для тебя в пальто. Просто сними эту веревку с моей руки, чтобы я мог дотянуться…»
«Нет, — прошептала она, — мне слишком страшно».
Он все еще слышал собственный голос, не похожий на свой собственный, с приглушенным, но притягательным оттенком, скрывающимся за нелепой притворной игривостью, когда тот умолял о жизни. Ему всегда было стыдно за тот момент — за то, как он, словно ребенок, просил освободить одну руку.
«Я осмелюсь», — прошептала она, но он знал лучше. Она осмелится, потому что под его пальто что-то было. Все подавленные чувства ее жизни отражались в ее бледно-голубых глазах маленькими искорками света.
«Медовая пчела, — сказал Скотт, — это что-то очень ценное — вы даже не догадаетесь».
Не было слышно ни звука, который заставил бы его поднять голову, но он почувствовал, что в сгущающихся сумерках происходит что-то необычное. Сумерки словно окутали его, как одеяло, наброшенное на голову. Он поднял глаза и увидел старика, стоящего в дверном проеме и наблюдающего. В его позе было что-то такое, что убедило Скотта в том, что он спланировал эту сцену для собственного удовольствия. Он, должно быть, находился там несколько минут, столь же неизбежно, как и фигура с песочными часами и косой.
«Мэри Брин, — сказал старик, — отойдите. А теперь, Мэри Брин, возьмите бумаги из ящика… Итак. Теперь положите их на пол вокруг стула — под него… Лучше положите еще. А теперь поднимитесь в свою комнату и плотно закройте дверь».
Некоторое время они молчали. В темноте старик Брин казался выше ростом — скорее огромной абстракцией, чем человеком.
«Уже темнеет», — сказал он. «Молодой человек, я оставлю вам пять минут, чтобы вы помолились».
Он бесшумно развернулся, вышел и закрыл дверь.
«Время», — шептали часы, — «время!»
Внутри печи резко треснул кусок дерева. Сквозь крышки он видел тлеющие угли. Домашние запахи кухни нахлынули на него потоком. Он напрягся, пытаясь освободиться от веревок, и тяжесть его дыхания заглушала все остальные звуки.
«Помогите!» — закричал он.
Собаки во дворе начали лаять, и их крик смешался с волной лая.
«Помогите!» — закричал он. «Убийство!»
Он дернулся вперед, стул рухнул, швырнув его головой в сумеречную белизну обоев на полу. Удар по голове, должно быть, оглушил его, но он вряд ли долго оставался без сознания. Еще было немного светло, когда он обнаружил себя лежащим на боку, все еще привязанным к кухонному стулу.
«Мистер солдат!» — кто-то окликнул. «Вы меня слышите, мистер солдат?» Это снова была маленькая девочка в клетчатом платье.
«Да, — сказал он, — я тебя слышу, пчелка».
«Это дедушка», — рыдала она. — «Он снова заболел. Он рухнул прямо на пол в гостиной. Когда ты кричала, он тут же рухнул».
«Возьми нож и отпусти меня», — сказал Скотт. «Думаю, тогда я смогу помочь твоему дедушке».
«Мистер, — всхлипнула она, — пожалуйста, вы не причините ему вреда?»
«Нет, — ответил он, — я не причиню ему вреда».
После освобождения его руки и ноги на некоторое время стали бесполезны. Они горели и болели, когда кровь снова пошла, и слезы навернулись ему на глаза.
«Зажгите свечу, — сказал он, — и помогите мне подняться. У меня очень мало времени».
Он, хромая, проковылял через вход. Старый мистер Брин лежал на полу в гостиной лицом вверх, распластавшись. Свеча, которую держала девушка, обрамляла его высокую голову и ниспадающую бороду. Он был в сознании, испытывал сильную боль и смотрел на Скотта Маттея. На полу лежал собственный револьвер Скотта с рукояткой из слоновой кости, который, должно быть, выпал из рук старого Брина. Он с трудом наклонился и поднял его, но полминуты никто не произнес ни слова.
«Ваше сердце, сэр?» — спросил Скотт. Он был невероятно вежлив и учтив, но старик не произнес ни слова.
«Его что-то задевает прямо в грудь, — сказала Мэри Брин. — Это тянет его вниз».
«Поставь свечу на стол», — мягко произнес Скотт. Он увидел свой пояс и саблю в углу. Он подошел и пристегнул пояс.
«Сэр, — сказал он всё ещё мягко, — мне жаль оставлять вас в беде, но мы с вами не имеем значения. У вас в конюшне лошадь, я помню, вы говорили. Я оставляю вам сто долларов на этом столе за лошадь. Я зайду к соседу, чтобы он послал вам помощь… А теперь спокойной ночи».
—
Он находился на скотном дворе среди рычащих собак, держа в руках фонарь. В воздухе стоял сильный запах сена и мягкого, теплого дыхания коров. В ушах звенело, словно спешка часов.
«Время», — говорило оно, — «время».
Он услышал, как разговаривает с Мэри Брин, а затем снова сел на лошадь и оказался во дворе. Лошадь была грубой и дикой.
«Простите, — звала Мэри Брин. — Вы не забыли что-нибудь в кармане?»
Он вытащил оставшиеся купюры. «Вот, — сказал он, — бери их, милая».
Он увидел дом, словно острое, неуклюжее пятно на фоне неба, где на западе отчетливо виднелась глубокая красная полоса чего-то горящего. Двигаясь по дороге к этому далекому свечению, он не понимал, что чувствует или думает, кроме того, что ему нужно спешить, но вдруг он наклонился вперед, прижавшись к шее фермерской лошади. Ему стало плохо — смертельно плохо.
—
Вот он сидит за своим столом в Дир-Боттом, слишком старый, чтобы чувствовать силу воспоминаний. Крылья смерти парили рядом, но не такой смерти, как та. Его утешало осознание того, что жизнь ничего не стоит.
«Важны только две вещи, — сказал он, — случайность и время. А сейчас, в Геттисберге, важны были только случайность и время».
Его мысли снова вернулись к ночи. Ему всегда казалось, что большая часть битвы при Геттисберге прошла ночью — запутанные дороги и пикеты Союза, а также другие дороги, забитые обозами с боеприпасами, пехотой и ранеными, отступающими назад, — две ползущие, проходящие линии. Хотя дисциплина была хорошей, дороги в тылу боевой линии всегда были запутаны. В такие моменты, когда едешь верхом, возникает смутное ощущение, как во сне. В спешке и надеждах нет места.
«Вы из Стюартов?» — спросил кто-то. «Ну, для кавалерии уже поздно, пока мы их не отбросим. Где вы были? Мы здесь воюем со вчерашнего дня».
Ночью небо никогда не было ясным, но когда он увидел командующего армией, это стало достаточно очевидно. Он явился к генералу Ли в четверть часа утра, возле полуразрушенного дома на окраине города Геттисберг.
Курьеры держали лошадей, а штабные офицеры стояли в нескольких шагах позади, поэтому ему всегда казалось, что генерал совершенно один. Он помнил высокого, одинокого мужчину с седеющей бородой и глубокими темными глазами, лицо которого было бесстрастным. Он смотрел, вспоминал Скотт, через долину зеленых полей на длинный, пологий склон, который удерживали позиции Союза примерно в полумиле от него.
Скотт вспоминал, что он разговаривал с потным, обеспокоенным офицером, неторопливо, лишь с одним коротким жестом, и Скотт мог расслышать слова:
«Он готов к нападению, сэр?»
«Нет, сэр».
— Хорошо, — сказал генерал. — Быстрее возвращайтесь; передайте ему, что он уже очень опаздывает.
Он оглянулся через долину, где Скотт стоял и ждал. На противоположном хребте виднелись надгробия кладбища и уродливое здание, которое, вероятно, было какой-то школой. Хребет был заполнен войсками, возводившими земляные укрепления. Вдали виднелись клубы пыли от продвигающихся вверх войск. Этот хребет представлял собой выгодную позицию, которая с каждым часом становилась все более сильной. Время от времени раздавались очереди из винтовок, но продвижения вперед не было.
Он стоял и ждал, пока генерал смотрел, забыв о своей усталости. Затем Скотт увидел, как тот резко и быстро сжал руки, и услышал, как тот сказал:
«Очень жаль — очень жаль».
Скотту хотелось оказаться в другом месте. Он чувствовал себя подслушивающим, услышавшим опасную тайну, но генерал медленно поворачивался к нему.
«Ну что ж, — сказал он, — что случилось, капитан?»
«Капитан Маттайе, сэр, — начал Скотт, — из штаба генерала Стюарта…»
«Да», — остановил его генерал. «Когда вы покинули генерала, капитан? На каком этапе он находится?»
«Вчера утром было шесть часов, сэр, — сказал Скотт. — Генерал Стюарт тогда был в Дувре».
На мгновение генерал посмотрел на него, и Скотту показалось, что генерал очень устал, хотя выражение его лица не изменилось.
«Капитан, — сказал генерал, — вы очень опоздали».
Скотт почувствовал, как его лицо покраснело. «Сэр…» — начал он, но генерал остановил его.
«Неважно», — сказал он. «Конечно, вы опоздали».
«Сэр, — сказал Скотт, — генерал отправит меня обратно с приказами?»
«Нет», — голос был спокойным и очень вежливым, — «Генерал Стюарт получил приказ. Уже слишком поздно что-либо менять… Было бы слишком поздно, если бы он не приехал вчера». Он повысил голос, и Скотт снова понял, что тот думает о времени: «Полковник, пришлите другого офицера к генералу Лонгстриту, чтобы узнать о его задержке. И дайте этому офицеру еду и отдых. Он слишком устал, чтобы продолжать».
БИТВА УМОВ
ЭММУСКА ОРЧИ
Примечательно, учитывая, что она стала одной из самых успешных писательниц своего времени, что баронесса Эммуска Орчи (1865–1947) родилась в Венгрии и не говорила по-английски до пятнадцати лет. Ее семья переехала в Англию, она выучила язык и писала все свои романы, пьесы и рассказы на английском языке.
Любителям детективной литературы она наиболее известна как создательница «Старика в углу», диванного детектива, который полагался исключительно на свой интеллект при раскрытии преступлений. Персонаж, принесший ей всемирную популярность, хотя и без признания критиков, — это сэр Перси Блейкни, изнеженный английский джентльмен, который тайно был отважным агентом разведки во времена Французской революции, дерзко спасшим жизни бесчисленных французских аристократов, приговоренных к гильотине.
Эммуска Орци не смогла продать свой роман о сэре Перси, поэтому в 1905 году она и её муж переработали его в пьесу для театра; хотя критики не были в восторге, зрители полюбили её. В том же году был опубликован роман с тем же названием «Алый Пимпернель» , первая из многочисленных историй о занозе в боку кровожадных граждан из Комитета общественной безопасности, Комитета общей безопасности и жандармерии . Его успех вдохновил на создание рифмованных стишков:
Мы ищем его здесь…
Мы ищем его там…
Эти французы ищут его…
Повсюду.
Он на небесах?
Он что, в аду?
Этот чертовски неуловимый
Первоцвет?
Среди других романов, в которых фигурирует Блейкни, можно назвать «Я отплачу» (1906), «Неуловимый Пимпернель» (1908), «Эльдорадо» (1913) и «Триумф Алого Пимпернеля» (1922). Также существует множество экранизаций саги о Пимпернеле, начиная с немого фильма 1917 года «Алый Пимпернель» и классического одноименного фильма 1934 года с Лесли Ховардом в главной роли. Алый Пимпернель получил свое имя от полевого цветка, который расцветает и увядает за одну ночь.
Рассказ «Битва умов» был впервые опубликован в мартовском номере журнала The Story-Teller за 1919 год ; впервые он был включен в сборник «Лига Алого Первоцвета» Эммуски Орци (Лондон, Cassell, 1919).
БИТВА УМОВ
ЭММУСКА ОРЧИ
я
Произошло следующее:
Турнефор, один из самых способных из многочисленных сыщиков, работавших в Комитете общественной безопасности, был на улице во время той ужасной бури в ночь на 25-е число. Дождь лил как из ведра, и Турнефор укрылся под портиком высокого, обветшалого на вид дома где-то в глубине Сен-Лазара. Ночь, конечно же, была кромешной тьмой, и вой ветра и стук дождя эффективно заглушали все остальные звуки.
Турнефор, промерзший до костей, сначала съежился в углу двери, как можно дальше от сквозняка. Но вскоре он заметил проблеск крошечного огонька чуть выше слева и, приняв его за свет из сторожки консьержа , осторожно двинулся по коридору, намереваясь попросить о лучшем укрытии от ярости стихии, чем то, которое предоставляла шаткая входная дверь.
Следует помнить, что Турнефор всегда был в лучших отношениях со всеми консьержами Парижа. Они были, так сказать, его подчиненными; без их помощи он никогда не смог бы столь успешно заниматься своей негласной профессией. А они, в свою очередь, находили выгоду в том, чтобы заслужить расположение той армии шпионов, которую революционное правительство держало на службе для выслеживания всех тех несчастных, кто не полностью подчинился их тиранической и кровопролитной политике.
Поэтому в данном случае Турнефор без колебаний воспользовался гостеприимством консьержа того убого дома, в котором он оказался. Он смело поднялся к домику. Его рука уже лежала на защелке, когда донесшиеся изнутри домика звуки заставили его остановиться и прислушаться. Слушать было в его специализации . Его внимание привлек голос мужчины, говорившего с глубоким уважением:
— Bien , мадам графиня, мы сделаем все, что в наших силах.
Неудивительно, что слуга Комитета общественной безопасности оставался наготове, больше не думая о буре и не чувствуя пронизывающего до костей холодного порыва ветра. Вот совершенно неожиданная удача. «Мадам графиня!» Чума! Таких в Париже в наши дни осталось немного. К сожалению, бушующий ветер и дождь создавали такой шум, что было трудно уловить каждый звук, доносившийся изнутри ложи. Все, что Турнефор смог точно записать, — это несколько обрывков разговора.
«Мой добрый господин Бертен…» — раздался в какой-то момент женский голос. — «Честно говоря, я не понимаю, зачем вам все это для меня делать».
И снова:
«Теперь у меня есть только мои бриллианты. Только они отделяют моих детей от полной нищеты».
Голос мужчины постоянно звучал бодро и ободряюще. Но для слушателя он воспринимал его лишь как невнятное бормотание.
Однако вскоре прозвучало слово, от которого у него заколотилось сердце. Мадам сказала что-то про «Джентилли», а сразу же добавила: «Вам нужно быть очень осторожными, мой дорогой господин Бертен. Замок, я уверена, находится под наблюдением».
Турнефор едва сдерживал радостный возглас. «Жантийи? Мадам графиня? Замок?» Конечно, у него уже были все необходимые сведения. Предыдущий граф де Сюси — настоящий аристократ-паразит, каких еще поискать! — был казнен на гильотине меньше двух недель назад. Его замок, расположенный недалеко от Жантийи, пустовал, так как стало известно, что вдова Сюси и двое ее детей сбежали в Англию. Что ж! По всей видимости, она никуда не уехала, потому что вот она, в холле консьержа захудалого дома в одном из пустынных кварталов Парижа, умоляет какого-нибудь предателя найти для нее бриллианты, которые она, очевидно, спрятала внутри замка.
Какая удача для Турнефора! Какая похвала от начальства! Шансы на скорое повышение теперь действительно были великолепны! Он благословил бурю и дождь, которые заставили его искать убежище в этом доме, где замышлялся коварный заговор с целью ограбить людей, завладеть их ценным имуществом и помочь еще нескольким отвратительным аристократам избежать гильотины, чтобы отрубить им головы предателей.
Он еще немного послушал, чтобы получить как можно больше информации о бриллиантах, потому что по опыту знал, что эти коварные аристократы, будучи арестованы, скорее промолчат, чем раскроют что-либо, что могло бы принести пользу народному правительству. Но он мало что узнал. Ничего не было сказано о том, где скрывается графиня, или как следует распорядиться бриллиантами после их обнаружения.
Турнефор отдал бы многое, чтобы хотя бы один из его коллег был с ним. В итоге ему пришлось действовать в одиночку и по собственной инициативе. В глубине души он уже решил, что дождется, пока графиня выйдет из сторожки консьержа , и что он последует за ней и арестует ее где-нибудь на улице, а не здесь, где ее друг Бертен мог бы оказаться стойким и отчаянным человеком, готовым к действию с пистолетом, в то время как сам Турнефор был бы безоружен.
Бертену, которому, по-видимому, было поручено найти алмазы, затем могли подсмотреть и арестовать непосредственно во время хищения имущества, которое по указу государства принадлежало народу.
Он терпеливо ждал некоторое время. Несомненно, аристократ останется здесь под навесом, пока буря не утихнет. Вскоре голоса стихли, и в этом унылом, заброшенном уголке старого Парижа воцарилась необычайная тишина. Тишина стала еще более ощутимой через некоторое время, потому что дождь перестал монотонно стучать, а шелест ветра утих.
Именно эта удивительная тишина и заставила горожанина Турнефора задуматься. Очевидно, аристократ не собирался выходить из ложи сегодня вечером. Что ж! Турнефор не собирался создавать себе неприятности в доме или пока что вступать в ссору с предателем Бертеном, кем бы он ни был; но его вынудили действовать, и у него не было выбора.
Дверь сторожки была заперта. Он снова и снова энергично дергал звонок, потому что сначала ответа не было. Через несколько минут послышались шаркающие шаги по скрипучим доскам. Дверь открылась, и перед ним предстал мужчина в ночной одежде, с голыми, худыми ногами и рваными ковровыми тапочками, представший перед крайне удивленным слугой Комитета общественной безопасности.
Действительно, Турнефору показалось, что тот, должно быть, видел сон, или, по крайней мере, видит сон сейчас. Ведь человек, открывший ему дверь, был хорошо знаком каждому агенту Комитета. Это был бывший солдат, много лет назад искалеченный потерей руки, и с тех пор он занимал должность консьержа в доме на Рюэль-дю-Паради. Его звали Грожан. Он был очень стар, почти согнулся пополам от ревматизма, на голове почти не было волос, а плоти на костях не было. В этот момент казалось, что он простудился, так как глаза у него текли, а на кончике узкого крючковатого носа виднелась капелька влаги. По сути, бедный старик Грожан больше походил на обветшалое чучело, чем на опасного заговорщика. Турнефор буквально ахнул, увидев его, а Грожан издал какой-то хриплый звук, несомненно, предназначенный для полного удивления.
«Гражданин Турнефор!» — воскликнул он. «Имя собаки! Что вы здесь делаете в такое время и в такую ужасную погоду? Входите! Входите!» — добавил он и, резко развернувшись, побрел обратно во внутреннюю комнату, а затем вернулся, неся зажженную лампу, которую поставил на стол. «Амели оставила горячий кофе на плите на кухне перед сном. Вам обязательно нужно выпить немного».
Он уже собирался снова уйти, когда Турнефор грубо вмешался:
«Хватит этой чепухи, Грожан! Где аристократы?»
«Аристократы, гражданин?» — спросил Грожан, и ничто не могло выглядеть более совершенно, более нелепо озадаченным, чем старый консьерж в этот момент. «Какие аристократы?»
«Бертен и мадам графиня, — грубо парировал Турнефор. — Я слышал, как они разговаривали».
«Вам приснилось, гражданин Турнефор», — сказал старик, тихо посмеиваясь. «Садитесь, я принесу вам кофе…»
«Не пытайся меня обмануть, Грожан!» — внезапно вспыхнул яростью Турнефор. «Говорю тебе, я увидел свет. Я слышал, как говорили аристократы. Там был человек по имени Бертен и женщина, которую он называл «мадам графиня», и я говорю, что здесь замышляется какой-то дьявольский роялистский заговор, и что ты, Грожан, поплатишься за это, если попытаешься защитить этих аристократов».
«Но, господин Турнефор, — кротко ответил консьерж , — уверяю вас, я не видел никаких аристократов. Дверь моей спальни была открыта, и лампа стояла у моей кровати. Амели тоже всего несколько минут в постели. Спросите у нее. Никого не было, говорю вам — никого! Я бы их увидел и услышал — дверь была открыта», — жалобно повторил он.
«Скоро увидим!» — коротко заметил Турнефор.
Но теперь настала его очередь прийти в полное замешательство. Он обыскал — не слишком осторожно — всю убогую маленькую хижину, перевернул жалкие куски мебели, вытащил из постели маленькую Амели, внучку Грожана, обыскал под матрасом и даже заглянул в дымоход.
Грожан наблюдал за ним совершенно невозмутимо. Времена были странные, и друг Турнефор явно немного сошёл с ума. Пожилой консьерж спокойно продолжал готовить кофе. И вот, когда Турнефор, измученный гневом и тщетными усилиями, с немалыми ругательствами бросился в единственное кресло, Грожан хладнокровно заметил:
«Я вам скажу, что, по-моему, это оно и есть, гражданин. Если бы вы стояли прямо у двери сторожки, то сразу за вами находилась бы задняя лестница дома. Перегородка очень тонкая, и там же стоит заброшенная дверь. Без сомнения, голоса доносились оттуда. Видите ли, если бы здесь были какие-нибудь аристократы, — наивно добавил он, — они бы не смогли взлететь по дымоходу, не так ли?»
Этот аргумент, безусловно, был неопровержим. Но Турнефор был не в себе. Он грубо приказал Грожану принести лампу и показать ему заднюю лестницу и заброшенную дверь. Консьерж подчинился безропотно. Его ничуть не смутила и не испугала вся эта шумиха. Он лишь боялся, что, встав с постели, усугубил свою простуду. Но он знал Турнефора давно. Хороший человек, но склонный к шуму и высокомерию, поскольку работал на правительство.
Грожан, предусмотрительно, надел брюки и накинул на плечи старый платок. Затем он сделал последний глоток горячего кофе, после чего взял лампу и проводил Турнефора из домика.
К этому времени ветер совсем стих. Лампа почти не мерцала, когда Грожан держал ее над головой.
«Вот здесь, гражданин Турнефор», — сказал он и резко повернулся налево. Но следующим звуком, который он издал, был громкий, удивленный хрип.
«Эта дверь не используется с тех пор, как я здесь», — пробормотал он.
«И оно, безусловно, было закрыто, когда я выступил против него, — возразил Турнефор с яростной руганью, — иначе, конечно, я бы это заметил».
Рядом с домиком, перпендикулярно ему, стояла приоткрытая дверь. Турнефор прошёл через неё, за ним следом шёл Грожан. Он оказался в коридоре, который справа заканчивался тупиком ; слева находилась лестница. Всё вокруг было кромешной тьмой, лишь слабый свет лампы отражался. Сам тупик источал зловоние грязи и затхлости, словно его не чистили и не проветривали годами.
«Когда вы в последний раз замечали, что эта дверь закрыта?» — спросил Турнефор, разъяренный чувством неловкости, которое он хотел бы выплеснуть на несчастного консьержа.
«Я этого не замечал уже несколько дней, гражданин», — кротко ответил Грожан. «У меня сильная простуда, и я не выходил из своего домика с прошлого понедельника. Но мы спросим Амели!» — добавил он с большей надеждой.
Однако Амели не могла прояснить ситуацию. Она, конечно, содержала заднюю лестницу в чистоте и порядке, но в её обязанности не входило распространять уборку на тупик . Ей и так хватало дел, а дедушка теперь был практически бессилен. Сегодня утром, когда она вышла за покупками, она не обратила внимания, выглядит ли заброшенная дверь так же, как обычно.
Грожан очень сожалел о своем друге Турнефоре, который выглядел крайне расстроенным, но еще больше сожалел о себе, зная, какие бесконечные неприятности это ему принесет.
Проблемы настигли не только Грожана, но и каждого жильца в доме; не прошло и получаса, как Турнефор ушёл и вернулся, на этот раз с местным комиссаром полиции и парой агентов, которые вытащили из постели каждого мужчину, женщину и ребёнка в доме и тщательно их допросили, тщательно проверили их удостоверения личности, перевернули комнаты вверх дном и разбросали мебель.
Было уже за полночь, когда все эти привилегии не были завершены. Никто не смел жаловаться на эти унижения, которым подвергались мирные граждане по одному лишь доносу малоизвестного полицейского агента. В те времена каждое постановление, каждый приказ должны были приниматься безропотно. В час ночи сам Грожан был рад вернуться в постель, убедив комиссара, что он не опасный заговорщик.
Но от кого-либо, хотя бы отдаленно напоминающего графиню де Сюси или человека по имени Бертен, не было и следа.
II
Но чувство дискомфорта у горожанина Турнефора никогда не длилось долго. Он был человеком огромных ресурсов и отличался жизнерадостным характером.
Правда, ему не удалось арестовать двух крайне отвратительных аристократов, как он надеялся; но в его руках были нити мерзкого заговора, и вопрос о поимке Бертена и графини с поличным был лишь вопросом времени. Но времени было мало. В офисах Комитета общественной безопасности, которые работали круглосуточно, всегда можно было кого-нибудь найти. Возможно, там все еще находился гражданин Шовелен, поскольку он часто дежурил в ночную смену, или же гражданин Гурдон.
Подчиненного приветствовал Гурдон, несколько недовольный, поскольку тот, немного поспав, поднес пальцы ног к огню, ведь ночь была сырой и холодной. Но, услышав рассказ Турнефора, он пришел в неистовство и рвение.
«Конечно, сейчас уже слишком поздно что-либо предпринимать, — наконец сказал он, узнав все подробности приключений этого человека в Рюэле дю Паради; — но соберите полдюжины человек, на которых вы можете положиться, и к шести часам утра, или даже пяти, мы отправимся в Жантильи. Гражданин Шовелен сегодня лишь сказал, что он сильно подозревает си -ван графиню де Сюси в том, что она оставила большую часть своих ценных украшений в замке, и что она предпримет какие-то усилия, чтобы завладеть ими. Было бы весьма неплохо, гражданин Турнефор, — добавил он со смехом, — если бы мы с вами смогли опередить гражданина Шовелена в этом деле, что? В последнее время он был необычайно высокомерен и пользовался удивительной благосклонностью не только Комитета, но и самого гражданина Робеспьера».
«Говорят, — прокомментировал Турнефор, — что ему удалось раздобыть несколько документов, представлявших большую ценность для членов Комитета».
«Ему так и не удалось поймать этого назойливого англичанина, которого называют Алым Первоцветом», — таким был последний сухой комментарий Гурдона.
Так было решено это дело. А на следующее утро на рассвете Гурдон, который был всего лишь младшим офицером в Комитете общественной безопасности, взял на себя инициативу провести обыск в замке Жантийи, расположенном недалеко от одноименной коммуны. Его сопровождали друг Турнефор и банда из полудюжины головорезов, набранных из самых сомнительных парижских кабаре .
Замысел состоял в том, чтобы опередить горожанина Шовелена, который в последнее время проявлял чрезмерную самоуверенность; но результат не оправдал ожиданий. К полудню замок был разграблен от чердака до подвала; все ценные вещи были уничтожены, бесценные произведения искусства безвозвратно повреждены. Но бесценные произведения искусства в Париже в эти дни не имели рынка; а действительно ценные вещи — а именно алмазы Сюси, — которые вызывали алчность или патриотический гнев горожан Гурдона и Турнефора, нигде не могли быть найдены.
Ситуацию усугубило то, что Комитет общественной безопасности каким-то необъяснимым образом узнал об этом деле, и эти двое уважаемых людей с ужасом увидели, как вскоре на месте происшествия появился гражданин Шовелен.
Было два часа дня. Гурдон, поспешно перекусив в соседнем кабаре , вернулся к своему делу — при необходимости он готов был буквально перевернуть замок Жантийи вверх дном, чтобы найти спрятанное сокровище.
В этот момент он стоял в центре изысканного зала. Богатая позолоченная и хрустальная люстра лежала у его ног в разбитой, запутанной куче обрывков, а вокруг царила неразбериха из картин, статуэток, серебряных украшений, гобеленов и парчовых занавесей, все это было свалено в кучу, разбито, изорвано, время от времени побито пинками Гурдона под аккомпанемент дикой ругани.
В самом доме царил шум: тяжелые шаги, поднимающиеся и спускающиеся по лестнице, перевернутая мебель, сорванные с карнизов занавески, выбитые двери и окна. И сквозь все это доносился непрекращающийся стук кирок и топоров, разрушающих эти величественные стены, выдержавшие войны и осады столетий.
Время от времени Турнефор, с лицом, покрытым потом и багровым от напряжения, появлялся у дверей зала. Гурдон грубо спрашивал:
"Хорошо?"
И ответ неизменно был один и тот же:
"Ничего!"
Затем Гурдон снова ругался и отдавал краткие приказы продолжать поиски неустанно и непрерывно.
«Не оставляйте камня на камне, — приказал он. — Эти алмазы должны быть найдены. Мы знаем, что они здесь, и, кличка собаки! Я намерен их заполучить».
Прибыв в замок, Шовелен поначалу не пытался вмешиваться в распоряжения Гурдона. Лишь однажды он коротко заметил:
«Полагаю, гражданин Гурдон, вы можете доверять своей поисковой группе?»
«Абсолютно верно», — возразил Гурдон. «Патриота лучше, чем Турнефор, не существует».
— Вероятно, — сухо возразил другой. — Но что насчет мужчин?
«О, это всего лишь кучка босоногих, невежественных болванов. Они делают, как им говорят, и Турнефор следит за ними. Осмелюсь предположить, что они умудрятся украсть кое-что, но никогда не посмеют завладеть ценными украшениями. Во-первых, они никогда не смогут от них избавиться. Представьте себе, какая -нибудь вагина продает бриллиантовую тиару!»
«Всегда найдутся принимающие, готовые рисковать».
«Очень немногие, — заверил его Гурдон, — поскольку мы постановили, что торговля имуществом аристократов является преступлением, наказуемым смертной казнью».
Шовелен пока молчал. Казалось, он был погружен в свои мысли, некоторое время слушал бессвязный шум вокруг дома, а затем резко продолжил:
«Кто эти люди, которых вы нанимаете, гражданин Гурдон?»
«Известная банда», — ответил другой. «Могу назвать вам их имена».
«Пожалуйста».
Гурдон порылся в карманах в поисках бумаги, которую вскоре нашел и передал коллеге. Тот задумчиво ее просмотрел.
«Где Турнефор нашел этих людей?» — спросил он.
«В основном это происходит в Кабаре де ла Либерте — месте с весьма сомнительной репутацией на улице Кристин».
«Я знаю это», — ответил другой. Он все еще изучал список имен, который дал ему Гурдон. «И, — добавил он, — я знаю большинство из этих людей. Настолько порядочные головорезы, насколько это необходимо для нашей работы. Мерри, Гидаль, Рато, Десмондс. Тиенс! » — воскликнул он. — «Рато! Рато здесь?»
«Конечно же! Его, как и остальных, завербовали на один день. Можете быть уверены, он не уйдет, пока ему не заплатят. Почему вы спрашиваете?»
«Я вам сейчас все расскажу. Но сначала я хотел бы поговорить с гражданином Рато».
В этот самый момент Турнефор нанес свой очередной визит в зал. Как обычно, с его губ сорвались слова: «По-прежнему ничего», — когда Гурдон резко приказал ему пойти и позвать горожанина Рато.
Через минуту-две Турнефор вернулся с известием, что Рато нигде не могут найти. Шовелен принял известие без комментариев; он лишь довольно грубо приказал Турнефору вернуться к работе. Затем, как только тот ушел, Гурдон набросился на своего коллегу.
«Вы объясните…» — начал он, демонстрируя наглость.
— С удовольствием, — равнодушно ответил Шовелен. — По дороге сюда, меньше часа назад, я встретил вашего человека Рато, примерно в лиге отсюда.
«Вы встречались с Рато!» — нетерпеливо воскликнул Гурдон. «Невозможно! Я уверен, что он был здесь. Вы, должно быть, ошиблись».
«Думаю, нет. Я видел этого человека всего один раз, когда тоже отправился набирать банду головорезов в Кабаре де ла Свобода в связи с кое-какой работой, которую мне нужно было выполнить. Тогда я его не взял на работу, потому что он показался мне одновременно пьяным и жалким, чахоточным существом с кашлем, похожим на церковный, который слышен за поллиги. Но я бы узнал его где угодно. Кроме того, он остановился и пожелал мне доброго утра. Теперь, когда я об этом думаю, — задумчиво добавил Шовелен, — он нес под мышкой что-то похожее на тяжелый сверток».
«Тяжелый сверток!» — воскликнул Гурдон, ругаясь с силой. — «И вы его не остановили!»
«У меня не было оснований подозревать его. До прибытия сюда я не знал, в чем дело и кого вы нанимаете. Комитету было известно лишь то, что вы, Турнефор и несколько человек прибыли в Жантильи до рассвета, и мне было поручено проследить за вами, чтобы выяснить, какие злодеяния вы затеваете. Помните, гражданин Гурдон, вы действовали в полной секретности и не уточнили предварительно желания Комитета общественной безопасности, слугой которого вы являетесь. Если алмазы Сьюси не будут найдены, вы один будете нести ответственность за их потерю для правительства народа».
Голос Шовелена теперь приобрел угрожающий оттенок, и Гурдон почувствовал, как вся его дерзость и самоуверенность исчезли, оставив его жертвой безымянного ужаса.
«Мы должны поймать Рато», — поспешно пробормотал он. «Он не мог уйти далеко».
«Нет, не может», — сухо возразил Шовелен; «хотя, когда я начал сюда приезжать, я не думал ни о Рато, ни о бриллиантах. Я отдал общий приказ, запрещающий любому человеку пешком или верхом на лошади въезжать в Париж или выезжать из него через любые южные ворота. Этот приказ нам сейчас очень пригодится. А вы верхом?»
«Да; я оставил свою лошадь в таверне недалеко от Джентилли. До лошади я доберусь за десять минут».
«Тогда как можно скорее отправляйтесь в конницу. Выплатите зарплату своим людям и отпустите их — всех, кроме Турнефора, которому лучше сопровождать нас. Не теряйте ни минуты. Я буду впереди вас и, возможно, догоню Рато раньше, чем вы меня настигнете. И если бы я был на вашем месте, гражданин Гурдон, — заключил он с зловещим акцентом, — я бы сжег одну-две свечи за вашего приспешника, дьявола. Вам понадобится его помощь, если Рато ускользнет от нас».
III
Первая часть дороги из Жантийи в Париж проходит через долину реки Бьер и густо покрыта лесом с обеих сторон. В основном она извивается, лентообразно, сквозь густые заросли каштана и березы. Поэтому Шовелену было невозможно заметить свою добычу издалека; да и не ожидал он сделать это по эту сторону больницы Санте. Проехав это место, он обнаруживал дорогу совершенно открытой и почти прямой, посреди засушливой и лишь частично возделанной земли.
Он ехал быстрым шагом, плотно накинув на плечи плащ-накидку, так как шел сильный дождь. Время от времени, встречая случайных путников, он расспрашивал о высоком мужчине, страдающем чахоткой и несущем под мышкой тяжелую ношу.
Почти все, кого он таким образом опросил, помнили, что видели человека, который смутно соответствовал описанию: высокий, с заметной сутулостью — да, и несший под мышкой громоздкий сверток. Шовелен, несомненно, вышел на след вора.
Сразу за Мёвом его обогнали Гурдон и Турнефор. Здесь след Рато тоже становился всё более очевидным. В одном месте он остановился, выпил бокал вина и отдохнул; в другом спросил, насколько близко он находится к воротам Парижа.
Дорога теперь была совершенно открытой и ровной; неправильные по форме здания больницы смутно виднелись в залитой дождемдалидали. Двадцать минут спустя Турнефор, ехавший впереди своих спутников, заметил высокую, сгорбленную фигуру в месте развилки Шемен де Жантильи, где стоит группа отдельно стоящих домов и небольших садов, принадлежащих Ла Санте. Здесь, еще до того, как славная Революция сметла все подобные внешние признаки суеверия, стояла Голгофа. Теперь она использовалась как указатель. Человек стоял перед ней, осматривая полустертые надписи.
В тот момент, когда Турнефор впервые увидел его, он выглядел растерянным. Затем некоторое время он наблюдал за Турнефором, который стремительно приближался к нему рысью. Наконец, он, казалось, очень внезапно принял решение и, бросив последний быстрый взгляд, быстро пошел по верхней дороге. Турнефор взял поводья, подождал, пока к нему присоединятся его товарищи. Затем он рассказал им о том, что видел.
«Это Рато, конечно же, — сказал он. — Я отчетливо видел его лицо и слышал его отвратительный кашель. Он пытается попасть в Париж. Эта дорога ведет только к заграждению. Там его, конечно же, остановят, и…»
Двое других тоже остановили своих лошадей. Ситуация накалилась, и нужно было немедленно разработать план дальнейших действий. Шовелен, уверенный в себе и умелый в своих действиях, уже взял командование над небольшой группой. Теперь же он резко прервал бессмысленные размышления Турнефора.
«Мы не хотим, чтобы его остановили у заграждения», — сказал он своим обычным кратким, властным тоном. «Вы, гражданин Турнефор, — продолжил он, — поедете как можно быстрее к воротам, сделав крюк по нижней дороге. Вы немедленно потребуете поговорить с сержантом, который командует, и дадите ему подробное описание человека по имени Рато. Затем вы от моего имени скажете ему, что, если такой человек явится к воротам, ему должно быть позволено беспрепятственно въехать в город».
Гурдон быстро выразил свой протест.
«Оставить человека безнаказанным? Гражданин Шовелен, подумайте, что вы делаете!»
«Я всегда думаю о том, что делаю, — коротко парировал Шовелен, — и мне не нужна внешняя помощь». Затем он снова повернулся к Турнефору. «Вы сами, гражданин, — продолжил он резким, решительным тоном, не допускающим возражений, — спешитесь, как только окажетесь в городе. Вы будете следить за воротами. Как только увидите Рато, следите за ним и ни в коем случае не теряйте его из виду. Понимаете?»
«Можете мне доверять, гражданин Шовелен, — ответил Турнефор, обрадованный перспективой работы, которая ему так нравилась. — Но скажете ли вы мне…»
«Скажу вам вот что, гражданин Турнефор, — с некоторой язвительностью перебил Шовелен, — хотя мы и выследили алмазы и вора, из-за вашей вчерашней глупости мы полностью потеряли из виду си -ван графиню де Сюси и человека по имени Бертен. Мы хотим, чтобы Рато показал нам, где они находятся».
«Понимаю», — кротко пробормотал другой.
«Какая милость!» — сухо парировал Шовелен. «Тогда быстро, парень. Не теряй времени! Постарайся опередить Рато на несколько минут; затем проскользни в караульное помещение, чтобы переодеться в менее заметную одежду. Мы с гражданином Гурдоном продолжим движение по верхней дороге и будем держать его в поле зрения на случай, если он решит изменить курс. В любом случае, мы встретимся с тобой сразу за заграждением. Но если тем временем ты умудришься выйти на след Рато до нашего прибытия, оставь обычные указания, в каком направлении ты двигался».
Отдав приказ и убедившись, что он полностью понят, он коротко скомандовал: «En avant», и все трое снова быстрым шагом поскакали по дороге в сторону города.
IV
Гражданин Рато, если он вообще задумывался над этим вопросом, должно быть, был крайне удивлен необычной любезностью или безразличием сержанта Рибо, командовавшего у ворот Жантильи. Рибо лишь мельком взглянул на засаленный пропуск, который ему предъявил Рато, и когда задал обычный вопрос: «Что в этом пакете?», а Рато ответил: «Два кочана капусты и пучок моркови», Рибо лишь ткнул пальцем в сверток, нащупал, что сверху лежит капустный лист, и тут же без колебаний отдал формальный приказ: «Проходите, гражданин, от имени Республики!».
Турнефор, наблюдавший за этим коротким инцидентом из-за окна соседнего кабаре , не мог не усмехнуться про себя. Никогда прежде он не видел, чтобы дичь так легко попадала в ловушку. Рато, пройдя через заграждение, казалось, не мог решить, куда ему идти. Он с явной тоской смотрел в сторону кабаре , за которым уже расположился самый внимательный сотрудник Комитета общественной безопасности. Но, по-видимому, остановка за этими гостеприимными дверями не входила в его планы, и мгновение спустя он резко развернулся и быстро зашагал по улице Рю де л'Урсин.
Турнефор дал ему неплохой старт, а затем приготовился последовать за ним.
Как только он вышел из кабаре , он увидел Шовелена и Гурдона, входящих в ворота. Они, по-видимому, тоже ненадолго остановились в караульном помещении, где, как и у большинства ворот, всегда хранился запас различных маскировок для многочисленных сыщиков, нанятых Комитетом общественной безопасности. Здесь двое мужчин сменили свои официальные одежды на костюмы из темной ткани, что придавало им вид скромной буржуазной пары, спокойно занимающейся своими делами. Турнефор надел старую блузку, рваные чулки и туфли на каблуках. Засунув руки в карманы бриджей, он тоже свернул на длинную узкую улицу де л'Урсин, которая после крутого поворота примыкает к улице Муффетар.
Рато шел быстро, делая широкие шаги своими длинными ногами. Турнефор, то неспешно прогуливаясь по обочине посреди дороги, то выбегая из открытых дверей, держал свою добычу в поле зрения. Шовелен и Гурдон немного отставали. Дождь все еще шел, но не сильно — тонкая морось, проникающая почти до костей. В этом заброшенном квартале старого Парижа было немного прохожих. Справа и слева высокие дома почти заслоняли последние быстро угасающие лучи серого сентябрьского дня.
В конце улицы Муффетар Рато снова остановился. От центра расходилась сеть узких улочек. Он огляделся вокруг и оглянулся назад. Трудно сказать, возникло ли у него внезапное подозрение, что за ним следят; несомненно, после очень короткого мгновения колебания он резко свернул на узкую улицу Контрескарп и исчез из виду.
Турнефор бросился за ним в мгновение ока. Дойдя до угла улицы, он увидел Рато, в дальнем конце улицы, резко свернувшего направо. Но перед этим он успел очень явно заметить своего преследователя, потому что в этот момент все его поведение изменилось. Во всем его поведении читалась скрытая тревога. Даже с такого расстояния Турнефор мог видеть, как тот прижимает к груди свою громоздкую посылку.
После этого погоня стала ближе и острее. Рато то и дело перемещался по тесной сети улиц, окружающих площадь Фурси, явно стремясь сбить преследователей со следа, потому что через некоторое время он уже бегал кругами. Сначала вверх по улице Пулей, затем направо, и снова направо; обратно на площадь Фурси. Затем снова прямо через нее на улицу Контрескарп, где он вскоре так полностью исчез из виду, что Турнефор подумал, что его поглотила земля.
Турнефор был человеком, способным на большие физические усилия. Его профессия часто предъявляла высокие требования к его выносливости, но никогда прежде ему не приходилось сталкиваться с столь изнурительной задачей. Запыхавшись и задыхаясь, теперь он бежал на полной скорости, но внезапно остановился из-за тактики преследования своей жертвы. Главная трудность заключалась в том, что гражданин Шовелен не хотел, чтобы Рато был пойман; не хотел, чтобы тот знал, что его преследуют. И Турнефору приходилось изо всех сил стараться держаться в тени выступающей стены или под прикрытием открытых дверных проемов, которые удобно располагались на пути, и при этом не упускать из виду этого чахоточного великана, который, казалось, играл в какую-то сложную игру, почти истощившую силы гражданина Турнефора.
Он никак не мог понять, что случилось с Шовеленом и Гурдоном. Когда началась эта безумная погоня по улице Контрескарп, они находились менее чем в трехстах метрах позади него. Теперь, когда их присутствие было крайне необходимо, казалось, они потеряли из виду и его — Турнефора, — и неуловимую добычу. Ситуацию усложняло то, что вечерние сумерки быстро сгущались, и узкие улочки фебора были очень слабо освещены.
В этот самый момент Турнефор снова заметил Рато, на этот раз неторопливо шагающего по улице. Достойный агент быстро укрылся под дверью и вытирал мокрый лоб, радуясь этой короткой передышке в безумной погоне, когда вдруг так близко раздался этот ужасный церковный кашель, что он резко подпрыгнул и чуть не выдал себя прямо здесь и сейчас. Он едва успел отступить еще дальше в угол дверного проема, как мимо прошел Рато.
Турнефор выглянул из своего укрытия и на протяжении примерно двенадцати ударов сердца оставался совершенно неподвижным, наблюдая за этой широкой спиной и длинными конечностями, медленно движущимися в сгущающихся сумерках. В следующее мгновение он увидел Шовелена, стоящего в конце улицы.
Рато тоже его увидел — фактически, столкнулся с ним лицом к лицу и, должно быть, узнал, кто он, потому что, ни секунды не колеблясь и словно преследуемое животное, он резко развернулся и побежал обратно по улице изо всех сил. Он промчался в полуметре от Турнефора, и, проносясь мимо, так сильно ударил левым кулаком, что достойный представитель Комитета общественной безопасности, получив удар по носу, пошатнулся и измерил длину своего тела на мощеной площадке внизу.
В следующее мгновение мимо прошел Шовелен. Турнефор, с трудом поднимаясь на ноги, окликнул его, тяжело дыша:
«Вы его видели? В какую сторону он пошел?»
«Вверх по улице Борде. Вслед за ним, гражданин!» — мрачно ответил Шовелен, прикусив зубы.
Двое мужчин продолжили погоню, ведомые убегающей добычей по запутанным лабиринтам улиц. Рато был хорошо виден, и последний больше не мог успешно применять свою прежнюю тактику, поскольку по его следу шли опытные сыщики.
В какой-то момент он оказался между ними двумя. Турнефор осторожно продвигался вверх по улице Борде; Шовелен, столь же незаметно, спускался по той же улице, а Рато, снова идущий довольно неторопливо, находился на равном расстоянии от них.
В
С улицы Борде, общей длиной менее пятидесяти метров, не было никаких поворотов; поэтому Турнефор, чувствуя себя более комфортно, расположился в одном конце улицы, за дверным проемом, а Шовелен сделал то же самое в другом. Рато, стоявший в канаве, снова появился в нерешительности. Прямо перед ним маняще распахнулась дверь небольшого кабаре ; вывеска «Le Bon Copain» обещала отдых и перекус. Он оглядел дорогу вверх и вниз, убедившись, что на данный момент его преследователи вне поля зрения, прижал сверток к груди, а затем внезапно бросился к кабаре и исчез за его дверями.
Лучше и быть не могло. Карьер на данный момент был в безопасности, и если сыщики не могли подкрепиться, то хотя бы могли отдохнуть. Турнефор и Шовелен выскользнули из своих укрытий. Они встретились посреди дороги, на том самом месте, где некоторое время назад стоял Рато. Уже темнело, и на улице не было фонарей, но свет внутри кабаре позволял полностью рассмотреть интерьер. Нижняя половина широкой витрины была занавешена, но над занавеской отчетливо виднелись головы посетителей «Le Bon Copain» и все остальные, кто приходил и уходил.
Турнефор, никогда не терявшийся в догадках, уже забрался на невысокий выступ в стене одного из домов напротив. С этой точки обзора ему было легче наблюдать за происходящим внутри кабаре , и короткими, отрывистыми фразами он описал увиденное своему начальнику.
«Рато сидит… спиной к окну… он положил свой сверток рядом с собой на скамейку… он не может говорить ни минуты, потому что кашляет и хрипит, как старый морж… Девушка приносит ему бутылку вина, кусок хлеба и сыра… Он начал говорить… говорит многословно… люди смеются… некоторые аплодируют… И вот идет Жан Виктор, хозяин… вы его знаете, гражданин… большой, здоровенный парень, и такой патриот, какого я только мог видеть… Он тоже смеется и разговаривает с Рато, который снова согнулся пополам от кашля».
Шовелен с нетерпением воскликнул:
«Довольно, гражданин Турнефор. Следите за этим человеком и держите язык за зубами. Я измотан усталостью».
«Неудивительно», — пробормотал Турнефор. Затем он двусмысленно добавил: «Почему бы не позволить мне войти туда и арестовать Рато прямо сейчас? У нас должны быть алмазы и…»
«И избавьтесь от си-ван- карессы де Сюси и от человека по имени Бертен», — резко возразил Шовелен. «Бертен, которым может быть никто иной, как этот проклятый англичанин, тот самый…»
Он остановился, увидев, что Турнефор смотрит на него сверху вниз, с благоговением и изумлением, выраженными на его худом, словно топорик, лице.
«Вы упускаете из виду Рато, гражданин, — спокойно продолжил Шовелен. — Что он сейчас делает?»
Но Турнефор чувствовал, что это спокойствие лишь поверхностная мера; что-то странное пробудило глубины острого, властного ума его вождя. Он хотел бы задать пару вопросов, но по опыту знал, что пытаться проникнуть в мысли гражданина Шовелена неразумно и невыгодно. Поэтому, спустя мгновение, он послушно вернулся к своему делу.
«Сейчас я не вижу Рато, — сказал он, — но там все много разговаривают и веселятся. Ах! Кажется, он там. Да, я вижу его!… Он за прилавком, разговаривает с Жаном Виктором… и только что бросил на прилавок деньги… золото, кстати! Имя собаки!…»
Затем внезапно, без всякого предупреждения, Турнефор спрыгнул со своего наблюдательного поста. Шовелен произнес краткую фразу:
«Что, чёрт возьми, вы делаете, гражданин?»
«Рато едет», — взволнованно ответил Турнефор. «Он выпил кружку вина и взял свой груз, готовый отправиться в путь».
Снова съежившись в темном углу дверного проема, двое мужчин, нервно ожидая появления своей жертвы, ждали ее возвращения.
«Жаль, что здесь нет гражданина Гурдона», — прошептал Турнефор. «В темноте лучше быть троими, чем двумя».
«Я отправил его обратно на станцию на улице Муффетар, — резко ответил Шовелен, — чтобы он предупредил меня, что мне, возможно, скоро понадобятся несколько вооруженных людей. Но он, вероятно, уже где-то здесь, ищет нас. В любом случае, у меня есть свисток, и если…»
Он больше ничего не сказал, потому что в этот момент дверь кабаре открылась изнутри, и Рато вышел на улицу под громкий смех и хлопки в ладоши посетителей «Бон Копен».
На этот раз он не выглядел ни спешащим, ни встревоженным. Он не остановился, чтобы оглядеться направо или налево, а неспешно пошел вверх по улице. Две собаки-детектива тихо следовали за ним. В темноте они лишь смутно различали его силуэт с большим свертоком под мышкой. Какими бы ни были опасения Рато по поводу того, что его будут преследовать, сейчас он, казалось, от них избавился. Он неторопливо шел, насвистывая мелодию, вниз по Монтегю-Сент-Женевьев к площади Мобер, а оттуда прямо к реке.
Добравшись до берега, он свернул налево, неспешно прошел мимо Школы медицины и перешел через Малый Пон, затем через Новый рынок, вдоль набережной Орфевр. Здесь он остановился и некоторое время осматривал набережную, реку, а затем и окрестности, словно что-то ища. Но вскоре, казалось, он принял решение и продолжил свою неспешную прогулку до Пон-Нёф, где резко свернул направо, все еще насвистывая, а Турнефор и Шовелен следовали за ним по пятам.
«Этот свист меня уже достал», — раздраженно пробормотал Турнефор; «и я не слышал, как этот хулиган кашляет на кладбище с тех пор, как вышел из «Бон Копен»».
Как ни странно, именно это замечание Турнефора натолкнуло Шовелена на первое представление о чем-то странном и, для него, поистине потрясающем. Турнефор, шедший рядом с ним, вдруг услышал, как тот пробормотал яростный возглас:
«Имя собаки!»
«Что случилось, гражданин?» — спросил Турнефор, пораженный этим внезапным заявлением человека, чье ледяное спокойствие стало общеизвестным в Комитете.
«Бей тревогу, гражданин!» — воскликнул Шовелен в ответ. «Или, клянусь сатаной, он снова ускользнет от нас!»
«Но…» — пробормотал Турнефор в полном недоумении, дрожащими пальцами нащупывая свисток.
«Нам понадобится вся возможная помощь», — резко возразил Шовелен. «Ибо, если я не ошибаюсь, здесь гораздо больше ценной добычи, чем я мог бы пожелать!»
Тем временем Рато спокойно присел на парапет с правой стороны моста, и Турнефор, наблюдавший за ним с пристальным вниманием, все еще удивлялся, почему горожанин Шовелен вдруг так странно разволновался. Рато просто прислонился к парапету, словно человек, которому все нипочем. Он положил свой сверток на каменный выступ рядом с собой. Здесь он подождал пару мгновений, пока из темноты прямо под мостом не показалась одна из небольших лодок на реке. Затем он поднял сверток и бросил его прямо в лодку. В тот же момент Турнефор поднес свисток к губам. Пронзительный, резкий звук раздался в темноте.
«Лодка, гражданин Турнефор, лодка!» — воскликнул Шовелен. «Нас здесь предостаточно, чтобы разобраться с этим человеком».
Тотчас же с набережных, улиц и мостов из темноты появились темные фигуры и поспешили к месту происшествия. Некоторые достигли моста еще до того, как Рато сделал рывок вперед, и двое мужчин настигли его, прежде чем он успел убежать далеко. Другие спустились по насыпи и кричали невидимым лодочникам: «Стой, во имя народа!»
Но Рато сдался без сопротивления. Он выглядел скорее ошеломлённым, чем испуганным, и спокойно позволил агентам Комитета отвести его обратно на мостик, где Шовелен остановился, ожидая его.
VI
Через минуту-две Турнефор снова оказался рядом со своим вождем. Он нес драгоценный сверток, который, как он объяснил, лодочник отдал без вопросов.
«Мужчина ничего об этом не знал, — сказал агент. — По его словам, никто не мог быть так удивлен, как он сам, когда этот сверток внезапно бросили в него с парапета моста».
В этот момент показалась небольшая группа, состоящая из двух или трех агентов Комитета, державших пленника за руки. Один человек шел впереди и первым приблизился к Шовелену. В руке у него был небольшой клочок бумаги, который он передал своему начальнику.
«Найден в подкладке шляпы заключенного, гражданин», — коротко доложил он и открыл ставни небольшого темного фонаря, который носил на поясе.
Шовелен взял бумагу у своего подчиненного. Странное, необъяснимое предчувствие грядущего заставило его руку дрожать, а лоб вспотел. Он поднял глаза и увидел стоящего перед ним пленника. Сжав бумагу в руке, он выхватил фонарь с пояса агента и направил его в лицо жертве, которую в итоге так легко удалось захватить.
Тотчас из его горла вырвался хриплый крик разочарования и ярости.
«Кто этот человек?» — воскликнул он.
Один из агентов дал ответ:
«Это старый Виктор, хозяин трактира «Бон Копен». Он просто дурак, который разыграл какую-то шутку».
При виде заключенного Турнефор тоже издал крик ужаса и изумления.
«Виктор!» — воскликнул он. «Имя собаки, гражданин, что вы здесь делаете?»
Но Шовелен так сильно схватил мужчину за руку, что тот выругался от боли.
«Что это значит?» — грубо спросил он.
«Это всего лишь пари, гражданин», — укоризненно возразил Виктор. «Нет причин связываться с честным патриотом на пари, словно он бешеная собака».
«Шутка? Пари?» — хрипло пробормотал Шовелен, чувствуя, как пересохло в горле. «Что ты имеешь в виду? Кто ты такой, мужик? Говори, или я…»
«Меня зовут Жан Виктор, — ответил другой. — Я владелец трактира «Бон Копен»». Час назад в моё кабаре зашёл мужчина. Это было странное, чахоточное существо с таким кашлем, от которого мурашки бежали по коже. Некоторые из моих клиентов узнали его в лицо, сказали, что его зовут Рато, и что он завсегдатай паба «Либерте» на улице Кристин. Ну что ж! Он тут же завязал разговор, сначала со мной, потом с некоторыми из моих клиентов — говорил всякую глупость, заключал абсурдные пари со всеми. Некоторые он выиграл, другие проиграл; но должен сказать, что когда проигрывал, всегда платил очень щедро. Потом мы все разволновались, и вскоре пари полетели повсюду. Я точно не знаю, как это произошло в конце, но вдруг он поспорил со мной, что я не посмею выйти прямо сейчас в темноте до Пон-Нёф, в его блузке и шляпе и с таким же под мышкой свертком, как у него. Не посмею?… Я, Жан Виктор, который в своё время был отличным бойцом!
«Я поспорил с ним на золотую монету, что так и будет, а он сказал, что поставит пять, если я вернусь без своего свертка, перебросив его через бруствер в любую проходящую мимо лодку. Ну что ж, гражданин!» Жан Виктор, смеясь, продолжил: «Я спрашиваю вас, что бы вы сделали? Пять золотых монет — это целое состояние в эти тяжелые времена, и я вам скажу, что этот человек был совершенно честен и всегда щедро платил, когда проигрывал. Он проскользнул за прилавок, снял блузку и шляпу, которые я надел. Затем мы собрали связку из кочанов капусты и моркови, и я вышел. Я не думал, что во всем этом может быть что-то плохое — просто глупость человека, одержимого азартными играми, у которого в кармане жгут деньги. И я выиграл пари, — заключил Жан Виктор, все еще не смущаясь, — и я хочу вернуться и забрать свои деньги. Если вы мне не верите, идите со мной в мое кабаре. Вы точно найдете там гражданина Рато; и я знаю, что найду свои пять золотых монет».
Шовелен слушал этого человека, словно слушал какой-то странный сон, в котором фигурировали упыри и демоны. Турнефор, наблюдавший за ним, был поражен выражением яростной злости и мрачной безнадежности, которые сияли в бледных глазах его начальника. Другие агенты рассмеялись. Их очень позабавила эта история, но они не отпустили заключенного.
«Если рассказ Жана Виктора правдив, гражданин, — сказал их сержант, обращаясь к Шовелену, — то в «Ле Бон Копен» найдутся свидетели. Может, нам немедленно отвезти пленного туда и ждать дальнейших приказов?»
Шовелен коротко согласился, кивая головой, словно бесчувственный деревянный автомат. В руке у него все еще был моток бумаги, словно обжигающий ладонь. Турнефор тут же разразился мрачным смехом: он только что развернул сверток, который Жан Виктор перебросил через парапет моста. В нем было два кочана капусты и пучок моркови. Затем он приказал агентам идти дальше со своим пленником, и они, смеясь и подшучивая над Жаном Виктором, быстро повернулись, и вскоре их тяжелые шаги эхом разнеслись по каменным плитам моста.
—
Шовелен ждал неподвижно и молча, все еще держа в дрожащей руке темный фонарь, пока не убедился, что остался один. Только тогда он развернул свернутый рулон бумаги.
В нем было несколько набросков карандашом — эта глупая рифма, которая для его разгоряченных нервов была подобна сильному раздражителю, яду, вызывающему невыносимое чувство унижения и бессилия:
«Мы ищем его здесь, мы ищем его там!»
Шовелен ищет его повсюду!
Он на небесах? Он в аду?
Этот проклятый, неуловимый Пимпернель!
Он скомкал бумагу в руке и, с громким стоном отчаяния, побежал через мост, словно одержимый.
VII
Мадам графиня де Сюси никогда не была в Англии. Она была одной из тех французских женщин, которые скорее предпочтут терпеть страдания в своей любимой стране, чем утешение где-либо еще. Она пережила ужасы революции и в своих мемуарах рассказывает о Бертене. Она никогда не знала, кто он и откуда. Все, что она знала, это то, что он явился ей, словно таинственный посланник Бога, принося помощь, совет, подобие счастья, в тот момент, когда она была на грани отчаяния и видела перед собой и своими детьми ужасную перспективу голода. Он назначал ей встречи в самых разных странных местах в отдаленном Париже, и однажды ночью она рассказала ему историю своих бриллиантов, едва осмеливаясь поверить его обещанию, что он достанет их для нее.
Менее чем через двадцать четыре часа он принес их ей в бедную квартирку на улице Бланш, которую она с детьми снимала под вымышленным именем. В ту же ночь она умоляла его избавиться от них. Он так и сделал, принеся ей деньги на следующий день.
После этого она его больше никогда не видела.
Но гражданин Турнефор так и не смог оправиться от разочарования той ночи. Если бы он осмелился, он бы обвинил в случившемся гражданина Шовелена. Было бы лучше задержать Рато, пока была такая возможность.
Так уж получилось, что этот наглый головорец скрылся, и о нем больше никто ничего не слышал ни в «Бон Копен», ни в «Либерте». Посетители кабаре , безусловно, подтвердили историю Жана Виктора. По их словам, Рато был честен до самого конца. Когда прошло время, а Жан Виктор не вернулся, он сказал, что больше не может ждать, у него есть работа для правительства на другом берегу и он боится, что его накажут, если он будет медлить. Но перед уходом он положил пять золотых монет на стол. Все удивлялись, что у такого скромного рабочего в кармане столько денег, и при этом он так щедр на них. Но тогда не принято было слишком пристально интересоваться наличием денег в кармане добропорядочного патриота.
И гражданин Рато, безусловно, был хорошим патриотом. И к тому же хорошим парнем!
Все они выпили за его здоровье кислым вином Жана Виктора, а затем каждый разошелся в свою сторону.
ПРИКЛЮЧЕНИЯ НА ОБЛОМКЕ БУМАГИ
ДЖОРДЖ БАРТОН
Плодовитый писатель и журналист Джордж Бартон (1866–1940) родился в Филадельфии, где прожил большую часть своей жизни, а в 1887 году стал журналистом в газете Philadelphia Enquirer, после чего был принят на работу в качестве автора редакционных статей в Philadelphia Evening Bulletin , а затем в Philadelphia Enquirer . Он также был композитором и инструменталистом.
Работая в самых разных областях литературы, Бартон создавала книги и статьи для журналов по таким разнообразным темам, как история, биография, произведения для детской аудитории, критика, иллюстрированные книги, романы, документальные фильмы и детективы.
Среди его наиболее известных книг — « Приключения величайших детективов мира» (1909), в которой представлены в значительной степени романтизированные и даже вымышленные портреты сотрудников официальных полицейских сил, включая таких исторических личностей, как Видок и Пинкертоны; « Величайшие военные шпионы и агенты секретной службы мира» (1917), первая всеобъемлющая история шпионажа на протяжении всей истории; «Знаменитые шпионы и знаменитые тайны Великой войны» (1919), дополнение к предыдущей книге, посвященное агентам шпионажа всех сторон в Первой мировой войне, а также многочисленным приключениям и тайнам сражений на фронте и в тылу; и «Знаменитые детективные тайны» (1926), сборник реальных криминальных историй в вымышленной форме.
Детективные романы Бартона имели меньший успех, чем его произведения в жанре документальной прозы, и в итоге он выпустил всего три романа — «Тайна красного пламени» (1918), «Сундук посла» (1919) и «Дело Пембрук-Мейсона» (1920) — и один сборник рассказов « Странные приключения Бромли Барнса» (1918).
Барнс был холостяком, жил в Вашингтоне, округ Колумбия, где проработал следователем, посвятив тридцать лет своей жизни работе на правительство Соединенных Штатов, сначала в качестве агента Секретной службы, а затем в качестве начальника отдела специальных агентов Министерства финансов.
Рассказ «Приключения клочка бумаги» был впервые опубликован в сборнике «Странные приключения Бромли Барнса » (Бостон, издательство The Page Company, 1918).
ПРИКЛЮЧЕНИЯ НА ОБЛОМКЕ БУМАГИ
ДЖОРДЖ БАРТОН
Бромли Барнс и адмирал Хоксби сидели по обе стороны плоского стола в военно-морском департаменте, разговаривая тихим, серьезным тоном. Пожилой моряк с седыми волосами выглядел суровее обычного, в то время как внимательное, серьезное выражение лица опытного следователя указывало на то, что он в полной мере понимал важность передаваемой ему информации. Суть сообщения была достаточно проста и достаточно тревожна, чтобы потребовать незамедлительных действий. Секреты департамента передавались врагу. Приказы, которые, по-видимому, были известны лишь трем лицам в Вашингтоне, доходили до вражеских позиций с невероятной быстротой и уверенностью.
«Мы должны найти источник утечки, Барнс, — сказал адмирал, подчеркнув свою мысль мощным ударом кулака по столу, — иначе мне захочется подать в отставку».
Лысый мужчина с челкой из седых волос, которая опоясывала его голову, создавая эффект нимба, издал недоверчивый смех.
— Уйти в отставку, — возразил он; — это звучит как отступление, а я не думал, что этому слову место в лексиконе человека, который руководил блокадой…
«Неважно», — поспешно перебил Хоксби, опасаясь обычных похвал в адрес доблестного поступка, за который он получил золотую медаль и благодарность Конгресса: «Вы понимаете, о чём я. Я чувствую себя настолько беспомощным в этом подлом деле, что едва знаю, что делать. Если бы это была настоящая драка лицом к лицу, я бы точно знал, как действовать. Я рассчитываю на вас, что вы докопаетесь до сути дела. Вы мне поможете?»
«Да, — последовал быстрый ответ, — но сначала вы должны мне помочь. Вы говорите, что последнее перехваченное сообщение касалось передвижений Азиатского флота. Пожалуйста, покажите мне копию приказа».
Адмирал нажал кнопку на столе, и через несколько мгновений в комнату вошел молодой человек с угольно-черными волосами и смуглой кожей.
«Ли, — сказал матрос, — принеси мне книгу приказов. Думаю, ты найдешь ее в копировальном аппарате».
Пока адмирал поглаживал свои усы и имперскую бороду, Барнс с любопытством смотрел на него.
«Кто этот человек?» — спросил он.
«Этот парень… о, это вест-индец, который служит мне личным слугой».
«Вы хотите сказать, что у него есть доступ к учебникам и он может свободно распоряжаться всем вокруг?»
Хоксби напряженно выпрямился.
«Я не понимаю, что вы имеете в виду под „контролем над ситуацией“, — и, кроме того, приказы написаны зашифрованным языком и были бы непонятны ему или любому другому человеку, кроме меня и министра военно-морского флота».
Вскоре вернулся посыльный, и следующие десять минут двое мужчин были глубоко погружены в тонкости военно-морского кода и детали передачи приказов. Барнс задал сто один вопрос и, наконец, ушел, дав понять, что может вернуться и задать еще несколько вопросов, прежде чем приступить к своей сложной задаче.
«Все зависит от обстоятельств, — сказал он, — а пока я собираюсь совершить долгую прогулку, чтобы проветрить голову».
Сначала он отправился в свои покои недалеко от Капитолия и отдал несколько общих распоряжений своему помощнику и генеральному исполнителю поручений. Он изучил несколько карт, а затем отправился на одну из долгих прогулок, благодаря которым он так же хорошо знал улицы столицы, как знаменитый халиф — не менее известный город Багдад.
Ни один член кабинета министров и ни один из иностранных дипломатов в Вашингтоне не мог быть более щепетильным в своем внешнем виде, чем этот следователь, вернувшийся из отставки, чтобы помочь своему правительству на критическом этапе его истории. Фрак, тщательно отглаженные брюки, серые гетры, опал в зеленом галстуке и плотно свернутый шелковый зонт, заменивший трость, — все было именно так, как и должно было быть, или, по крайней мере, так, как, по мнению Барнса, должно было быть. Он шел то по одной улице, то по другой, все время думая о проблеме, которая была ему поручена. Незнакомец, заметив холодные серые глаза и вопросительную улыбку, подумал бы, что он человек, которому все нипочем. Он шел, должно быть, около часа, когда его шаги привели его в район города, известный как Фаррагут-Серкл. Он небрежно заметил, что перед одним из домов стоит автомобиль. И тут один инцидент, казалось бы, незначительный сам по себе, пробудил все его мыслительные способности.
Водитель машины достал обертку от бутерброда. Вместо того чтобы отбросить ее в сторону, он аккуратно свернул промасленную бумагу в маленький шарик и бросил на тротуар. В тот же миг с лестницы дома спустился элегантно одетый мужчина с навощенными усами и розовой гвоздикой в петлице своего стильного пальто и поднял выброшенный клочок бумаги. Он нервно оглядел улицу, словно пытаясь убедиться, что его никто не видит, а затем, быстро развернувшись, вернулся в дом. Инцидент длился не минуту, но для наблюдавшего за ним Барнса это было похоже на настоящую драму. В одно мгновение водитель машины нажал на рычаг автомата, и машина рванула с места. Но за это короткое время детектив успел узнать номер автомата и составить в голове образ шофера. Он записал номер и местоположение дома, а затем, с расплывающейся вопросительной улыбкой, поспешил в свою квартиру.
На следующее утро после инцидента с промасленной бумагой в многоквартирном доме на Фаррагут-Серкл появился новый дворник. Он был одет в блузку и комбинезон и, казалось, гораздо лучше вписывался в обстановку, чем сам дом в окружении более богатых и претенциозных жилищ. Новый тиран был чрезвычайно трудолюбив и проявлял такое стремление угодить, которое было поистине поразительным для современного дворника. Его круглое лицо и лысая голова были покрыты сажей и грязью, и черты его лица были почти неузнаваемы. Но даже следы похвального труда не могли изменить холодные серые глаза и вопросительную улыбку, которые были частью личности Бромли Барнса. Он подружился со всеми — особенно с женщинами и детьми — и чувствовал себя хозяином дома, что и следовало ожидать от человека, которому, по всей видимости, была поручена его судьба.
За двадцать четыре часа новый дворник уже хорошо освоился в доме и познакомился с его обитателями. Несмотря на свою неопрятность, он проявлял искреннее желание поддерживать порядок. Жители были рады найти человека, готового выносить содержимое их мусорных корзин и ведер, и все единодушно назвали его «жемчужиной» среди дворников. Вечером второго дня новый человек сидел в своей комнате в подвале дома, курил трубку из кукурузного початка и выглядел совершенно довольным. Но позже той ночью, когда большинство гостей спали праведным сном, дворник опустил шторы в своей скромной квартире и беспокойно перебирал обрывки бумаги, найденные в мусорных корзинах.
Больше часа он работал там, проявляя невероятное терпение и настойчивость. По истечении этого времени он начал проявлять признаки усталости. Но как раз когда ему показалось, что он готов сдаться, он радостно воскликнул. Он нашел маленький клочок промасленной бумаги, скрученный и свернутый в крошечный шарик. Медленно и осторожно он развернул его и разложил на маленьком деревянном столике. На нем было несколько машинописных строк, которые старик с трудом разобрал. Но самое трудное дело подошло к концу, и наконец он смог прочитать эти важные слова:
«Канонерским катерам «Филадельфия» и «Ньюарк» отдан приказ присоединиться к Азиатскому флоту. 200 лейтенантов назначены для выполнения специальных задач в этой связи. Планируется отправка больших объемов боеприпасов. Более подробная информация будет предоставлена в течение следующих двадцати четырех часов».
Бромли Барнс вздохнул с облегчением. Он благоговейно поднял маленький клочок бумаги и положил его в бумажник. Затем, с той самой вопросительной улыбкой, застывшей на его губах, он разделся и отправился спать, чтобы насладиться заслуженным ночным отдыхом.
В многоквартирном доме несколько дней царил привычный ритм жизни. Мужчина с навощенными усами и розовой гвоздикой, казалось, не имел никакого занятия, но для человека без постоянной работы он был удивительно занят. Персиваль Робертс, как его называли, занимал комнату на верхнем этаже — чердачную, которая совершенно не соответствовала его тщательному стилю одежды и чопорным манерам. Он производил впечатление человека, проводящего много времени в парикмахерской и считавшего маникюр своего рода религиозным обрядом. Такой человек вряд ли стал бы уделять много внимания простому уборщику, и когда лысый мужчина с холодными серыми глазами и вопросительной улыбкой прошел мимо него на лестнице, Робертс даже не счел нужным бросить на него взгляд. Многое в этом человеке с навощенными усами не было, но одно он точно был — или думал, что был — покорителем женских сердец.
Однажды утром, выходя из дома, он увидел молодую женщину с необычайно привлекательным лицом. Она сняла квартиру на третьем этаже, и мистер Персиваль Робертс решил узнать о ней все. Сплетни в современном многоквартирном доме льются так же свободно, как и раньше в менее претенциозном пансионе, и, сопоставляя разное, молодой человек узнал кое-что. Во-первых, это была мисс Мари Джонсон, приехавшая с далекого Запада, чтобы учиться в художественной школе в Вашингтоне. Во-вторых, она была так же очарована мистером Персивалем Робертсом, как и он ею. Это было многообещающее начало, и вскоре ему удалось познакомиться с ней и даже предложить сопроводить ее в учебное заведение, где она собиралась изучать искусство. Но она с улыбкой отказалась, сославшись на то, что неразумно смешивать дела с удовольствиями.
Однако менее чем за неделю их знакомство развилось до такой степени, что мисс Джонсон приняла приглашение пойти с мистером Робертсом в театр, и после этого он с большим рвением настаивал на своем. Она не то чтобы оттолкнула его, но попыталась дать ему понять, что у нее есть серьезная цель в жизни и что она не намерена отклоняться от плана, который привел ее в столицу. Она дала ему понять, что восхищается мужчинами, имеющими цель в жизни, и мягко намекнула, что его праздное существование не сулит ничего хорошего женщине, которая согласится стать его женой. Лысый мужчина с седой челкой, холодными серыми глазами и вопросительной улыбкой заметил растущую близость между ними и лишь пожал плечами, как бы говоря, что в вопросах любви его нельзя считать компетентным экспертом. Но Персиваль Робертс считал, что в нежных страстях он чувствует себя как рыба в воде, и ему явно льстило то впечатление, которое он произвел на прилежную молодую женщину.
Вечером пятого дня Персиваль оказался в уютной гостиной Мари Джонсон, совершая свой первый официальный визит. Ему там было очень приятно. Квартира, обставленная со вкусом, идеально подходила для девушки. Она не была «красива» в общепринятом смысле этого часто употребляемого слова. Но она, несомненно, была очаровательна. Он впитывал каждую деталь картины — и это его удовлетворяло. Ее угольно-черные волосы, разделенные пробором посередине и сияющие жизнью и энергией, ее темные, серые глаза, полные духа и ума, и ее властная, всегда женственная манера держаться — все это убедило Персиваля, что наконец-то перед ним та единственная девушка в мире, созданная для него. Они некоторое время говорили на разные темы, и наконец молодой человек, взяв ее изящную руку в свою, начал признавать свою страсть. Она не отдернула руку и не проявила никакого желания поощрять его слова. В ее словах сочетались необходимая доля скромности и дружелюбия.
«Дорогая моя, — начал он, — мое счастье в твоих руках. Мари, я хочу спросить…»
Но в этот момент прямо за дверью многоквартирного дома раздался оглушительный автомобильный гудок. К удивлению Мари, пылкий поклонник опустил руку и, поднявшись, подошел к окну. Одного взгляда было достаточно, чтобы, повернувшись к ней, он воскликнул:
«Извините, я сейчас вернусь».
Прежде чем Мари поняла, что происходит, он схватил шляпу и поспешно вышел из комнаты. Она не выдала никаких эмоций, ни разочарования, ни чего-либо еще, но, очевидно, ею двигало любопытство, свойственное женщинам, потому что она подошла к окну и, подняв створку, посмотрела вниз. Это стоило того, ведь разворачивалось странное представление. Перед домом остановился автомобиль. Водитель только что достал обертку от бутерброда. Вместо того чтобы отбросить промасленную бумагу в сторону, он скатал ее в небольшой шарик, а затем с большой настойчивостью бросил на тротуар. В тот же момент мистер Персиваль Робертс, спускаясь по ступеням дома, протянул руку и поднял брошенную бумагу. Автомобиль, с прощальным гудком, умчался прочь, а Робертс, с притворным безразличием, вернулся в дом.
Мари закрыла окно, села и стала ждать возвращения молодого человека. Прошло пять минут, потом десять, а он так и не вернулся. Вскоре, с решительным выражением лица, она вышла из комнаты и поднялась по лестнице в сторону его апартаментов. Вскоре она добралась до входа в мансардную комнату. Дверь, к счастью, была слегка приоткрыта, и Мари, не испытывая ни малейшего угрызения совести, толкнула ее и вошла.
Робертса там не было. Комната была пуста. Она поспешно огляделась и отметила скудность обстановки. В углу чердака стояла небольшая кровать, но она казалась неуместной, поскольку комната больше напоминала кабинет, чем жилое помещение. К стене стоял письменный стол с откидной крышкой, открытый, на котором висела куча бумаг, словно хозяин поспешно ушел. Что все это значило? Куда делся Персиваль Робертс? Чем он занимался и что означала его внезапная тревога? Вскоре Мари заметила световую завесу, которая закрывала один угол чердака. Она зашла слишком далеко, чтобы отступить, и, подойдя, отодвинула препятствие. Она ахнула, увидев лестницу, ведущую к люку, из которого открывался вид на крышу. Медленно и осторожно она начала подниматься по лестнице и продолжала, пока ее голова не показалась наружу.
«Зип-зип-зип» — раздался неподалеку, за ним последовал шипящий звук. Она посмотрела в ту сторону и увидела Робертса, с бледным и сосредоточенным лицом, работающего за прибором. Внезапно ее осенила правда. Это был беспроводной телеграф, и он был оператором. Собрав все силы, она забралась на крышу и встала там, держась за край люка. В этот момент он поднял глаза и увидел ее, стоящую там, словно обвиняющий дух. Его лицо побледнело, а голос задрожал.
"Что ты здесь делаешь?"
С ее лица тоже сошел румянец, а глаза сияли от волнения. Тем не менее, ей удалось говорить спокойно:
«Это именно тот вопрос, который я собирался тебе задать. Что ты здесь делаешь, словно вор в ночи?»
Он явно закончил свои телеграфные предупреждения, потому что накинул на себя наряд и угрожающе двинулся к ней. Ее слова ранили его, как кнут, и он неуверенно приблизился. Казалось, ярость и детский страх боролись за власть. Он схватил ее за запястье, и когда снова заговорил, это был хриплый, низкий голос:
«Что ты имеешь в виду под слежкой за мной? Что ты имеешь в виду под "подкрадываться по лестнице"? Что ты вообще здесь делаешь?»
Она сделала глубокий вдох, прежде чем ответить. Ее рука, державшаяся за край люка, дрожала, несмотря на попытки сохранить самообладание, но вскоре она заговорила голосом, в котором слышалась нотка сострадания.
«Неужели ты думаешь, что не ты должен всё объяснять? Ты уходишь, не сказав ни слова предупреждения, а когда я прихожу тебя искать, я нахожу тебя на крыше, ведущего себя как преступник».
Он взял себя в руки. Выражение полуошеломленной ярости исчезло с его лица. Он ослабил хватку на ее запястье и заговорил тихим, нежным голосом:
«Прости меня, Мари. Я… я потеряла контроль над собой. Ты напугала меня на мгновение. Прости. Скажи, что простишь меня за этот ужасный приступ».
Она подняла на него взгляд, глаза её были влажными от влаги. Казалось, она видит его сквозь туман. Но это быстро прошло, и она сказала:
«Это очень хорошо, но это ничего не объясняет».
Он обнял её за талию и осторожно помог ей спуститься по грубой лестнице. Он закрыл люк, и вскоре они оказались лицом к лицу в той чердачной комнате. Секунды пролетели как минуты, и когда он заговорил, то сделал это медленным голосом, словно слова с трудом срывались с его неохотных губ.
«Мари, я собираюсь рассказать тебе то, чего не рассказал бы ни одной живой душе. Но… но ты имеешь право это знать. Ты часто просила меня рассказать о моей профессии. Тебе было интересно, чем я занимаюсь… чем зарабатываю на жизнь. Я тебе расскажу. Я работаю в секретной службе».
Он запер дверь, прежде чем начать говорить, и она стояла там, нервно перебирая дверную ручку своими тонкими пальцами. Казалось, она дрожала от ужаса. Затем она подняла бледную руку и дрожащим движением указала ею на него.
«Вы… вы хотите сказать, что вы шпион?»
Его лицо покраснело. На секунду к нему вернулось выражение растерянной ярости, а затем он упрямо произнес:
«Вы можете так это сформулировать, если хотите».
Она на мгновение замерла, дрожа от страха. Ее голос был очень тихим и дрожал:
«И несмотря на это, ты осмелился заняться со мной любовью — ты притворился, что тебе небезразлична моя судьба».
Он бросился к ней и в отчаянии обнял её.
«О, Мари, разве ты не видишь, что я делал это ради тебя — разве ты не видишь, что я пытался заслужить награду, которая сделает нас независимыми? Я люблю тебя больше всего на свете. Если ты любишь меня, всё остальное не имеет значения. Скажи, что я прощён. Скажи, что ты будешь моей женой».
От этих слов ее лицо помрачнело, и она заговорила решительно, с той самой целеустремленностью, которая так в ней ценилась.
«Если ты так сильно обо мне заботишься, как говоришь, то расскажешь мне всё. Скажи правду. Ничего от меня не скрывай. Ты действовал против Соединенных Штатов, против своей собственной страны. Разве это не так?»
«Не говори так. Я тебе всё расскажу. Я представлял другую нацию. Ты говоришь о моей стране. Что это значит? Я ничего не должен этой стране. Она даже не дала мне возможности достойно зарабатывать на жизнь. А патриотизм! Что это? Просто слово. Работа, которую я выполнял, позволит мне обеспечить тебе комфорт. Мы можем уехать и жить в достатке до конца наших дней».
«Но предатель, — пробормотала она, — выйти замуж за предателя!»
«Пожалуйста, не говори так, — умолял он, — и не думай только, что я делаю это ради тебя. То, что мы делаем из любви, не может быть неправильным. И, Мари, я тебя очень люблю».
Она растаяла от этих слов и посмотрела на него так, словно хотела простить обиду ради любви. Он ухватился за свой шанс, как тонущий за соломинку. Он проводил ее к стулу и начал шарить по бумагам на своем столе. Вскоре он собрал несколько из них в пачку и помахал ими перед ее темно-серыми глазами.
«Смотри!» — воскликнул он. — «Эти несколько листков бумаги несут в себе силу даровать нам богатство и счастье до конца наших дней. Пообещай мне, что ничего не расскажешь о том, что видел. Через несколько дней всё будет хорошо, и тогда мы сможем уехать и быть счастливыми вместе. Ты же хочешь быть счастливым, правда?»
«Да, — тихо сказала она, — я хочу быть счастливой».
«Ах!» — весело воскликнул он. — «Я был уверен, что вы разумная женщина; я понял это с самого начала!»
Она выглядела очень уставшей, стоя там. Под блестящими глазами виднелись темные круги, а подбородок, казалось, дрожал от усталости и возбуждения. Она посмотрела на него с восхищением.
«А теперь, — сказала она полушепотом, — если вы откроете дверь, я пойду в свою комнату. Мне нужен отдых».
Он сделал вид, что готов выполнить её просьбу, но в этот миг раздался резкий, решительный стук в дверной косяк. Он быстро открыл дверь, и перед ним предстал невысокий мужчина с угольно-чёрными волосами и смуглой кожей. Посетитель был взволнован и поспешно заговорил:
«Нас обнаружили. Они знают о радиосвязи. Полиция, скорее всего, прибудет в любой момент. Уходите!»
Произнеся последнее слово, черноволосый смуглокожий мужчина повернулся и побежал вниз по лестнице. Мари всё слышала и выглядела олицетворением ужаса и страха. Робертс прищурился, услышав сообщение, но, заметив страх в её глазах, обнял её, пытаясь утешить.
«Всё в порядке, девочка. Мы подошли к концу главы, но мы не уйдём с пустыми руками».
Он поспешил к столу и взял небольшую пачку бумаг. Он ласкал их, как любимого ребенка. Он поднял взгляд, и на его лице читались алчность и торжество.
«Они обнаружили радиостанцию, но уже слишком поздно, чтобы предотвратить ущерб. У меня здесь достаточно информации, чтобы потрясти весь Государственный департамент, не говоря уже о ВМФ. И для нас это окупится с лихвой. И не бойтесь. Я о вас позабочусь».
Он двинулся к ней, и она, сдавленно вскрикнув, вцепилась ему в плечи. Он увидел, что губы ее побледнели, и почувствовал, что она дрожит. Пока они стояли так, порыв ветра подлетел под закрытую дверь и зашуршал клочок бумаги на полу. Она вскрикнула от ужаса, и он выругался.
«Я как пугливая лошадь, — сказал он полуизвиняющимся тоном, — но всё будет хорошо. Нам нужно быстро уехать. Я вызову такси, и мы помчимся на вокзал Юнион-стейшн». Он посмотрел на часы. «У нас как раз есть время, чтобы успеть на южный поезд. Не успеем оглянуться, как будем в Эль-Пасо, а потом, перейдя границу и оказавшись на мексиканской земле, я брошу вызов всей этой компании, чтобы они меня не поймали».
К этому времени он уже бросал предметы одежды в сумку, а затем на мгновение остановился, чтобы сказать Мари:
«Лучше иди в свой номер и собери кое-какие вещи. У нас всего несколько минут. Поторопись. Я вызову такси, когда ты будешь готов».
К этому времени девушка, казалось, успокоилась. Она посмотрела на него с нежностью.
«Персиваль, — тихо сказала она, и первое же упоминание его имени на ее губах взволновало его, — я постараюсь быть полезной. Я вызову такси».
Он был безмерно рад тому, как она приняла ситуацию. Он наклонился и поцеловал ее в губы. Этот единственный поступок, казалось, изменил весь характер предприятия. Вместо беглеца от правосудия он почувствовал себя человеком, готовящимся к медовому месяцу.
«Сделай это, — пробормотал он в ответ, — и к тому времени, как оно прибудет, я буду полностью готов тебя принять».
В течение следующих нескольких минут в том многоквартирном доме на Фаррагут-Серкл развернулось лихорадочное движение. Персиваль Робертс жил в раю, созданном им самим. Он представлял себя и свою возлюбленную в далекой стране, наслаждающихся плодами своего «тяжелого труда». Но посреди своих мечтаний он очнулся от реальности. Если полиция была в пути, у него не оставалось много времени. Он закончил приготовления в рекордно короткие сроки и спустился вниз, чтобы встретить Мари. К его удовлетворению, дверь ее комнаты была открыта, и он увидел ее стоящей там, одетой для путешествия, такой опрятной и красивой, какой он давно не видел. Он вздохнул от радости. Его чаша счастья действительно была полна.
Когда он вошел в комнату, она застегивала перчатки и одарила его улыбкой, которая привела его в восторг. Совершенно очевидно, что ее угрызения совести исчезли, и она собиралась последовать его примеру, наслаждаясь жизнью по полной. Он почувствовал себя польщенным, и когда он попытался сформулировать свою мысль, она прервала его, красиво и с едва уловимой ноткой почтения сказав:
«Персиваль, такси уже у дверей — и нам лучше не терять время».
— Хорошо, дорогая, — ответил он, — мы поспешим. Но, несмотря на спешку, он остановился, чтобы полюбоваться её нарядом. Она была одета как невеста — то есть в дорожный костюм, который обычно надевают молодожёны. И к этому добавлялось стильное пальто, которое почти доходило до верха её туфель. Глядя на этот наряд, он словно получил вдохновение.
«Мари, — сказал он, — у тебя есть внутренний карман на этом пальто?»
У неё была такая одежда, и она демонстрировала её с той гордостью, с которой представители высшего пола обычно выставляют свои наряды. Персиваль выглядел довольным. Он достал из кармана пачку бумаг и передал её ей.
«Положите их во внутренний карман, — предложил он, — и тогда я буду знать, что им ничего не грозит».
Она с улыбкой выполнила эту просьбу, и, когда она аккуратно застегивала пальто, он в пятый раз оглядел ее с огромной гордостью и нескрываемым чувством обладания.
«До того, как ты взяла эти бумаги, — воскликнул он с насмешкой, — я считал тебя самой прекрасной девушкой на свете. Теперь ты такая и даже больше. Ты самая ценная. Ты на вес золота. Эти бумаги стоят миллионы для врага, а для нас они означают богатство и комфорт. Уверен, ты будешь их охранять — особенно если со мной что-нибудь случится».
Она легонько похлопала его по ушам.
«Не говори как пессимист, — воскликнула она, — это совсем на тебя не похоже, и, кроме того, где-то там работает машина, изо всех сил цепляющаяся за жизнь».
Две минуты спустя они уже сидели в такси, к облегчению водителя, который что-то проворчал о том, что ему приходится весь день ждать людей, не ценящих время. Это, похоже, позабавило Персиваля, который поморщился, глядя на него за спиной, и прошептал Мари, что в данный момент время — самое важное в его жизни. Он посмотрел на часы и сказал девушке:
«У нас есть двадцать минут, и я думаю, было бы разумно сделать круг, а не ехать прямо к участку. Тогда, если нас вдруг начнут преследовать, мы сможем сбить их со следа».
Она весело рассмеялась.
«Ты самый осторожный человек, которого я когда-либо встречала. Тебя никогда не застанут врасплох. Но делай, что хочешь, мой дорогой».
Соответственно, он дал указания шоферу в зеленых очках, который решительно стоял спиной к пассажирам, словно все еще негодуя по поводу унижения, связанного с необходимостью ждать. Но он кивнул, показывая, что понял приказ, особенно тот, который предписывал ему высадить двух пассажиров примерно в квадрате от вокзала Юнион-стейшн.
«Это может скрыть от них тот факт, что мы на самом деле были на вокзале», — прошептал он, проницательно глядя на девушку.
Поездка пролегала мимо Белого дома, затем мимо зданий армии и флота и Министерства финансов. Водитель что-то бормотал себе под нос, словно сомневаясь в здравомыслии любого, кто бесцельно разъезжал по городу, в то время как автоматические часы показывали стоимость проезда, которая могла бы ужаснуть кого угодно, кроме жениха и невесты. Когда они проезжали мимо здания флота, в транспортное средство сел невысокий человечек.
«Это адмирал Хоксби, — объяснил Робертс своему спутнику, — он сейчас идет домой после того, что он называет „тяжелым рабочим днем“. Он будет самым недовольным человеком в Вашингтоне, когда узнает о моем побеге. Но так ему и надо, этому высокомерному старому ослу. Он думает, что все знает, а на самом деле ничего не знает».
После этого мужчина и девушка еще пять минут просто сидели и любовались друг другом. Это было настоящее общество взаимного восхищения, состоящее всего из двух человек. Мари Джонсон, безусловно, выглядела привлекательно. Ее угольно-черные волосы, разделенные пробором посередине, контрастировали с кокетством ее лица, а темно-серые глаза сверкали в полумраке экипажа. Персиваль самодовольно погладил усы и, наклонившись к ней, нежно произнес:
«Я запомню этот день как самый счастливый день в моей жизни — день, когда ты обеспечила мне счастье. И если бы я только думала, что ты полностью отвечаешь мне взаимностью…»
— Да, — перебила она, — и как только смогу достать календарь, я обязательно отмечу дату красной меткой.
Они оба рассмеялись над этой затеей, и после этого наступила блаженная тишина. Ее нарушил голос девушки, говорившей серьезно и с некоторым пафосом:
«Ты был со мной очень откровенен, Персиваль. Мне нужно тебе кое-что рассказать».
Он прервал ее с такой преданностью, которая поразила даже его самого. Он и не думал, что способен на такие поступки.
«Забудь о своем прошлом, Мари, я не хочу слышать ни слова».
— О, ничего ужасного нет, — парировала она с женственной непоследовательностью; — Я просто хотела, чтобы вы знали, что до приезда в этот город я была актрисой. Вы не возражаете?
Робертс от души рассмеялся.
«Неплохо? Ну, я бы сказала, нет. Скорее, это было своего рода отличие. И я готова поспорить на все, что вы были очень талантливой актрисой».
«Что ж, — задумчиво сказала она, — я знаю, что меня уволили не за некомпетентность».
К этому времени в поле зрения начали вырисовываться очертания вокзала Юнион-стейшн. Персиваль посмотрел вперед и приготовился выйти, как только такси подъедет к обочине. Они ехали все дальше и дальше, пока не оказались в квартале от места назначения. Шпион нетерпеливо воскликнул и окликнул водителя:
«Эй, вы там, разве я не говорил вам остановиться, прежде чем мы доедем до станции?»
Но такси поехало вперед, как ни в чем не бывало. Молодой человек полуприподнялся на сиденье. Мари повернулась к нему с встревоженным выражением лица.
«В чём проблема? Нельзя этого делать, пока машина движется».
Робертс откинулся на спинку кресла, пробормотав ругательство.
«Это тот проклятый водитель. Он такой тупица, что даже не понимает, что я ему говорю. Что ж, похоже, нам все-таки придется ехать в участок».
Но, как ни странно, такси не въехало на обычную подъездную дорожку вокзала. Вместо этого оно объехало здание и остановилось перед входом в небольшую комнату. Водитель вскочил со своего места и открыл дверь. Первым вышел Персиваль Робертс, а затем помог Мари спуститься на пол. Он повернулся, чтобы высказать водителю все, что думает о его глупости, но тот, с неожиданной наглостью, толкнул его и затолкал в маленькую комнату. Персиваль был в ярости и угрожающе сжал кулаки. В этот момент он заметил в полутемной комнате фигуру. Это его встревожило — и неудивительно, ведь это был адмирал Хоксби, поглаживающий свои усы и имперскую бороду, с глубоким удовлетворением на седом лице.
Робертс был напуган, но сохранил самообладание. Присутствие старого морского пехотинца могло быть просто совпадением. Он повернулся к водителю такси, и тот, в этот момент, отбросил свою запылившуюся фуражку и снял зеленые очки. Шпион посмотрел на другого мужчину с полуошеломленной яростью.
Он смотрел в лицо Бромли Барнсу — специальному следователю правительства Соединенных Штатов.
Его охватило замешательство. Затем он постепенно пришел в себя. Он оглядел комнату. Адмирал и детектив смотрели на него с любопытством. Вскоре его взгляд упал на Мари Джонсон. Она стояла у стола посреди комнаты и, казалось, дрожала как лист. Ее голова была спрятана в складках пальто, а грудь судорожно вздымалась. Он вспомнил, что компрометирующие документы лежат во внутреннем кармане ее пальто. В тот же миг его решение было принято.
— Что ж, господа, — сказал он, поглаживая розовую гвоздику в пальто, и с той небрежной улыбкой, которую он мог так быстро принять, — что это значит?
Барнс приветливо улыбнулся ему.
«Мы хотели быть общительными — нам было невыносимо, если бы вы ушли, не попрощавшись. У нас уже есть Ли Холлман и программист».
Робертс улыбнулся в ответ, но его мозг бешено работал. Он снова посмотрел в сторону Мари. Казалось, она пыталась сдержать эмоции. В любой момент она могла сломаться. Он должен был предвидеть все, что она могла сказать. В эти секунды размышлений любая привязанность, которую он мог к ней испытывать, испарилась в никуда. Он почувствовал новое чувство — и все же оно не было новым. Оно было старо, как вечные горы. Это был инстинкт самосохранения. Он был готов пожертвовать чем угодно и кем угодно, чтобы спасти себя. Он смочил губы кончиком языка и, успокоившись, медленно произнес:
«Что ж, господа, вы немного опередили меня, но всё же я думаю, что могу претендовать на то, чтобы мне отдали должное за помощь своей стране».
Детектив посмотрел на него с недоумением. Когда он заговорил, то сделал это резко:
«О чём ты вообще говоришь, во имя грома?»
В ответ на этот вопрос Персиваль обвиняюще указал пальцем на Мари.
«Всё очень просто. Я арестовал эту женщину как шпионку и теперь хочу передать её под вашу опеку. Мне ещё нужно собрать некоторые доказательства, но я явлюсь против неё завтра утром».
Женщина, которая до этого стояла, опустилась на стул, словно полностью обессилев. Она уткнулась лицом в ладони и отказалась поднимать взгляд.
Бромли Барнс смотрел на мужчину с любопытной улыбкой на губах. Он говорил властным тоном:
«Молодой человек, одно дело обвинять, другое – доказывать. Где доказательства ваших слов?»
Персиваль Робертс оглядел комнату, прежде чем ответить. Он обдумывал драматический эффект того, что собирался сказать. Затем он во второй раз указал рукой на девушку и громко воскликнул:
«Обыщите её, и вы найдёте ряд сообщений, перехваченных Министерством военно-морского флота. Они находятся во внутреннем кармане её пальто. Я видел, как она их туда положила, и готов дать соответствующие показания в суде!»
Из уст женщины, склонившей голову, послышался всхлип, а затем — приглушенное бормотание:
«О, Персиваль, как ты мог?»
Прошло несколько секунд молчания. В маленькой комнате разворачивалась драматическая сцена. Адмирал Хоксби нарушил тишину одной резкой фразой:
«Что ж, Барнс, почему бы тебе не обыскать эту женщину?»
Холодные серые глаза следователя немного смягчились, вопросительная улыбка стала более выразительной, но он подошел к Мари и приказал ей встать. Она послушалась, он расстегнул ее пальто и достал из внутреннего кармана пачку писем. Читая их, он широко раскрыл глаза и издал тихий, многозначительный свист.
«Это все бумаги?» — спросил он девушку.
«Да», — ответил он, опустив глаза, — «все, что мне известно».
Персиваль Робертс внимательно наблюдал за ней, и ее поведение, казалось, успокаивало его, потому что, повернувшись к Барнсу, он воскликнул:
«Видите ли, я сказал правду, и теперь, если вы меня пока извините, я явлюсь к вам в офис первым делом утром».
Барнс посмотрел на него с каким-то презрением, затем достал свисток и тихонько подул в него. В комнату ворвались двое офицеров, и следующее, что помнил Робертс, — это то, что он лежал на полу патрульной машины. Он сумел подняться на ноги как раз в тот момент, когда адмирал, детектив и девушка вышли из железнодорожной станции. Он повернулся к одному из офицеров и указал в сторону троицы.
«Кто…» — пробормотал он, — «кто эта женщина, идущая по улице?»
Полицейский прикрыл глаза рукой, чтобы лучше рассмотреть девушку, а затем ответил самым будничным тоном:
«Это? Это мисс Джонсон — самая умная женщина в Секретной службе США».
ВОЕННО-МОРСКОЙ ДОГОВОР
АРТУР КОНАН ДОЙЛ
Шерлок Холмс стал самым известным вымышленным персонажем в мире не потому, что рассказы Артура Конан Дойла (1859–1930) были учебными заданиями, как это часто бывает с другими выдающимися авторами викторианской и эдвардианской эпох, в которой он работал. Удивительно осознавать, что, хотя большинство его произведений было написано более века назад, они остаются такими же читабельными и свежими, как и всё, что было создано в последнее время, лишённые излишней многословности, столь распространённой в прозе той более неторопливой эпохи.
Не менее поразительно и то, что Дойл считал своими наиболее важными произведениями исторические романы и сборники рассказов, такие как «Мика Кларк» (1889), «Белая рота» (1891), «Подвиги бригадира Жерара» (1896) и «Сэр Найджел » (1906). Он полагал, что его наиболее значимая научно-популярная работа была посвящена спиритуализму, которому он посвятил последние двадцать лет своей жизни, значительную часть своего состояния и невероятную энергию, создав множество крупных и не столь значительных работ на эту тему.
Конечно, он заблуждался, ведь Холмс был его главным достижением. Первое появление великого детектива состоялось в романе «Этюд в багровых тонах» (1887), за которым последовал «Знак четырёх» (1890), ни один из которых сразу не изменил ход детективного жанра. Это произошло, когда в журнале «The Strand Magazine » (июль 1891 г.) был опубликован первый рассказ «Скандал в Богемии» , представивший миру первого частного детектива огромной читательской аудитории. Ежемесячная публикация новых рассказов о Холмсе стала настолько ожидаемой, что нетерпеливые читатели выстраивались в очереди у газетных киосков в ожидании каждого нового номера. Примечательно, что опера о Холмсе просуществовала полвека (1887–1927).
Старший брат Шерлока Холмса, Майкрофт, работал на британское правительство, в то время как Шерлок был частным детективом, но иногда они обращались друг к другу за помощью и советом. Хотя Майкрофт не появляется в этом рассказе, первом, в котором его младший брат оказывается вовлеченным в государственные тайны и дела государства, мы можем быть уверены, что к нему обратились бы, если бы детектив не счел решение таким простым.
«Морской договор» был впервые опубликован в октябрьском и ноябрьском номерах журнала The Strand Magazine за 1893 год , хотя можно утверждать, что в Соединенных Штатах он впервые появился в полном объеме в номерах Harper's Weekly от 14 и 21 октября 1893 года ; впервые он был собран в виде книги « Воспоминания Шерлока Холмса» (Лондон, George Newnes, 1893).
ВОЕННО-МОРСКОЙ ДОГОВОР
АРТУР КОНАН ДОЙЛ
Июль , последовавший сразу за моей свадьбой, запомнился тремя интересными делами, в которых мне посчастливилось участвовать вместе с Шерлоком Холмсом и изучать его методы. Я нахожу их в своих заметках под заголовками «Приключение второго пятна», «Приключение морского договора» и «Приключение уставшего капитана». Однако первое из них касается дела столь важного масштаба и затрагивает так много влиятельных семей королевства, что в течение многих лет его будет невозможно обнародовать. Тем не менее, ни одно дело, в котором участвовал Холмс, не демонстрировало так ясно ценность его аналитических методов и не производило столь глубокого впечатления на тех, кто был с ним связан. У меня до сих пор сохранился почти дословный отчет о встрече, в которой он изложил истинные факты дела месье Дюбуге из парижской полиции и Фрицу фон Вальдбауму, известному специалисту по Данцигу, которые оба потратили свои силы на второстепенные вопросы. Однако до того, как эту историю можно будет безопасно рассказать, наступит новый век. Тем временем я перехожу ко второму пункту в моем списке, который также в свое время обещал иметь национальное значение и был отмечен рядом событий, придающих ему совершенно уникальный характер.
В школьные годы я был близок с мальчиком по имени Перси Фелпс, примерно моего возраста, хотя и на два класса старше меня. Он был очень способным мальчиком и завоевал все призы, которые предлагала школа, завершив свои достижения получением стипендии, которая позволила ему продолжить свою триумфальную карьеру в Кембридже. Помню, у него были очень хорошие связи, и даже когда мы все были маленькими мальчиками, мы знали, что брат его матери — лорд Холдхерст, великий консервативный политик. Эти показные связи мало что значили для него в школе. Напротив, нам казалось довольно пикантным гонять его по игровой площадке и бить по голеням калиткой. Но совсем другое дело, когда он появился на свет. Я смутно слышал, что его способности и влияние, которым он обладал, обеспечили ему хорошую должность в Министерстве иностранных дел, а затем он совсем выпал из моей памяти, пока следующее письмо не напомнило мне о его существовании:
Брайарбре, Уокинг.
Мой дорогой Ватсон:
Я не сомневаюсь, что вы помните «Головастика» Фелпса, который учился в пятом классе, когда вы были в третьем. Возможно, вы даже слышали, что благодаря влиянию моего дяди я получил хорошую должность в Министерстве иностранных дел и что я находился в положении, полном доверия и чести, пока внезапно не случилось ужасное несчастье, разрушившее мою карьеру.
Нет смысла описывать подробности этого ужасного события. Если вы удовлетворите мою просьбу, вероятно, мне придётся рассказать вам обо всём. Я только что оправился от девяти недель головной боли и всё ещё очень слаб. Не могли бы вы привести своего друга, мистера Холмса, ко мне? Мне бы хотелось узнать его мнение по этому поводу, хотя власти уверяют меня, что больше ничего сделать нельзя. Постарайтесь привести его как можно скорее. Каждая минута кажется часом, пока я живу в этом состоянии ужасного неопределённости. Заверьте его, что если я не обратился к нему за советом раньше, то не потому, что не ценил его таланты, а потому, что с тех пор, как меня настиг этот удар, я был не в себе. Сейчас я снова в порядке, хотя боюсь слишком много об этом думать из-за страха рецидива. Я всё ещё так слаб, что, как видите, пишу под диктовку. Постарайтесь привести его.
—Ваш старый школьный товарищ,
Перси помогает .
Читая это письмо, я почувствовал что-то тронутое, что-то жалкое в неоднократных просьбах привести Холмса. Я был настолько тронут, что даже если бы это было сложным делом, я бы попытался, но, конечно, я прекрасно знал, что Холмс любил свое дело, поэтому он всегда был готов оказать помощь, насколько его клиент был готов ее принять. Моя жена согласилась со мной, что не следует терять ни минуты, чтобы изложить ему этот вопрос, и поэтому через час после завтрака я снова оказался в старых комнатах на Бейкер-стрит.
Холмс сидел за своим приставным столиком в халате и усердно занимался химическим исследованием. В большом изогнутом сосуде-реторте яростно кипело голубоватое пламя горелки Бунзена, и дистиллированные капли конденсировались в двухлитровую мерную емкость. Мой друг почти не поднял глаз, когда я вошел, и я, понимая, что его исследование должно быть важным, сел в кресло и стал ждать. Он окунался в ту или иную бутылку, отбирая по несколько капель из каждой стеклянной пипеткой, и наконец принес к столу пробирку с раствором. В правой руке он держал кусочек лакмусовой бумаги.
«Вы пришли в критический момент, Ватсон, — сказал он. — Если эта бумага останется синей, всё в порядке. Если она станет красной, это будет означать человеческую жизнь». Он опустил её в пробирку, и она тут же окрасилась в тусклый, грязно-багровый цвет. «Хм! Я так и думал!» — воскликнул он. — «Я к вашим услугам в мгновение ока, Ватсон. Вы найдёте табак в персидской туфельке». Он повернулся к своему столу и набросал несколько телеграмм, которые передал посыльному. Затем он плюхнулся на стул напротив и подтянул колени, пока пальцы не обхватили его длинные, тонкие голени.
«Очень обычное мелкое убийство, — сказал он. — Мне кажется, у вас есть что-то получше. Вы — настоящий буревестник преступного мира, Уотсон. Что же это?»
Я передал ему письмо, которое он прочитал с предельной внимательностью.
«Это мало что нам говорит, не так ли?» — заметил он, возвращая мне документ.
«Почти ничего».
«И всё же текст представляет интерес».
«Но это не его работа».
«Именно. Это женское».
«Мужчина, несомненно, — воскликнул я.
«Нет, женщина, и женщина исключительного характера. Видите ли, в начале расследования важно знать, что ваш клиент находится в тесном контакте с человеком, который, к добру или к злу, обладает исключительными чертами характера. Мое внимание к этому делу уже пробуждено. Если вы готовы, мы немедленно отправимся в Уокинг и осмотрим этого дипломата, оказавшегося в таком затруднительном положении, и даму, которой он диктует свои письма».
Нам посчастливилось сесть на ранний поезд на станции Ватерлоо, и чуть меньше чем через час мы оказались среди еловых и вересковых рощ Уокинга. Брайарбре оказался большим отдельно стоящим домом, расположенным на обширной территории в нескольких минутах ходьбы от станции. Отправив свои визитки, нас проводили в элегантно обставленную гостиную, где через несколько минут к нам присоединился довольно полный мужчина, который принял нас с большим гостеприимством. Ему, возможно, было ближе к сорока, чем к тридцати, но его щеки были такими румяными, а глаза такими веселыми, что он все еще производил впечатление пухлого и озорного юноши.
«Я так рад, что вы пришли», — сказал он, с восторгом пожимая нам руки. «Перси расспрашивал о вас всё утро. Ах, бедняга, он цепляется за любую соломинку! Его отец и мать попросили меня навестить вас, потому что одно лишь упоминание об этом причиняет им боль».
«У нас пока нет никаких подробностей», — заметил Холмс. «Я понимаю, что вы сами не являетесь членом семьи».
Наш знакомый выглядел удивленным, а затем, опустив взгляд, начал смеяться.
«Конечно, вы видели монограмму JH на моем медальоне, — сказал он. — На мгновение мне показалось, что вы провернули какую-то хитрость. Меня зовут Джозеф Харрисон, и поскольку Перси собирается жениться на моей сестре Анни, я, по крайней мере, буду родственником по браку. Вы найдете мою сестру в его комнате, ведь она ухаживала за ним с ног до головы последние два месяца. Возможно, нам лучше сразу зайти, ведь я знаю, как он нетерпелив».
Комната, которую нам показали, находилась на том же этаже, что и гостиная. Она была частично обставлена как гостиная, частично как спальня, с изящно расставленными цветами в каждом уголке. Молодой человек, очень бледный и изможденный, лежал на диване у открытого окна, через которое проникал насыщенный аромат сада и теплый летний воздух. Рядом с ним сидела женщина, которая встала, когда мы вошли.
«Мне уйти, Перси?» — спросила она.
Он схватил её за руку, чтобы удержать. «Как дела, Ватсон?» — вежливо спросил он. «Я бы никогда не узнал вас под этими усами, и, смею предположить, вы бы не стали мне клясться. Я полагаю, это ваш знаменитый друг, мистер Шерлок Холмс?»
Я представил его в нескольких словах, и мы оба сели. Полный молодой человек уже ушел, но его сестра все еще оставалась, держа руку в руке больного. Это была поразительно красивая женщина, немного невысокая и полная для симметрии, но с прекрасным оливковым цветом лица, большими темными глазами, как у итальянки, и густыми темно-черными волосами. Ее насыщенные оттенки делали белое лицо ее спутника еще более изможденным и изможденным на контрасте.
«Я не буду тратить ваше время», — сказал он, поднимаясь с дивана. «Я сразу перейду к делу без дальнейших предисловий. Я был счастливым и успешным человеком, мистер Холмс, и накануне свадьбы внезапное и ужасное несчастье разрушило все мои жизненные планы».
«Как, возможно, вам рассказывал Уотсон, я работал в Министерстве иностранных дел, и благодаря влиянию моего дяди, лорда Холдхерста, я быстро продвинулся на ответственную должность. Когда мой дядя стал министром иностранных дел в этой администрации, он поручил мне несколько ответственных миссий, и поскольку я всегда успешно их завершал, в конце концов он полностью доверился моим способностям и такту».
«Почти десять недель назад — точнее, 23 мая — он позвал меня в свою личную комнату и, похвалив за хорошо выполненную работу, сообщил, что у него есть для меня новое поручение, которое я должен исполнить».
«Это, — сказал он, доставая из своего комода серый рулон бумаги, — оригинал того секретного договора между Англией и Италией, о котором, к сожалению, уже просочились некоторые слухи в прессу. Чрезвычайно важно, чтобы ничего больше не просочилось. Французское или российское посольство заплатило бы огромную сумму, чтобы узнать содержание этих бумаг. Они не должны покидать мой комод, если только не будет абсолютно необходимо сделать их копии. У вас есть стол в кабинете?»
«Да, сэр».
«Тогда возьмите договор и заприте его там. Я дам указание, чтобы вы остались, когда остальные уйдут, чтобы вы могли переписать его в удобное для вас время, не опасаясь, что вас заметят. Когда закончите, заприте оригинал и черновик обратно в стол и передайте их мне лично завтра утром».
«Я взяла документы и…»
«Простите, минутку», — сказал Холмс. — «Вы были одни во время этого разговора?»
"Абсолютно."
«В большом помещении?»
«По тридцать футов в каждую сторону».
«В центре?»
«Да, насчет этого».
«А говорить тихо?»
«У моего дяди всегда удивительно тихий голос. Я почти совсем не разговаривал».
«Спасибо», — сказал Холмс, закрывая глаза; «продолжайте, пожалуйста».
«Я сделал в точности, как он указал, и подождал, пока остальные клерки уйдут. У одного из них в моей комнате, Чарльза Горота, была задолженность по работе, поэтому я оставил его там и пошел обедать. Когда я вернулся, его уже не было. Я очень хотел поторопиться с работой, потому что знал, что Джозеф — тот самый мистер Харрисон, которого вы только что видели, — был в городе и что он поедет в Уокинг одиннадцатичасовым поездом, и я хотел, если возможно, успеть на него».
«Когда я приступил к изучению договора, я сразу понял, что он настолько важен, что мой дядя нисколько не преувеличил в своих словах. Не вдаваясь в подробности, скажу лишь, что он определял позицию Великобритании по отношению к Тройственному союзу и предвосхитил политику, которую эта страна будет проводить в случае полного превосходства французского флота над итальянским в Средиземноморье. Вопросы, рассматриваемые в нем, носили исключительно военно-морской характер. В конце стояли подписи высокопоставленных лиц, подписавших его. Я бегло просмотрел его, а затем принялся за свою работу по переписыванию».
«Это был длинный документ, написанный на французском языке и содержащий двадцать шесть отдельных статей. Я переписывал его как можно быстрее, но к девяти часам я успел только на девять статей, и мне казалось безнадежным пытаться успеть на поезд. Я чувствовал сонливость и глупость, отчасти из-за ужина, а также из-за последствий долгого рабочего дня. Чашка кофе должна была прояснить мне мозги. Комиссар остается на всю ночь в маленькой будке у подножия лестницы и имеет обыкновение варить кофе у своей спиртовой лампы для тех чиновников, которые могут работать сверхурочно. Поэтому я позвонил в звонок, чтобы позвать его».
«К моему удивлению, на вызов ответила женщина, крупная, грубоватая пожилая женщина в фартуке. Она объяснила, что является женой комиссионера, который занимается сбором платежей, и я передал ей заказ на кофе».
«Я написал ещё две статьи, а затем, чувствуя себя ещё более сонным, чем когда-либо, встал и походил взад-вперед по комнате, чтобы размять ноги. Кофе ещё не принесли, и я задумался, в чём может быть причина задержки. Открыв дверь, я направился по коридору, чтобы выяснить это. Там был прямой, тускло освещённый коридор, ведущий из комнаты, где я работал, и единственный выход из неё. Он заканчивался изогнутой лестницей, а внизу, в коридоре, находилась сторожка. На полпути вниз по этой лестнице находится небольшая площадка, в которую под прямым углом впадает ещё один коридор. Этот второй коридор через вторую небольшую лестницу ведёт к боковой двери, которой пользуются слуги, а также которая служит коротким путём для клерков, идущих с Чарльз-стрит. Вот примерная схема этого места».
«Спасибо. Думаю, я вас вполне понял», — сказал Шерлок Холмс.
«Крайне важно, чтобы вы обратили внимание на этот момент. Я спустился по лестнице в холл, где обнаружил комиссионера, крепко спящего в своей будке, а чайник яростно кипел на спиртовой лампе. Я снял чайник и задул лампу, потому что вода брызгала на пол. Затем я протянул руку и собирался потрясти человека, который все еще крепко спал, когда над его головой громко зазвонил колокол, и он резко проснулся».
«„Мистер Фелпс, сэр!“ — сказал он, недоуменно глядя на меня.
«Я спустился посмотреть, готов ли мой кофе».
«Я кипятил чайник, когда заснул, сэр». Он посмотрел на меня, а затем на все еще дрожащий колокол, и на его лице все больше нарастало удивление.
«Если вы были здесь, сэр, то кто звонил в звонок?» — спросил он.
«„Колокол!“ — воскликнул я. — „Что это за колокол?“»
«Это звонок из комнаты, в которой вы работали».
«Кажется, холодная рука сжала мое сердце. Значит, кто-то был в той комнате, где на столе лежал мой драгоценный договор. Я в панике побежал вверх по лестнице и по коридору. В коридорах никого не было, мистер Холмс. В комнате никого не было. Все было точно так же, как я оставил, за исключением того, что бумаги, которые были мне поручены, были убраны со стола. Экземпляр был там, а оригинала не было».
Холмс приподнялся в кресле и потер руки. Я видел, что проблема была исключительно в его сердце. «Ну и что же вы тогда сделали?» — пробормотал он.
«Я мгновенно понял, что вор, должно быть, поднялся по лестнице через боковую дверь. Конечно, если бы он пришел с другой стороны, я бы его встретил».
«Вы были уверены, что он не мог все время скрываться в комнате или в коридоре, который вы только что описали как слабо освещенный?»
«Это совершенно невозможно. Крыса не смогла бы спрятаться ни в комнате, ни в коридоре. Там вообще нет никакого укрытия».
«Спасибо. Пожалуйста, продолжайте».
«Комиссияр, увидев по моему бледному лицу, что чего-то следует опасаться, последовал за мной наверх. Теперь мы оба бросились по коридору вниз по крутым ступеням, ведущим на Чарльз-стрит. Дверь внизу была закрыта, но не заперта. Мы распахнули ее и выбежали. Я отчетливо помню, что в этот момент раздались три удара курантов соседних часов. Было без пятнадцати десять».
«Это имеет огромное значение», — сказал Холмс, делая пометку на манжете рубашки.
«Ночь была очень темной, шел тонкий теплый дождь. На Чарльз-стрит никого не было, но, как обычно, в Уайтхолле, на его окраине, двигалось огромное количество машин. Мы бросились по тротуару, без головных уборов, и на дальнем углу увидели стоящего полицейского».
«„Совершено ограбление“, — выдохнул я. — „Из Министерства иностранных дел украден документ огромной ценности. Кто-нибудь проходил мимо?“»
«Я стою здесь уже пятнадцать минут, сэр, — сказал он, — за это время прошел только один человек — высокая пожилая женщина в пейслийской шали».
«Ах, это же только моя жена, — воскликнул комендант, — неужели больше никто не проехал?»
" 'Никто.'
«„Значит, вор пошел в другую сторону“, — воскликнул тот, дергая меня за рукав.
«Но меня это не удовлетворило, и его попытки отвлечь меня усилили мои подозрения».
«В какую сторону пошла женщина?» — воскликнула я.
«Не знаю, сэр. Я заметил, как она проходила мимо, но у меня не было особой причины наблюдать за ней. Казалось, она куда-то спешила».
«Как давно это было?»
«О, всего несколько минут».
«В течение последних пяти лет?»
«Ну, их не может быть больше пяти».
«„Вы только тратите время зря, сэр, и сейчас каждая минута на счету“, — воскликнул комендант; „поверьте мне на слово, моя старуха тут ни при чем, и пройдите на другой конец улицы. Что ж, если не хотите, то пройду я“. И с этими словами он бросился в другую сторону.
«Но я тут же бросилась за ним и схватила его за рукав».
«А где вы живёте?» — спросил я.
«Айви Лейн, 16, Брикстон, — ответил он. — Но не позволяйте себя сбить с толку, мистер Фелпс. Пройдите на другой конец улицы, и мы посмотрим, не услышим ли мы что-нибудь».
«Ничего бы не потерялось, если бы мы последовали его совету. Вместе с полицейским мы поспешили вниз, но обнаружили, что улица полна машин, множество людей приходят и уходят, но все они очень хотят добраться до безопасного места в такую дождливую ночь. Не было ни одного бездельника, который мог бы сказать нам, кто прошел мимо».
«Затем мы вернулись в офис и безрезультатно обыскали лестницу и коридор. Коридор, ведущий в комнату, был выложен кремовым линолеумом, на котором очень легко остаются следы. Мы очень внимательно его осмотрели, но не обнаружили никаких очертаний следов».
«Неужели весь вечер шел дождь?»
«Примерно с семи лет».
«Как же так получилось, что женщина, вошедшая в комнату около девяти часов, не оставила после себя никаких следов в виде грязных сапог?»
«Я рад, что вы подняли этот вопрос. Мне это пришло в голову в тот момент. Уборщицы имеют обыкновение снимать сапоги в офисе коменданта и надевать домашние тапочки».
«Это совершенно очевидно. Значит, никаких следов не было, хотя ночь была дождливой? Последовательность событий, безусловно, представляет собой необычайный интерес. Что вы сделали дальше?»
«Мы также осмотрели комнату. Потайной двери нет, а окна находятся на высоте примерно тридцати футов от пола. Оба окна были заперты изнутри. Ковер исключает возможность наличия люка, а потолок обычный, побеленный. Я клянусь жизнью, что тот, кто украл мои бумаги, мог проникнуть туда только через дверь».
«А как насчет камина?»
«Они их не используют. Есть плита. Веревка от звонка висит на проводе справа от моего стола. Тот, кто звонил, должно быть, подошел прямо к столу. Но зачем преступнику звонить в звонок? Это совершенно неразрешимая загадка».
«Безусловно, инцидент был необычным. Каковы были ваши дальнейшие действия? Вы осмотрели комнату, полагаю, чтобы проверить, не оставил ли злоумышленник каких-либо следов — окурка сигары, упавшей перчатки, заколки для волос или другой мелочи?»
«Ничего подобного не было».
«Запаха нет?»
«Мы об этом даже не думали».
«Ах, запах табака был бы для нас очень важен в таком расследовании».
«Я сам никогда не курю, поэтому думаю, что мне следовало бы обратить внимание на запах табака. Абсолютно никаких признаков запаха не было. Единственным ощутимым фактом было то, что жена комиссионера — миссис Танги — поспешно ушла. Он не смог дать никакого объяснения, кроме того, что это было примерно в то время, когда женщина всегда уходила домой. Мы с полицейским сошлись на том, что лучшим планом будет задержать женщину, прежде чем она успеет избавиться от бумаг, предполагая, что они у неё есть».
«К этому времени тревога дошла до Скотланд-Ярда, и детектив мистер Форбс немедленно приехал и с большим энтузиазмом взялся за дело. Мы наняли конюшню, и через полчаса были по указанному адресу. Дверь открыла молодая женщина, которая оказалась старшей дочерью миссис Танги. Ее мать еще не вернулась, и нас проводили в гостиную, чтобы мы подождали».
«Примерно через десять минут раздался стук в дверь, и здесь мы совершили единственную серьёзную ошибку, за которую я виню себя. Вместо того чтобы открыть дверь самим, мы позволили девушке сделать это. Мы услышали, как она сказала: «Мама, в доме двое мужчин ждут тебя», и через мгновение послышался топот ног, спешащих по коридору. Форбс распахнул дверь, и мы оба побежали в заднюю комнату или на кухню, но женщина добралась туда раньше нас. Она посмотрела на нас вызывающим взглядом, а затем, внезапно узнав меня, на её лице появилось выражение абсолютного изумления.»
«А ведь это же мистер Фелпс из нашего офиса!» — воскликнула она.
«Ну-ну, за кого вы нас приняли, когда убегали от нас?» — спросил мой спутник.
«Я думала, вы брокеры, — сказала она, — у нас возникли проблемы с одним мастером».
«Этого недостаточно, — ответил Форбс. — У нас есть основания полагать, что вы забрали важный документ из Министерства иностранных дел и прибежали сюда, чтобы от него избавиться. Вы должны вернуться с нами в Скотланд-Ярд для обыска».
«Ее протесты и сопротивление были тщетны. Привезли квадроцикл, и мы втроем поехали обратно. Сначала мы осмотрели кухню, и особенно очаг возгорания, чтобы выяснить, не унесла ли она бумаги, пока была одна. Однако никаких следов пепла или обрывков обнаружено не было. Когда мы добрались до Скотланд-Ярда, ее тут же передали женщине-поисковику. Я с мучительным ожиданием ждал, пока она вернется со своим отчетом. Никаких следов бумаг обнаружено не было».
«Тогда ужас моего положения впервые обрушился на меня во всей красе. До этого я действовал, и действия притупляли мысли. Я был настолько уверен в немедленном возвращении договора, что не смел даже подумать о последствиях, если мне это не удастся. Но теперь больше ничего нельзя было сделать, и у меня появилось время осознать свое положение. Это было ужасно. Уотсон сказал бы вам, что в школе я был нервным, чувствительным мальчиком. Такова моя натура. Я думал о своем дяде и его коллегах по кабинету министров, о позоре, который я навлек на него, на себя, на всех, кто был со мной связан. А что, если я стал жертвой невероятной случайности? Неудачи не принимаются во внимание, когда на кону дипломатические интересы. Я был разорен, позорно, безнадежно разорен. Я не знаю, что я сделал. Мне кажется, я устроил сцену. У меня смутное воспоминание о группе чиновников, которые столпились вокруг меня, пытаясь меня успокоить. Один из них поехал со мной в Ватерлоо, и Он проводил меня до поезда в Уокинг. Думаю, он бы проделал весь путь, если бы не доктор Ферриер, который живет неподалеку, и ехал именно этим поездом. Доктор любезно взял меня под свою опеку, и хорошо, что он это сделал, потому что у меня случился приступ на вокзале, и прежде чем мы добрались до дома, я был практически безумным маньяком.
«Вы можете себе представить, что происходило здесь, когда их разбудил звонок доктора, и они обнаружили меня в таком состоянии. Бедная Энни и моя мать были убиты горем. Доктор Ферриер только что услышал от детектива в участке достаточно, чтобы составить представление о случившемся, и его рассказ не улучшил ситуацию. Всем было очевидно, что меня ждет долгая болезнь, поэтому Джозефа вывели из этой уютной спальни, и ее превратили в палату для меня. Здесь я пролежал, мистер Холмс, более девяти недель, без сознания и в состоянии бреда из-за лихорадки. Если бы не мисс Харрисон и забота доктора, я бы сейчас с вами не разговаривал. Она ухаживала за мной днем, а нанятая медсестра — ночью, потому что в приступах безумия я был способен на все. Постепенно мой разум прояснился, но только за последние три дня ко мне полностью вернулась память. Иногда я жалею, что это когда-либо случилось. Первое, что я сделал, это…» Я отправил телеграмму мистеру Форбсу, который занимался этим делом. Он приехал и заверил меня, что, хотя все было сделано, никаких следов улик обнаружено не было. Комиссара и его жену допросили всеми возможными способами, но это не пролило никакого света на дело. Подозрения полиции тогда легли на молодого Горота, который, как вы помните, задержался в офисе на ночь. Его присутствие и французское имя были, по сути, единственными двумя моментами, которые могли вызвать подозрения; но, по сути, я не начинал работу, пока он не ушел, а его родственники — гугеноты, но такие же англичане по духу и традициям, как и мы с вами. Ничего не было найдено, что могло бы его как-либо скомпрометировать, и на этом дело закончилось. Я обращаюсь к вам, мистер Холмс, как к моей последней надежде. Если вы меня подведете, то моя честь, как и мое положение, будут навсегда утрачены».
Больной откинулся на подушки, измученный этим долгим рассказом, пока медсестра наливала ему стакан какого-то бодрящего лекарства. Холмс сидел молча, запрокинув голову и закрыв глаза, в позе, которая посторонним могла показаться вялой, но которая, как я знал, свидетельствовала о глубочайшем погружении в себя.
«Ваше заявление было настолько ясным, — наконец сказал он, — что у меня осталось очень мало вопросов. Однако есть один, чрезвычайно важный. Говорили ли вы кому-нибудь о том, что вам предстоит выполнить это особое задание?»
"Никто."
«А мисс Харрисон, например, здесь нет?»
«Нет. В период между получением заказа и его исполнением я не возвращался в Уокинг».
«И никто из ваших людей случайно не навещал вас?»
"Никто."
«Кто-нибудь из них вообще ориентировался в офисе?»
«Ах да, их всех показали там».
«Тем не менее, разумеется, если вы никому ничего не говорили о договоре, эти расследования не имеют значения».
«Я ничего не сказал».
«Вы что-нибудь знаете об этом комиссионере?»
«Ничего, кроме того, что он старый солдат».
«Какой полк?»
«А, я слышал — Колдстримская гвардия».
«Спасибо. Я не сомневаюсь, что смогу получить подробную информацию от Форбса. Власти отлично умеют собирать факты, хотя и не всегда используют их в своих интересах. Какая же прекрасная роза!»
Он прошёл мимо дивана к открытому окну и поднял поникший стебель моховой розы, глядя на изящное сочетание багряника и зелёного цвета. Для меня это был новый этап в его характере, поскольку я никогда раньше не видела у него такого пристального интереса к природе.
«Нет ничего, в чем дедуктивный анализ был бы так необходим, как в религии, — сказал он, прислонившись спиной к ставням. — Разумный человек может построить ее как точную науку. Мне кажется, что наша высшая уверенность в благости Провидения заключается в цветах. Все остальное — наши силы, наши желания, наша пища — в первую очередь необходимы для нашего существования. Но эта роза — это нечто дополнительное. Ее запах и цвет — украшение жизни, а не ее условие. Только доброта дает дополнительные блага, и поэтому я еще раз говорю, что у нас есть много оснований надеяться на цветы».
Перси Фелпс и его няня во время этой демонстрации смотрели на Холмса с удивлением и немалым разочарованием на лицах. Он погрузился в мечтания, держа моховую розу между пальцами. Это продолжалось несколько минут, прежде чем молодая леди прервала его.
«Видите ли вы какие-либо перспективы разгадать эту тайну, мистер Холмс?» — спросила она с оттенком резкости в голосе.
«О, какая загадка!» — ответил он, внезапно очнувшись от жизненных реалий. «Что ж, было бы абсурдно отрицать, что это очень запутанное и сложное дело, но я могу заверить вас, что изучу этот вопрос и сообщу вам обо всех моментах, которые могут меня заинтересовать».
«Вы видите какие-нибудь улики?»
«Вы предоставили мне семь экземпляров, но, конечно, я должен проверить их, прежде чем смогу судить об их ценности».
«Вы кого-то подозреваете?»
«Я подозреваю себя».
"Что!"
«О слишком поспешных выводах».
«Затем отправляйтесь в Лондон и проверьте свои выводы».
«Ваш совет очень хорош, мисс Харрисон, — сказал Холмс, поднимаясь. — Думаю, Ватсон, мы не можем сделать лучше. Не позволяйте себе питать ложные надежды, мистер Фелпс. Дело очень запутанное».
«Я буду в лихорадке, пока снова вас не увижу», — воскликнул дипломат.
«Что ж, завтра я приеду тем же поездом, хотя весьма вероятно, что мой отчет будет отрицательным».
«Да благословит вас Бог за обещание приехать», — воскликнул наш клиент. «Меня переполняет радость от осознания того, что что-то делается. Кстати, я получил письмо от лорда Холдхерста».
«Ха! Что он сказал?»
«Он был холоден, но не суров. Осмелюсь предположить, что моя тяжелая болезнь помешала ему быть таким. Он повторил, что этот вопрос имеет первостепенное значение, и добавил, что никаких шагов в отношении моего будущего — под чем он, конечно же, подразумевает мое увольнение — не будет предпринято до тех пор, пока мое здоровье не восстановится и у меня не появится возможность исправить свою неудачу».
«Что ж, это было разумно и учтиво», — сказал Холмс. «Пойдем, Ватсон, у нас впереди хороший рабочий день в городе».
Мистер Джозеф Харрисон отвёз нас на станцию, и вскоре мы уже ехали в поезде до Портсмута. Холмс был погружен в глубокие размышления и почти не открывал рта, пока мы не проехали Клэпхэм-Джанкшен.
«Очень приятно приехать в Лондон по любой из этих линий метро, которые проходят высоко в небе и позволяют любоваться домами сверху».
Я подумал, что он шутит, потому что вид был и так достаточно неприглядный, но вскоре он все объяснил.
«Посмотрите на эти большие, изолированные скопления зданий, возвышающиеся над шифером, словно кирпичные острова в свинцово-желтом море».
«Школы-интернаты».
«Маяки, мой мальчик! Маяки будущего! Капсулы, в каждой из которых сотни ярких маленьких семян, из которых вырастет мудрая, лучшая Англия будущего. Полагаю, этот Фелпс не пьёт?»
«Я так не думаю».
«Мне бы тоже не стоило этого делать, но мы обязаны учесть все возможные варианты. Бедняга явно зашёл слишком далеко, и вопрос лишь в том, сможем ли мы когда-нибудь вытащить его на берег. Что вы думаете о мисс Харрисон?»
«Девушка с сильным характером».
«Да, но она хорошая девушка, или я ошибаюсь. Она и ее брат — единственные дети владельца металлургического завода где-то в Нортумберленде. Он обручился с ней во время путешествия прошлой зимой, и она приехала, чтобы познакомиться с его людьми, в сопровождении брата. Потом случилась авария, и она осталась, чтобы ухаживать за своим возлюбленным, а брат Джозеф, чувствуя себя вполне комфортно, тоже остался. Видите ли, я провел несколько независимых расследований. Но сегодня должен быть день расследований».
«Моя практика…» — начал я.
«О, если ваши дела кажутся вам интереснее моих…» — резко заметил Холмс.
«Я хотел сказать, что моя практика могла бы пройти очень хорошо в течение одного-двух дней, поскольку это самое спокойное время года».
«Отлично», — сказал он, вновь обретя хорошее настроение. «Тогда мы вместе разберемся в этом вопросе. Думаю, нам следует начать с встречи с Форбсом. Он, вероятно, сможет рассказать нам все необходимые подробности, чтобы мы поняли, с какой стороны следует подходить к этому делу».
«Ты сказал, что догадываешься?»
«Что ж, у нас их несколько, но мы сможем оценить их ценность только в ходе дальнейшего расследования. Самое сложное преступление для отслеживания — это преступление, совершенное без цели. Но это не преступление без цели. Кто извлекает из него выгоду? Есть французский посол, есть русский, есть тот, кто мог бы продать это кому-либо из них, и есть лорд Холдхерст».
«Лорд Холдхерст!»
«Вполне возможно, что государственный деятель мог бы оказаться в ситуации, когда он не пожалел бы о том, что такой документ был случайно уничтожен».
«Разве это не государственный деятель с таким же безупречным послужным списком, как лорд Холдхерст?»
«Это возможно, и мы не можем это игнорировать. Сегодня мы встретимся с этим благородным лордом и выясним, сможет ли он что-нибудь нам рассказать. А пока я уже начал расследование».
"Уже?"
«Да, я отправлял телеграммы со станции Уокинг во все лондонские вечерние газеты. Это объявление появится в каждой из них».
Он протянул лист, вырванный из блокнота. На нем карандашом было написано:
«Вознаграждение 10 фунтов стерлингов. Номер такси, которое высадило пассажира у дверей Министерства иностранных дел на Чарльз-стрит или рядом с ними в без пятнадцати десять вечера 23 мая. Обращаться по адресу: Бейкер-стрит, 221B».
«Вы уверены, что вор приехал на такси?»
«В противном случае, никакого вреда не будет. Но если мистер Фелпс прав, утверждая, что в комнате или коридорах не было укрытия, то человек, должно быть, пришел снаружи. Если он пришел снаружи в такую дождливую ночь и при этом не оставил следов влаги на линолеуме, который был осмотрен через несколько минут после его ухода, то весьма вероятно, что он приехал на такси. Да, я думаю, мы можем с уверенностью предположить, что это было такси».
«Звучит правдоподобно».
«Это одна из зацепок, о которых я говорил. Она может привести нас к чему-то. И, конечно же, есть звонок — самая отличительная черта этого дела. Почему звонил звонок? Это сделал вор из бравады? Или это сделал кто-то из его компании, чтобы предотвратить преступление? Или это была случайность? Или это…?» Он снова погрузился в состояние напряженных и безмолвных размышлений, из которого вышел; но мне, привыкшему к его переменчивому настроению, показалось, что ему внезапно открылась какая-то новая возможность.
Было двадцать минут третьего, когда мы добрались до конечной остановки, и после поспешного обеда в буфете мы сразу же отправились в Скотланд-Ярд. Холмс уже отправил телеграмму Форбсу, и мы застали его ожидающим нас — невысокого, хитрого мужчину с резким, но отнюдь не приветливым выражением лица. Он был явно холоден в общении с нами, особенно когда услышал о цели нашего приезда.
«Я уже слышал о ваших методах, мистер Холмс, — резко сказал он. — Вы готовы использовать всю информацию, которую полиция может предоставить, а затем пытаетесь сами довести дело до конца и дискредитировать их».
«Напротив, — сказал Холмс, — из моих последних пятидесяти трех дел мое имя фигурировало только в четырех, а полиция получила все лавры в сорока девяти. Я не виню вас за незнание этого, ведь вы молоды и неопытны, но если вы хотите преуспеть в своих новых обязанностях, вы будете работать со мной, а не против меня».
«Я был бы очень рад паре намеков», — сказал детектив, изменив тон. «Пока что мне за это дело никак не помогли».
«Какие шаги вы предприняли?»
«Тэнджи, комиссар, находится в тени. Он покинул гвардию с хорошей репутацией, и мы не можем найти против него никаких доказательств. Однако его жена — отвратительная особа. Мне кажется, она знает об этом больше, чем кажется».
«Вы за ней наблюдали?»
«Мы натравили на неё одну из наших сотрудниц. Миссис Танджи пьёт, и наша сотрудница дважды была с ней, когда та была в хорошем состоянии, но ничего не смогла от неё добиться».
«Я так понимаю, у них в доме были посредники?»
«Да, но им заплатили».
«Откуда взялись деньги?»
«Всё было в порядке. Ему полагалась пенсия. Пока никаких признаков наличия средств на счету нет».
«Какое объяснение она дала тому, что ответила на звонок, когда мистер Фелпс позвонил, чтобы заказать кофе?»
«Она сказала, что ее муж очень устал и она хотела бы его заменить».
«Ну, это, безусловно, согласуется с тем, что его нашли чуть позже спящим в кресле. Тогда против них ничего не стоит, кроме характера женщины. Вы спрашивали ее, почему она так поспешно ушла той ночью? Ее спешка привлекла внимание полицейского».
«Она опоздала больше обычного и хотела поскорее вернуться домой».
«Вы ей объяснили, что вы и мистер Фелпс, который начал работу как минимум на двадцать минут позже нее, добрались домой раньше нее?»
«Она объясняет это разницей между автобусом и конным экипажем».
«Она ясно объяснила, почему, добравшись до дома, она побежала на заднюю кухню?»
«Потому что у неё были деньги, чтобы расплатиться с брокерами».
«У неё, по крайней мере, на всё есть ответ. Вы спрашивали её, встречала ли она кого-нибудь на выходе или видела ли кого-нибудь, кто слонялся по Чарльз-стрит?»
«Она никого не видела, кроме констебля».
«Что ж, похоже, вы довольно тщательно её допросили. Что ещё вы сделали?»
«За работой клерка Горота следили все эти девять недель, но безрезультатно. Мы ничего не можем ему предъявить».
"Что-нибудь еще?"
«Что ж, у нас больше нет никаких зацепок — никаких доказательств».
«У вас есть теория о том, как зазвонил этот колокол?»
«Что ж, должен признаться, я не понимаю. Кто бы это ни был, это был хладнокровный человек, решивший поднять тревогу таким образом».
«Да, это был странный поступок. Большое спасибо за то, что вы мне рассказали. Если я смогу передать вам этого человека, вы обязательно со мной свяжетесь. Пойдемте, Ватсон».
«Куда мы теперь поедем?» — спросил я, когда мы выходили из офиса.
«Сейчас мы возьмем интервью у лорда Холдхерста, министра кабинета и будущего премьера Англии».
Нам повезло, что лорд Холдхерст все еще находился в своих покоях на Даунинг-стрит, и, когда Холмс прислал свою визитку, нас тут же переиграли. Государственный деятель принял нас с той старомодной учтивостью, которой он славится, и усадил нас на двух роскошных диванах по обе стороны камина. Стоя на ковре между нами, со своей хрупкой, высокой фигурой, острыми чертами лица, задумчивым выражением и вьющимися волосами, преждевременно поседевшими, он, казалось, представлял собой тот не слишком распространенный тип, дворянина, который по-настоящему благороден.
«Ваше имя мне очень знакомо, мистер Холмс, — сказал он, улыбаясь. — И, конечно же, я не могу притворяться, что не знаю цели вашего визита. В этих офисах произошел лишь один инцидент, который может потребовать вашего внимания. В чьих интересах вы действуете, позвольте спросить?»
«В случае с мистером Перси Фелпсом», — ответил Холмс.
«Ах, мой несчастный племянник! Вы понимаете, что из-за нашего родства мне практически невозможно как-либо его оградить от ответственности. Боюсь, этот инцидент очень негативно скажется на его карьере».
«А что, если документ найдут?»
«Ах, это, конечно, было бы по-другому».
«У меня есть один или два вопроса, которые я хотел бы вам задать, лорд Холдхерст».
«Я с удовольствием предоставлю вам любую информацию, которая в моих силах».
«Именно в этой комнате вы давали указания относительно копирования документа?»
"Это было."
«Тогда вас вряд ли могли подслушать?»
«Об этом не может быть и речи».
«Вы когда-нибудь кому-нибудь говорили о своем намерении передать кому-либо копию договора?»
"Никогда."
«Вы в этом уверены?»
"Абсолютно."
«Ну, раз вы этого не сказали, и мистер Фелпс тоже, и никто другой ничего об этом не знал, то присутствие вора в комнате было чистой случайностью. Он увидел свой шанс и воспользовался им».
Государственный деятель улыбнулся. «Вывезите меня из моей провинции», — сказал он.
Холмс на мгновение задумался. «Есть еще один очень важный момент, который я хотел бы обсудить с вами», — сказал он. «Как я понимаю, вы опасались, что разглашение деталей этого договора может повлечь за собой очень серьезные последствия».
Тень пробежала по выразительному лицу государственного деятеля. «Действительно, очень серьезные последствия».
«И произошли ли они?»
"Еще нет."
«Если бы этот договор дошёл, скажем, до Министерства иностранных дел Франции или России, вы бы ожидали о нём услышать?»
«Мне следовало бы», — сказал лорд Холдхерст с ироничным выражением лица.
«Поскольку прошло уже почти десять недель, а никаких известий не поступало, вполне справедливо предположить, что по какой-то причине договор до них не дошёл».
Лорд Холдхерст пожал плечами.
«Вряд ли можно предположить, мистер Холмс, что вор украл договор, чтобы оформить его в рамку и повесить на стену».
«Возможно, он ждёт более выгодной цены».
«Если он подождет еще немного, то вообще ничего не получит. Договор перестанет быть секретным через несколько месяцев».
«Это самое важное, — сказал Холмс. — Конечно, можно предположить, что вор внезапно заболел…»
«Например, приступ мозговой лихорадки?» — спросил государственный деятель, бросив на него быстрый взгляд.
— Я этого не говорил, — невозмутимо ответил Холмс. — А теперь, лорд Холдхерст, мы уже отняли у вас слишком много драгоценного времени, и мы пожелаем вам доброго дня.
«Желаю вам всяческих успехов в расследовании, кем бы ни был преступник», — ответил дворянин, провожая нас в зал суда.
«Он прекрасный парень, — сказал Холмс, когда мы вышли на Уайтхолл. — Но ему приходится бороться за свое место. Он далеко не богат и у него много заказов. Вы, конечно, заметили, что ему перешили подошву на ботинках? Теперь, Ватсон, я больше не буду отвлекать вас от вашей законной работы. Сегодня я ничего больше делать не буду, если не получу ответа на свое объявление о такси. Но я был бы вам чрезвычайно благодарен, если бы вы завтра поехали со мной в Уокинг тем же поездом, которым мы ехали вчера».
Соответственно, на следующее утро я встретился с ним, и мы вместе поехали в Уокинг. Он сказал, что не получил ответа на свое объявление, и никакой новой информации по делу не появилось. Когда ему вздумалось, он сохранял совершенно неподвижное выражение лица, как у индейца, и по его виду я не мог понять, доволен ли он положением дел или нет. Помню, он говорил о системе измерений Бертильона и выразил свое восторженное восхищение французским ученым.
Мы обнаружили, что наш пациент все еще находится под присмотром своей преданной медсестры, но выглядит значительно лучше, чем прежде. Он поднялся с дивана и без труда поприветствовал нас, когда мы вошли.
«Есть новости?» — с нетерпением спросил он.
«Мой отчет, как я и ожидал, отрицательный», — сказал Холмс. «Я виделся с Форбсом, я виделся с вашим дядей, и я запустил несколько направлений расследования, которые могут к чему-то привести».
«Значит, ты не потерял надежду?»
«Ни в коем случае».
«Да благословит вас Бог за эти слова!» — воскликнула мисс Харрисон. «Если мы сохраним мужество и терпение, правда обязательно выйдет наружу».
«Нам есть что вам рассказать больше, чем вам нам», — сказал Фелпс, снова садясь на диван.
«Я надеялся, что у вас что-нибудь найдётся».
«Да, ночью у нас было приключение, и оно могло оказаться очень серьёзным». Выражение его лица стало очень серьёзным, и в глазах вспыхнул страх. «Знаете ли вы, — сказал он, — что я начинаю верить, будто являюсь подсознательным центром какого-то чудовищного заговора, и что моя жизнь, как и моя честь, находятся под угрозой?»
«Ах!» — воскликнул Холмс.
«Это звучит невероятно, ведь, насколько мне известно, у меня нет врагов в мире. И всё же, исходя из событий прошлой ночи, я не могу прийти к другому выводу».
«Пожалуйста, дайте мне это услышать».
«Вы должны знать, что прошлой ночью я впервые в жизни спал без няни в комнате. Мне стало настолько лучше, что я подумал, что могу обойтись и без неё. Однако у меня горел ночник. Около двух часов ночи я погрузился в лёгкий сон, когда меня внезапно разбудил тихий шум. Он был похож на звук, который издаёт мышь, грызя доску, и я некоторое время прислушивался к нему, полагая, что он исходит именно от неё. Затем он стал громче, и вдруг из окна раздался резкий металлический хруст. Я в изумлении сел. Теперь не могло быть никаких сомнений в том, что это были за звуки. Первые были вызваны тем, что кто-то просунул какой-то предмет через щель между створками, а вторые — тем, что защёлка была нажата назад».
«Затем наступила пауза примерно на десять минут, как будто человек ждал, разбудит ли меня шум. Потом я услышал тихий скрип, когда окно очень медленно открылось. Я больше не мог этого выносить, потому что мои нервы уже не те, что раньше. Я вскочил с постели и распахнул ставни. У окна сидел мужчина, присев на корточки. Я почти ничего не мог разглядеть, потому что он исчез в мгновение ока. Он был завернут в какой-то плащ, который закрывал нижнюю часть его лица. Только в одном я уверен: в его руке было какое-то оружие. Мне показалось, что это длинный нож. Я отчетливо видел его блеск, когда он повернулся, чтобы убежать».
«Это очень интересно», — сказал Холмс. «А что вы тогда сделали?»
«Если бы я был сильнее, мне следовало бы последовать за ним через открытое окно. А так я позвонил в звонок и разбудил всех в доме. Мне потребовалось некоторое время, потому что звонок звенит на кухне, а слуги спят наверху. Однако я крикнул, и это заставило Иосифа спуститься вниз, и он разбудил остальных. Иосиф и конюх обнаружили следы на кровати за окном, но в последнее время погода была такой сухой, что они сочли бесполезным идти по следу через траву. Однако на деревянном заборе, который огибает дорогу, есть место, где видны следы, как будто кто-то перелез через него и сломал верхнюю часть перекладины. Я пока ничего не сказал местной полиции, потому что решил сначала узнать ваше мнение».
Рассказ нашего клиента, похоже, произвел на Шерлока Холмса необычайное впечатление. Он встал со стула и начал расхаживать по комнате в неудержимом возбуждении.
«Несчастья никогда не случаются поодиночке», — сказал Фелпс, улыбаясь, хотя было очевидно, что это приключение несколько потрясло его.
«Вам, конечно, уже достаточно досталось», — сказал Холмс. «Не могли бы вы прогуляться со мной по дому?»
«О да, мне бы очень хотелось немного солнечного света. Иосиф тоже придёт».
«И я тоже», — сказала мисс Харрисон.
«Боюсь, что нет», — сказал Холмс, покачав головой. «Думаю, я должен попросить вас оставаться сидеть именно там, где вы сейчас находитесь».
Молодая леди с недовольным видом вернулась на свое место. Однако к нам присоединился ее брат, и мы вчетвером отправились в путь. Мы обошли лужайку и подошли к окну молодого дипломата. На кровати, как он и говорил, были следы, но они были безнадежно размытыми и нечеткими. Холмс на мгновение остановился, рассматривая их, а затем поднялся, пожав плечами.
«Не думаю, что кто-то сможет извлечь из этого что-то существенное», — сказал он. «Давайте обойдем дом и посмотрим, почему грабитель выбрал именно эту комнату. Я бы подумал, что большие окна в гостиной и столовой привлекли бы его больше внимания».
«Их лучше видно с дороги», — предположил г-н Джозеф Харрисон.
«Ах, да, конечно. Здесь есть дверь, через которую он мог бы попытаться пройти. Для чего она нужна?»
«Это боковой вход для ремесленников. Конечно, на ночь он заперт».
«У вас когда-нибудь раньше срабатывала подобная сигнализация?»
«Никогда», — ответил наш клиент.
«Вы храните дома тарелки или что-нибудь еще, что может привлечь грабителей?»
«Ничего ценного».
Холмс расхаживал по дому, держа руки в карманах и с непривычным для него безразличным видом.
«Кстати, — сказал он Джозефу Харрисону, — вы, как я понимаю, нашли место, где этот парень перелез через забор. Давайте посмотрим!»
Полный молодой человек подвел нас к месту, где верхняя часть одной из деревянных реек была треснута. Небольшой фрагмент дерева свисал вниз. Холмс оторвал его и внимательно осмотрел.
«Как думаешь, это было сделано вчера вечером? Выглядит довольно старым, не так ли?»
«Вполне возможно».
«Никаких следов того, что кто-то спрыгнул с другой стороны, нет. Нет, я думаю, нам здесь никто не поможет. Давайте вернемся в спальню и обсудим это там».
Перси Фелпс шел очень медленно, опираясь на руку своего будущего зятя. Холмс быстро пересек лужайку, и мы оказались у открытого окна спальни задолго до того, как поднялись остальные.
«Мисс Харрисон, — сказал Холмс с предельной серьезностью в голосе, — вы должны оставаться на месте весь день. Пусть ничто не помешает вам оставаться на месте весь день. Это крайне важно».
«Конечно, если вы этого пожелаете, мистер Холмс», — с изумлением ответила девушка.
«Когда ложишься спать, запри дверь этой комнаты снаружи и храни ключ. Обещай это сделать».
«А Перси?»
«Он поедет с нами в Лондон».
«И мне остаться здесь?»
«Это ради него. Вы можете его обслужить. Быстрее! Обещаю!»
Она быстро кивнула в знак согласия, как раз когда подошли двое других.
«Почему ты сидишь и хандришь, Энни?» — воскликнул её брат. «Выходи на солнышко!»
«Нет, спасибо, Джозеф. У меня немного болит голова, а в этой комнате так приятно прохладно и спокойно».
«Что вы теперь предлагаете, мистер Холмс?» — спросил наш клиент.
«Что ж, расследуя это незначительное дело, мы не должны упускать из виду главное. Мне бы очень помогло, если бы вы приехали с нами в Лондон».
"Сразу?"
«Ну, как только у вас будет возможность. Скажем, через час».
«Я чувствую себя достаточно сильным, если вообще смогу чем-то помочь».
«Наилучший из возможных».
«Возможно, вы хотели бы, чтобы я остался у вас на ночь?»
«Я как раз собирался это предложить».
«Тогда, если мой ночной друг снова придет ко мне, он обнаружит, что птица улетела. Мы все в ваших руках, мистер Холмс, и вы должны точно сказать нам, что вы хотите, чтобы было сделано. Возможно, вы предпочли бы, чтобы Джозеф пошел с нами, чтобы присматривать за мной?»
«О нет; мой друг Уотсон — врач, знаете ли, и он позаботится о вас. Мы пообедаем здесь, если вы позволите, а потом все трое отправимся в город».
Все было организовано так, как он предложил, хотя мисс Харрисон извинилась и не вышла из спальни, следуя предложению Холмса. Я не мог понять, какова была цель маневров моего друга, разве что желание удержать леди подальше от Фелпса, который, обрадованный выздоровлением и перспективой дальнейших действий, пообедал с нами в столовой. Однако Холмс преподнес нам еще более неожиданный сюрприз: проводив нас до вокзала и посадив в вагон, он спокойно объявил, что не намерен покидать Уокинг.
«Есть пара небольших моментов, которые я хотел бы прояснить, прежде чем уйду», — сказал он. «Ваше отсутствие, мистер Фелпс, в некотором смысле мне поможет. Уотсон, когда вы доберетесь до Лондона, пожалуйста, отвезите меня сразу же на Бейкер-стрит с нашим другом и останьтесь с ним до нашей следующей встречи. Хорошо, что вы старые школьные товарищи, ведь вам наверняка есть о чем поговорить. Мистер Фелпс может остаться на ночь в свободной комнате, а я буду с вами к завтраку, потому что в восемь часов у меня поезд до Ватерлоо».
«А как же наше расследование в Лондоне?» — с сожалением спросил Фелпс.
«Мы можем сделать это завтра. Думаю, сейчас я могу быть здесь более полезен».
«Можете передать им в Брайарбре, что я надеюсь вернуться завтра вечером», — воскликнул Фелпс, когда мы начали отходить от платформы.
«Вряд ли я рассчитываю вернуться в Брайарбрей», — ответил Холмс и весело помахал нам рукой, когда мы выезжали со станции.
Мы с Фелпсом обсуждали это во время нашей поездки, но ни один из нас не смог придумать удовлетворительного объяснения этому новому повороту событий.
«Полагаю, он хочет найти хоть какую-то зацепку, чтобы понять, была ли это кража прошлой ночью, если это был грабитель. Лично я не верю, что это был обычный вор».
«А какова же ваша собственная идея?»
«Поверьте мне, можете вы списать это на мои слабые нервы или нет, но я верю, что вокруг меня разворачивается какая-то глубокая политическая интрига, и по какой-то непонятной мне причине заговорщики нацелены на мою жизнь. Это звучит высокопарно и абсурдно, но подумайте о фактах! Зачем вору пытаться взломать окно спальни, где нет никакой надежды на добычу, и зачем ему приходить с длинным ножом в руке?»
«Вы уверены, что это не был взломщик?»
«О нет, это был нож. Я отчетливо видел вспышку лезвия».
«Но почему же вас преследуют с такой враждебностью?»
«Ах, вот в чём вопрос».
«Ну, если Холмс придерживается той же точки зрения, это объяснило бы его действия, не так ли? Предполагая, что ваша теория верна, если он сможет заполучить человека, который угрожал вам прошлой ночью, он значительно продвинется в поисках того, кто завладел военно-морским договором. Абсурдно предполагать, что у вас два врага, один из которых грабит вас, а другой угрожает вашей жизни».
«Но Холмс сказал, что не собирается в Брайарбре».
«Я знаю его уже некоторое время, — сказал я, — но никогда не слышал, чтобы он делал что-либо без очень веской причины», — и с этими словами наш разговор перешёл к другим темам.
Но для меня это был утомительный день. Фелпс все еще был слаб после долгой болезни, и его несчастье сделало его сварливым и нервным. Тщетно я пытался заинтересовать его Афганистаном, Индией, социальными вопросами, чем угодно, что могло бы отвлечь его от повседневных забот. Он всегда возвращался к своему потерянному договору, гадая, догадываясь, гадая, предполагая, что делает Холмс, какие шаги предпринимает лорд Холдхерст, какие новости мы получим утром. С наступлением вечера его волнение стало довольно мучительным.
«Вы безоговорочно доверяете Холмсу?» — спросил он.
«Я видел, как он совершал удивительные вещи».
«Но он никогда не проливал свет на нечто столь мрачное?»
«О да, я знаю, что он разгадывал загадки, в которых было меньше подсказок, чем в вашей».
«Но разве это возможно, когда на кону стоят столь масштабные интересы?»
«Я этого не знаю. Насколько мне известно, он действовал от имени трех правящих домов Европы в очень важных вопросах».
«Но вы его хорошо знаете, Уотсон. Он такой загадочный человек, что я никогда не знаю, что о нем думать. Думаете, он полон надежд? Думаете, он рассчитывает добиться успеха?»
«Он ничего не сказал».
«Это плохой знак».
«Напротив, я заметил, что когда он сбивается со следа, он обычно об этом говорит. Он наиболее немногословен, когда идет по следу и еще не совсем уверен, что это правильный путь. Ну, мой дорогой друг, мы ничего не можем поделать, если будем нервничать из-за этого, поэтому я умоляю тебя лечь спать, чтобы быть бодрым и готовым ко всему, что может нас ждать завтра».
Наконец мне удалось убедить своего спутника последовать моему совету, хотя по его возбужденному поведению я понимал, что ему вряд ли удастся уснуть. Его настроение было заразительным, потому что я сам ворочался пол ночи, размышляя над этой странной проблемой и придумывая сотню теорий, каждая из которых была еще более невероятной, чем предыдущая. Почему Холмс остался в Уокинге? Почему он попросил мисс Харрисон остаться в палате для больных на весь день? Почему он так тщательно скрывал от жителей Брайарбре о своем намерении остаться рядом с ними? Я бился головой об стену, пока не заснул, пытаясь найти объяснение всем этим фактам.
Я проснулся в семь часов и тут же отправился в комнату Фелпса, где застал его изможденным и обессиленным после бессонной ночи. Первым делом он спросил, приехал ли уже Холмс.
«Он будет здесь, как и обещал, — сказал я, — и ни минутой раньше, ни минутой позже».
И мои слова оказались правдой, потому что вскоре после восьми к двери подбежал красивый конюх, и наш друг вышел из него. Стоя у окна, мы увидели, что его левая рука была перевязана бинтом, а лицо очень мрачное и бледное. Он вошел в дом, но прошло некоторое время, прежде чем он поднялся наверх.
«Он выглядит как избитый человек», — воскликнул Фелпс.
Мне пришлось признать, что он был прав. «В конце концов, — сказал я, — ключ к разгадке, вероятно, кроется здесь, в городе».
Фелпс застонал.
«Не знаю, как так получилось, — сказал он, — но я так надеялся на его возвращение. Но ведь вчера его руки не были так связаны. В чём может быть дело?»
«Вы не ранены, Холмс?» — спросил я, когда мой друг вошел в комнату.
«Ну, это всего лишь царапина, вызванная моей собственной неуклюжестью», — ответил он, кивая нам в знак приветствия. «Ваше дело, мистер Фелпс, безусловно, одно из самых запутанных, которые мне когда-либо приходилось расследовать».
«Я боялся, что вы сочтете это невозможным».
«Это был поистине незабываемый опыт».
«Эта повязка рассказывает о приключениях, — сказал я. — Не расскажешь ли нам, что случилось?»
«После завтрака, мой дорогой Ватсон. Помнишь, что сегодня утром я проехал тридцать миль по воздуху Суррея? Полагаю, на мое объявление о перевозке пассажиров ответа не последовало? Что ж, что ж, не стоит рассчитывать на успех каждый раз».
Стол был накрыт, и как раз когда я собирался позвонить, вошла миссис Хадсон с чаем и кофе. Через несколько минут она принесла три скатерти, и мы все подошли к столу: Холмс был ужасно голоден, я — любопытен, а Фелпс пребывал в самом мрачном и подавленном состоянии.
«Миссис Хадсон отлично справилась с задачей», — сказал Холмс, открывая блюдо с курицей карри. «Ее кулинарные познания несколько ограничены, но она разбирается в завтраках не хуже шотландки. Что у вас здесь, Ватсон?»
«Ветчина и яйца», — ответил я.
«Отлично! Что вы собираетесь взять, мистер Фелпс — курицу в карри или яйца, или угощаетесь сами?»
«Спасибо. Я ничего не могу есть», — сказал Фелпс.
«Ну же! Попробуйте блюдо, которое подали перед вами».
«Спасибо, я бы действительно предпочла этого не делать».
— Ну что ж, — сказал Холмс с озорным блеском в глазах, — полагаю, вы не возражаете против того, чтобы мне помочь?
Фелпс поднял покрывало, и, сделав это, вскрикнул и замер, уставившись в него лицом, бледным, как тарелка, на которую он смотрел. Посередине тарелки лежал маленький цилиндр из сине-серой бумаги. Он схватил его, проглотил глазами, а затем безумно запрыгал по комнате, прижимая к груди и визжа от восторга. Потом он так обмякнул в кресле, что нам пришлось залить ему в горло бренди, чтобы он не упал в обморок.
«Ну-ну!» — успокаивающе сказал Холмс, похлопав его по плечу. — «Было бы обидно преподнести это вам вот так внезапно, но Ватсон скажет вам, что я никогда не могу устоять перед соблазном немного драматизма».
Фелпс схватил его за руку и поцеловал её. «Бог благословит тебя!» — воскликнул он. «Ты спас мою честь».
«Ну, на кону стояло и мое собственное дело, понимаете?» — сказал Холмс. «Уверяю вас, для меня провал в деле так же неприятен, как для вас — допустить ошибку при получении назначения».
Фелпс сунул ценный документ во внутренний карман пальто.
«У меня нет сил прерывать ваш завтрак, и всё же мне ужасно хочется узнать, как вы его раздобыли и где он был».
Шерлок Холмс выпил чашку кофе и переключил внимание на ветчину и яйца. Затем он встал, закурил трубку и удобно устроился в кресле.
«Я расскажу вам, что я сделал сначала, и как я к этому пришел потом», — сказал он. «После того, как я оставил вас на вокзале, я отправился на очаровательную прогулку по живописным местам графства Суррей до милой деревушки Рипли, где выпил чаю в трактире, и, на всякий случай, наполнил свою термокружку и положил в карман пачку бутербродов. Там я оставался до вечера, после чего снова отправился в Уокинг и вскоре после захода солнца оказался на главной дороге за Брайарбре».
«Ну, я дождался, пока дорога расчистится — мне кажется, по ней никогда не бывает многолюдно, — а потом перелез через забор на территорию поместья».
«Ворота наверняка были открыты!» — воскликнул Фелпс.
«Да, но у меня своеобразный вкус в этих вопросах. Я выбрал место, где стоят три ели, и, спрятавшись за их изгородью, пробрался туда так, что никто в доме меня не увидел. Я присел на корточки среди кустов с другой стороны и переполз с одного на другой — смотрите, какое позорное состояние у меня на коленях — пока не добрался до зарослей рододендронов прямо напротив окна вашей спальни. Там я присел на корточки и стал ждать развития событий».
«В вашей комнате не были опущены жалюзи, и я видела, как мисс Харрисон сидела и читала за столом. Было четверть одиннадцатого, когда она закрыла книгу, заперла ставни и удалилась спать».
«Я услышал, как она закрыла дверь, и был совершенно уверен, что она повернула ключ в замке».
«Ключ!» — воскликнул Фелпс.
«Да, я дал мисс Харрисон указание запирать дверь снаружи и брать ключ с собой, когда она ложится спать. Она выполнила все мои указания в точности, и, конечно же, без ее сотрудничества у вас бы не оказалось этой бумаги в кармане пальто. Затем она ушла, свет погас, и я остался сидеть на корточках в кусте рододендрона».
«Ночь была прекрасная, но все равно это было очень утомительное бдение. Конечно, в нем есть то волнение, которое испытывает охотник, лежа у ручья и ожидая крупной дичи. Однако оно было очень долгим — почти таким же долгим, Уотсон, как и наше с тобой ожидание в той ужасной комнате, когда мы разбирались с небольшой проблемой «Пёстрой ленты». В Уокинге стояли церковные часы, которые отбивали четверть часа, и мне не раз казалось, что они остановились. Наконец, около двух часов ночи, я вдруг услышал тихий звук отодвинутого засова и скрип ключа. Через мгновение открылась дверь для прислуги, и мистер Джозеф Харрисон вышел в лунный свет».
«Джозеф!» — воскликнул Фелпс.
«Он был без головного убора, но накинул на плечо черное пальто, чтобы в случае тревоги мгновенно скрыть лицо. Он шел на цыпочках в тени стены, а когда подошел к окну, просунул длинный нож сквозь створку и отодвинул защелку. Затем он распахнул окно и, просунув нож в щель ставней, поднял засов и распахнул их».
«С того места, где я лежала, у меня был прекрасный обзор комнаты и каждого его движения. Он зажег две свечи на каминной полке, а затем откинул уголок ковра возле двери. Вскоре он остановился и вытащил квадратный кусок доски, который обычно оставляют, чтобы сантехники могли добраться до соединений газовых труб. Этот кусок, по сути, закрывал Т-образное соединение, от которого отходит труба, подающая газ в кухню. Из этого укрытия он вытащил тот маленький бумажный цилиндр, отодвинул доску, поправил ковер, задул свечи и направился прямо мне в объятия, пока я стояла и ждала его у окна».
«Что ж, мастер Джозеф оказался гораздо более свирепым, чем я думал. Он набросился на меня с ножом, мне пришлось дважды его схватить, и я получил порез на костяшках пальцев, прежде чем смог его одолеть. Когда мы закончили, он смотрел на меня убийственным взглядом, но прислушался к доводам разума и отдал документы. Получив их, я отпустил своего человека, но сегодня утром отправил Форбсу телеграмму с подробностями. Если он достаточно быстр, чтобы поймать свою птицу, это будет хорошо. Но если, как я предчувствую, он обнаружит гнездо пустым, прежде чем доберется туда, то это будет только к лучшему для правительства. Я думаю, что лорд Холдхерст, во-первых, и мистер Перси Фелпс, во-вторых, предпочли бы, чтобы это дело никогда не дошло до полицейского суда».
«Боже мой!» — воскликнул наш клиент. «Неужели все эти долгие десять недель мучений украденные документы все время находились в одной комнате со мной?»
«Так оно и было».
«И Иосиф! Иосиф — негодяй и вор!»
«Хм! Боюсь, характер Иосифа гораздо глубже и опаснее, чем можно судить по его внешности. Из того, что я услышал от него сегодня утром, я понял, что он сильно проиграл, играя на фондовом рынке, и что он готов на всё ради улучшения своего положения. Будучи абсолютно эгоистичным человеком, когда представилась возможность, он не позволил ни счастью своей сестры, ни вашей репутации повлиять на него».
Перси Фелпс откинулся на спинку кресла. «У меня голова кружится, — сказал он. — Ваши слова меня ошеломили».
«Главная трудность в вашем деле, — заметил Холмс в своей назидательной манере, — заключалась в том, что улик было слишком много. Жизненно важные факты были заслонены и скрыты не имеющими отношения к делу. Из всех представленных нам фактов нам пришлось выбрать только те, которые мы сочли существенными, а затем собрать их воедино в правильном порядке, чтобы восстановить эту весьма примечательную цепочку событий. Я уже начал подозревать Джозефа, поскольку вы намеревались отправиться с ним домой в ту ночь, и поэтому было вполне вероятно, что он, хорошо зная Министерство иностранных дел, зайдёт к вам по пути. Когда я услышал, что кто-то так стремился проникнуть в спальню, где никто, кроме Джозефа, не мог ничего скрыть — вы рассказали нам в своём повествовании, как вы выгнали Джозефа, когда приехали с доктором, — мои подозрения сменились уверенностью, особенно потому, что попытка была предпринята в первую ночь, когда няня отсутствовала, что показывает, что злоумышленник был хорошо знаком с порядком в доме».
«Как же я был слеп!»
«Обстоятельства дела, насколько я их выяснил, таковы: Джозеф Харрисон вошел в офис через дверь со стороны Чарльз-стрит и, зная дорогу, сразу же после вашего ухода направился в вашу комнату. Не найдя там никого, он тут же позвонил в звонок, и в тот же миг его взгляд упал на бумагу на столе. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что случайность подкинула ему государственный документ огромной ценности, и в мгновение ока он сунул его в карман и скрылся. Как вы помните, прошло несколько минут, прежде чем сонный комиссар обратил ваше внимание на звонок, и этого времени хватило вору, чтобы скрыться».
«Он добрался до Уокинга первым же поездом, осмотрел свою добычу и убедился, что она действительно имеет огромную ценность, после чего спрятал её в, как ему казалось, очень безопасном месте, намереваясь вытащить её через день-два и отвезти во французское посольство или куда-нибудь ещё, где, по его мнению, можно было бы получить за неё большую цену. Затем последовало ваше внезапное возвращение. Его, без предупреждения, выгнали из комнаты, и с тех пор вас всегда было как минимум двое, чтобы помешать ему вернуть своё сокровище. Ситуация, должно быть, сводила его с ума. Но наконец он подумал, что увидел свой шанс. Он попытался пробраться внутрь, но был озадачен вашей бодрствующей натурой. Вы помните, что в ту ночь вы не выпили свой обычный напиток».
"Я помню."
«Мне кажется, он предпринял шаги, чтобы сделать этот сквозняк эффективным, и полностью полагался на то, что вы будете без сознания. Конечно, я понимал, что он повторит попытку всякий раз, когда это можно будет сделать безопасно. Ваш уход из комнаты дал ему желаемый шанс. Я держал мисс Харрисон в комнате весь день, чтобы он нас не заметил. Затем, дав ему понять, что опасность миновала, я, как и описывал, остался на страже. Я уже знал, что бумаги, вероятно, находятся в комнате, но у меня не было желания срывать все доски и плинтусы в поисках их. Поэтому я позволил ему забрать их из тайника и тем самым избавил себя от бесконечных хлопот. Есть ли еще что-нибудь, что я могу прояснить?»
«Почему он в первый раз попытался проникнуть через окно, — спросил я, — ведь он мог бы войти через дверь?»
«Чтобы добраться до двери, ему пришлось бы пройти мимо семи спален. С другой стороны, он мог бы без труда выйти на лужайку. Что-нибудь еще?»
«Вы не думаете, — спросил Фелпс, — что у него были какие-либо убийственные намерения? Нож предназначался лишь как орудие».
«Возможно, это так», — ответил Холмс, пожав плечами. «Я могу с уверенностью сказать лишь одно: мистер Джозеф Харрисон — джентльмен, которому я бы крайне не хотел доверять свою милость».
ЧЕРНЫЙ ДОКТОР
ТТ ФЛИНН
, плодовитый автор детективных романов, написавший рассказ «Убийство в Пуллмане» для самого первого номера журнала Dime Detective Magazine в ноябре 1931 года, был еще более известен как писатель вестернов для бульварных журналов, престижного издания Saturday Evening Post , а также в книжном формате.
Он вел тот тип мачо-образа жизни, который многие писатели-мужчины считали полезным для познания мира: он скитался, работал плотником, коммивояжером, клерком и разъездным продавцом, а также трудился на верфи, металлургических заводах, на кораблях в машинном и котельных отделениях, и в железнодорожной мастерской, осматривая локомотивы.
Один из пяти вестернов Флинна, опубликованных издательством Dell в период с 1954 по 1961 год, «Человек из Ларами» (1954), был экранизирован в 1955 году, главную роль исполнил Джеймс Стюарт, а режиссёром выступил Энтони Манн.
Единственные два детективных романа Флинна были опубликованы в Великобритании в мягкой обложке издательством Hector Kelly: « Это убийство» (1950) и «Караван убийств» (1950).
Его детективные бульварные рассказы, как правило, отличались юмором и жизнерадостностью, что ярко демонстрирует серия о Майке Харрисе и Трикси Михан, оба работающих в международном агентстве Блейна. Майк — крутой, рыжеволосый и остроумный; Трикси — милая и бойкая, и хотя в случае ссоры она полагается на своего напарника, она также умна и изобретательна, когда это необходимо.
В серии шпионских рассказов Флинна о Вэле Истоне, первоклассном агенте Секретной службы, юмора меньше, ведь его врагом является «Черный Доктор», настоящий врач, который не до конца понимал клятву Гиппократа о том, что нельзя причинять вред; он использует свою медицинскую подготовку и хирургические инструменты, чтобы причинить максимальную боль своим жертвам пыток. Черный Доктор — шпион без какой-либо национальной принадлежности, который продает секреты тому, кто больше заплатит.
Рассказ «Черный доктор» был впервые опубликован в декабрьском номере журнала Dime Detective Magazine за 1932 год.
ЧЕРНЫЙ ДОКТОР
ТТ ФЛИНН
ГЛАВА ПЕРВАЯ
S13
Это был последний вечер на борту «Лоурентика» , последний ужин перед карантином, и медленное продвижение вверх по заливу мимо Статуи Свободы в реку, где фыркающие буксиры умело направляли большой лайнер к причалу. Шесть дней в пути от Саутгемптона « Лоурентик» пережил пять дней плохой погоды, бушующего моря и штормовых палуб. Четыре дня, в течение которых половина пассажиров оставалась внизу, избегая палуб, игр, развлечений — и еды.
Но всё это чудесным образом прошло. Небо прояснилось. Море успокоилось в наступившей солнечной тишине. И теперь большой обеденный зал был переполнен. Вэл Истон ела, лишь прислушиваясь к разговорам за столом.
Его мысли были заняты другим. Миссией, которая привела его в Лондон и Рим, через Париж, а затем обратно в Лондон. Неделями, в течение которых он собирал по крупицам информацию, чтобы выстроить картину, которая сформировалась в его заключительном отчете. И это была хорошая работа. Об этом говорилось в телеграмме от его начальника, вызывавшей его обратно в Вашингтон.
Внезапный фрагмент разговора вернул его внимание к столу, хотя на его худощавом лице это никак не отразилось.
Пышногрудая женщина во главе стола — миссис Бимиш — агрессивно заявила: «Всё это чушь! В военное время, возможно. Но не сейчас. Шпионы — это старомодно, как птица додо». И миссис Бимиш окинула взглядом стол, словно бросая вызов любому, кто осмелится возразить ей по этому поводу.
Вэл поняла, что они обсуждали фильм, показанный накануне вечером. Один из последних триллеров, повествующий о приключениях известной женщины-шпионки во время войны.
Большинство из них это видели. Дискуссия тут же накалилась. Самым откровенным был светловолосый молодой мистер Миллер слева от миссис Бимиш, похожий на поэта, только что окончившего колледж, и горячо отстаивавший свои убеждения.
«Конечно, шпионы существуют, — возразил он. — Они всегда работают. О них постоянно читаешь».
«И посмотрите глупые картинки с ними», — саркастически заметила миссис Бимиш.
«Эта фотография основана на исторических фактах, — сказал он с уверенностью, свойственной молодости. — Нравится вам это или нет, но это произошло. Да кто бы ни сидел здесь за столом, любой из нас мог бы быть шпионом! Я сам мог бы работать на иностранное правительство». И, явно заинтригованный этой мыслью, он галантно посмотрел через стол на симпатичную девушку справа от Вэл.
—
Вэл внутренне улыбнулся. Разговоры о шпионах показались ему забавными. Почти как в вымышленном рассказе. В них было что-то зловещее и дьявольское. Он задумался, подходит ли он на эту роль. Задумался также, что произойдет, если эта группа мирных путешественников узнает о его личности и сможет на мгновение заглянуть в бурлящие воды международных интриг.
Но миссис Бимиш наклонилась вперед, в ее глазах заблестел блеск. «Молодой человек, — резко спросила она, — вы когда-нибудь видели шпиона?»
«Э-э… ну, нет».
«Ах!» — воскликнула миссис Бимиш с язвительной улыбкой и откинулась на спинку стула, словно это всё решило. А слабый ответ юной Миллер: «Откуда бы я его узнала, если бы увидела? Их же не маркируют», — ничуть не задел её самодовольную броню.
Стройный англичанин средних лет, который каждый прием пищи сидел в конце стола, сияя сквозь очки без оправы и рассказывая о книгах и авторах всем, кто готов был слушать, тихонько усмехнулся. Его звали Кармоди, он был продавцом книг в командировке в Штатах. Теперь он улыбнулся, кивнул головой, наклонился вперед и заговорил.
«Думаю, миссис Бимиш отчасти права. Сейчас не военное время, и интерес к подобным вещам не такой широкий, как во времена старой всемирной имперской немецкой шпионской службы. Моя фирма, кстати, опубликовала две книги на эту тему, и я могу — э-э — скромно заявить, что кое-что об этом знаю. Шпионы практически вымерли, как динозавры. Шансы найти хоть одного за этим столом примерно такие же, как и пропустить наш ужин в Нью-Йорке завтра вечером». И Кармоди улыбнулся им всем.
Молодой человек угрюмо ответил: «Тем не менее, я по-прежнему делаю ставку на шпионов. Возможно, вы сами один из них».
«Ха-ха, возможно, я и куплю», — усмехнулся Кармоди. «А если вы заглянете в ближайший книжный магазин сразу после приземления, я гарантирую вам, по крайней мере, отличную книгу по этой теме. У вас волосы встанут дыбом, если вы поверите всему, что в ней написано».
«Мне не нужно читать книгу, чтобы принять решение», — мрачно произнес юный Миллер и раздраженно принялся за свой десерт, тыкая ложкой в него.
Валь добродушно сказала Кармоди, когда тот вставал из-за стола: «Возможно, я и сама куплю эту книгу. Меня всегда интересовали подобные вещи».
— Да, — радостно воскликнул Кармоди. — По крайней мере, это очень увлекательное чтение. Мне даже захотелось самому стать таким человеком в те времена, когда к ним относились серьезно.
В комнату Маркони вошел стройный молодой человек в синей униформе и позвал: «Мистер Истон. Мистер Истон».
Вэл поднял палец; его встретила синяя форма, и ему в руки положили конверт. «Рентгенограмма, сэр».
Вэл разорвала конверт и расшифровала закодированное сообщение с легкостью, присущей многолетней практике.
ИСТОН
НА БОРТУ SS LAURENTIC
СВЯЖИТЕСЬ С S13 BEAMISH ASSIST
ПРИ НЕОБХОДИМОСТИ
Подпись Грегга
Изумление чуть не заставило Вэл резко обернуться и взглянуть на стол. Подпись «Грегг» была кодовым словом для обозначения главы, занимавшего место в правом углу Государственного департамента в Вашингтоне. Смысл был ясен. Информация ошеломляющая. И в тысячный раз Вэл был охвачен восхищением перед совершенством сложной и разветвленной сети, нитью которой он был лишь одной из составляющих.
S13—Бимиш.
У этого есть только одно значение. Эта пышногрудая, величественная женщина, которая день за днем сидела во главе стола во время этого рейса, была частью той же сети. Эта женщина, похожая на чопорную, самоуверенную жену какого-нибудь столь же чопорного бизнесмена; эта строгая матрона, чья высокая, стройная дочь однажды ненадолго появилась с ней на палубе, была — должно быть — хитрым агентом разведки.
Вэл криво усмехнулся, вспомнив, как он сам проглотил ее резкое заявление о том, что таких людей больше не существует.
Зачем она это сделала?
И Вэл выразил ей свою поддержку, поверив, что за этим стоял какой-то смысл. Он сунул радиограмму во внутренний карман пальто и вышел на палубу.
—
Через полчаса Вэл обнаружил миссис Бимиш, стоящую у перил и задумчиво всматривающуюся в бесконечную полосу пенистой воды, несуществующей позади. Синее пальто облегало ее пышную фигуру, шифоновая вуаль удерживала волосы от порывов ночного ветра. Даже сейчас его пристальный взгляд с трудом верил, что это именно та, о которой говорил Грегг. Он прислонился к перилам рядом с ней и небрежно произнес: «S13».
«Что?» — с удивлением спросила миссис Бимиш.
Вэл повторила. Она нахмурилась. «Молодой человек, — язвительно спросила она, — это что, новый способ флиртовать со старой женщиной вроде меня?»
«Это предложил Грегг», — небрежно заметила Вэл.
«Хммм!» — коротко произнесла миссис Бимиш. Она плотнее натянула пальто на плечи, медленно поправила вуаль, повернулась и пристально посмотрела на него. На ее угловатом лице медленно появилась улыбка.
«Так это ты?» — спросила она. «Ну и ну — и подумать только, мы ели за одним столом. Грегг передал по рации, что один из его людей придет к нам сегодня вечером. Приезжай и познакомься с Нэнси. Она плохо себя чувствует всю поездку».
«Ваша дочь?»
Миссис Бимиш фыркнула. «Чепуха! Это создает отличную атмосферу. Кто бы заподозрил такую старуху, как я? Как бы я хотела, чтобы Нэнси Фрейзер была моей дочерью. Она – девушка на миллион».
«Нэнси Фрейзер? Я о ней слышала».
Вэл действительно это сделала. Нэнси Фрейзер, рассказы о чьей смелой изобретательности уже становились классикой разведывательной службы. Мастер маскировки, сообразительная, красивая девушка, бесстрашная, находчивая и наделенная невероятной удачей – вот кто была эта Нэнси Фрейзер.
—
Миссис Бимиш, пройдя перед ним в каюту на палубе B, сказала: «Это наш человек, Нэнс. Мистер Истон, мисс Фрейзер».
Девушка, без труда вскочив с кровати, чуть не лишила Вэл дыхания. С первого взгляда она казалась нежной и женственной, красавицей с тонкими, четкими чертами лица, слегка загорелой. Подбородок у нее был крепкий, а рот довольно широкий, с забавной усмешкой в уголках. Она была платиновой блондинкой, а ее шелковистые, коротко подстриженные волосы были уложены волнами почти по-мужски.
Позже он узнал, что этому была причина. Но в тот момент он ощущал лишь спокойный, бесстрастный взгляд пары самых голубых и глубоких глаз, которые он когда-либо видел. Они одним быстрым взглядом разобрали его, изучили детали — и одобрили. Потому что она улыбнулась и крепко пожала ему руку.
«Рад вас видеть, мистер Истон. Садитесь. Для меня это был непростой период. Я всё ещё немного неуверенно себя чувствую».
«Я была удивлена, получив рентгеновский снимок Грегга», — сказала Вэл, садясь за стол. «Полагаю, что-то не так?»
Улыбка Нэнси Фрейзер исчезла, когда она опустилась на край кровати. Она кивнула. «Что-то не так. Я отправила Греггу краткое изложение, и он ответил по рации, что один из его людей на корабле свяжется со мной. Я ждала тебя».
«Я бы предположила, что это любой другой мужчина на корабле», — сказала миссис Бимиш, критически взглянув на Вэла. «Вы такой милый, безобидный на вид молодой человек. Я думала, вы могли бы быть профессором колледжа или продавцом облигаций».
Передняя часть шелкового пеньюара Нэнси Фрейзер дрожала, когда она тихонько смеялась над ироничной улыбкой Вэл. «Не обращайте внимания на Нору, мистер Истон. Она склонна выдавать какие-нибудь неожиданные замечания».
«Хммм!» — воскликнула миссис Бимиш. — «Я говорю то, что думаю, когда мне это выгодно».
Нэнси Фрейзер снова стала серьезной.
«Вот с чем мы столкнулись, мистер Истон. Я работаю над деликатным вопросом. Насколько я понимаю, все готово для некоторых потрясающих мир событий, о которых даже не упоминалось в газетах. Из этого может получиться все что угодно. Шанхайская сделка была лишь одним из шагов в более масштабной игре. Япония, Россия, Англия, Франция и Италия держат в своих руках разные руки на Дальнем Востоке. Наше правительство крайне обеспокоено. Договоры, соглашения, заявления государственных деятелей — все это для всеобщего обозрения. А реальные действия совершаются за кулисами. Только различные министерства иностранных дел действительно знают об этом».
«А некоторые из них знают не так много, как хотелось бы», — прокомментировала Вэл.
«Именно. Никто из них этого не делает. Каждый боится того, что могут делать другие. Сомневаюсь, что разведывательные службы были хотя бы наполовину так заняты после войны, как сейчас. Прослушиваются провода, кабели и радиосвязи. Расшифровываются и анализируются конфиденциальные коды. За почтой ведется наблюдение. Разведчики размещены там, где могут получить доступ к содержимому дипломатических почтовых отправлений, а десятки высокопоставленных лиц круглосуточно следят в поисках хоть какой-то зацепки относительно намерений своих правительств. Это полный бардак. На кону мир во всем мире или еще одна война, на фоне которой предыдущая покажется детской забавой».
Вэл всё это знал. Но ему нравилась та чёткость, с которой эта Нэнси Фрейзер добиралась до сути дела. Он видел другую сторону прекрасной девушки, которая сердечно его поприветствовала. Женщину, которая под своей женственностью была стальной и жёсткой; которая мыслила прямо и по существу.
«А какое отношение вы имеете к этому?» — прямо спросил он.
«В данный момент я сопровождаю человека, занимающего высокое положение в британской дипломатической службе. Человека, прибывающего в Соединенные Штаты с секретной миссией. Он путешествует инкогнито под именем мистера Гэлбрейта. Я уверен, что он перевозит секретные документы или инструкции, которые нельзя передавать по почте или телеграфу».
"Кто он?"
«Сэр Эдвард Лайн. Высокий, худой мужчина с коротко подстриженными черными усами».
«Я его не заметила».
«Скорее всего, нет. Большую часть пути он провел в своей каюте».
«Это кажется довольно простым», — сказал Вэл, предлагая двум женщинам свои сигареты и поднося им зажигалку.
Нэнси Фрейзер откинулась назад, опираясь на руку, и кивнула. «Всё довольно просто. Только… за нами тоже следят».
Эти последние резкие, пронзительные слова внезапно наполнили атмосферу каюты ощущением опасности. Вэл насторожилась, пристально посмотрела на нее.
«Кто за вами следит?»
Нэнси Фрейзер покачала головой. «В этом-то и проблема, — призналась она. — Ни Норе, ни мне не удалось это выяснить. Но кто-то знает, кто мы, или подозревает нас. В нашу хижину проникли в один из немногих случаев, когда мы обе были вне её. Ворвались, тщательно обыскали и оставили всё в том же состоянии, в каком она была».
«Как вы это обнаружили?»
Нора Бимиш гордо улыбнулась. «Эта девочка — чудо, мистер Истон. Она никогда не выходит из своей комнаты, не починив ее, поэтому сразу понимает, если что-то потревожили».
«Несколько тонких обрывков шелковых нитей, которые остаются незамеченными, когда их смещают», — объяснила Нэнси Фрейзер. «Чтобы убедиться в этом на этот раз, я тщательно опросила стюардессу. Ее здесь не было».
Ей не нужно было говорить больше. Вэл прекрасно понимала, почему она была встревожена. И без того было тяжело противостоять опасностям, о которых ты знаешь. Но не было ничего более тревожного, чем обнаружить, что твоя маскировка раскрыта, что неведомая опасность таится совсем рядом, и не иметь возможности обнаружить её и принять меры предосторожности. Пока Нэнси Фрейзер не выяснит, кто обыскал её каюту, она должна была подозревать каждого на корабле, должна была следить за любыми событиями в любое время дня и ночи.
«Кто-нибудь подозревает?» — спросил он.
«Нет. Мы в неопределённости».
В комнате было узкое окно, выходящее на прогулочную палубу. Окно на полпути, задернутые шторы внутри слегка колыхались на ветру. И как только Нэнси Фрейзер ответила ему, порыв ветра сильнее обычного отдернул правую штору. Вэл мельком увидела, как кто-то поспешно отдернул плечо в сторону.
Кто-то там подслушивал!
ГЛАВА ВТОРАЯ
СМЕРТЬ НА ПАЛУБЕ B
Вэл, словно кошка, подскочил на ноги, бесшумно дотянулся до окна и схватился за него. Как и ожидалось, плечо было прямо за дверью. Он крепко вцепился пальцами в грубую шерстяную ткань и резко дернул, чтобы подвести поджидавшую фигуру так, чтобы разглядеть ее лицо.
Другой не издал ни звука. Но жесткий край напряженной ладони ударил по кости чуть выше запястья – ужасный удар. Это был прием джиу-джитсу , выполненный умело, жестоко и мгновенно. Его рука онемела и стала беспомощной, а ослепляющая боль пронзила его выше локтя.
Резким движением плечо оторвалось и исчезло.
Вэл резко втянул руку, прикусив нижнюю губу, чтобы сдержать мучительный вздох. Нэнси Фрейзер настороженно поднялась на ноги и широко раскрытыми глазами смотрела, как Вэл резко повернулся к двери.
«Кто-то там подслушивает!» — выпалил он ей, резко распахнул дверь здоровой рукой и выбежал на палубу.
Прогулочная палуба была ярко освещена. С задней части длинной полосы палубы было видно по меньшей мере двадцать человек. Но большинство из них склонились над перилами; остальные прогуливались позади. В данный момент никто не смотрел на это место. И палуба была пуста!
В нескольких ярдах от него находилась палубная ниша. Его человек, должно быть, направился туда. Но когда Вэл добрался до неё, он обнаружил, что ниша пуста, и ни одно из кресел не занято. Дверь в кормовой части была закрыта. Он открыл её, заглянул в проход и выругался себе под нос. Его человек двигался быстро и уверенно. Скрылся. Вэл был вынужден признать этот факт после нескольких минут поисков.
Он встретил в коридоре стюарда и резко спросил: «Вы видели, как несколько минут назад здесь проходил человек?»
Его напряженное поведение вызвало любопытный взгляд у невысокого лондонца в белом пиджаке.
«Ни души не видел, сэр».
"Конечно?"
«Я не совершаю ошибок, сэр. Человек не может себе этого позволить, когда держится за штурвал такого топового корабля, как «Лорентик» , сэр. Что-то не так?»
«Ничего», — сказала Вэл, обернувшись. «Спасибо».
—
Нэнси Фрейзер надела туфли на каблуках и пальто, прикрывавшее ее пеньюар. Она стояла у двери, когда вернулся Вэл. Она встретила его вопросительным взглядом.
«Он сбежал», — неохотно призналась Вэл. «Я была дурой, что схватила его через окно. Но мне хотелось хотя бы мельком взглянуть ему в лицо. Он так сильно хрустнул мне запястьем, что оно парализовало, и исчез».
«Вы его совсем не видели!»
"Нет."
— Давайте обойдем палубу, — резко сказала она. — Мы все испортили. Кто бы это ни был, он знает, что ты теперь с нами. Жаль, что мы сами до этого не додумались.
«Мне не стоило ехать к тебе в домик», — призналась Вэл. «Я бы не поехала, если бы знала, что происходит. Но я и представить не могла, что всё так плохо».
«Нора знала. Она должна была тебя остановить. А я должна была закрыть это окно. Но все мы совершаем ошибки. Интересно, сколько он подслушал».
«Мы не разговаривали громко».
«Боюсь, достаточно громко», — мрачно сказала она. «Черт возьми, теперь все секрет раскрыт. Мне гораздо хуже, чем было, когда я связалась по рации с Греггом. Это ужасно! Мы должны выяснить, кто это был».
«Полагаю, можно выстроить в ряд несколько сотен пассажиров первого класса и посмотреть им в глаза?» — предложила Вэл.
«Ваши идеи примерно так же хороши, как и мои».
«Это последняя ночь. На берегу мы, возможно, сможем что-то с этим сделать».
«А может, и нет. Разве ты не понимаешь, что мы оба практически бесполезны, пока не докопаемся до истины?»
Они дважды обошли палубу, и наконец Вэл предложила: «Можешь сразу ложиться спать. Я останусь подольше и буду внимательно смотреть. Сообщу, если что-нибудь увижу».
Ее рукопожатие было холодным и крепким, «спокойной ночи» – кратким, но улыбка – теплой. Вэл ушла, думая о ней.
—
В полночь свет на палубе погас. Люди, прогуливавшиеся с колясками, начали расходиться. Вэл остался на улице, потому что ему не хотелось спать. Несколько часов он думал о Нэнси Фрейзер и об этом новом деле. Кто так ею интересуется? Что это значит?
В других профессиях можно было бы отбросить все это в сторону, пока не произойдет что-то другое. Но не в его и Нэнси Фрейзер профессии. Если бы они не мыслили хотя бы на два шага вперед, чем другая сторона, результаты могли бы быть катастрофическими.
Прошёл стюард с подносом, на котором стоял кофейник.
«Принеси мне кофейник», — сказал ему Вэл.
И стюард поправил свою фуражку. «Да, сэр. Как только вернусь, сэр».
Вэл прислонился к перилам и уставился на бескрайние просторы моря, медленно покачивающегося в лунном свете. К нему подошли легкие шаги. Это была Нэнси Фрейзер.
«Я не могла уснуть», — пробормотала она себе под нос. — «Я думала, не найду ли я тебя здесь».
«Через несколько минут я выпью кофе. Не хотите ли?»
«Звучит неплохо. Это может помочь моей памяти. Я лежу в постели и пытаюсь вспомнить хоть что-нибудь подозрительное, что видел с тех пор, как поднялся на борт. Я в тупике».
«То же самое», — признала Вэл.
Они ждали у стойки, тихо разговаривая. Наконец Нэнси сказала: «Я думала, вы заказали кофе».
Вэл взглянул на наручные часы и увидел, что прошло уже двадцать пять минут, пока они задерживались у ограждения. «Наверное, стюард забыл», — раздраженно сказал он. «Давай его найдем».
Они медленно шли обратно по палубе. И вдруг, без предупреждения, женщина закричала от пронзительного истерического страха!
Нэнси Фрейзер резко остановилась, судорожно сжимая руку Вэл. «Что случилось?» — выдохнула она.
Крик донесся впереди них. В задней части тускло освещенной набережной Вэл увидела две женские фигуры, отступающие к перилам.
«Посмотрю», — выпалил он себе под нос и, оставив Нэнси Фрейзер следовать за ним, побежал к тому месту. Он встретил двух женщин, спешивших к нему. Две незамужние женщины средних лет. Он уже замечал их раньше во время поездки. А теперь они были сильно напуганы. Одна из них была на грани истерики, когда повернулась и указала на то место, где Вэл впервые их увидел.
«Что-то здесь не так!» — пронзительно закричала она. «Я с-споткнулась о руку, торчащую из дверного проема! Я… я думаю, кто-то п-мертв!»
«Подождите здесь!» — резко приказала Вэл. «Если кто-то мертв, вас нельзя ранить!»
Спустя мгновение он нашел дверь, и, подойдя к ней, увидел руку, высунутую из-под нее. Одетая в белое рука, торчащая прямо и неподвижно в тусклом свете палубы. Рука, лежащая на полу, ее напряженные пальцы, словно когти, цеплялись за пустоту.
Вэл тихо выругался себе под нос. Это было ужасное зрелище. Казалось, эта рука тянется, отчаянно и тщетно пытаясь дотянуться до чего-то, что ускользнуло из его рук.
Он наклонился и поднял руку. Кожа уже была влажной и остывающей. Она была дряблой, вялой, с той расслабленностью, которая бывает только от одного. Чего бы ни тянулась рука, она нашла только смерть.
Дверь была приоткрыта. Внутри каюты было темно и тихо.
Двери вдоль палубы открывались; пассажиры смотрели наружу. Нэнси Фрейзер присоединилась к нему.
«Что случилось?» — спросила она, задыхаясь.
Вэл потянулся внутрь к выключателю света. «Лучше не смотри», — предупредил он. «Здесь ничего хорошего не будет».
«Наверное, я видела и похуже», — холодно парировала она и заглянула ему через плечо, когда внутри вспыхнул свет.
—
Какие бы ужасающие зрелища ни видела Нэнси раньше, они не смогли сломить ее и остановить вырвавшийся из нее вздох ужаса. Даже сам Вэл не смог сдержать ярости. Стюард, к которому он приставал полчаса назад, лежал перед ними на полу. Он лежал, скрутившись на боку, колени подтянуты, одной рукой он держался за переднюю часть белого пиджака, а другой тянулся через дверь в этом безумном, жутком жесте. А на пороге его лицо было обращено к ним, изможденное и багровое от застоявшейся крови, рот открыт, язык высунут, а глаза выпучены в ужасном, слепом взгляде.
«Он мертв!» — хрипло произнесла Нэнси.
Вэл кивнула. «Да. Мертвый, конечно. Это тот самый человек, у которого я заказывала кофе. Неудивительно, что он его не принес!»
Взглянув поверх тела, он увидел на полу поднос, который нес стюард. Он был уронен. Чашка и блюдце разбились вдребезги. Горшок лежал на боку, темно-коричневое содержимое оставило длинное пятно на ковре, окруженное снежной россыпью сахара.
«Он умер почти сразу после того, как вошел», — пробормотала Вэл. «Даже не успел поставить поднос. Уронил его намертво».
С этими словами он окинул взглядом тело. Следов крови не было. И следов борьбы тоже. За исключением пятна спереди, где накрахмаленная белая ткань застряла в судорожно сжимающихся пальцах, пальто было аккуратным и опрятным. Даже тщательно причесанные черные волосы мужчины были на месте. Их пригладили средством для укладки волос, и они были такими же гладкими, как и тогда, когда он шел по палубе.
Нэнси тоже это заметила и сказала: «Наверное, это сердечная недостаточность».
«Похоже, что так», — согласилась Вэл.
В фургон, где находились полдюжины пассажиров, подбежал дежурный офицер. «Что случилось?» — запыхавшись, спросил он.
«У одного из ваших стюардов, должно быть, случился сердечный приступ», — сказала Вэл, отходя в сторону, чтобы офицер мог хорошенько рассмотреть ситуацию.
Молодой человек с бронзовыми щеками и широкими плечами распахнул дверь и вошел внутрь.
«Вот что это?» — пробормотал он испуганным голосом. «Проснитесь, сэр!» И обернулся через плечо: «Наверное, этот человек крепко спит!»
Войдя внутрь, Вэл тоже увидел то, что пропустил: дверь была приоткрыта, и его внимание было приковано к дверному проему. На кровати лежал мужчина в синей шелковой пижаме.
«Этот мужчина не спит!» — резко сказала Вэл.
Молодой офицер палубной команды тихо выругался. «Он… он тоже мертв!» — дрожащим голосом произнес он.
Честно говоря, трудно было понять, как офицер мог ошибиться. Ни один человек не стал бы так спать. Ведь и тот, кто лежал в постели, тоже был в скрученном, искаженном положении. Одной рукой он схватился за горло. Другой вцепился в подушку, прижимая ее к боку, словно отчаянно пытался ухватиться за что-то. Одеяло было сброшено. Еще один переворот — и тело унесло бы на пол. А рот был открыт, язык высунут, лицо залито кровью, точно так же, как у стюарда.
Оба мужчины погибли одинаковым образом.
Всё это Вэл понял с первого взгляда. И в тот же миг он с изумлением узнал мужчину на кровати. Это был Кармоди, весёлый британский продавец книг!
—
На теле Кармоди не было никаких следов насилия. Ни ран. Ни крови. Смерть, которая настигла его, когда он лежал в постели, была от этого еще более ужасной и загадочной.
«Я сейчас позову капитана и корабельного врача!» — хрипло сказал палубный офицер. «Пожалуйста, присмотрите за каютой. Не пускайте этих людей внутрь». И, выйдя наружу, молодой человек закрыл дверь как можно плотнее и умоляюще обратился к пассажирам, собравшимся снаружи: «Пожалуйста, вернитесь в свои каюты».
Но, судя по возбужденным замечаниям, никто из них не обратил внимания на просьбу. Вэл наклонился над кроватью и дотронулся до руки, сжимавшей подушку. Она была неподвижна. Нахмурившись, он проверил одну из ног. Трупное окоченение уже началось. Плоть была холодной.
Это было нелогично. Он повернулся к стюарду. Тело всё ещё было вялым, и плоть была тёплой по сравнению с телом на кровати.
Вэл пошарила в поисках сигареты, но потом передумала и стала смотреть то на одного, то на другого. Оба мужчины умерли одинаково. Одно тело было холодным и покрыто трупным окоченением , а другое — теплым и безжизненным. Это не имело смысла.
Вэл знала, что бывают случаи, когда трупное окоченение наступает быстро. Но эта смерть, пришедшая к обоим мужчинам одинаковым образом, не будет настолько отличаться. Можно было сделать только один вывод. Стюард был мертв полчаса, а Кармоди — несколько часов.
И всё же оба умерли одинаково! Оба погибли ужасной смертью, но без следов насилия! Дверь открылась, Нэнси проскользнула внутрь и закрыла её за собой. «Они там бормочут, как стадо возбуждённых цыплят и петухов», — прошептала она. «В чём причина всего этого?»
Вэл беспомощно пожала плечами. «Мне вот интересно». Он рассказал ей о том, что обнаружил. «Вы знаете этого человека?» — спросил он, указывая большим пальцем на Кармоди.
"Нет."
Пальто и брюки Кармоди были аккуратно развешены; его туфли лежали вместе на полу, рубашка, галстук и нижнее белье — на стуле, как он их снял и расставил. Под кроватью лежал мешок из гладстона, по-видимому, нетронутый. Все остальное в каюте было в порядке.
Окно было закрыто. Обрывок воспоминания заставил Вэла подойти к двери. Снаружи замка лежал ключ с небольшой деревянной ручкой — главный ключ стюарда, которым он, по-видимому, открыл запертую дверь.
В ответ на вопросы, заданные ему людьми снаружи, Вэл покачал головой и снова закрыл дверь.
«Я в тупике», — признался он Нэнси. «Здесь скрывается ужасная тайна».
А когда несколько мгновений спустя вошли капитан и корабельный врач, Вэл объяснил, как они с Нэнси оказались внутри, и показал, что он там обнаружил.
Капитан МакКриг был крепким, обветренным мужчиной, в котором все еще сохранялась суровая, грубоватая манера поведения, характерная для старых парусных времен. Доктор Симмс, корабельный врач, был невысоким и худощавым, с аккуратной прической Ван Дейка и очками в оправе из ракушечника. Он быстро осмотрел тела, а затем притянул протянутую руку стюарда достаточно близко, чтобы дверь плотно закрылась.
Капитан МакКриг с нетерпением наблюдал за происходящим. Теперь он потребовал: «Что вы об этом думаете, доктор?»
Доктор протёр очки серединой платка. «Мистер Истон прав, — медленно произнёс он. — Эти люди умерли не одновременно. Тот, что лежит на кровати, мёртв уже несколько часов. А этот стюард умер совсем недавно».
«Что их убило?»
—
Доктор аккуратно подогнал очки к носу, оглядел тела, а затем посмотрел на капитана. «Я бы предложил провести вскрытие, капитан. Насколько я могу судить, ни один из них не получил ранений. Все указывает на то, что они умирают от удушья, однако на их шее нет следов насилия, которые могли бы это вызвать».
«Другими словами, — фыркнул капитан, — вы ничего об этом не знаете».
Доктор остался невозмутим. «Именно так», — спокойно ответил он. «Я никогда ничего подобного не видел. Окно закрыто. Дверь, по-видимому, была заперта, иначе стюард не стал бы пользоваться ключом снаружи».
«Это значит, — быстро заметил Вэл, — что стюард отдавал приказ человеку, который уже несколько часов пролежал мертвым в своей запертой каюте».
Капитан испепеляющим взглядом посмотрел на него. «Тогда кто отдал приказ?» — резко спросил он.
«Возможно, это покажет вскрытие», — улыбнулась Вэл.
«Хмммф!»
Капитан подошел к двери, открыл ее, подозвал палубного офицера и прорычал: «Проверьте заказ, который принес стюард. Узнайте, в какое время он был отдан и кто его отдал». А когда он снова закрыл дверь, капитан сказал: «Интересно, кто этот парень?»
Вэл упомянул то, что ему было известно о Кармоди, а это было довольно скудно.
«Мы обыщем его вещи и посмотрим, нет ли чего-нибудь еще», — решил капитан. «У него должен быть паспорт и какие-то документы. Его людей нужно будет уведомить по радио и спросить, что делать с телом. Черт возьми, я ненавижу такие дела! Это плохо сказывается на репутации корабля».
Вэл предположила: «Сейчас важнее выяснить, что их убило».
«Вы говорите как детектив».
«Нет», — спокойно ответил Вэл и оставил этот вопрос в покое. Но он и Нэнси Фрейзер остались, пока капитан и врач торопливо обыскивали каюту.
Они нашли бумажник и немного мелочи, перочинный нож, фонарик-ручку, прикрепленный к карману пальто, паспорт и несколько писем, а также ключ, открывающий запертую дверь.
Толстые пальцы капитана шарили по одежде внутри. С кряхтением он вытащил английский армейский автоматический пистолет и два дополнительных магазина с патронами.
«Хммм», — сказал он, бросив их на кровать. «Зачем ему это нужно? К тому же армейского образца. Наверное, это всё. Нет, а что это?»
Капитан достал небольшой тонкий черный кожаный бумажник. Когда он открыл его, на пол упал маленький серебряный значок. Он оставил его лежать и заглянул внутрь. Бумажник был пуст, и он бросил его вместе со значком на кровать.
«Вот и всё, — сказал он. — И ничего особенного. Его адрес указан в паспорте. Думаю, этого будет достаточно для моих целей».
Вэл почти не слышал его. Его взгляд, полный удивления и изумления, остановился на значке, который поднял капитан. И Нэнси Фрейзер тоже. Их взгляды встретились на мгновение, и потребовалось бы много слов, чтобы понять смысл, мелькнувший между ними.
Ведь по этому значку было ясно, что Кармоди, улыбающийся продавец книг, является агентом секретной службы британского правительства!
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
ХОЛОДНАЯ СТАЛЬ — ОТЛИЧНО СДЕЛАНО
Бывают моменты, когда ужас может быть тихим, коварным, скрытым. Так было и сейчас. Убийство было совершено. Хладнокровное убийство, невероятно искусно исполненное. Как это было сделано, Вэл Истон пока не делал вид, что знает. Почему — он, возможно, никогда не узнает. Но с того момента, как он понял истинную цель Кармоди, он понял, что она связана с Нэнси Фрейзер. Человек, который поджидал ее у окна каюты, мог это объяснить.
А если Кармоди убрали так умело и безжалостно, почему бы не Нэнси Фрейзер и её спутницу? Почему бы не его самого, теперь, когда его связали с ними?
Дежурный офицер вернулся.
«С кофе все просто, сэр, — сказал он капитану МакКригу. — Этот парень, Кармоди, оставил стюарду распоряжение приносить ему кофе около полуночи каждую ночь. Похоже, его мучила бессонница или что-то подобное. Он не мог уснуть, если не выпивал кофе посреди ночи».
«Теперь он без проблем заснет», — мрачно заметил капитан. Доктор Симмс задумчиво потрогал свой «Вандейк». «Странно. Очень странно», — пробормотал он, оглядывая тела.
«Что?» — прохрипел капитан.
«Смерть этого стюарда. Кармоди был мертв уже несколько часов, когда мужчина принес поднос. В каюте было темно, а дверь заперта. Неразумно предполагать, что убийца оставался здесь все это время».
«Нет», — раздраженно признал капитан. — «Он был бы дураком, если бы сделал это».
«Именно так. Стюард подошел, отпер дверь, вошел — и умер почти мгновенно. Никакой борьбы не было. Не могло быть никакого шума, иначе кто-нибудь на палубе услышал бы это. Он просто умер на месте, как и Кармоди. Судя по положению тела, я бы сказал, что он умер, когда пытался выйти через дверь».
«Черт возьми, с ним что-то случилось!» — нетерпеливо фыркнул капитан.
«Я не могу предположить, что это было», — спокойно заметил доктор Симмс.
На этом дело и закончилось.
Пока шли приготовления к отправке тел в морг, Вэл небрежно взглянул на бумаги, вынутые из пальто Кармоди. Он не нашел ничего, что могло бы ему помочь, и через несколько мгновений покинул каюту вместе с Нэнси Фрейзер.
Они прошли половину палубы, прежде чем кто-либо из них заговорил. Затем Вэл серьезно сказала: «Выглядит довольно плохо».
«Думаю, я сегодня ночью не лягу спать», — спокойно сказала Нэнси. «Не хочу, чтобы меня застали в таком состоянии утром».
Вэл бросила на неё быстрый взгляд. «Ты думаешь, это тебя коснётся?»
«Разве нет?» — возразила она.
"Возможно…."
Нэнси с убеждением заявила: «Я не трусиха, но у меня есть предчувствие, что это намного хуже всего, с чем мне приходилось сталкиваться раньше. Это не война. Убийство сейчас немыслимо. Обычный агент разведки не стал бы даже пытаться сделать что-то подобное. Это жутко, ужасно».
«Американские и британские агенты на свободе», — серьезно сказал Вэл. «Кармоди мне не показался особенно опасным. Думаю, вы правы. Вы ввязались в нечто большее, чем думаете».
«Достаточно большой для… убийства», — медленно произнесла Нэнси. Она тихонько усмехнулась, показав, что её нервы не пошатнулись, и положила уверенную руку на руку Вэл. «По крайней мере, мой друг, мы должны быть благодарны за то, что знаем так много. Мы могли бы действовать вслепую — и нарисовать то же самое. Завтра будет другой день. Посмотрим…»
—
Завтра был еще один день, солнечный, с фантастическим, изрезанным горизонтом Нью-Йорка, пока огромный лайнер медленно двигался по заливу.
Ночью корабль был охвачен подавленным волнением. Тела были доставлены в корабельный морг. Комната была заперта и опечатана. На берег доносились сообщения по рации. Пассажиров допрашивали, тщательно проверяли. А на карантине детективы, спешно вызванные с берега, вместе с корабельными репортерами поднялись на борт. С помощью фонариков были сделаны снимки каюты: сфотографированы отпечатки пальцев. Пассажиров дипломатично прерывали во время их сборов и последних приготовлений к высадке на берег, вежливо допрашивая. Журналисты расспрашивали их, как ястребы.
Вэл и Нэнси были допрошены журналистами и детективами. Их показания были краткими и мало чем помогли. Ни о своих делах, ни о человеке, который поджидал у окна хижины Нэнси Фрейзер, ничего не было сказано.
Как выяснилось, Кармоди был человеком, который почти ни с кем не общался, за исключением тех, кого встречал за обедом. У него не было никаких конфликтов ни с кем, не было близких друзей.
Вэл сам перед рассветом отправил Вашингтону кодовое сообщение, сообщив все известные ему подробности. Вашингтон ответил кодовым сообщением. Вэл передал сообщение Нэнси Фрейзер.
ИСТОН
НА БОРТУ SS LAURENTIC
Лондон отрицает, что знает о Кармоди или имеет к нему какой-либо интерес, за исключением случаев, когда он является британским субъектом. Ваша идентификация как агента разведки является ошибочной. Ни в коем случае не допускайте, чтобы это мешало текущему делу. Работайте вместе до получения дальнейших инструкций.
Подпись Грегга
Когда Нэнси прочитала расшифрованные слова, Вэл разорвала сообщение на кусочки и перебросила их через перила.
«Еще одна загадка в вашем списке», — сухо заметил он. «Если Кармоди не британский агент, то кто он? Что он делал с этим значком? И почему его убили? Если мы отнимем у него эту честь, все станет еще запутаннее».
«Возможно, — предположила Нэнси, — что Лондон подшучивает над Греггом? Не хочет признавать, что Кармоди — их человек, опасаясь, что это может выдать их секрет, который они стремятся скрыть?»
«Вполне возможно. Такое случалось много раз. Кармоди мертв. Теперь ему ничем не помочь. И опять же, возможно, они сказали правду».
«Значок?»
«Возможно, он его и нашел».
Нэнси встряхнула головой. «Такие значки не оставляют валяться где попало, чтобы люди их нашли. А как же его пистолет?»
«Люди носят оружие».
«Это официальный вопрос».
«Возможно, я его и нашла», — усмехнулась Вэл.
«Твои предложения становятся всё хуже», — сказала ему Нэнси.
Вэл закурила сигарету. «Во всяком случае, с нами все в порядке. Грегг, кажется, немного раздражен. Допустим, я заберу вашего человека, когда он выйдет из таможни, и свяжусь с вами в вашем отеле? Это даст вам немного свободного времени. Я не думаю, что нас задержат на борту. Они не задержат целую толпу людей без доказательств».
«Было бы неплохо», — кивнула Нэнси. «Мы пойдем к Блокмену».
Тем утром никто не проявлял к ним никакого интереса. И все же Вэл не мог избавиться от ощущения, что за ним наблюдают. Он перепробовал все известные ему уловки, чтобы это доказать, но ничего не вышло. Это чувство не покидало его, в конце концов, раздражая. Нервы, говорил он себе. И все же он знал, что это не так. Они оба находились под молчаливым, коварным пристальным вниманием, и ничего хуже не было.
И мысль о том, что Кармоди мертв и находится за запертой дверью, нисколько не улучшала ситуацию.
—
Вэл оказалась права насчет пассажиров корабля. Среди них было много влиятельных людей, которых даже нельзя было считать подозреваемыми. Люди на берегу были так же озадачены, как и экипаж корабля. У них не было никаких зацепок, никаких конкретных подозрений. Были записаны имена и адреса, а также другие данные, но ничего больше не было сделано. Высадка началась в полную силу вскоре после того, как корабль пришвартовался.
Вэл разыскала Гэлбрейта, изучая его издалека. Он был типичным британцем — тихим, скромным. Худощавый мужчина среднего телосложения в твидовом костюме, с длинным, бледным, неулыбчивым лицом, аккуратно подстриженными усами, безразличием к окружающему миру, свидетельствующим о частых путешествиях. Он ни с кем не разговаривал, держался особняком. Смерть Кармоди, о которой Гэлбрейт, очевидно, знал, не вызвала у него никакого видимого интереса. Вэл, прогуливаясь с ним тем утром по палубе, заметила, что Гэлбрейт даже не взглянул на дверь каюты Кармоди.
Когда Гэлбрейт покидал корабль, он вел себя неторопливо и безразлично. Он подошел к секции «G» в очереди на таможне, равнодушно постоял, пока досматривали его сумки, а затем последовал за носильщиком и сумками к такси.
Вэл успел перекинуться парой слов с человеком, отвечавшим за его багаж. Его сумки таинственным образом прошли мимо и были выведены из очереди. Вэл поймал такси раньше Гэлбрейта. Возле навеса у пирса он приказал водителю подождать. Через несколько мгновений они уже ехали вслед за такси Гэлбрейта.
Гэлбрейт не оглядывался, казалось, не подозревая, что за ним могут следить.
Вэл следил за тем, не следует ли за ним какое-нибудь такси. Но в условиях плотного движения это было практически безнадежным жестом.
Гэлбрейт отправился прямиком в отель «Роузкранс», один из больших отелей с видом на Центральный парк с Пятьдесят девятой улицы.
Он вошёл в вестибюль вслед за багажом как раз вовремя, чтобы увидеть, как Гэлбрейт входит в лифт. В этом отеле использовалась система регистрации по картам. Не было никакой возможности узнать, какой номер достался Гэлбрейту. Вэл обезоруживающе улыбнулся администратору и сделал наугад снимок.
«Мой друг, мистер Гэлбрейт из Лондона, сказал мне на корабле, что собирается зарегистрироваться здесь. Я бы хотел, если это возможно, комнату рядом с ним».
«Мистер Гэлбрейт только что зарегистрировался», — ответил клерк. «Посмотрим — я могу дать вам номер 717. Он находится прямо через коридор от него. Мистер Гэлбрейт в номере 716».
«Отлично», — кивнула Вэл.
Как только он устроился в своей комнате, он позвонил Нэнси.
«Мы с Норой приедем туда и зарегистрируемся, — сказала Нэнси. — Если он выйдет, проследите за ним. Мы должны знать, кого он увидит».
Но Гэлбрейт сначала не вышел. К нему пришёл посетитель. Через приоткрытую дверь Вэл увидела спину человека в сером одеянии, когда посетителя впустили в комнату Гэлбрейта. Всего лишь мельком, и тут дверь захлопнулась, когда Гэлбрейт официально спросил: «Здравствуйте, мистер Рами?»
Они провели полчаса взаперти в комнате Гэлбрейта. За это время Нэнси Фрейзер и её спутница зарегистрировались, и Нэнси позвонила из своей комнаты на третьем этаже. Вэл рассказала ей о посетителе Гэлбрейта и предложила быть готовой проследить за ним, когда он уйдёт.
Вэл сидел у двери, когда посетитель Гэлбрейта снова вышел в коридор. Он услышал, как мужчина льстиво произнес: «Завтра вечером в Окридже. Следуйте этим указаниям, когда доберетесь до Вашингтона, и вы не пропустите».
И мимолетный взгляд сквозь приоткрытую дверь показал коренастого, бледного мужчину, поля шляпы которого, опущенные вниз, скрывали черты лица, такие же маслянистые и жирные, как и его голос. Не прошло и десятка шагов по коридору, как Вэл закрыла дверь и подошла к телефону, звоня в комнату Нэнси. «Хорошо, садись на следующий лифт», — постучал он ей. «Синий костюм, пухлое, бледное лицо, поля серой шляпы опущены вниз».
«Хорошо», — коротко сказала Нэнси, и в трубке раздался щелчок.
Вэл сдержанно удовлетворенно улыбался, закуривая сигарету и снова возвращаясь к своим обязанностям у двери. Посетительнице Гэлбрейт будет трудно от нее отделаться. Но, украдкой взглянув на этого человека, его улыбка сменилась задумчивым хмурым выражением лица. Рами был странным человеком, раз навещал сэра Эдварда Лайна, если назвать Гэлбрейт его настоящее имя. Если многолетний опыт в оценке людей с первого взгляда верен, то Рами был мошенником, хитрым, обходительным и ненадежным.
Завтра вечером в Окридже — недалеко от Вашингтона.
Что стояло за этой назначенной встречей?
—
Вскоре Гэлбрейт вышел из номера. Он прошёл по Пятой авеню до Таймс-сквер, не спеша рассматривая витрины магазинов. Он посетил два кинотеатра, показывающих кинохронику на Таймс-сквер, ещё немного побродил по магазинам, неторопливо поужинал и вернулся в отель, всё ещё видя на себе уставшую от ходьбы Вэл Истон.
Когда он вернулся, Вэл позвонил в комнату Нэнси Фрейзер. Нора Бимиш ответила мгновенно, и в ее голосе слышалась тревога.
«Вы не видели Нэнси?» — тревожно спросила она.
«Нет. Она разве не здесь?»
«Я ничего от нее не слышала с тех пор, как она ушла сегодня днем», — сообщила ему Нора. «Как думаешь, могло что-то случиться?»
«Сомневаюсь», — заверила её Вэл. «Она скоро появится. А ты поела?»
«Мне прислали еду», — сказала ему Нора. «Я не выйду из комнаты, пока не получу от нее известие. Она может позвонить».
«Если она это сделает, дайте мне знать. А если вернется, пусть сразу же позвонит мне в номер. Если я уйду, я сообщу об этом на ресепшене».
Гэлбрейт, казалось, был готов к этому на данный момент. Вэл поспешно разделся, принял горячий душ и снова оделся. Он задумался о Нэнси Фрейзер. С ней что-то случилось? Она была из тех девушек, которые не боятся рисковать. Вэл никак не мог забыть эти две неподвижные фигуры на Лорентике , мрачное предупреждение о цене неосторожности.
Он едва успел одеться, как кто-то резко постучал в дверь. Вэл открыл её с чувством облегчения. Должно быть, это Нэнси, наконец вернувшаяся и подошедшая поговорить с ним. Он открыл дверь с улыбкой на лице.
И…
Улыбка сменилась удивлением. Перед ним предстал официант в черном халате с подносом, покрытым тканью.
«Ты ошибся, — сказал ему Вэл. — Я ничего не заказывал».
Официант выглядел сомнительным. «Мистер Истон, не так ли?»
"Да."
«Итак, всё верно. Молодая девушка позвонила и сказала, чтобы я принёс этот заказ в номер. Он на двоих. Полагаю, она тоже должна им поделиться».
«О, — безразлично произнесла Вэл. — Хорошо, принесите».
Его реакцией было удовольствие. Это было в духе Нэнси Фрейзер. Заботливо о ней. Ели, пока разговаривали. Тогда все было хорошо. И он гадал, какие новости она ему принесла.
У официанта под мышкой лежала небольшая складная подставка. Развернув её, он аккуратно поставил поднос. Это был смуглый мужчина с непроницаемым лицом, мощными плечами, выпирающими из чёрного пиджака, и запястьями, торчащими из слишком коротких рукавов.
«Девушка сказала, что стейк нужно хорошо прожарить», — заявил он. «Посмотрите на него, сэр?»
С того момента, как этот парень вошел в комнату и закрыл за собой дверь, Вэл терзало чувство недоумения. Что-то здесь было не так. Разве Нэнси не позвонила бы ему, как только вошла? А ведь он был в душе всего несколько минут. Едва ли достаточно, чтобы приготовить стейк и принести в номер полноценный обед после ее возвращения.
И было еще кое-что…
Внезапно его осенило. Откуда, черт возьми, официант узнал, что женщина, заказавшая ужин по телефону, была молодой? Он не мог знать.
Пальто было слишком маленьким для этого мужчины, лицо загорелое там, где обычно бывает бледное лицо человека, привыкшего работать в помещении. И в его манерах появилась какая-то дерзость. Он ухмыльнулся Вэлу через поднос, убирая тряпку.
Одного взгляда было достаточно, чтобы Вэл понял, что его подозрения подтвердились. Тарелки, в которых еще совсем недавно явно была еда, теперь были пусты, а посреди них лежал большой плоский автоматический прибор.
Вэл мгновенно схватила пистолет.
Шанс был невелик — и он упустил его. Мускулистая рука схватила пистолет, его дуло резко поднялось и встретило его.
Вэл резко остановился, руки напряженно опустились вдоль тела. На мгновение в комнате воцарилась тишина, а взгляд Вэла встретился с парой мертвенных, серых глаз, которые смотрели на него холодным, немигающим взглядом. Вежливость, насмешка, притворство исчезли.
«Поднимите руки!» — приказал другой, стоявший напротив на заваленном подносе.
«А в чём смысл?» — возразила Вэл.
«Заткнись! Не спорь! Подними руки!» Пока он говорил, другой шагнул к Вэлу. Пистолет крепко держался в руке, а его манера говорить была ядовитой. В его словах чувствовался легкий иностранный акцент.
Вэл медленно поднял руки.
"Повернись!"
Вэл тоже так сделал. А секунду спустя сталь с силой ударила его по виску. Все потемнело, стало темно. Он рухнул на пол.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
ПОЛАЯ ИГЛА
Свет над головой все еще ярко горел, когда Вэл снова открыл глаза. На мгновение он оцепенел, чувства закружились, боль бушевала в голове. Он не мог понять, что происходит.
И тут он вспомнил. Официант — поднос, покрытый тканью — пистолет — сокрушительный удар по голове…
Поднос все еще стоял на полке посреди пола перед ним, белая скатерть была брошена на пол, а грязная посуда словно насмехалась над ним.
Официант и его пистолет исчезли. В комнате воцарилась тишина и покой.
А там, у кровати, Вэл сидела на стуле с прямой спинкой, связанная по рукам и ногам тонкими шелковыми веревками.
Его лодыжки были привязаны к ножкам стула, а руки связаны за спиной. Шелковый шнур был так туго обмотан вокруг запястий, что нарушилось кровообращение. Его руки онемели. В рот ему заткнули тканью и закрепили полотенцем, образовав крайне неудобный, но очень эффективный кляп.
Он был беспомощен, несчастен и бессилен.
Когда его затруднительное положение стало очевидным, первой реакцией Вэла была попытка освободиться. Он быстро понял, что это невозможно. Он не мог вытряхнуть кляп изо рта и позвать на помощь. Обернувшись, он увидел, что окно закрыто, а штора опущена.
—
Телефон лежал на другой стороне кровати. У двери находилась кнопка вызова помощи. Всего в нескольких футах — и все же расстояние могло быть огромным.
Вэл на мгновение взбесился. Он был глупцом, что его так застали врасплох. И все же все прошло гладко, было хорошо спланировано и исполнено. Кто бы это ни сделал, он знал о его связи с Нэнси Фрейзер; знал, что Нэнси на свободе и может вернуться в любой момент.
Об этом мог знать только один человек — тот, кто наблюдал за ними с Лаурентика.
В чём причина? Не в Нэнси. Она вышла из отеля. Совсем не Нора Бимиш, которая живёт на нижнем этаже. Тогда Гэлбрейт! Гэлбрейт через коридор, где дверь Вэл вела прямо к его двери, где ни одно движение не могло быть прервано.
Он не знал, сколько времени пробыл привязанным к стулу, прежде чем пришел в себя. Возможно, несколько минут, час или даже больше.
Что же произошло с Гэлбрейтом за это время?
Вэл пристально смотрел на телефон. Если бы он смог подвинуть стул к нему, то, возможно, опрокинул бы телефон. Используя пальцы ног и одновременно прилагая весь вес тела, ему удалось сдвинуть стул дюйм за дюймом. Но это была медленная и тяжелая работа. На лбу выступил пот.
И в этот самый момент телефон внезапно завибрировал.
Вэл выругался сквозь кляп. Это была Нэнси или Нора. А он не мог ответить. Было невыносимо осознавать, что помощь так близко, и не иметь возможности её вызвать.
Телефон снова и снова вибрировал, а затем замолчал. Он не прошёл и четверти расстояния до прибора. Вэл упорно продолжал идти.
А потом, спустя несколько минут, в двери внезапно заскрипел ключ. В комнату вошел незнакомец с непокрытой головой и широкими плечами, бросил один взгляд и испуганным голосом произнес: «Эй, что это?»
Из-за его спины в комнату ворвалась Нэнси Фрейзер. На ее лице отразилось облегчение, когда она увидела Вэла, молча смотрящего на нее. Быстрым рывком она подбежала к нему, схватила полотенце и вытащила скомканную тряпку изо рта.
«Спасибо», — пробормотала Вэл сквозь сжатые губы.
«Кто это сделал?» — напряжённо спросила Нэнси.
«Парень, переодетый официантом. Пройди через коридор и посмотри, всё ли в порядке с Гэлбрейтом. Думаю, меня оттеснили из-за него».
«Мне это кажется очень странным», — задумчиво произнес широкоплечий незнакомец. «Тебе больно, дружище?»
К этому моменту Вэл уже определила его местонахождение. Он стал детективом в отеле, и без того растерянным и неуверенным во всем.
«Я позвонила, как только приехала», — быстро сказала Нэнси. «Когда вы не ответили, я спросила на ресепшене, и там сказали, что вы ничего не оставили. Я заподозрила неладное, поэтому попросила детектива из отеля подняться со мной и открыть вашу дверь».
Нэнси резко обернулась к детективу. «Отпустите его оттуда!» — рявкнула она. «Где ваш главный ключ?»
—
Ключ от машины был достанут с недоуменным выражением лица. Нэнси схватила его и направилась к двери. «Эй, к чему ты клонишь?» — возразил детектив.
Но Нэнси выскочила из комнаты, не ответив ни одному из них. Детектив нерешительно обернулся вслед за ней. «Эта дама что, с ума сошла?» — жалобно произнес он.
«Перережь эти чертовы веревки!» — прорычала Вэл. «Не стой там, как болван! Вытащи меня из этого кресла!»
Грубая властность в его голосе принесла желаемый результат. Толстые пальцы детектива неуклюже открыли небольшой карманный нож и начали рубить шнурки. Вэл натирала запястья и восстанавливала кровообращение, пока детектив наклонялся и рубил шнурки вокруг его лодыжек.
Вэл, пошатываясь, поднялся на ноги.
Из противоположного конца коридора раздался пронзительный крик отчаяния, который резко оборвался сдавленным вздохом. Голос Нэнси!
Вэл бросился к двери, не останавливаясь, чтобы достать пистолет из сумки. Дверь в комнату Гэлбрейта была приоткрыта. Он распахнул ее плечом и ворвался в комнату — в место, где царили хаос и насилие.
Помещение было поспешно разграблено. Ящики комода были выдвинуты, а их содержимое небрежно разбросано по полу. Мешки были разрезаны острым ножом и наспех обысканы. Дверца шкафа была открыта, кровать заправлена. А тело Гэлбрейта лежало, свернувшись калачиком, посреди пола.
Всё это осталось без внимания. Ведь перед ним Нэнси отбивалась от высокой, сгорбленной фигуры в чёрном плаще, которая одной длинной, похожей на когти, рукой вцепилась ей в горло, а другой пыталась вырвать из отчаянной хватки Нэнси.
Когда Вэл вошла в комнату, они, пошатываясь, растерянно переминались с ноги на ногу.
Бледное, ужасное, трупоподобное лицо повернулось к Вэлу. Он увидел приоткрытый, извивающийся рот, пылающие, покрытые зелеными искорками глаза, зубы, на мгновение показавшиеся, словно клыки.
Это было лицо чудовища, демона, истерзанного убийственной яростью, неописуемо ядовитое, злобное, опасное. Нэнси ждала какая-то ужасная участь. Рука, которую она так отчаянно сжимала, не держала ни пистолета, ни ножа, ни дубинки. Ее когтистые пальцы напряженно сжимали маленький, блестящий ствол шприца. А длинная острая игла с пугающей угрозой, подобной клыку смертоносной змеи, впивалась ей в запястье.
Когда дверь захлопнулась за Вэлом, он бросился на зловещую фигуру в черном плаще. Резкий поворот поставил Нэнси между ними. Ее с силой отбросило назад, и она вырвала хватку.
Рука Вэл спасла её от серьёзного падения.
Позади него детектив, расследующий происшествия, яростно стучал в дверь, крича: «Откройте, вы внутри!»
«Осторожно!» — предупреждающе выдохнула Нэнси. — «Он тебя убьёт!»
Ее слова прозвучали слишком поздно. Рука нырнула под черный плащ, когда его обладательница отступила к открытому окну. Из-под него высунулась ручка, похожая на маленькую блестящую металлическую перьевую ручку. Но как только он увидел ее, направленную на них, Вэл понял, что это не так.
Он попытался оттолкнуть Нэнси за собой, но было уже поздно. Раздался глухой хлопок. Беловатый шар пара прыгнул на них, быстро расширился и окутал их…
И вдруг их захлестнули слезы, они закашлялись, задыхались, чихали и боролись за дыхание. Беспомощный Вэл отступил к двери, увлекая за собой Нэнси, когда его рука коснулась ее. Он думал об этой ужасной игле для инъекций и о человеке, который ею пользовался. Теперь они были в его власти.
Вэл Истон давно уже не испытывал такого страха. И это был страх за Нэнси Фрейзер, а не за себя. Когда слезоточивый газ рассеется в комнате, будет ли она тоже лежать там на полу?
Дверь дрожала перед нападением детектива. Команды открыть дверь становились все громче и яростнее. Шум подтолкнул Вэла к двери. У этого ублюдка был пистолет. Его рука нащупала ручку. И все же с ним ничего не произошло, когда он повернул эту ручку. По какой-то причине нападавший в черном плаще сдерживался.
Дверь с силой толкнули в него, выбив из равновесия.
«Боже мой, что это за идея…» — прорычал домработник, врываясь внутрь и, не дождавшись окончания вопроса, зачихал и закашлялся.
—
Вэл вытирал слезы платком, пытаясь что-то разглядеть. Член случайно вонзился в него. Твердый дуло пистолета грубо вонзилось ему в ребра.
«Следи за своим пистолетом, здоровяк!» — крикнула Вэл. «Ты выстрелишь не в того человека!»
Пистолет выхватили. «Выходите в коридор!» — прохрипела Нэнси. Вэл, спотыкаясь, выбежала вслед за ней. И там, вдали от коварного газа, они обрели хоть какое-то равновесие и обзор.
Этот домашний придурок стоял в дверях, вытирая глаза и бормоча себе под нос. Сонно взглянув на Вэл, он выпалил: «Ты что, эту гадость выпила?»
«Я разве похожа на него?» — парировала Вэл. «А этот парень уже в комнате?»
«Какой именно?»
«Высокий мужчина в черном плаще».
Заглянув в дверной проем, этот придурок сердито воскликнул: «Там никого нет! Черт возьми, это он лежит на полу?»
Но он говорил именно о теле Гэлбрейта. Оно не двигалось с тех пор, как Вэл впервые его увидел. Воздух хлынул через дверной проем, вытесняя остатки газа через окно. Вытерев глаза и вглядевшись, как мог, Вэл прокрался в комнату. Высокая фигура в черном плаще исчезла!
Из соседних комнат другие гости вышли в коридор и теперь собрались у двери. Женщина, увидев тело Гэлбрейта на полу, издала приглушенный крик.
«Отойдите, ребята!» — сквозь зубы приказал управляющий домом.
Вэл посмотрел на них. «Кто-нибудь сбежал из этой комнаты?» — потребовал он ответа.
Один из мужчин равнодушно заявил: «Я смотрел, когда дверь открылась. Вы двое и молодая женщина были единственными, кто вышел. Что случилось?»
Вэл поспешил к окну, не ответив. Оно было открыто, и, выглянув наружу, он увидел, что под темной крышей соседнего здания находится здание, расположенное на четыре этажа ниже.
Именно к этому окну прижимался нападавший на Нэнси Фрейзер, когда Вэл видела его в последний раз. Он не выходил в коридор. Его не было в комнате. Должно быть, он выпрыгнул из окна.
Но отвесная стена высокого здания не предоставляла никакого убежища. Не было никакого выступа, через который он мог бы добраться до соседнего окна. Не было поблизости пожарной лестницы. Не было никакой лестницы, ни вверх, ни вниз. И все же это был единственный способ покинуть комнату. Вэл резко повернулся к домашнему работнику, махнув большим пальцем в сторону тела Гэлбрейта.
«Тот, кто это сделал, выпрыгнул из окна!» — пробормотал он. «Возможно, он упал. Крышу там внизу плохо видно. Лучше обыскать ее и здание под ней. И этот отель. Он был высокий, худой, в черном плаще и темном костюме».
Все произошло так быстро и стремительно, что это была первая возможность взглянуть на Гэлбрейта не просто мельком. Вэл, произнося эти слова, опустился на колени рядом с неподвижным телом.
Гэлбрейт лежал лицом вниз, одна рука под головой, другая неестественно вытянута. Он был ужасно неподвижен и безжизнен. Пульса на шее и запястье не было. И когда Вэл опустил безжизненное запястье, его взгляд привлекло крошечное пятнышко крови чуть ниже рукава пальто.
Стараясь не повреждать тело до осмотра судмедэкспертом, он наклонился и внимательно осмотрел место раны. Кожа и плоть были проколоты иглообразным инструментом. Перед тем как рана затянулась, вытекло несколько капель крови. Участок кожи вокруг раны, размером не больше десятицентовой монеты, был слегка обесцвечен. Это было всё. И всё же Вэл вздрогнул, поднимаясь на ноги и медленно потирая руки. Он думал о той блестящей игле для инъекций в этих когтистых руках…
Этот тип из отеля смотрел на него широко раскрытыми глазами. «Он мертв?» — спросил он, кивая в сторону тела.
— Очень, — сухо ответила Вэл. — Лучше позвонить в полицию. А потом броситься за этим человеком!
Детектив закрыл дверь, чтобы никто из любопытных не проник в коридор. Он подошел к телефону, позвонил в штаб и доложил о случившемся. Затем резко обернулся и сердито посмотрел на Вэл и Нэнси.
«Я никого здесь больше не видел», — сказал он сдержанно. «Я просто подожду здесь с вами двумя, пока не придут полицейские».
ГЛАВА ПЯТАЯ
ЧЕРНЫЙ ДОКТОР
Вэлу потребовалось мгновение, чтобы осознать, что он и Нэнси Фрейзер находятся под подозрением. И когда это произошло, его захлестнула волна гнева.
«Дурак!» — резко сказал он. — «Разве ты не видишь, что мы тут ни при чем? Я был связан в другой комнате, а мисс Фрейзер пробыла здесь всего несколько секунд. Ты же слышал, как она кричала, правда? И ты получил дозу газа, который этот тип оставил!»
«Отсюда никто не мог выбраться», — упрямо ответил он. «Если кто-то и был, то он спрыгнул, и он там, на крыше, мертв. А если нет, вы двое можете объяснить это копам. Лучше сядьте на кровать и устройтесь поудобнее».
Нэнси Фрейзер встретила гневный взгляд Вэла философским пожатием плеч. «В любом случае, его уже нет», — сказала она. «Так что давайте извлечем из этого максимум пользы. Мне нужно тебе кое-что сказать».
Во время разговора с детективом Вэл в глубине души гадал о другом. Это бледное, разъяренное лицо с пылающими глазами, испещренными зелеными искорками, показалось ему странно знакомым. Он был уверен, что никогда раньше не видел этого человека, и столь же уверен, что кое-что о нем знает.
Лицо Нэнси побледнело от пережитого шока, но голос у нее был ровный. «Этот мужчина, — пробормотала она себе под нос. — Ты его раньше видела?»
«Нет. Но у меня такое чувство, что мне следовало бы», — призналась Вэл.
«Я видела его однажды в Швейцарии, — заявила Нэнси. — Мне на него указали в Женеве. Это был Карл Закен, более известный как Черный Доктор».
«Боже мой, это же Чёрный Доктор?»
"Да!"
И ни одному из них не нужно было говорить больше.
Через теневые, секретные каналы международного шпионажа рассказы о Карле Закене, Черном Докторе, просачивались, словно фантастические кошмары. Он был на пути к тому, чтобы стать легендой для тех, кто занимался подобными делами. Были люди, готовые поклясться, что такого человека не существовало, но они не знали фактов.
Ни одна страна не претендовала на Чёрного Доктора, и он служил ни одной из них лишь на короткое время. Мастер шпионажа, невероятно умный, хладнокровный, безжалостный, виртуоз маскировки, Чёрный Доктор отдавал приказы разветвлённой сети отчаянных личностей. Это было точно известно. Сколько людей получали эти зловещие приказы, знал только сам Чёрный Доктор.
Иногда он действовал в одиночку, а иногда ему помогали десятки людей. Его влияние было подобно зловещему туману. Когда убийство соответствовало его целям, он убивал с техническим мастерством. Если пытки были необходимы, он применял их со всей дьявольской жестокостью, присущей квалифицированным медицинским специалистам. Он был искусен в языках и маскировке. А его любимой ролью была роль врача, друга человечества, которому все доверяли. Ведь, как ходили слухи, Карл Закен когда-то был врачом.
По большей части он занимался торговлей информацией, не останавливаясь ни перед чем, чтобы получить желаемое, и продавал результаты тому, кто предложит наибольшую цену, если сам не мог использовать их более эффективно.
«Ты уверена, что это был Чёрный Доктор?» — с изумлением спросила Вэл.
«Тот, кто указал на него, однажды попался Черному Доктору. Он никогда его не забудет и предупредил меня, чтобы я никогда этого не делала. Мы лишь мельком увидели его, но я навсегда запомнила это лицо. Это был тот самый человек». Нэнси криво усмехнулась. «И мне пришлось встретиться с ним без оружия».
"Что случилось?"
—
Нэнси слегка вздрогнула. «Он набросился на меня, как только я переступила порог. Я мельком увидела его лицо и шприц в руке и поняла, с чем имею дело. Я попыталась позвать тебя, а он схватил меня за горло. Все, что я могла сделать, это попытаться удержать иглу подальше. На его лице была убийственная ярость. Это… это было ужасно».
«И хорошо, что ты избежал этого», — серьёзно заметила Вэл. «Гэлбрейту, очевидно, это не удалось».
«Неужели это стало причиной его смерти?»
«Укол иглой в запястье. Если бы у него было время, он, вероятно, смыл бы пятно крови, и перед полицией стояла бы еще одна загадка, которую нужно было бы разгадать».
«Как думаешь, он был на корабле?»
«А кто же ещё?»
«Но зачем ты убил этого беднягу, Кармоди?» — спросила Нэнси.
«Спросите у Чёрного Доктора. У него наверняка есть веская причина. Он чего-то добивается».
"Что?"
«Бог знает. Гэлбрейт знал — и он мертв».
«Как думаешь, он это понял?»
«Он очень старался», — сказала Вэл, осматривая разграбленную комнату. «Не знаю. Видимо, он еще был занят, когда ты застала его врасплох». У Вэл сжались челюсти. «Он хладнокровно убил того парня на лодке и Гэлбрейта здесь. Дело было не в том, чтобы убрать его с дороги, пока он обыскивал комнату. Он просто зарезал его и занялся своими делами. Видимо, он пришел уже готовым убивать».
«Это он тебя связал?»
«Нет. Должно быть, это был один из его людей. И это была очень ловкая работа. Парень подошел к двери, переодевшись официантом, и сказал, что принес еду, которую вы для нас заказали. Я впустил его, не задумываясь, и когда понял, что что-то не так, было уже поздно. Тогда он направил на меня пистолет. Вырубил меня и связал».
«Я не понимаю, почему они тебя не убили, — сказала Нэнси. — Это было бы довольно легко».
Вэл потер лоб и покачал головой. «Бог знает, — признал он. — Все было бы довольно просто».
Они помолчали немного.
«Наверное, этот псевдоофициант оставил за собой след где-то в этом отеле», — пробормотала Нэнси.
«Я не беспокоюсь о нём», — пожала плечами Вэл. — «Я просто думаю, что всё это значит. Зачем убивать Гэлбрейта и обыскивать его комнату здесь? Он мог бы сделать это с таким же успехом на корабле. Даже Чёрный Доктор не ходит и не убивает людей ради удовольствия. Он мог бы оставить Гэлбрейта в живых, как и меня, если бы только хотел покопаться в его вещах. А как насчёт того парня, за которым ты следила? Он, очевидно, договорился встретиться с Гэлбрейтом где-то недалеко от Вашингтона завтра. Он выглядел как какой-то мерзкий тип».
«Разве нет?» — согласилась Нэнси. — «И подозрительным, к тому же. Думаю, он боялся, что за ним кто-то следит. Он перепробовал все уловки, чтобы от него отвязаться».
«Как думаешь, он тебя видел?»
Нэнси небрежно потерла нос и пожала плечами. «Я уже давно этим занимаюсь. Я почти уверена, что он меня не видел. После того, как он покатался по городу, прокатился на метро, заскочил в кино и сразу же вышел через боковой выход, он наконец-то зашел в телеграфное отделение и отправил телеграмму».
«Кому?»
«У меня не было возможности это выяснить. Я хотел посмотреть, что ещё он делал».
«Маленькая ищейка», — усмехнулась Вэл. — «Правда?»
«Да, так и было. Он заскочил в телефонную будку в сигарном магазине, а затем поднялся на надземке до Баттери-парка и прошёл через аквариум».
"Что?"
«О чести. Он смотрел на всех этих маленьких рыбок так, словно вступал во второе детство. А потом встретил мужчину и женщину в одном из темных углов и поговорил с ними не менее пятнадцати минут».
«Как они выглядели?»
«Там, где они стояли, было темно, — сказала Нэнси. — Я плохо их видела. И мой человек ушел первым. Мне пришлось его догнать. Он помчался обратно на метро, вышел на 42-й улице, поймал такси — и я его там потеряла. Я не могла достаточно быстро найти другое такси. В любое другое время там было бы уже с десяток машин».
«Это не имеет значения. Он едет в Вашингтон».
Нэнси изящно приподняла бровь. «Откуда ты знаешь?»
—
Прежде чем Вэл успела ответить, дверь распахнулась, и в комнату впустили управляющего отелем, патрульных и детективов. Правоохранительные органы взяли ситуацию под контроль; и коренастый детектив изложил свою версию событий без обиняков.
«Вон та женщина, — махнув рукой Нэнси, — спускается вниз и спрашивает, не мог бы я подняться и открыть ей дверь. Она думает, что, возможно, что-то не так. И когда я это делаю, этот джентльмен оказывается привязанным к стулу. Пока я его освобождаю, она забирает мой ключ и убегает в эту комнату. Он следует за ней, и они захлопывают дверь прямо передо мной. Я не знаю, что здесь произошло, но когда они открыли дверь, комната была полна слезоточивого газа, а тело лежало на полу. Они пытались сказать мне, что здесь был другой парень, который его сбил, но я никого не видел. Он никак не мог выбраться. Поэтому, когда они попытались выгнать меня с места происшествия после того парня, который, как они утверждают, был здесь, я позвонил в штаб и сел на крышку».
Хотя прямого обвинения предъявлено не было, показания детектива, изложенные им самим, были изобличающими.
Казалось, дело вел грубый детектив с вытянутой челюстью. Он осмотрел тело и быстро осмотрел комнату, пока домработница разговаривала. Теперь он подошел к окну, выглянул наружу и посмотрел на Вэл и Нэнси.
«Никто не мог выбраться из этого окна!» — прохрипел он им. «А в чём тут смысл?»
«Как тебя зовут?» — спокойно спросила Вэл.
«Я лейтенант Айвз из отдела по расследованию убийств. И поскольку это убийство, я предупреждаю вас: ваши показания должны быть точными».
«Зайдите со мной в ванную, лейтенант Айвз», — коротко попросила Вэл.
Айвз помедлил, потрогал свою вытянутую челюсть, а затем грубо произнес: «Хорошо, если тебе от этого станет легче».
Вэл закрыла за ними дверь и встретила нахмуренный взгляд Айвса ледяным взглядом.
«Я не стал вразумлять этого тупоголового дурака, который нас подозревал», — ледяным тоном сказал он. «Я расскажу вам, что произошло; а потом хочу как можно быстрее скрыться. Вы, конечно, можете проверить нас в Вашингтоне».
Вэл сунула Айвсу небольшой значок. Детектив взглянул на него и тихонько присвистнул. Его манера поведения резко изменилась на братскую учтивость.
«Я не мог знать», — извинился он. «Что же на самом деле происходит?»
Вэл рассказала ему, что произошло.
«Какое вам дело до этого парня, которого убили?» — спросил Айвз, закончив говорить.
«Это не имеет значения», — отказал ему Вэл. «Сейчас многое не имеет значения. Человек, убивший его, выпрыгнул из окна. Возможно, он поднялся по веревочной лестнице к окну наверху или спустился по веревке на крышу внизу».
«А где же веревка?» — скептически спросил Айвз.
«Сильный бросок снизу на веревке мог ослабить крюк над окном. Возможно, вы обнаружите следы от крюка на подоконнике. Я бы посоветовал вам попытаться его разыскать и проверить этот отель на предмет личности того, кто меня впустил».
«Мне это не нужно», — прокомментировал Айвз. «Поднимаясь в лифте, менеджер сказал мне, что они только что нашли официанта, который принес еду в номер 701 и не вернулся. Они нашли его связанным и без пальто. Подноса и посуды, которые он принес, тоже не было. Человек, занимавший номер, выехал десять минут назад. Все, что смог сказать официант, это то, что как только он принес поднос в номер, его вырубили, а когда он очнулся, засунутый под кровать, двое мужчин ели еду, как будто его там не было. Он не успел на них взглянуть».
Вэл с нескрываемым восхищением подумал, что у Чёрного Доктора хватило наглости остановиться и съесть часть блюда, которое, очевидно, было заказано, чтобы официант и поднос могли быть использованы. Но он ничего об этом не сказал. Слишком много информации могло бы создать препятствия. Ведь у Вэла теперь почти не оставалось сомнений, что это убийство Гэлбрейта было лишь ходом в другой, более масштабной игре, которую вёл Чёрный Доктор. И именно эта игра больше всего его беспокоила. После того, как всё раскрылось, у него появилось достаточно времени, чтобы подумать о том, чтобы привлечь Чёрного Доктора к ответственности за убийство.
Айвз достал маленькую черную записную книжку и записал описание Черного Доктора и человека, который выдавал себя за официанта. Он попросил дополнительной информации. Вэл направил его в Вашингтон. Айвз сдался, пожав плечами.
«Я не понимаю, в чём тут дело», — признался он. «Вы, очевидно, знаете, что делаете. Я позвоню в штаб, и пусть комиссар решит, что делать».
«Скажите ему, чтобы он немедленно связался с Вашингтоном», — приказал Вэл. «У нас есть работа. Позже мы сможем вернуться для дачи показаний».
«Это необычно», — предупредил Айвз.
«Вашингтон это уладит».
—
И Вашингтон уладил этот вопрос чуть меньше чем за час, настолько могущественной была та секретная ветвь власти, которую представляли Нэнси Фрейзер и Вэл Истон.
Никто из них точно не знал, что именно мелькнуло по проводам; но сам Айвз, всё ещё находясь в отеле, ответил на телефонный звонок и с кривой усмешкой сказал Вэл: «Думаю, вы двое неплохо разбираетесь в деле. Приказ самого комиссара — отпустить вас и на время забыть о вас. До свидания — и удачи вам».
«Вероятно, нам это понадобится», — сказала Вэл.
—
Вэл внимательно рассмотрел написанное карандашом сообщение, которое он получил от управляющего телеграфным отделением. Чтобы его прочитать, ему пришлось приложить немало усилий, несмотря на все правила компании. Но сообщение содержало то, что он хотел узнать.
Дж. Б. Тиллсон,
Окридж Манор,
Хартсвилл, Вирджиния.
Вечеринка приезжает завтра.
Подпись: Рами.
Итак, Гэлбрейт намеревался встретиться с Рами в Окридже. Хартсвилл, штат Вирджиния, находился недалеко от Вашингтона. Ответ на все вопросы должен был находиться именно там.
Он вернулся в отель и по пути в свой номер заглянул в комнату Нэнси Фрейзер.
«Собирайте вещи», — сказал он с усмешкой. — «Осталось только время, чтобы успеть на следующий самолет в Вашингтон».
Нора Бимиш, ерзая на краю кровати, резко сказала: «Нэнси нужен хороший ночной отдых. Она пережила немало испытаний, молодой человек».
— Верно, — раскаявшись, сказала Вэл. — Отдохни тогда, а я побегу.
Нэнси как раз припудривала нос, когда вошел Вэл, и нос у нее был действительно красивый, заметил он. Она бросила пуховку на комод и, вытянув стройные руки над головой, роскошно зевнула, как ленивая кошка.
— Чепуха, — весело ответила она. — Я только разогреваюсь. Ты должна остаться здесь, взять остальное, а мы побежим дальше.
Нора Бимиш вскочила на ноги, словно грозный боевой крейсер, отправляющийся в путь.
«Оставить меня здесь?» — фыркнула она. «Превратиться в мою прабабушку! Я что, похожа на старую бабушку, которую нужно поставить в угол? Даже думать об этом не хочется! Где эти сумки, Нэнси? Собирайся, молодой человек! Мы будем готовы!»
Хотя Нэнси и отрицала усталость, когда ширококрылый моноплан с оглушительным рёвом взмыл с освещённого посадочного поля, поднялся высоко и стремительно сбросил за горизонт ослепительную панораму огней Нью-Йорка, она тут же закрыла глаза.
Нора Бимиш сидела позади нее, вызывающе приподняв подбородок. Когда Вэл посмотрел на нее, он получил в ответ заметный фырканье. Нора явно считала его виновным в предложении оставить ее одну, чтобы она могла отдохнуть.
Вэл усмехнулась, а затем взглянула через проход на изящный изгиб шеи Нэнси. Ее веки приподнялись, и она лениво улыбнулась ему, а затем закрылись, и ей показалось, что она задремала.
«Вот это да!» — подумала Вэл. «Нервы как сталь, неиссякаемая энергия, готова на всё. Она пережила такое испытание, которое большинство женщин повергло бы в нервную истерику. А теперь, зная, что им предстоит сразиться с Карлом Закеном, ужасным Чёрным Доктором, она дремала так же спокойно, как безмятежный ребёнок».
У него слегка сжалось горло, когда он снова вспомнил тот ужасный момент, когда смерть задела ее запястье. И сразу после этого Вэл почувствовала холодок, гадая, что ждет ее впереди, прежде чем все это закончится.
Свою репутацию Чёрный Доктор заслужил не просто так; и где-то в этот самый момент он хитро передвигался в таинственной паутине, которую плел вокруг них.
ГЛАВА ШЕСТЬ
Тайна в поместье Оукридж
На скоростном пассажирском самолете перелет из Нью-Йорка в Вашингтон занимает менее двух часов. Значительно меньше. А если из нью-йоркского аэропорта был сделан междугородний телефонный звонок, в результате которого в вашингтонском аэропорту вас ждет автомобиль, то время, прошедшее от Центрального парка до верхней части Пенсильвания-авеню, будет феноменально малым.
До полуночи оставалось пять минут, когда Вэл, Нэнси Фрейзер и Нора Бимиш сели в этот седан и были грубо встречены за рулем полным, бледным мужчиной. Это был сам Грегг, такой же неизвестный и незаметный для мира, как и действия той тонкой силы, которой он управлял.
«Вы, ребята, портите мне сон!» — прорычал Грегг, резко переключая передачи, и они взлетели с аэродрома. «Можно подумать, что мне больше нечем заняться, кроме как ночами не спать и ухаживать за кучей агентов, разъезжающих по миру. Давайте разберемся во всем этом. Я и правда ничего не понимал в вашей болтовне на расстоянии, Истон».
Таков был стиль Грегга, и никто из тех, кто выполнял его приказы, долго на это не обращал внимания. За этим скрывалась фанатичная преданность делу, о чем свидетельствует его присутствие здесь сегодня вечером, когда он мог бы остаться в постели и послать вместо себя любого из двадцати человек. Его присутствие также свидетельствовало о том, какое значение он придавал короткому упоминанию о Черном Докторе, которое Вэл сделала по телефону.
Вэл набросала схему произошедшего, пока они стремительно двигались к центру города: слева от них тонкий, подсвеченный белым светом столб Вашингтонского монумента пронзал небо, а справа, подсвеченный прожекторами купол Капитолия, взмывал в небо.
Грегг затянулся сигарой и внимательно слушал, время от времени что-то бормоча себе под нос. В конце он яростно засигналил в сторону другой машины, которая, казалось, вот-вот должна была проехать перед ними, стряхнул пепел с сигары в окно и заговорил.
«Карл Закен, да? Я бы отдал свою печень, чтобы его поймать. Он уже доставлял мне неприятности. Представь себе — из-за этого дела поднимется ад и ярость. Двое английских граждан убиты, один на корабле под флагом США, а другой в Нью-Йорке. Мы не можем притворяться, что знаем об этом, иначе станет известно, что мы следили за одним из их людей. Этого нельзя допустить. Если они поймут, что мы подозреваем этого парня, который называл себя Гэлбрейтом, они начнут охоту за источником нашей информации. Это будет позор. Черт возьми!»
«Чего добивался Гэлбрейт?» — прямо спросила Вэл.
«Не знаю», — столь же прямо ответил Грегг. «Нам поступила информация, что в воздухе витает что-то необычное, и сюда тайно подозревают человека , уполномоченного потратить до миллиона фунтов на что-то. Это чертовски большие деньги, если вы простите меня за мой английский, дамы».
«Хммм!» — рявкнула Нора с заднего сиденья рядом с Нэнси. «Я могу сделать лучше, Джим Грегг, как ты прекрасно знаешь. Давай, вперед!»
Вэл усмехнулась в темноте, вспомнив, что Нэнси говорила, будто Нора Бимиш когда-то была личным секретарем Грегга.
«А? Э-э… ладно», — сказал Грегг, на мгновение сбитый с толку. «Как я уже говорил, я отправил телеграмму мисс Фрейзер, чтобы она забрала этого человека и посмотрела, что он сделал. А тут вдруг всё это произошло совершенно неожиданно. Трудно сказать, что об этом думать».
«Я бы многое сделала за миллион фунтов», — язвительно заметила Нора. «Несомненно, этот Закен поступил бы так же. А тебе такое приходило в голову?»
«У Гэлбрейта не было при себе миллиона фунтов!» — резко заметил Грегг. «Он лишь имел право предложить их».
«Если бы вы предложили мне миллион фунтов…» — сказала Нора, ничуть не смутившись.
— Нет уж, — прорычал Грегг. — Но я могу предложить вам вариант. Пусть Истон выскажет своё мнение по этому поводу.
«Ну, мне это нравится!» — возмущенно заметила Нора. «Ой, Нэнси, перестань тыкать меня локтем».
На мгновение воцарилась гнетущая тишина, пока Грегг с трудом сдерживался. «Нора Бимиш, — зловеще произнес он, — замолчи».
«Ну да ладно», — угрюмо сказала Нора.
—
Вспышка спички осветила покрасневшее лицо Вэла, когда он поднес пламя к сигарете. «Закену нужны эти деньги», — заявил он, выбросив спичку в окно. «Если это стоит того для кого-то другого, значит, это стоит того и для него. Он может на этом заработать».
«Если он это получит, вы все будете уволены», — спокойно сказал Грегг. «Дело выходит из-под контроля. Я хочу, чтобы Закена взяли под стражу, прежде чем он сможет причинить еще больший вред, и я хочу знать, чего Гэлбрейт здесь добивался. Эти два убийства останутся нераскрытыми, пока мы не получим всю эту информацию. Будут сложности. Вы говорите, что понятия не имеете, что случилось с Закеном?»
«Он исчез из комнаты», — медленно произнесла Вэл. «Его человек занял комнату прямо над ней. К тому времени, как я смогла что-либо сделать, было уже слишком поздно. Оба исчезли».
Вэл остановилась и посмотрела в окно.
«Да?» — настаивал Грегг.
«Я не знаю, что Закену было нужно в комнате Гэлбрейта, — признался Вэл, глядя на него. — И почему он убил Гэлбрейта. Но у меня есть хорошее предчувствие, что куда бы Гэлбрейт ни направлялся, Закен рано или поздно появится. Он не получил никакой немедленной выгоды от убийства Гэлбрейта. И, судя по всему, что я когда-либо слышал об этом парне, он никогда не убивает без веской причины».
«К чему это вас приведет?» — нетерпеливо возразил Грегг.
«Я знаю, к чему стремился Гэлбрейт».
«Аааа, неужели?» — Грегг вдруг усмехнулся и одобрительно положил руку на руку Вэл. — «Я знал, что ты не позволишь им выгнать тебя на конец ветки, и отпилил её. Теперь давай добьёмся остального».
Вэл вспомнил, как Нора Бимиш тихо сидела на заднем сиденье и позволяла ему говорить. «Это не совсем мой случай», — напомнил он. «Мисс Фрейзер, возможно, предпочтет поступить по-своему».
«Нелепо!» — насмешливо воскликнула Нэнси. «Вещь вырвалась из моих рук. Где бы я была, если бы ты не ворвалась в комнату Гэлбрейта в самый последний момент? Я тебе сейчас помогаю, и это нарушает все приличия».
«Она права. Давайте сделаем это», — согласился Грегг.
«Я не знаю, какое отношение ко всему этому имеет Рами, с его уклонениями от ответственности в Нью-Йорке, и что думать о паре, с которой он разговаривал», — признался Вэл. «Но, похоже, следующий шаг — в поместье Окридж. Я приехал сюда сегодня вечером как можно быстрее, чтобы сделать это. Если Закен появится там, мы его поймаем и выясним правду».
«Зачем такая спешка, если ты завтра туда едешь?» — раздраженно спросил Грегг. «Можно было бы дать мне поспать».
«Сегодня вечером выезжаем», — сказал ему Вэл. «Это всего лишь час езды. Мы устроим инсценировку поломки машины и поедем к дому на поиски телефона. Или я скажу, что Гэлбрейта нашли мертвым в Нью-Йорке с этим адресом в кармане, и выдам себя за журналиста, запрашивающего информацию. А утром ты можешь расставить людей по округе, используя информацию, которую я получу сегодня вечером».
Грегг задумался. «Достаточно хорошо, — решил он. — Но не упоминай Гэлбрейта. Пусть ждут его. Просто оглянись вокруг и притворись дураком. Должно сработать. Конечно, они ничего не будут знать о том, что произошло сегодня вечером в Нью-Йорке».
Они прошли вдоль всей Пенсильвания-авеню, разговаривая. Грегг свернул на тротуар на пересечении Четырнадцатой улицы и авеню, открыл дверь и вышел.
«Ты можешь смело ехать на этой машине, — сказал он. — Я поеду домой на такси и посплю. Я возьму тебя с собой, Нора. Ты, наверное, уже устала».
«Нет, Джим Грегг, — вызывающе сказала Нора. — Не думай, что раз ты одобряешь мою зарплату, то можешь постоянно мной командовать. Я поеду туда с Нэнси. Если будут поломки машин и всякие выходки, я идеально впишусь в роль беспомощной матери — над чем ты смеешься?»
«Даже мысль о том, что кто-то может считать тебя беспомощной!» — выдавил из себя Грегг. «Боже, помоги людям в поместье! Они и не подозревают, что их ждет. И предупреждаю тебя, Нора, если ты что-нибудь испортишь, вернешься в кабинет и будешь записывать под диктовку. Спокойной ночи». И Грегг поспешно ушел, все еще дрожа от смеха.
«Старая гиена!» — сердито воскликнула Нора, сверля взглядом окно. — «Я заставлю его попотеть за это!»
—
Хартсвилл был небольшим пригородом к югу от Вашингтона, примерно в тридцати минутах быстрой езды. Дома были темными, а слабо освещенные улицы пустынными. Но заправка и аптека все еще работали. В аптеке Вэл небрежно спросил, покупая пачку сигарет: «Знаешь, где-нибудь поблизости есть место под названием Окридж-Мэнор?»
«Конечно», — последовал быстрый ответ. «Это старый дом Мейсона на дороге вдоль реки. Несколько лет назад его купил некий Лонг и присвоил ему это название».
«Какой он?»
«Его редко увидишь», — сказал аптекарь, пробивая покупку. «Слышал, странный тип. Не рад посетителям. А когда люди хотят, чтобы их оставили в покое, их, как правило, оставляют в покое».
«Как туда добраться?»
«Проехав шесть миль по шоссе, поверните налево. Примерно через три мили вы окажетесь на дороге вдоль реки, я думаю. Там довольно уединенное место, хотя дорога очень часто используется. Земля Лонга примыкает прямо к Потомаку. Вы увидите вывеску над его воротами».
Вэл поблагодарила мужчину и вернулась к машине. Как только они отъехали от маленькой деревушки, стало ясно, что аптекарь не ошибся, когда описал эту местность как одинокую.
Над рекой поднимался туман, клубясь призрачными полосами по лучам фар. В окна машины проникал запах сырости с речного дна слева от дороги. Вдоль дороги росли огромные дубы и тополя, и мы проезжали мимо многочисленных участков соснового леса. Время от времени за побеленным штакетником виднелся небольшой домик, но по большей части местность казалась пустынной.
Нора Бимиш прямо заявила: «Мне не нравится эта страна. Она вызывает у меня отвращение. Я не знала, что так далеко от Вашингтона может быть такая дикая обстановка».
«Тебе следовало остаться в городе и лечь спать», — сказала Вэл.
Это было неправильно сказано. «Молодой человек, я знаю своё дело!» — Нора резко ответила ему. «Может, я и жутковатая, но я ничем не хуже любого мужчины, которого мы найдём в этом районе. Нэнси, дай мне сигарету».
Вспыхнула спичка; Нора Бимиш сделала, наверное, полдюжины затяжек сигареты, когда толстая проволочная ограда слева от дороги внезапно сменилась массивными каменными воротами с деревянной аркой между ними. На арке висела табличка с надписью: «ОКРИДЖ МЭНОР» .
Вэл выключила зажигание и остановила машину на обочине дороги.
«Вот мы и здесь», — сказал он. В внезапно воцарившейся тишине его голос прозвучал с поразительной ясностью.
Нэнси тихонько усмехнулась. «Всё сломано и неисправно. А где дом?»
Туман, если уж на то пошло, стал еще гуще, влажным воздухом проникая сквозь открытое окно машины рядом с Вэл, и, словно бесконечные тонкие щупальца, клубился в желтом свете фар. В ночи мрачно пульсировал далекий кваканье лягушек. Это было одинокое, пустынное место.
Нора Бимиш с убеждением заявила: «Любой, кто стал бы долго задерживаться в таком месте, должно быть, немного не в себе. Если бы кто-нибудь сказал мне сегодня утром на корабле, что я пробуду здесь допоздна, я бы его освистала».
Тем не менее, когда Вэл вышла и открыла заднюю дверь, она с готовностью последовала за Нэнси.
«Можешь подождать в машине», — сказала ей Вэл.
«Молодой человек, — величественно ответила Нора, — если Джим Грегг не может мне подсказать, что делать, то ваши попытки бесполезны. Я пришла сюда, чтобы сыграть беспомощную старуху, и я собираюсь доковылять до того дома и сыграть её. Не тратьте силы на разговоры».
«Пойдемте, ковыляйте», — сдалась Вэл. «Пошли. Я не вижу дома, но он должен быть где-то там, за домом».
«Ты берёшь с собой пистолет?» — спросила Нэнси.
«Вряд ли она нам понадобится», — заверила её Вэл. «В конце концов, нас никак не заподозрят. А с… э-э… беспомощной матерью рядом мы идеально впишемся в роль».
«Нэнси не должна отходить от этой машины ни на шаг, если с ней нет оружия», — твердо заявила Нора. «Она беззащитная девушка, и мне не нравится, как выглядит это место. Меня от него бросает в дрожь».
— Тогда, пожалуй, пистолет, — весело согласился Вэл. Он наклонился в машине, вытащил свою сумку из багажа и сунул автомат в карман. Подумав еще раз, он добавил фонарик, который всегда носил с собой, где-то среди вещей.
—
Они вернулись к воротам и направились по подъездной дорожке в туман. Хриплое кваканье лягушек постепенно становилось все громче, и по этому Вал понял, что они приближаются к реке. Вдоль подъездной дорожки росли огромные старые деревья, раскинув свои тяжелые ветви над головой. Однажды туман ненадолго рассеялся, и он увидел высоко в небе полумесяц. Но большую часть времени они шли вслепую в тумане, который заслонял и ослаблял луч его фонарика.
И прогулка казалась бесконечной.
«Не думаю, что здесь где-то поблизости есть дом», — наконец, задыхаясь, пробормотала Нора. А потом, поджав каблук, сказала что-то не совсем подобающее леди, ударившись о камень и прислонившись к Вэл. «Черт возьми!» — проворчала она. — «Надо было надеть охотничьи сапоги!»
Вэл сам начал задумываться, сколько еще им предстоит пройти пешком. Поместье Окридж-Мэнор казалось бесконечным. Подъездная дорога делала несколько поворотов, словно образуя раскинувшуюся букву «S». Он решил, что дом невидим с дороги. И тут, без предупреждения, перед ними появился темный автомобиль; а за ним сквозь туман пробивались освещенные окна большого дома, отбрасывая болезненный свет.
«Слава богу, нам не придётся их будить», — с облегчением заметила Нора.
Вэл направил вспышку в автомат. Он был пуст и имел номерные знаки округа Колумбия. Он решил, что в поместье Окридж сегодня вечером будут гости. Тем лучше.
Подъездная дорога расширялась, образуя большой круг перед домом, в центре которого располагалась клумба, и они смутно различали возвышающуюся громадину большого колониального особняка с пристройками по краям. Они двинулись вокруг клумбы; и вдруг Нора снова споткнулась и резко ахнула, быстро отскочив в сторону.
"Что это?"
Спустя мгновение Вэл обратил на это внимание — огромный немецкий дог лежал мертвый на подъездной дорожке, а перед его грудью струйкой крови была пятниста земля. Собака была подстрелена, и, как обнаружил Вэл, коснувшись ее ногой, она умерла совсем недавно.
Увиденное вывело их из спокойствия. «Мне это не нравится!» — резко прошептала Нэнси.
«Я бы хотела добраться до того, кто убил это прекрасное животное!» — возмущенно воскликнула Нора себе под нос. «Посмотрите на него — бедняга!»
Вместо этого Вэл посмотрел на дом. Посмотрел с опаской. Внезапно мрачная тишина приобрела зловещий оттенок. Он не мог сказать почему. В конце концов, было множество причин, по которым собаку могли убить. Например, это могла быть незнакомая собака, каким-то образом проникшая на чужую территорию. Но тем не менее, это чувство не покидало его.
«Возможно, вам двоим лучше вернуться к машине», — пробормотал он себе под нос.
«Мы будем держаться вместе», — тихо сказала ему Нэнси.
«Я не боюсь!» — вызывающе заявила Нора Бимиш. «Меня достаточно, чтобы расстроить даже дохлая собака. Давай!»
Вэл помедлил, а затем, вопреки здравому смыслу, повел его к входной двери. Она была сделана из тяжелых досок, с небольшими ромбовидными витражными стеклами сверху. Шторы внутри закрывали вид за дверь. Он нашел большой кованый дверной молоток на уровне груди и воспользовался им. Звон, казалось, эхом разносился по всему дому, который, несмотря на свет, был странно тих.
Стук остался без ответа. Он повторил его. И пока ждал, он обводил лучом вспышки большую темную веранду. Не более чем в десяти футах от него его взгляд привлекли подошвы ботинок.
Это был мужчина, лежащий лицом вниз, с костяной рукояткой ножа, чудовищно торчащей из-под лопатки!
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Женщина наверху
Мгновение спустя Нэнси Фрейзер увидела это за плечом Вэла. Она впилась пальцами ему в руку, прижимаясь к нему. «Он… он мертв?» — неуверенно спросила она.
«Похоже, в ту сторону», — пробормотала Вэл, шагнув в сторону неподвижного тела.
Он наклонился, схватился за плечо и поднял лицо. Свет фонарика осветил элегантного, хорошо одетого молодого человека с острым лицом, выдающимся носом и растрепанными черными волосами. Это был никто из тех, кого он раньше не видел.
Нора тоже переместилась на это место. Она не вскрикнула. Она была спокойна, как обычно. «Нэнси, думаю, нам лучше вернуться к аппарату».
«Как ты думаешь, что здесь происходит?» — быстро спросила Нэнси у Вэл.
«Понятия не имею», — признался он. «Но выглядит это плохо».
В этот момент входная дверь открылась, и яркий луч света залил крыльцо.
Вэл резко обернулся и сунул руку в карман.
На свет вышел широкоплечий, крепкого телосложения мужчина и пристально посмотрел на них. В руке у него был пистолет, и, глядя на них, он медленно опустил оружие к боку и грубо спросил: «Что это?»
«Думаю, объяснять придётся тебе», — возразил Вэл, подходя к нему. «Кто убил этого человека?»
«Вы не шериф?» — пробормотал незнакомец, глядя на двух женщин.
«Нет. Я не шериф».
«Тогда кто ты, черт возьми?»
Нора Бимиш стояла рядом с Вэл, и в ее голосе не было ни малейшего дрожания, когда она твердо сказала: «У нашей машины закончился бензин там, на дороге, и мы приехали сюда в поисках телефона или достаточного количества бензина, чтобы продолжить путь».
Мужчина, стоявший там в свете софитов, имел широкое плоское лицо с бугристыми, мускулистыми щеками, сине-черного цвета, и коротко выбритой бородой. Его глаза были прищурены, рот плотно сжат, а манера поведения вызывала подозрение, когда Нора Бимиш заговорила с ним. Но подозрение постепенно исчезло.
«Закончился бензин, да?» — сказал он.
«Да», — спокойно ответила Нора. «У вас есть что-нибудь лишнее? И раз уж мы задаём вопросы, что там делает этот мёртвый человек? Это… это ужасно».
—
Вэл держал руку на автомате в кармане. Он заметил прищуренные глаза, застывшие на кармане, и заподозрил, что тот знает, что там находится. Но это, похоже, не имело значения. Они не могли выглядеть подозрительно, когда Нора Бимиш стояла там, словно великая дама , задавая властные вопросы.
«Наверное, довольно забавно находить такое на крыльце, не правда ли, мадам?» — усмехнулся мужчина. «Дело в том, что я сейчас жду шерифа. Я думал, когда вы постучали, это был он. Видите ли, этот парень, кто бы он ни был, — дернув головой в сторону тела, — бродил здесь сегодня ночью как минимум с еще одним мужчиной. Собака выбежала, залаяла на них, и они застрелили его».
«Их самих следовало застрелить за это!» — фыркнула Нора.
«Я полностью разделяю ваши чувства, мадам», — заверили ее. «Я услышала шум и выбежала посмотреть, что случилось. Один из них выстрелил в меня в темноте. Думаю, я оказалась удачной мишенью на фоне света. Пуля пролетела мимо. Видите, куда она попала в боковую часть двери?»
Он повернулся и указал на небольшое круглое отверстие в деревянной боковой части двери, которое Вэл не заметил, когда стучал.
«И ты его зарезала?» — спросила Нора, широко раскрыв глаза.
Это вызвало еще один смешок. «Нет, мадам, я его не зарезал. Я вышел без пистолета, забежал обратно в дом и захлопнул дверь. Это был «Большой Бак», дворник, который бросил этот нож. Он очень ловко им обращался, и он успел увернуться сбоку дома, когда услышал шум. Стоя там, он увидел, как один из мужчин подбежал к крыльцу и встал у двери с пистолетом в руке. Очевидно, он ждал, пока я снова покажусь, мадам. Бак не знал, что происходит. Но он знал, что я в опасности, и когда я попытался снова открыть дверь, достав пистолет, Бак бросил свой нож. К сожалению, с фатальным эффектом. Мужчина упал. А его товарищи, должно быть, разбежались в одну сторону, а Бак — в другую. Когда я вышел на крыльцо с этим револьвером, я обнаружил, что этот человек умирает, и мне потребовалось около десяти минут, чтобы разобраться в ситуации. Я позвонил в...» шериф сказал, что приедет сюда, как только сможет.
«И это, — сухо заметил мужчина, — объясняет всю эту кровавую сцену, мадам. Если вы зайдёте внутрь, можете воспользоваться телефоном и избавить себя от неприятностей, связанных с пребыванием здесь с ним».
Вежливо склонив голову, он гостеприимно указал на дверь.
«Спасибо. Мы так и сделаем», — твердо сказала Нора и, прежде чем Вэл успел что-либо ей сказать, вошла внутрь. Нэнси вопросительно посмотрела на него.
Вэл быстро исказил факты. «Вы говорите, их было двое?» — спросил он.
«По крайней мере, столько».
«А остальные убежали?»
«Я больше их не видел. Наверное, они не знали, сколько мужчин там, в темноте, метают ножи, поэтому ушли, пока была такая возможность», — снова усмехнулся мужчина.
—
Гэлбрейт намеревался прийти сюда. Он был убит. Теперь, спустя несколько часов, в этом доме произошло насилие. Неужели это дело рук Чёрного Доктора, подумала Вэл. Неужели этот дом не осознавал нависшей над ним опасности? Неужели Чёрный Доктор или кто-то из его людей приближался к нему, и их остановил неожиданно брошенный из темноты нож?
Так казалось.
С каждым шагом загадка становилась все запутаннее, но это был тот самый шанс, который ему был нужен, чтобы попасть в дом. Вэл слегка кивнул Нэнси и последовал за ней в широкий, просторный холл.
«Меня зовут Истон», — спокойно сказал он, когда к ним присоединился хозяин дома, закрыв за собой дверь.
«Меня зовут Тиллсон, сэр», — быстро ответил другой.
Итак, это был тот человек, которому Рами отправил телеграмму. Но как насчет Лонга, городского жителя, который, по словам владельца аптеки в Хартсвилле, купил это место несколько лет назад? Вэл все это время размышлял об этом. Лонг владел поместьем Окридж, а Рами отправил телеграмму Джей Би Тиллсону. Жили ли они здесь вместе? Были ли они партнерами, друзьями? Эти вопросы он хотел задать, но в сложившихся обстоятельствах не осмеливался.
«Вы, полагаю, владелец?» — предположил он.
И в ответ получил лишь отрицательное покачивание головой.
«Нет. Здесь владелец — мистер Лонг. Он наверху в постели со сломанной ногой».
Нора Бимиш оглядывалась по сторонам, пока они разговаривали. «У вас здесь прекрасный дом», — похвалила она.
«Спасибо, мадам», — поклонился Тиллсон. «Думаю, это я».
Он представлял собой любопытное сочетание суровой утонченности и предельной вежливости. Тот факт, что на крыльце лежал мертвый человек, ничуть его не беспокоил. Наоборот, он, скорее, был чем-то удивлен. Вэл неожиданно слегка дернулся уголком рта, но тут же подавил это движение. А поскольку телефон не был нажат сразу, он говорил непринужденно.
«У вас здесь есть ферма?»
Тиллсон покачал головой. «Всего лишь огород. Полагаю, в наше время в сельском хозяйстве не заработаешь столько денег, чтобы соблазнить Джона. А поскольку у него и так достаточно денег на жизнь, он оставляет все как есть».
«Думаю, сегодняшняя ситуация расстроила женщин», — проницательно заметила Нора Бимиш.
«В доме нет женщин, — сказал ей Тиллсон. — Джон — холостяк, а моя жена в Калифорнии».
«Там, где должны быть все жены», — сказала Нора.
Тиллсон был идеальным хозяином, и, грустно улыбаясь ей, сказал: «Конечно, на этот счёт существуют разные мнения, мадам. Я очень скучаю по миссис Тиллсон. Дамы, не могли бы вы присесть? Мистер Истон, телефон находится в задней части дома. Я вас туда отведу. Лучше позвоните, пока не приехал шериф».
Разговаривая с этим человеком, осматривая просторный холл, прислушиваясь к мирной тишине старого дома, Вэл все больше чувствовала, что что-то не так.
Всё это никак не сочеталось с поручением Гэлбрейта в эту страну; с заявлением Грегга о том, что этому человеку было разрешено потратить миллион фунтов; с британским агентом, который, очевидно, следил за Гэлбрейтом; и с хладнокровной смертью обоих мужчин. Что могло заинтересовать одну из великих держав в этом месте? В этом человеке Тиллсоне или в его друге, лежащем наверху со сломанной ногой? Какое отношение Нью-Йорк имел к этому мирному, уединенному месту на берегу Потомака?
И хотя эти мысли промелькнули в голове Вэла, он также размышлял о Тиллсоне. Несмотря на его исключительную вежливость, мягкую, почти доброжелательную манеру поведения, эффект был неудовлетворительным. Он не был похож на сельского джентльмена или человека, который был бы доволен тем, что проводит время в тихом месте. Он выглядел жестким, холодным, умным. И время от времени в его глазах появлялся блеск, кошачий взгляд, холодная, быстро сменяющаяся интонация в голосе, которая подтверждала это впечатление.
—
Нет, слова этого человека не казались убедительными. Ситуация тоже не казалась убедительной. В воздухе витало спокойствие. Но это было напряженное, дрожащее спокойствие, тишина, словно наполненная электрическим напряжением.
Вместо того чтобы успокоить нервы, это лишь усилило напряжение. У Вэл было очень четкое предчувствие, что вся эта приятность может мгновенно смениться трагедией.
И вопреки всем собранным им фактам, были еще и следы мертвой собаки и безжизненного трупа на крыльце. Этот мертвец был городским жителем. Он не был случайным прохожим из сельской местности. Ему не место было здесь, в туманной ночи, вдали от домов и людей — если только факты не были верны. Если только за всем этим не скрывалось нечто большее, чем казалось на первый взгляд. Если только Гэлбрейт не собирался приехать сюда, и Черный Доктор тоже интересовался этим местом.
Это были неопровержимые доказательства. Вэл жалел, что женщины не вернулись в машину и не направились в Вашингтон. Он, говорил он себе, был дураком, что привёл их туда. Он мог бы сам справиться с этой работой ничуть не хуже.
— Я воспользуюсь вашим телефоном, — быстро согласился он. — А потом мы выйдем к нашей машине и больше не будем вам мешать.
«Это большая честь», — заверил его Тиллсон. «Для этого дома полезно, когда в нем время от времени бывают женщины».
И едва мужчина сглотнул, как повернулся к двери справа, тишину дома грубо нарушил шум шагов наверху. А затем раздался высокий, пронзительный, испуганный крик женщины…
Все замерли на месте, уставившись в сторону верхней части широкой, величественной лестницы, ведущей на второй этаж, откуда донесся тот крик.
Взгляд Вэл опустился на Тиллсона, который сгорбился и помрачнел от злобного хмурого выражения лица.
Этого было достаточно, чтобы у Вэла укрепились подозрения. Тиллсон нагло солгал, когда сказал, что в доме не было женщин. А та женщина, которая кричала, испытывала смертельный ужас или сильную боль. От этого у него по спине пробежал холодок.
«Что там наверху случилось?» — резко выпалила Нора Бимиш, резко развернувшись на Тиллсоне.
Всё произошло за считанные секунды. Позже Вэл задавался вопросом, почему он не действовал достаточно быстро. Но у него не было шанса, он не мог предугадать, что произойдёт.
После того как крик резко оборвался, ноги все еще тяжело стучали по лестнице. Они добрались до верха лестницы и побежали вниз.
Четверо стоявших внизу в холле увидели ноги, ступни, всю фигуру мужчины, стремительно спускающегося по лестнице. Он был без шляпы, без пальто, без рубашки — худощавая, пухлая фигура, наполовину бегущая, наполовину падающая вниз по лестнице в своей безумной спешке.
Его волосы были растрепаны; из уголка рта струилась кровь, забрызгивая белую переднюю часть его майки и руки. В одной руке он размахивал блестящим револьвером.
В шоке Вэл узнала посетителя Гэлбрейта из Нью-Йорка — Рэми!
Только сейчас лощёная, льстивая внешность мужчины сменилась диким, неуправляемым страхом и отчаянием. Его лицо исказилось в маске ужаса, когда он, бросившись к повороту лестницы, рванулся вперёд.
«Назад!» — крикнул Вэл Нэнси Фрейзер. Он резко оттолкнул её к стене.
И мгновение спустя, когда Рами подошел к повороту лестницы, их уши оглушил выстрел. Это был Тиллсон, стрелявший. Он стоял там спокойно, сжав челюсти до предела. Его пистолет выстрелил один, два, три раза…
Ноги Рами подкосились. Испуганная маска на его лице внезапно приобрела ужасающий вид, словно в нее попала пуля. Его тело рвануло вперед, пистолет выскользнул из его пальцев.
И когда Нора Бимиш потеряла самообладание и громко закричала, безжизненное тело Рами, подпрыгивая, сползло на пол зала к их ногам.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
СЕКРЕТ НА 1 000 000 ФУНТОВ СТЕРЛИНГОВ
В воздухе сильно витал запах сгоревшего пороха. В ушах звенело от оглушительных взрывов в тесном пространстве зала. А ужасная смерть, представшая перед ними, была явным доказательством того, что они не спят.
Вэл повернулся к Тиллсону, потянул за автомат в кармане — и встретил на себе пристальный дульный срез револьвера Тиллсона. За ним он увидел нового Тиллсона. Человека, больше не улыбающегося и не вежливого. Прищуренные глаза были холодными и жесткими. Плоское лицо было маской, на которую было неприятно смотреть.
«Поднимите руки!» — приказал Тиллсон сквозь зубы.
Вэл колебался лишь долю секунды. Доказательство того, что могло бы произойти, если бы он этого не сделал, было слишком близко. Он резко вытащил руки из карманов пальто и поднял их вверх.
«Ты… ты хладнокровный убийца!» — выдохнула Нора Бимиш.
«Заткнись!» — грубо приказал ей Тиллсон. «Ты слишком много болтаешь, старушка!»
«Старая?» — прохрипела Нора. «Почему… почему…»
«Мне что, придётся заткнуть тебе рот?» — холодно спросил Тиллсон.
«Нора, замолчи», — чётко приказала Нэнси. Она подошла к Норе и положила тонкие пальцы ей на руку.
Тиллсон холодно усмехнулся. «У вас есть здравый смысл, юная леди», — заметил он.
«Ты не вел себя так, будто что-то натворил», — сказала Нэнси тем же холодным голосом. Ее глубокие синие глаза пристально смотрели на мужчину, словно она пыталась разглядеть за его лицом то, что раньше оставалось невидимым.
Тиллсон презрительно усмехнулся им. «Бензин!» — сказал он. «Он закончился прямо у главных ворот. Удобно, правда? И очень жаль».
«Тебя зовут не Тиллсон», — спокойно сказала Нэнси.
«Нет? Что же случилось?»
Вот что волновало Вэла. Вся картина изменилась. Он пытался снова сориентироваться, сопоставляя факты, чтобы составить новую картину. И пока он этим занимался, кто-то поднялся наверх по лестнице и неторопливо спустился вниз.
Вэл увидела ноги в черной одежде, белую рубашку с закатанными рукавами — и высокую, сгорбленную фигуру, спускающуюся вниз. Бледное, трупообразное лицо смотрело на них сверху вниз, когда новоприбывший остановился на повороте лестницы и на мгновение оглядел окрестности с непостижимой улыбкой на губах. Костлявые руки под закатанными рукавами были густо покрыты темными спутанными волосами. А длинные, похожие на когти пальцы правой руки держали острый, блестящий хирургический скальпель.
Нэнси издала сдавленный крик. Вэл выругался себе под нос, и по спине пробежал холодок. Это была сгорбленная фигура, державшая в руках маленький блестящий нож, Карл Закен, Черный Доктор.
«И что?» — мягко спросил Закен, указывая скальпелем. — «Это наши гости. Это сюрприз».
И от одной лишь мягкости его голоса слова звучали еще хуже. Ведь Вэл и Нэнси видели, на что способен этот человек, и слышали рассказы о том, на что он способен. Стоя там с хирургическим скальпелем в руках, он выглядел как улыбающийся злодей.
Резкий шепот Норы Бимиш, обращенный к Нэнси, был слышен всем. «Кто… кто этот мужчина?»
Лицо Нэнси было бледным. Вэл увидела, как пальцы свободной руки плотно сжались в розовой ладони, и догадалась, с какими огромными усилиями она пытается удержаться. Но голос у нее был ровный, когда она говорила.
«Это тот самый человек, который напал на меня сегодня вечером в отеле. Его зовут Карл Закен».
«О!» — слабо произнесла Нора, и на этот раз, казалось, она потеряла дар речи, глядя на Закена.
Закен прислонился к перилам, играя скальпелем. Он не выдал ни малейшего удивления по поводу того, что Нэнси знала о его личности. Его зеленоватые глаза словно вспыхнули и засияли, когда на них упал свет от светильника в коридоре.
«Что ты с этим парнем делал?» — резко спросила Вэл, кивнув в сторону Рами.
«У нас был небольшой конфиденциальный разговор», — спокойно произнес Черный Доктор, его губы приоткрылись в ужасной гримасе, и он медленно постучал тыльной стороной скальпеля по большому пальцу.
— Ты имеешь в виду, — хрипло спросила Вэл, — что ты его пытала?
«Уговаривал», — поправил Закен. «К сожалению, он сбил моего человека с ног, схватил пистолет и попытался уйти, совершенно забыв о своей подруге. Но, впрочем, такие жалкие преступники думают только о собственной шкуре».
—
Все рассказы, которые Вэл когда-либо слышал о Черном Докторе, промелькнули перед его глазами. Он понимал ужасный испуг и агонию на лице Рами, когда тот скатился вниз по лестнице. Этот одинокий дом был отдан во власть вещей, слишком ужасных, чтобы о них даже думать. И Нэнси думала то же самое, потому что он видел, как трепетало ее гладкое белое горло, когда она судорожно сглотнула.
«Сегодня днем он был в Нью-Йорке», — механически произнесла Вэл.
«Да. Ему и его друзьям следовало остаться там, вместо того чтобы спешить сюда, как только он закончит с сэром Эдвардом Лайном», — презрительно заметил Закен.
«Ты приехал достаточно быстро. Как тебе удалось так быстро выбраться из той комнаты и оказаться здесь, в Вирджинии?»
Закен снова с насмешкой скривился. «Я обнаружил, что тот, кто движется быстрее, движется безопаснее всего, мистер Истон. Выйти из комнаты было пустяком. Мой человек, который связал вас, чтобы меня не прервали, спустил тонкую шелковую веревку из своей комнаты прямо над комнатой сэра Эдварда, чтобы позвать нашего покойного друга по имени. Я оставил вас, пройдя по веревке, через пожарную лестницу с крыши внизу и к такси, которое я остановил у входа в переулок. Через несколько минут я забрал своего человека у входа в отель. Мы проехали мимо полицейской машины, когда свернули на Пятую авеню. Быстрая поездка к чартерному самолету. Еще быстрее до Вашингтона и сюда. Вуаля — и дело было сделано. Я полагаю, вы тоже прилетели самолетом?»
Вэл кивнул. «Я не ожидал застать тебя здесь», — прямо признался он.
« Точно — удивление взаимное. Я не верил, что ты смог выяснить, куда направлялся Гэлбрейт. Я убил его именно по этой причине — так что на этом дело для тебя и для него закончится. Если бы я подозревал что-то другое, я бы применил смертельный газ».
«Как ты использовала это на тех несчастных на корабле», — быстро бросилась Вэл.
Закен деликатно жестикулировал скальпелем. «Стюард появился случайно. Газ оставался в закрытой комнате дольше, чем я предполагал. Он сам туда попал. Должно быть, ветер проник через открытую дверь и тщательно проветрил каюту, прежде чем его обнаружили. Вы не нашли никаких следов?»
«Нет», — коротко ответила Вэл.
«И это к лучшему», — пробормотал Закен. «Это очень опасно. Так и должно было быть, учитывая небольшое количество, которое мне удалось ввести через замочную скважину».
«Зачем это делать?»
«Он был сотрудником британской секретной службы, направленным в качестве неофициальной охраны сэра Эдварда Лайна. Мы случайно столкнулись на палубе тем вечером, и, кажется, он меня узнал. Я не мог рисковать. Вы понимаете, как это бывает в таких деликатных вопросах, мистер Истон?»
«В какой-то степени», — саркастически согласилась Вэл. «Полагаю, ты выяснила, чего хотел Лайн, когда обыскала его номер в отеле. А потом убрала его с дороги, потому что он тебе больше не нужен».
«Но я знал, чего он добивается», — шутливо заявил Закен, демонстрируя свои клыкообразные резцы и улыбаясь. «Но я не знал, где это. Вы совершенно правы насчет остального. Я просто… ах… исключил конкурентов, что могло бы оказаться неловким. Он бы, конечно, сразу же приехал сюда. Вы бы последовали за ним — и мои планы могли бы быть сорваны. Со мной всего три человека. Все произошло так внезапно, что я едва успел сесть на один корабль с Лайном. Сколько бы я ни платил за информацию, мои источники не всегда непогрешимы».
Непринужденная манера поведения Закена резко изменилась. «Отведите их наверх», — приказал он. «Застрелите первого, кто сделает неверный шаг. Вы уверены, что они одни?»
«Да. Я ждала возле ворот, когда они остановили свою машину».
Закен кивнул, подождал, пока они почти дойдут до него, а затем пошел впереди. Наверху лестницы он повернул налево и повел его в заднюю часть дома, в длинную комнату с высоким потолком и большим эркером, теперь занавешенным, который выходил в ночь.
У двери стоял мужчина, который всего несколько часов назад выдавал себя за официанта, и украдкой поглаживал опухший глаз. «Вы его поймали?» — неуверенно спросил он Закена.
«Да», — холодно ответил Закен. «И в следующий раз, когда ты проявишь неосторожность, Стаббс, это будет конец. Я не потерплю ошибок больше одного раза».
«Да, сэр», — неловко ответил Стаббс, его взгляд опустился под зеленоватым взглядом, который заворожил его. Бледность покрыла его лицо, когда Закен повел его в комнату.
—
Это была библиотека на втором этаже, с книжными полками вдоль стен, удобными креслами и большим кирпичным камином у торцевой стены. Над камином висела большая копия картины Стюартов с изображением Джорджа Вашингтона, и непроницаемые глаза величественной фигуры, казалось, смотрели вниз и размышляли над этой странной сценой, которая разворачивалась вокруг.
В комнате сидели шесть человек — самая странная и разнородная компания, которую Вэл когда-либо видела. На каждом из них было написано болезненное чувство страха и ужаса.
В эркере сидели двое: красивая, грациозная, вульгарная молодая женщина в броской одежде, медленно потирающая покрасневшее запястье; и суровый, утонченный мужчина лет тридцати, мудрый, опытный, в этот момент бледный и изможденный, он облизал губы и уставился на них.
На скамейке у камина сидели долговязый негр в комбинезоне и полная негритянка, закатывая глаза.
На двух стульях у края библиотечного стола сидели чопорная, строгая, язвительная женщина лет сорока пяти и невысокий, худощавый мужчина с выпуклым лбом и проницательными глазами — странное сочетание интеллекта и напыщенности. Он тоже был изможден, с впалыми, лихорадочными глазами и вялым видом, словно его сломили тревога и страх.
—
У дверного проема стоял хладнокровный, уверенный в себе мужчина лет тридцати с небольшим, с холодным, проницательным лицом и жестоким выражением лица под маленькими черными усами. Он выглядел иностранцем — и, как выяснил Вэл мгновение спустя, действительно ли он был иностранцем.
Карл Закен, продолжая с той же насмешливой вежливостью, жестом указал на них скальпелем. «Люди, которых вы пришли увидеть, мистер Истон. Рассмотрите их в своё удовольствие. В витрине у нас мисс Долли Мэй Холл, идеальный образец вашей потрепанной жизнью нью-йоркской клубной соблазнительницы, какого только можно пожелать. Её специализация — понимание любви, и, похоже, она в этом хороша».
Вэл увидела, как этот напыщенный низкорослый мужчина с выпученным лбом беспокойно ерзал на стуле и испуганно взглянул на строгую женщину, которая, поджав губы, сердито посмотрела на него.
Закен бросил на них шутливый взгляд и продолжил свой путь.
«С ней «Барсук Билл» Маркус, отличный партнер, как я понимаю. Эти двое негров работают здесь. А в этих креслах у стола сидят профессор Генри Лонг и его добрая жена. Человек, охраняющий их, — Воллонофф, который работает со мной уже несколько лет под тем или иным именем. Вы узнаете этих троих, Воллонофф? Истон, мисс Фрейзер и миссис Бимиш из американской секретной службы. Они работали быстрее, чем мы могли себе представить. Не стоит недооценивать Истона и девушку, Фёдора. Они опасны».
Под своими чёрными усами Воллонофф оскалился холодной улыбкой. Вэл посчитал его почти таким же опасным, как и самого Карла Закена.
«Человек, которого вы видели на крыльце, — продолжил Закен, — это Сэмми Макги, он же Тиллсон, партнер Рами и Маркуса. История, как я ее сейчас понимаю, такова: профессор Лонг, чтобы отпраздновать успешное завершение многолетней работы и, несомненно, непростое общество своей жены в этом уединенном месте, отправился в Нью-Йорк, чтобы насладиться яркими огнями. Или, как говорят ваши соотечественники, «устроить вечеринку». Он пил неразумно, но слишком много, нескромно рассказывал о том, над чем работал и чего достиг, и в этом алкогольном опьянении оказался во власти неугасаемой страсти к Долли Мэй. Они отправились в ее квартиру — успокойтесь, миссис Лонг, плоть порой слаба».
«Постановка, должно быть, была мастерской, Истон. После её окончания профессор Лонг, по-видимому, оказался под гнётом обвинения в убийстве мужа своей новой возлюбленной, а Рами, один из её друзей, выступил в роли спасителя, вытащив его из-под полицейской охраны в безопасное место. Выяснилось, что ценой сохранения безопасности и молчания стала доля в состоянии, которое профессор Лонг мог получить от своего изобретения».
«Под давлением профессор Лонг был вынужден передать маркетинг своего изобретения банде, контролируемой Рами, которая держала его в своих руках. Они послали сюда Сэмми Макги под именем Тиллсон, чтобы тот следил за профессором и не забывал, что в любой момент его могут вернуть в Нью-Йорк за убийство. И Рами взялся за маркетинг изобретения не со своей страной, как поступил бы любой патриотически настроенный гражданин, а с британским правительством, которое, как можно было рассчитывать, заплатит за него почти любую цену. Результатом переговоров стала срочная отправка сэра Эдварда Лайна с указанием разобраться в этом деле и предложить на месте до миллиона фунтов стерлингов, если он сочтет заявления обоснованными».
Карл Закен пожал плечами.
«И вот тут мы и вмешались, Истон. Рами, очевидно, договорился о тайной встрече в Нью-Йорке с человеком, которого туда прислали, и дал там дополнительные указания. Он намеревался привезти сюда Лайна, убедить его, дождаться, пока деньги будут выплачены, и, вероятно, сбежать со всем этим. После того, как он дал Лайну указания, тот и его сообщники немедленно поспешили сюда. Мы обнаружили их здесь, когда прибыли. Собака залаяла, когда мы подошли, и её пришлось отогнать. Макги выбежал, и Воллонофф расправился с ней со своим обычным мастерством. И вот мы вошли и принялись за работу. Я только что закончил небольшую беседу с Рами в соседней комнате, узнав, что профессор Лонг оказался достаточно хитрым, чтобы скрыть окончательные чертежи своего изобретения. И теперь я готов обсудить этот вопрос с ним».
—
Закен, стоя в рубашке с закатанными рукавами, без всякой иронии улыбался, перебирая пальцами блестящий маленький нож. Лицо профессора Лонга посерело, когда он встретил гримасничающую улыбку Чёрного Доктора.
Миссис Лонг вскочила на ноги и пронзительно закричала: «Лучше оставьте Генри в покое! Вы… вы понесете наказание за это безобразие, кто бы вы ни были!»
Волонофф шагнул вперед и грубо толкнул ее обратно в кресло.
Вэл почти не видел спектакль. Его мысли были заняты поразительными откровениями Закена, который, по-видимому, был уверен, что знает о нем почти столько же. Что мог контролировать этот жалкий, напыщенный человечек с выпирающим лбом, что стоило бы почти любой цены иностранному правительству?
Он небрежно заметил: «Сомневаюсь, что Лайн предложил бы за это что-то существенное. И вы, вероятно, тоже ничего не получите за свои хлопоты».
«Нет?» — насмешливо спросил Закен. «Не ради ответа на проблему, которую каждый генеральный штаб в мире искал пятнадцать лет? Безошибочный дальномер, который будет обнаруживать и точно наводить зенитные орудия днем, ночью или в тумане? Ваши собственные армейские инженеры работают над этим уже много лет. И, по словам Рами, местный профессор решил эту проблему с помощью чувствительного дальномера, который улавливает искровые излучения от таймера двигателя, калибрует их расстояние, высоту и скорость с помощью мгновенной триангуляции и мгновенно наводит на цель орудия, подключенные к системе. С его помощью можно обнаружить и сбить сразу же целый флот бомбардировщиков, независимо от того, видны они или нет. Это обеспечит безопасность страны, которая контролирует его, от воздушного вторжения. Только представьте, что это будет значить для Англии — знать, что она в безопасности от воздушного нападения! Миллионы сэкономлены на оборонительных воздушных флотах, и, вероятно, это определит победу или поражение в следующей войне».
«Япония, с её крупными городами, расположенными у берегов её островов, заплатит за это любую цену. Генеральные штабы всех великих держав будут яростно бороться за него, как только станет известно, что Карл Закен может передать им это изобретение».
И Вэл с тошнотворным чувством понимала, что этот человек прав. Если профессор Лонг действительно усовершенствовал подобное изобретение — а похоже, что так и было — то за него не будет слишком высокой цены. И Карл Закен, мастер шпионажа, предложит его тому, кто предложит самую высокую цену. Вероятность того, что его получит какая-нибудь другая страна, возможно, будущий враг Соединенных Штатов, была высока. В этом уединенном доме сегодня вечером решался мировой вопрос. И на кону стояли только он сам, Нэнси Фрейзер и Нора Бимиш.
Закен насмешливо посмотрел на него. «Ты не согласен?» — спросил Закен.
Вэл пожала плечами. «Возможно. Думаешь, Лонг тебе расскажет? Он не похож на человека, который выдал бы такой важный секрет в чужие руки».
Профессор Генри Лонг впервые сел и заговорил. «Нет!» — воскликнул он с негодованием. «Я не знал, что Рами собирается делать! Он сказал, что имеет дело с нашим правительством! Я не передам это другой стране! Я не…»
Закен в очередной гримасе показал свои клыкообразные резцы. «Ваши чувства заслуживают уважения, профессор. Посмотрим, что даст короткая консультация. В прошлом я очень успешно убеждал людей. Кронер, приведите его. Мы не опозорим дам, если сделаем это здесь».
Крепкий мужчина, выдававший себя за Тиллсона, без единого слова толкнул профессора к его креслу, схватил его за руку и потащил вверх. Когда маленький мужчина попытался сопротивляться, он получил удар по лицу, от которого обмяк и начал бормотать. И в таком состоянии, пока его жена пронзительно рыдала, а остальные смотрели на происходящее с ужасом и беспомощностью, профессора наполовину тащили, наполовину выносили из комнаты.
Черный Доктор медленно провел лезвием скальпеля по спутанным волоскам на левой руке. Жест был небрежным, но эффект ужасным: он поморщился и повернулся, чтобы последовать его примеру.
«Завтра я напишу Греггу и похвалю его за работу с агентами», — сказал он Вэл и Нэнси. «Жаль, что я не могу оставить вас в живых, чтобы вы рассказали ему об этом. Но миллион фунтов — это слишком большая сумма, чтобы рисковать…»
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
ГАЗОУЛОВИТЕЛЬ
Нора Бимиш бросила ядовитый взгляд на Воллонова, подошла и попыталась утешить почти истеричную миссис Лонг. На лице Нэнси, молча глядя на Вэла, отчетливо виднелись два пятна цвета. Стаббс стоял за дверью, перебирая пальцами пистолет. Воллонов сидел внутри, следя за каждым их движением. Пара у окна жалко прижалась друг к другу. А толстая негритянка начала бормотать: «О, Боже… О, Боже… О, Боже…»
Внезапно по дому раздался пронзительный крик — вопль мужчины, измученного мучениями и агонией.
Жена профессора Лонга ахнула и упала в обморок, что, пожалуй, было к лучшему, поскольку за этим последовали новые крики.
Нора Бимиш резко повернулась к Вэл, ее глаза горели огнем. «Ты ничего не можешь с этим сделать?» — воскликнула она.
Воллонов выжидающе усмехнулся.
А Вэл стоял там, опустив плечи, — воплощение уныния. «И получить пулю за попытку?» — беспомощно ответил он Норе. «Ты видела, что случилось с тем парнем внизу».
Нора сердито посмотрела на него. «Я думала, ты мужчина!»
«Вэл…» — беспомощно произнесла Нэнси.
«Это бесполезно», — жалобно сказала Вэл.
«Мы все равно умрем», — напомнила она, сжав губы.
«Возможно, они отпустят нас, если мы пообещаем отпустить их. Они могли бы нас связать…»
«О!» — презрительно воскликнула Нора.
Даже Воллонофф был тронут этим проявлением беспомощности. «Сядьте», — посоветовал он с презрительной усмешкой на губах. «В конце концов, это не так уж и опасно».
Вэл беспомощно пожал плечами и повернулся к ближайшему стулу. Медленно проходя перед Нэнси спиной к Воллоноффу, он почти неслышно произносил слова. Он даже не посмотрел на нее, чтобы оценить их воздействие.
Лицо Нэнси внезапно исказилось от беспомощной скорби. Она сунула платок и вытерла глаза, повернувшись к другому концу комнаты.
«Он нам не поможет», — плакала она. «Пойдем со мной, Нора».
Нора с изумлением посмотрела на неё, а затем быстро последовала за ней. «Не плачь, дорогая», — резко умоляла она. — «Есть выход из этой ситуации».
«Нет, его нет!» — завыла Нэнси.
Вэл видел их, когда поддвинул стул, чтобы сесть. Но мгновение спустя он услышал, как Нэнси ахнула: «Поймай меня! Я… я…»
Вэл с силой поднял стул с пола, резко развернулся и швырнул его в воздух со всей силой своего тела. Как он и планировал, вздох Нэнси на секунду привлек внимание Воллонова. Воллонов почувствовал, что происходит, — слишком поздно. Когда он резко откинул голову назад, край сиденья стула ударил его прямо в лицо. Пистолет в его руке оглушительно завыл, промахнувшись. И мгновение спустя Вэл набросился на него, ударив кулаком по падающему стулу.
Удар сотряс руку Вэла до самого плеча. Волонофф отлетел назад, потерял сознание, и пистолет выпал из его руки.
Вэл, пригнувшись, схватил Воллонова под мышки и швырнул его в дверной проем. Стаббс, вскочив в комнату в растерянном изумлении, ощутил на себе всю силу Воллонова и на мгновение застыл в замешательстве в дверном проеме.
«Вот!» — крикнула Нэнси рядом с Вэлом. Она сунула ему в руку пистолет Воллонова, который он подобрал на полу. Ее глаза сияли, а голос дрожал от бесстрашия.
«Ложись на пол!» — прошептал Вэл, сжимая револьвер. Волна уверенности захлестнула его. Его руки больше не были связаны тщетной беспомощностью. Сама мысль о том, каковы шансы против них и каковы будут последствия в случае неудачи, придала ему сил.
Револьвер навелся как раз в тот момент, когда Стаббс отбросил падающее тело Воллонова обратно в комнату и поднял автомат в руке. Оба пистолета одновременно плюнули друг на друга. Холодная, жгучая боль пронзила бок Вэла. Он понял, что в него попали. Но Стаббс резко обернулся, схватившись за раздробленный локоть. А затем скрылся из виду у двери, прежде чем Вэл успел выстрелить снова.
—
Прыжок, удар ногой, и дверь с грохотом захлопнулась. Мгновение спустя Стаббс обрушил на дверь град выстрелов. Но все они пролетели мимо, ни в кого не попав.
Все встали на ноги. Негритянка начала истошно кричать от ужаса.
«Заткнись!» — крикнул ей Вэл, а когда это не возымело эффекта, он проигнорировал её.
Он услышал, как Карл Закен крикнул в коридоре: «Что там произошло?»
А Стаббс дрожащим голосом ответил: «Он вырубил Воллонова стулом, достал пистолет и выстрелил мне в локоть! Я истеку кровью!»
«И тебе этого достаточно!» — прорычал Закен. Он перешёл на французский, проклиная Воллонова и Стаббса как невежественных дураков. «Неуклюжий поросёнок! Сукин сын!» — закричал Закен. «Следи за дверью! Не дай им выбраться! Они не смогут сбежать! Я их починю! С помощью газа!»
Нэнси и Вэл поняли слова. Остальные — нет. Маркус неуверенно спросил: «Что мы будем делать?»
«Газ!» — прошептала Нэнси Вэлу. — «На этот раз это будет не слезоточивый газ!»
«Нет, — резко согласился Вэл. — Сегодня он играет по-крупному. Он перебьёт нас всех так быстро, как только сможет».
Нэнси посмотрела на него с отчаянием. «Что же нам делать? Мы не можем выйти за эту дверь».
«Слушайте! Следите за дверью! Не тратьте патроны зря! Они нам понадобятся!»
Вэл схватила стул, подошла к большому эркеру и начала энергично раскачивать его. Стекла разбивались и падали перед ним. Несколько секунд — и окна были очищены от стекла.
—
Надвигались клубы тумана. Совсем рядом раздавалось кваканье лягушек, плескавшихся у реки. Он решил, что дом расположен почти на берегу. Он обернулся и огрызнулся на остальных:
«Выбирайтесь на крышу! Быстрее! От этого может зависеть ваша жизнь!»
Жена профессора Лонга все еще лежала без сознания в кресле. Вэл поднял ее и подошел к окну. Ему пришлось немного подождать, пока Маркус, его подруга и двое негров пробирались внутрь, не обращая внимания на острые края стекла. Никто из них не стал ему помогать. Вэл этого не ожидал. Их нервы были слишком потрясены ужасом. Он с трудом протащил свою ношу и грубо спустил ее на крышу. Там у нее будет хоть какая-то безопасность.
Нора Бимиш и Нэнси стояли рядом с ним, ожидая приказов. Глаза Норы тоже сияли. «Молодой человек, — воскликнула она, — я прошу прощения!»
За дверью раздался резкий французский голос Карла Закена: «Сбоку, свинья!»
«Дай мне пистолет!» — прохрипел Вэл Нэнси. Он выстрелил дважды в дверь. Не мог разглядеть, попал ли он куда-нибудь или нет.
Воллонофф зашевелился на полу прямо перед тем, как выстрелить. Звук выстрелов, казалось, вывел его из оцепенения. Он сонно поднялся. И мгновение спустя Нэнси схватила Вэла за руку и указала на дверной проем.
"Смотреть!"
Через одно из пулевых отверстий в двери вонзился блестящий острие острой иглы. Из ее конца в комнату брызнула тонкая струйка жидкости. И эта струйка растворилась в голубоватом паре, пока они смотрели на нее.
«Быстрее в окно!» — подгоняла Вэл. Он резко развернул Нэнси вокруг себя и толкнул её.
И пока он ждал, когда они пройдут в безопасное место, Вэл увидел зрелище, которое никогда не забудет. Воллонофф, шатаясь, поднялся на ноги прямо перед дверью, его взгляд был устремлен на них с ошеломленным удивлением.
«Осторожно!» — крикнула ему Вэл. «Иди сюда, быстрее!»
Вместо этого Воллонов повернулся к двери, явно намереваясь сбежать. И первая волна газа, растворяясь в воздухе, окружила его. Рука Воллонова схватила его за горло. Он задохнулся. Слишком поздно он понял, что происходит, и повернулся к окну.
Газ окутал его, словно зловещий нимб. Он пошатнулся, лицо его посинело, а глаза вылезли из орбит. Он открыл рот, чтобы закричать, но из него вырвался лишь ужасный звук удушья. Воллонофф сделал один неуверенный шаг к окну, а затем упал лицом вниз, пнул себя и замер.
Вэл выпрыгнула в окно, побледнев и потрясенная.
«Боже!» — прохрипел он Нэнси. — «Неудивительно, что стюард не мог выйти за дверь! Слезай с этой крыши, пока запах не начал проникать через окно. Кажется, достаточно одного хорошего вдоха».
—
Он оттащил жену Лонга к краю крыши. В этот момент она пришла в себя. Негр лежал на земле. Негритянка соскользнула вниз, повисла на руках, рыдая, а затем упала с небольшой высоты на землю, и её подхватил её спутник.
«Передай её мне», — приказала Вэл Нэнси.
Он спустился тем же путем. Нэнси и Нора Бимиш спустили протестующую женщину, и он поймал ее. Нэнси и Нора последовали за ними. А пока они это делали, Маркус и его подруга успешно спустились вниз. Все они были в безопасности.
«Убирайтесь с глаз долой и оставайтесь там!» — сказала Вэл Нэнси и Норе. «Хватит глупостей! Посмотрю, что смогу сделать».
Он промчался сквозь влажный туман к дому, держа пистолет в одной руке и вспышку в другой. На крыльце было тихо и спокойно. Вспышка высветила мертвое тело, лежащее там, где он его оставил. Входная дверь была закрыта.
Но как только он взглянул, дверь распахнулась изнутри, и вышел мужчина, который открывал её раньше. Вэл выстрелил в него, но промахнулся. Мужчина вскочил обратно внутрь, захлопнув дверь.
Вэл напряженно ждала, гадая, что произойдет дальше.
Оно приблизилось сзади; из тумана показались бегущие ноги и понеслись к нему. Вэл, присев на корточки, повернулась к ним лицом и с тошнотворным чувством подумала, не солгал ли Карл Закен и не вывел ли он сюда ночью еще людей.
Но тут раздался крик: «Это ты, Истон?»
Это был Грегг. И когда Вэл расслабилась и опустила пистолет, Грегг подбежал с шестью мужчинами. «Мы слышали крики, — задыхаясь, пробормотал он. — Проблемы?»
И всё, о чём Вэл могла думать в тот момент, — это глупо сказать: «Я думала, ты собираешься домой спать».
«Я подумал, что это слишком важно, чтобы оставлять вопрос открытым до утра, — сказал Грегг. — Я позвонил нескольким людям и сам отправился сюда, чтобы осмотреться и расставить их. Мы увидели вашу машину там, у ворот, и начали осматривать местность, когда услышали что-то похожее на выстрелы. А потом услышали, как вы снова стреляли здесь. Что случилось?»
«Двое из вас, обойдите и понаблюдайте там!» — приказал Вэл, прежде чем ответить. «Стреляйте в любого, кто попытается уйти. С теми, кто снаружи, все в порядке».
«Сделай это!» — поспешно приказал Грегг.
Пока двое из мужчин бежали, Вэл поспешно показала Греггу самые яркие моменты.
«Окружите этот дом!» — рявкнул Грегг своим людям. «И стреляйте на поражение. Мы загнали в угол одного из самых опасных людей в мире».
Не успел он и сказать, как в задней части дома раздались три быстрых выстрела.
Вэл бросился к входной двери, и Грегг, тоже с пистолетом в руке, бросился за ним следом. Вэл открыл дверь и осторожно заглянул внутрь. Коридор был пуст. Тело Рами лежало у подножия лестницы. Внутри дома царила тишина. Зловещая тишина. Смертельная тишина. Но пока они с Греггом смотрели внутрь, задняя дверь бесшумно распахнулась. Карл Закен, словно кошка, вскочил в коридор, держа в каждой руке по пистолету.
Он увидел их одновременно и резко поднял оба оружия.
Вэл выстрелил в него первым. Выстрелил из револьвера шквалом, так быстро, как только мог, нажимая на курок. Закен упал, стреляя беспорядочно и безуспешно. Он попытался подняться на руках, волоча за собой оружие. И снова поник. А затем резким движением слабо отбросил его в сторону.
« Точно , Истон», — слабо окликнул он, поворачивая к дверям жуткое, измученное болью лицо. — «Я же говорил Воллонову, что ты опасный человек».
И так всё закончилось. Двое других людей Закена оказались заперты в задней части дома, где, как они думали, никто не наблюдает, получили серьёзные ранения и были схвачены. Профессора Лонга нашли наверху, в одной из спален, полумёртвого от страха, а не от боли. Несколько мгновений спустя, внизу, он сунул Валу в руку свиток рисунков.
«Вот», — слабо произнес он. «Оставьте их себе. Я… я больше никогда не хочу их видеть. Я возьму за них все, что предложит правительство».
После оказания первой помощи люди Грегга уже загружали раненых в машину, которую они подвезли к дому, и тело Карла Закена повезли с собой.
Грегг говорил Норе Бимиш: «Хочешь поехать с нами обратно?»
«Чепуха!» — рявкнула Нора. «Я пойду с Нэнси и мистером Истоном. Нэнси я нужна».
На лице Нэнси появилась едва заметная, загадочная улыбка, когда она сказала: «Думаю, обо мне хорошо позаботятся, если ты хочешь пойти, Нора».
На мгновение пожилая женщина проницательно посмотрела на Нэнси. А затем тоже улыбнулась и вздохнула. «Я пойду с тобой, Джим Грегг, — сказала она. — Кажется, я все-таки старею. Нэнси сегодня не нужна мать. А тебе, Нэнси?»
Но Нэнси улыбалась Вэл и не слышала её.
Шпион-фрилансер
Х. Бедфорд-Джонс
некогда известный как «Король бульварной литературы» за свою плодовитость и популярность, написал около 1400 рассказов и примерно 80 книг под своим именем и как минимум семнадцатью псевдонимами, включая Аллана Хоквуда, Гордона Кейна и Майкла Галлистера, а также под различными названиями издательств, выпускавших книги для мальчиков и бульварную литературу. Обычно он писал от пяти до десяти тысяч слов в день, но иногда за один день создавал целую новеллу объемом в двадцать пять тысяч слов. Он был непревзойденным автором исторических приключенческих романов и всех их поджанров, включая истории о пиратах, Французском Иностранном легионе, охоте на крупную дичь, спорте, авиации и т. д., а также создал огромное количество произведений в области научной фантастики и фэнтези. Хотя сегодня о нем мало кто помнит, за исключением историков и поклонников бульварной литературы, в свое время он пользовался большим уважением и сотрудничал со всеми ведущими журналами, включая Argosy , Adventure , Blue Book , Munsey's и All-Story.
Родившись в Онтарио, Канада, Бедфорд-Джонс получил американское гражданство в 1908 году и жил преимущественно в Нью-Йорке и Калифорнии. Будучи одним из самых высокооплачиваемых писателей в Америке, даже во время Великой депрессии, он владел несколькими домами и вел экстравагантный образ жизни, ничем не омраченный своей привлекательной внешностью (его сравнивали с обаятельным Эрролом Флинном). Один из его романов, « Сад Луны» , написанный в соавторстве с Бартоном Брауном, был опубликован в шести частях в журнале «The Saturday Evening Post» (с 28 августа по 2 октября 1937 года) и послужил основой для необычной музыкальной комедии 1938 года, поставленной Басби Беркли, известным своими замысловатыми танцевальными номерами, с Пэтом О'Брайеном, Маргарет Линдсей и Джоном Пейном в главных ролях.
Герой «Шпиона-фрилансера» — Барнс, появляющийся в серии рассказов, в которых он и его коллеги борются со шпионами разных стран. Он принадлежит к неформальному объединению шпионов, не имеющему официальных связей с правительством Соединенных Штатов. Одна из многих женщин, испытывающих к нему влечение, называла его Сфинксом из-за его нежелания обсуждать свои дела, и ему нравилось это прозвище.
Статья «Независимый шпион» была впервые опубликована в номере журнала «Аргоси» от 30 марта 1935 года .
Шпион-фрилансер
Х. Бедфорд-Джонс
ГЛАВА I
НОВАЯ ИГРА
В темноте комнаты с видом на внутренний двор старого отеля «Отель дез Англе» в Ницце утреннюю тишину нарушил тихий звук. Предупредительный колокольчик, такой тонкий и серебристый, что казалось, будто это плод воображения. День за днем, ночь за ночью Мари Николя ждала этого звука.
Она быстро откинула одеяло, выскочила из постели и накинула поверх ночной рубашки мягкий халат. В руке у нее светился крошечный фонарик. Слабо отражающийся свет позволил мельком увидеть ее темные и прекрасные черты лица, ее широко раскрытые, торопливые глаза горели от волнения. Затем снова наступила темнота.
На комоде лежала большая Библия. Она открыла его; книга, склеенная и вырезанная посередине, представляла собой коробку. Из неё она достала наушники. Тонкий луч света коснулся отметины на обоях. Она вставила штекер, вдавив его в обои; круглые контакты, так отличавшиеся от американских штекеров, аккуратно вошли на место. В ушах раздался голос.
«Эти американцы — дураки. Умные янки! Я покажу тебе правду, Труксон. Я с ними всеми разобрался. Я о них всё знаю».
Волнение заставило ее сердце бешено колотиться. Она представляла себе сцену в этой комнате, всего в двух дверях от ее собственной. Говорящий был Ротстерн; полный, жизнерадостный, с золотыми зубами и блестящей лысиной. Один из самых умных секретных агентов всей Центральной Европы. Кто нанял Ротстерна? Никто точно не знал.
Его связывали с Германией, но он мог работать на нацистскую партию, лично на Гитлера, на Польшу, ныне близкого союзника Германии, или на что-либо еще.
Труксон? Да, она знала этого худого, темноволосого, дикого мужчину, этого англичанина-отступника, изгнанного из британской дипломатической службы. Вон там была комната Труксона, его и Стейси. Еще одна такая же, как Стейси, была слабой и порочной, дьявольски коварной.
Теперь она присела поближе, внимательно прислушиваясь. Диктофон работал безупречно. Она устанавливала его две недели, узнав, что Труксон всегда находится в этой же комнате, когда приезжает в город.
«Они не дураки», — прохрипел Труксон жестким, резким голосом. — «Они умны. Самый умный из них — этот парень, Барнс».
Мари Николя была в восторге от этого имени, вызвавшего невольное восхищение у этого врага.
«Барнс умрёт в течение недели», — тихо рассмеялся Ротстерн. — «Позвольте мне объяснить вам две вещи: эту американскую активность и общую ситуацию».
«К чёрту всё это», — прорычал Труксон. — «Я работаю на того, кто мне платит».
«Я вам плачу», — резко и властно произнес Ротстерн. «Послушайте. Некоторые американцы, такие как Барнс, работают на свое правительство. Идеалистичные глупцы, которые ставят себя, свой ум и деньги на службу своей стране; у них нет никакого статуса, у них нет никакой признанной связи с Вашингтоном».
«Это самозванцы, которые болтают о том, как привнести в дипломатию новые идеи, как бороться с нами здесь, в Европе, с помощью нашего собственного оружия».
В его голосе слышалось презрение, полное язвительности.
«Барнс — один из них. Он притворяется дураком, но достаточно умен; тем не менее, он в моих руках. Есть Хаттон в Вене, Морлейк в Берлине, Макгиббонс в Варшаве, Пратт в Москве, Уильямс в Лондоне, Рейли в Париже; кроме того, есть полдюжины менее важных людей, у которых нет стабильного положения. Каждый из этих людей находится под самым строгим наблюдением. Так же, как и эта девушка, Мари Николя».
«Что?» — воскликнул Труксон. «Но она же работает на Италию!»
Ротстерн рассмеялся, и от его весёлого смеха Мари Николя вздрогнула.
«Так думаете вы; так думают другие. На самом деле она одна из этих американских дилетантов, друзья мои. Она здесь, в этом же отеле; она здесь уже две недели, болеет гриппом, или, по крайней мере, так она притворяется. Она выходит из своей комнаты всего два раза в день, чтобы посидеть на солнышке во дворе. Ну, за ней ухаживают. А теперь вот ваша зарплата за следующий месяц».
Раздался шорох бумаги, когда пересчитывали банкноты.
«Вам не хочется вдаваться в подробности общей ситуации?» — с насмешкой спросил Ротстерн.
«Нет!» — воскликнул Труксон. «Возможно, мы знаем это так же хорошо, как и вы. Нас интересует только заработок денег».
«Уверяю вас, вы это заслужите. Я встречался с этим Барнсом и хорошо его знаю; он легко поддается взяткам, если с ним правильно обращаться. Но он не такой дурак, каким кажется, как вы уже убедились на собственном горьком опыте. В следующую пятницу он будет в Остенде; вы будете там раньше него, и я тоже. Моя задача — поймать его; ваша — убить. Поняли?»
«С удовольствием», — в голосе Труксона слышалась дикая нотка ненависти. «Но как?»
«Как? Раз и навсегда», — голос Ротстерна дрожал от смеха над собственной шуткой. Затем он посерьезнел. «А теперь послушайте внимательно. В следующую пятницу вечером в Остенде состоится гала-концерт «Торжественной мессы» Бетховена с участием хора и артистов из Парижа. Король будет присутствовать. Из Парижа прибудет ряд дипломатов, среди них американский посол, а также Гримальди, итальянский посол».
«Барнс собирается встретиться с американским послом и получить подписанный проект предварительного абиссинского договора».
«Абиссинский договор!» — вторил Труксон. «Вы что, с ума сошли? Штаты заключают договор с Абиссинией? Это чушь!»
—
Раздался жизнерадостный смех Ротстерна. «Ах, вы так много знаете, но так мало заботитесь о информации! Ну, неважно. В этом деле гораздо больше нюансов, чем кажется на первый взгляд. Главное, что этого человека, Барнса, нужно убить».
«Предоставьте это мне», — сказал Труксон.
«Я не могу полностью оставить это на ваше усмотрение. Мне необходимо получить от него проект договора».
«Звучит как чушь», — прорычал отступник. «Почему американский посол не передаст это по телеграфу?»
«Он так и сделал. Мы не хотим скрывать это от Вашингтона; мы лишь хотим знать его условия; поэтому мы предпочитаем перехватить оригинальный проект, который Барнс должен отвезти в Лондон для включения в дипломатическую посылку в Вашингтон. Видите ли, эти люди узнали, что у нас есть друг, внедренный в парижское посольство. Они стали осторожнее».
«Мне кажется, Ротстерн, — спокойно заметил Труксон, — что ты лжешь обо всем этом или скрываешь истинную правду. Ну, неважно. Это нас не касается».
«Вы правы, это не так», — сказал Ротстерн с оттенком резкости. «Барнс — самый опасный из этих американских дураков. Его нужно навсегда убрать, и все такое… ах! Кто-то стучит в дверь».
Тишина; невнятные звуки, бормотание голосов. Девушка, прижавшись к комоду в темноте, дрожала, но не от холода. Страх был в ее сердце, и не только за себя! Затем раздался резкий голос Ротстерна.
«Сообщение для меня! Передайте его сюда. Ах, телеграмма, да! Это… это… десять тысяч дьяволов!» Его голос дрогнул в страстном ругательстве. «Приветствую вас на нашей приятной конференции; подписано просто „Сфинкс, США“. Это что, шутка? Черт возьми, ответьте мне!»
Сфинкс! По телу девушки, присевшей на корточки, пробежал холодок. Затем она резко вздрогнула и обернулась. За дверью она увидела ступеньку. Она замерла на ней.
Она двинулась как молния. Схватив наушники, она бесшумно засунула их вместе со шнуром в фальшивую Библию и в следующее мгновение оказалась рядом с кроватью. Она замерла там, затаив дыхание.
Из-за двери послышался тихий, мягкий шорох, затем он затих. Снова послышались шаги, шаги удалялись.
—
Через мгновение она направила луч своего крошечного фонарика на дверь, а затем на пол под ней. Там лежал сложенный лист бумаги; по-видимому, это был бланк французской телеграфной почты голубоватого цвета. Она подошла к нему, подняла и развернула. Это была не телеграмма, а текст на бланке был напечатан на английском языке:
Завтра вас арестует французская полиция. В 5 утра сядьте на парижский экспресс, выйдите из поезда в Лионе, возьмите напрокат синий Renault, который будет ждать вас на восточной стороне платформы с табличкой «Сдается в аренду» на радиаторе. Он отвезет вас в Брюссель.
Единственной подписью внизу этого сообщения была красная фигурка сфинкса, проштампованная резиновым штампом. Под фигуркой были буквы «США».
Сфинкс! Только она одна знала, кто это может быть — кто это должен быть!
Внезапно она обернулась, бросилась к комоду, снова схватила наушники и прислушалась. Она уловила голос Ротстерна. «Говорю вам, французская полиция сотрудничает со мной! В этом деле Франция на нашей стороне — но не открыто. Да, идите ко мне в комнату. Я принесу вам все необходимое, и на границе не будет никаких проблем».
Дверь захлопнулась. Тишина. Девушка быстро убрала телефоны. Она посветила маленьким фонариком на наручные часы. Четыре утра. В пять будет еще темно. Если бы ей нужно было успеть на экспресс до Парижа…
Французская полиция сотрудничает с Ротстерном? Что всё это значит? Она понятия не имела. Но ей было приказано ждать здесь сообщения от Барнса. На свой страх и риск она организовала этот диктофон, эту связь с комнатой Труксона. Этот отель был ей хорошо знаком. Последние два года она путешествовала по всей Европе. И вот что-то случилось, что-то важное назревало. Война? Неизвестно. Вся Европа была рассадником интриг, соперничества; Франция и Италия противостояли друг другу.
Сфинкс! Ее мозг сотрясался от нерешительности. Она вспомнила тот день, когда назвала Барнса Сфинксом, и как озарилось его лицо. Теперь он послал Ротстерну ироничное послание, еще одно послание ей. Барнс! Да, это должен быть Барнс, это не мог быть никто другой. Почему он взял себе этот псевдоним ? Почему полиция собирается арестовать ее? У них ничего против нее не было. И все же она не могла сомневаться. Ротстерн знал все об этой небольшой группе отважных американцев, которые противостояли секретным агентам Европы. У них не будет никаких средств защиты, если они потерпят неудачу. У них не было никаких связей с Вашингтоном.
Тысяча вопросов бушевала в ее голове; она сидела с закрытыми глазами, пытаясь навести порядок в этом ментальном хаосе. Постепенно это произошло. Она должна была донести до Барнса то, что услышала, да! Теперь у нее было что-то определенное. Ротстерн знал все. Ни один из неофициальных американских агентов, этих наемников, рискующих всем ради своей страны, не был в безопасности. Ротстерн знал обо всех них. Он хвастался, что она у него в руках. Да, именно он намеревался арестовать ее. Откуда Барнс об этом знал? Вопросы снова захлестнули ее. Она снова подавила их, сломила. Теперь ничто не имело значения, кроме как выполнять приказы Сфинкса. Барнс? Ах…
Она резко оборвала фразу, встала, включила свет в комнате, предварительно закрыв окно и задернув шторы. Она огляделась. Если ей угрожала опасность со стороны полиции, она не могла забрать свои вещи. Она должна была бросить все: багаж, одежду и взять только то, что поместилось в сумочке. Никто не должен был видеть, как она уходит; что ж, с этим можно было справиться!
Дыры в обоях она аккуратно зашпаклевала; эта комната еще может пригодиться. Наушники нужно выбросить на улицу. Одежду, личные вещи — она быстро выбрала из них. Странно, что Барнс знает, что задумала французская полиция! Прошло два месяца с тех пор, как она его видела; за это время он совсем исчез из ее поля зрения.
Теперь она была в здравом уме, спокойна, насторожена. Она оставила деньги на оплату счета за отель, приложив записку с просьбой оставить ее вещи на хранение; она уехала в Ментон на несколько дней. Это могло сбить полицию с толку. Если бы только ей не пришлось покупать билет и место в поезде! Вот тут-то и заключалась опасность, если полиция будет следить за ней. Выключив свет в номере, она выскользнула в безлюдный коридор.
—
На улице ее ужаснул холодный ветер наступающего рассвета, скудный свет фонарей, пустота и отсутствие жизни. Она вышла на бульвар Гамбетта; до вокзала было еще далеко. Взглянув на наручные часы, она еще быстрее шагнула вперед. Осталось всего двадцать минут.
С гудок и мерцанием желтых огней позади прогрохотало такси, обогнало ее и проехало мимо. Она замерла, дрожа. Из открытого окна такси донесся смех: бодрый, веселый голос Толстого Ротстерна, сопровождаемый резким, нечеловеческим смехом Труксона. Она запнулась. Они направлялись к тому же поезду? Ничего не поделаешь. Она боялась Ротстерна больше, чем этого англичанина-отступника, потому что его веселье было ненормальным. Тот же поезд? Что ж, ей нужно идти дальше. У нее был приказ.
Решительная, она поспешила вперед, словно сдерживая страх перед собственным сердцем, словно изрекая ругань. В конце концов, она могла позаботиться о себе. Она была равна любому из них, как доказала и раньше. Какая глупость — позволить холодной утренней темноте угнетать ее! Смеясь, она сбросила с себя груз. Острые ощущения захватили ее. Сердце забилось быстрее от накала страстей и стремительности игры.
Она срезала путь, выехав с площади Франклина. Двое полицейских на велосипедах проехали мимо, пристально посмотрели на нее и пошли своей дорогой. Впереди открылась широкая панорама авеню Тьер и железная дорога, а вдали сверкали огни вокзала. Поезд был на месте; локомотив пыхтел, как все французские паровозы. Медлить было нельзя, если она хотела успеть на экспресс!
Внезапно впереди появился мужчина, темноволосый, худой, незнакомец. Он намеревался перехватить её. Она бросилась к сумке; её маленький пистолет выскользнул наружу. Она направилась прямо к нему. Затем, к своему изумлению, услышала своё имя.
«Мадемуазель Николя, не так ли? Верно. Ваше место жительства — всё. Поторопитесь!»
Она взяла протянутый ей конверт. Мужчина отвернулся и исчез, съёжившись в тени. Она поспешно осмотрела конверт. Да; место до Парижа, билет до Парижа. А также билет до Лиона. Она мгновенно всё поняла. Она должна была показать билет в Париж, чтобы её не выследили. В Лионе, откуда она должна была уехать, она должна была отдать свой билет, прежде чем выйти из вокзала. Ни одна француженка не отдаст билет в Париж, не пройдя и половины пути; поэтому билет в Лион был нужен, чтобы избежать комментариев.
Кто это сделал? Она затаила дыхание, переворачивая конверт в руке. На нем был штамп Сфинкса. Барнс? Нет, нет, это невозможно. Барнс хорошо ориентировался в Европе, но он был невиновен, новичком в этой игре. Должно быть, она все-таки на ложном следе.
Когда она вышла на платформу, раздались пронзительные свистки кондукторов. Она мельком увидела Труксона, высокого, худого, дикого, размахивающего рукой. Значит, Ротстерн ехал в этом же поезде!
ГЛАВА II
МАСКИРОВКА
С Альп постепенно спускался дневной свет, а Тулон был еще далеко впереди. До Лиона они доберутся только к полудню. Утро было залито солнечным светом. Мари Николя проснулась после дневного сна, потянулась, нашла рядом свою сумочку и небольшой косметичку, и ее мозг мгновенно активизировался. Она заставила себя забыть обо всех тайнах ночи, даже о темном незнакомце, который снабдил ее билетами. Теперь ей предстояло столкнуться с опасностью дня, ведь в том же поезде ехал Ротстерн.
К счастью, она больше не была ученицей в этом заведении. Она привезла с собой все необходимое.
Она зашла в гардеробную между купе, взглянула в соседнее купе и обнаружила, что оно пусто, после чего быстро принялась за работу. Она с гримасой посмотрела в зеркало на свое аккуратное, стройное лицо и фигуру, на теплую накидку и платье с улицы Виньон. Она действительно была очень мила, воплощение хорошего вкуса; что ж, это нужно изменить!
Ее копна темных волос была небрежно, неряшливо уложена. Дешевый, мускусный парфюм был щедро разбрызган по ее платью. Она намеренно порвала свою шикарную маленькую шляпку и сшила ее заново, превратив в хлипкую развалину; линии платья, ее фигура, не могли быть испорчены, но посадка платья могла быть испорчена неосторожным рывком здесь, подергиванием там. Когда она снова посмотрела в зеркало, то вздохнула.
Теперь о её лице. Броские, кричащие серьги были аккуратно закреплены, свисая почти до плеч. Умелые штрихи затемнили брови, изменили их контуры. Кожа вокруг глаз стала темнее, веки тоже потемнели; ужасная, кричащая помада, совершенно не гармонирующая с цветом её лица, изменила и испортила губы. И наконец, очки; пенсне, которые действительно сильно давили. Ещё одна гримаса, когда она оценила результат.
«Женщина с самым ужасным вкусом — неужели это вы?» — весело заметила она. «Да, это действительно вы, маленькая Мари; но кто об этом догадается? Особенно мужчина. А волосы, волосы! Это самое лучшее. Мари Николя, ты ужасный человек — и голодный!»
На всё это ушло время. Появился посыльный из вагона-ресторана, зарезервировал ей место и пошёл дальше. Она оставила свою накидку, ещё сильнее скомкала платье и отважилась выйти.
Она приехала рано; она хотела приехать пораньше. Поезд, грохотая, проносился мимо. Туристы всех мастей, много французов, но мало американцев; обменный курс в наши дни не позволял американцам ездить во Францию. К счастью, вагон-ресторан был неподалеку, и с облегчением она вошла и оказалась за столиком. Официант многозначительно обратился к ней по-английски; она, которую неизменно принимали за русскую или француженку, теперь явно была туристкой! Она ярко улыбнулась.
Затем, на мгновение, она сжалась, и пульс остановился. Позади нее появилось чье-то присутствие, раздался жизнерадостный, бодрый голос — Ротстерн. Входит с другим мужчиной.
«Да, гарсон , да, хороший завтрак!» — воскликнула она ужасно резким голосом. От её английского акцента официант вздрогнул. «Кексы и всё такое. И не забудьте мармелад, мой друг. Хорошо!»
К своему ужасу, Ротстерн остановился за соседним столиком. Затем он повернулся спиной и сел к ней спиной. Она видела блестящую лысину, подстриженные волосы, складку жира над воротником — но, слава богу, он не мог смотреть на нее! На мгновение она закрыла глаза, а затем открыла их.
Они расширились. Недоверие отразилось на ее лице и тут же исчезло. Потому что напротив Ротстерна, весело беседуя с ним, сидел Франклин. Молодой Франклин, смеющийся парень из Балтимора, последний новобранец среди фрилансеров; он должен был быть в Риме, осваиваться в этой сфере. А Ротстерн взял его с собой!
Она наблюдала за ними. Один или два раза взгляд Франклина останавливался на ней, а затем тут же отводился. Он выглядел усталым, немного изможденным, но, очевидно, был очарован Ротстерном. Большинство мужчин, которые его плохо знали, были очарованы им. Мари временами слышала голос Франклина.
«Да, немного дел в Париже. Импорт сейчас практически разрушен… осмотр достопримечательностей в Италии. Замечательное место при фашистском режиме! Нет, я не слышал никаких разговоров о войне… в винном бизнесе, да? Вы говорите на прекрасном английском, правда!»
Из обрывков разговоров девушка поняла, что они ехали в одном купе. Случайно ли это? Она сомневалась. Случайно ли она оказалась в этом поезде с Франклином? Этот вопрос поразил ее своими последствиями. Насколько далеко вперед видел и что планировал этот неизвестный Сфинкс? Вопросы, к черту вопросы! Она не смела позволить им поглотить ее и решительно отложила их в сторону.
Она должна была как-то предупредить молодого человека. Было совершенно очевидно, что он ее не узнал. Было несправедливо сталкивать его с опытным Ротстерном, который уже успел запутать парня. Пока она неспешно завтракала, ее одолевали новые вопросы: что происходит, какая игра разворачивается, и ее финальная сцена доходит до Остенде в Бельгии? Она не могла догадаться. Она изо всех сил старалась сосредоточиться на деле, на своем собственном опасном пути.
Тулон был позади них; поезд медленно продвигался на запад, к Марселю, прежде чем повернуть на север, к Авиньону и Лиону. Внезапно массивная кабина Ротстерна резко поднялась. Его голос отчетливо донесся до нее.
«Простите? Мне нужно подготовить телеграммы для отправки из Марселя. Возможно, мы встретимся снова на платформе, не так ли?»
Телеграммы, да? Толстый лис что-то затеял; да, мальчика нужно предупредить. Ротстерн, не взглянув, прошел мимо столика Мари Николя и направился в свою сторону. Девушка быстро схватила карандаш и клочок бумаги.
Я Мари Николя. Уничтожьте это. Человек, который с вами, — Ротстерн. Он знает каждого из нас. Если у вас есть какие-либо послания, берегитесь. Держитесь от меня подальше.
Вскоре Франклин встал, оплатил счет и прошел мимо столика Мари. Ее сумочка упала с края стола, когда он проходил мимо, хотя и не по его вине. Он остановился и, извинившись, наклонился. Когда он поднялся и передал ей сумочку, она незаметно сунула ему купюру в руку. Он не выдал ни малейшего удивления, пошел дальше и исчез.
Она вздохнула легче. Через мгновение она тоже расплатилась за завтрак и ушла. По дороге обратно в свое купе она внимательно осматривалась, но не увидела ни одного из мужчин; следовательно, они должны были находиться за ее вагоном, в хвосте поезда.
—
Они стремительно приближались к Марселю. Словно по волшебству, появился вокзал, и экспресс плавно остановился. Десять минут здесь. Мари открыла дверь и вышла на платформу. Вагон с газетами стоял почти напротив. Она купила парижские выпуски английских газет, пару английских журналов и снова вернулась в свое купе. Она не видела газет, кроме французских изданий, уже две недели.
Прошло несколько минут. Внезапно появился Франклин, открыв дверь купе, ведущую в коридор. Он появился внезапно, его голос резко оборвался.
«Они меня поймали. Старайся изо всех сил…»
Что-то мелькнуло в воздухе и упало ей под ноги. Конверт. Она пнула его под сиденье. Франклина уже не было; в тот же миг наружная дверь распахнулась, и вошли двое французов, типичные деловые люди. Вежливо, с многочисленными извинениями, они спросили, не могли бы они снять квартиру вместе. Она сделала вид, что не знает французского. Один объяснился на ломаном английском. Мари Николя пожала плечами, кивнула и открыла газеты. Двое французов устроились поудобнее и погрузились в разговор.
Мужчины быстро прошли мимо прохода. Бросив взгляд на платформу, она увидела там Франклина в компании нескольких элегантных джентльменов; значит, его арестовали. Паровоз свистнул, охранники захлопнули двери, поезд тронулся со станции. Арестован! Тогда Ротстерн сделал свое дело. И ее предупреждение прозвучало как раз вовремя. Слава богу, этот толстяк наконец-то получил мат!
Появился охранник, проверил билеты первого класса двух французов и ушел. Внезапно их слова донеслись до ее сознания.
«Вы видели заявление графа де Пророка, исследователя? Он только что покинул Абиссинию. Он говорит, что итальянцы сосредоточили войска в своей колонии Эритрея и готовятся захватить Абиссинию, что Франция и Англия дали согласие, что Италия спровоцировала пограничные бои. Это означает войну!»
«Фу!» — последовал ответ. «Никто ничего не знает и никому нет дела до Абиссинии. Нас должны волновать Балканы!»
«Не беспокойтесь», — сказал первый. Мари внезапно поняла, что слушает проницательного аналитика, который знает, о чём говорит. Англия, Франция, Германия не хотят войны. Россия, союзник Франции, не хочет войны. Муссолини сохранит мир, можете на это рассчитывать! Он не допустит балканского конфликта. Всё это — маска; он намерен захватить Абиссинию. Сорок лет назад там, в Адове, была уничтожена целая итальянская армия, и Иль Дуче намерен отомстить за это поражение и захватить всю страну. Как и говорит Пророк. Ещё одна Маньчжурия, мой друг!»
«Ну, вы же знаете», — сказал он, а другой рассмеялся. — «У вас нос в набережную Орсе. Но какое нам до этого дело, до Франции? Пусть Италия правит черными дикарями. Ее правление пойдет им на пользу».
— Может, выйдем в коридор покурим? — последовал ответ. — Эта англичанка наверняка будет возражать, если мы будем курить здесь…
Они вышли из купе. Мари Николя наклонилась, подняла упавший конверт и взглянула на него. Запечатанный, с адресом только Джону Барнсу. Она спрятала его под платье и надежно закрепила там булавкой.
Она вернулась к своим бумагам. Там она нашла ключ к только что услышанному разговору: конфликт на границах Абиссинии и Эритреи, обращение первой в Лигу Наций, отказ Муссолини от любого арбитража. Значит, Дуче будет поддерживать мир в Европе, чтобы иметь полную свободу действий в Абиссинии? Весьма вероятно. Она пожала плечами и отмахнулась от этого вопроса, посчитав его неинтересным.
—
Внезапно, с учащенным сердцебиением, она вспомнила, что Ротстерн сказал своим двум наемникам. Торговый договор с Абиссинией? На первый взгляд, это была полная чушь. У Соединенных Штатов там не было никакой торговли, никаких интересов. Тогда почему Ротстерн так отчаянно хотел узнать условия этого предполагаемого договора?
«Ещё больше вопросов», — сердито пробормотала она. «Забери их все, чума!»
Вернемся к газетам. Из ее уст вырвался короткий, резкий возглас; она уставилась на новостные сообщения раздутыми глазами. Морлейк в Берлине, Хаттон в Вене — их арестовали накануне вечером. Американских бизнесменов обвинили в шпионаже. И оба были членами «свободных агентов»! Ротстерн снова наносит сокрушительный удар. Почему?
Двое французов вернулись в купе, вежливо извинились и с полной уверенностью продолжили свой быстрый разговор на французском, понимая, что их попутчик ничего не понимает. Тот, кто «заглянул в набережную Орсе», объяснил своему спутнику одну деталь.
«Уверяю вас, месяц назад из Марселя вышли корабли, загруженные боеприпасами для Абиссинии! В эту страну ведет только одна железная дорога; мы ее контролируем. Разве мы позволяем оружию доходить до эфиопского императора? Тогда почему такое пренебрежение договорами? Это выглядит единичным случаем. Посмотрите. Вы увидите, что произойдет в этой стране».
Вдоль стекла двери коридора высунулась толстая фигура, заглядывавшая внутрь. Это был Ротстерн. Затем он продолжил. Мари Николя охватило чувство удушья. Французы переключились на обсуждение деловых условий. Она больше не слушала.
Экспресс двинулся на север. Сфинкс, Сфинкс! Как ни невероятно это казалось, это мог быть Барнс. По крайней мере, своей телеграммой он удивил Ротстерна и двух отступников. Казалось, он был в курсе их секретов; нет, в конце концов, это не мог быть Барнс. В глазах девушки загорелся огонек, когда она подумала о нем. Прекрасный парень, Барнс, но новичок в этом деле. Нет, это не мог быть этот таинственный Сфинкс.
Авиньон отстал; остановка была лишь короткой. Пересекая реку, она мельком увидела знаменитый Папский замок с его величественными высотами и разрушенным мостом внизу. Теперь остановок не будет до Лиона.
Главный кондуктор поезда, которого в Америке называют «проводником», появился, весь в золотой тесьме и с авторитетом, подобающим доверенному сотруднику правительства. Он подозвал двух французов наружу и там, в коридоре, посовещался с ними; много пожатий плечами, жестов, взрывных возгласов. Наконец, казалось, они пришли к согласию. Прибыл охранник и вошел, забрав их багаж. Все они исчезли в коридоре.
В поле зрения появился ещё один охранник, несший два чемодана, зонт и портативную пишущую машинку. Он затащил их внутрь и поставил на стеллажи. Девушка быстро заговорила.
«К нам кто-нибудь ещё зайдёт?»
«Да, мэмсель », — ответил он, поправляя фуражку. «Произошла перестановка, понимаете; многие пассажиры прибыли в Авиньон. Сюда переезжает джентльмен из второго класса. Это не доставит вам неудобств».
Она не могла ответить. Слова застряли у нее в горле. Потому что у двери стоял джентльмен из второго класса. Это был Ротстерн.
Он вошел, дал чаевые охраннику и сел на противоположное сиденье. На девушку он даже не взглянул. Его тяжеловесное, жизнерадостное лицо было сосредоточено на нескольких телеграммах, которые он, должно быть, получил в Авиньоне. Наконец он засунул их в карман, достал газету и начал ее просматривать.
Мари Николас сидела и читала. Она чувствовала себя подавленной; мысли были бессвязными; ее охватил ужас. Она, которая должна была быть такой бесстрашной, такой способной постоять за себя, стояла в абсолютном страхе перед этим человеком. Она могла противостоять жестокости Труксона, но золотистая улыбка Ротстерна внушала ей тревогу.
Она заметила, как на нее украдкой бросают взгляды. Что делать? Она не могла уйти, не устроив скандал, если он действительно что-то подозревал. В противном случае, лучше всего было молчать. Внезапно он слегка усмехнулся и отложил свою бумагу.
«Мадам, несомненно, туристка?» — спросил он по-английски. Девушка холодно посмотрела на него сквозь очки и вернулась к своему журналу.
«Глаз — удивительный орган, — продолжил он, снова усмехнувшись. — Когда он следит за строками текста, он движется взад и вперед, это видно в его работе. Но глаза мадам прикованы к одной точке, они не двигаются…»
«Сэр, вы намерены оскорблять?» — ледяным тоном спросила девушка.
«Тысяча извинений!» — смиренно воскликнул Ротстерн и развел руками. — «Я просто провожу время, занимаясь наблюдениями. Я философ».
Он остановился, чтобы закурить сигарету. Мари Николя почувствовала, как по спине пробежал холодный, леденящий озноб. Она знала, что произойдет; и она оказалась права.
«Исключение, — пробормотал Ротстерн, словно про себя, — может решить многое. Молодая леди пропала из своей гостиницы в Ницце. Я узнал об этом позже. Я определил, что она, должно быть, едет на каком-то поезде. Я поискал, но ничего не нашел. Я поговорил со своим другом, кондуктором. Да, молодая леди, направлявшаяся в Париж, действительно села в поезд. Очевидно, это не та, которую я ищу; тем не менее, я думаю, что это она. Одно она не может изменить — маленькую ножку. Туфли, сделанные в Америке, так заметны во Франции! Так же заметны туфли, сделанные в Англии, — но она не носит английские туфли».
—
Мари Николя на мгновение съёжилась, почувствовав, как кровь отхлынула от её лица. Затем она тихо отложила журнал и посмотрела на Ротстерна. Он встретил её взгляд, в его глазах мелькнул огонёк, а весёлый смех обнажил его золотые зубы.
«И что?» — спросил он. «Ты бы не солгал старому папе Ротштерну, да ?»
Она знала, какая мрачная, безжалостная жестокость скрывается за этим смехом. «Бесполезно пытаться тебя обмануть, не так ли?» — тихо сказала она.
«Ни капельки. Ах, теперь вы рассудительны!» — Ротстерн одарил ее лучезарным взглядом. «Почему вы сбежали из отеля в Ницце, дорогая?»
«Чтобы узнать, куда вы ушли, если вам так уж важно это знать».
Ротстерн усмехнулся. «Хорошо. Мы в компании; мы едем в Париж вместе. Ну, дорогая Мари, давайте будем откровенны и откажемся от всяких споров? Хорошо. Может быть, вы сели на этот поезд, чтобы встретиться с мистером Франклином, да ? И каким-то образом, где-то, он дал вам то, что мне очень нужно. Может быть, вы даже предупредили его о бедном старике папе Ротстерне».
Девушка пожала плечами. «Да, знала. Но я не знала, что он был в поезде, пока не увидела вас двоих вместе. После этого у меня не было возможности с ним поговорить».
«Уклонение, да?» — Ротстерн потер свои пухлые руки — большие руки, огромные руки. Этот жест ее охватил холодом. — Очень хорошо. Вы, несомненно, читали тамошнюю газету. Вы, несомненно, видели, что случилось с бедным Франклином; достойный молодой человек, которого я не успел предупредить. Отлично. Теперь, допустим, мы друзья, да? Допустим, вы расскажете мне что-нибудь, что я хочу знать. Мы пообедаем вместе, доберемся до Парижа, друзья, и расстанемся. Я защищу вас от всего неприятного, что может случиться с бедным Франклином. Вам не помешает иметь папу Ротстерна в качестве друга, мисс Николас. Да или нет?»
«Что ты хочешь узнать?» — потребовала она. Угроза была достаточно очевидна. Ее арестуют, если она откажется. Вероятно, ее арестуют и так позже.
«Кто же этот джентльмен, который называет себя Сфинксом, США?»
Она вздрогнула, широко раскрыв глаза. «Но я не могу вам этого рассказать! Я ни в коем случае не должна вам этого рассказывать!»
Ротстерн сиял. «Цена? Всё просто. Ты останешься свободной, дорогая моя, как и должно быть. Пойдём, я вижу, ты знаешь. Скажи папе Ротстерну».
За его весёлым видом начала скрываться всё более явная угроза.
«Если я вам скажу… но нет, нет, я не могу!» — воскликнула она взволнованно. «Никто…»
Тяжеловесное лицо Ротстерна приблизилось, когда она сжалась. Казалось, он в полной мере осознавал то ужасающее воздействие, которое оказывал на нее.
«Французская полиция может быть крайне недоброй к бедному заключенному», — предположил он. «Вам бы действительно было выгодно подружиться со мной. И никто бы об этом не узнал, клянусь честью!»
«Я… я… я могу… я могу тебе доверять?» — выдохнула она, широко раскрыв глаза. «Но подожди! Я должна отправить телеграмму из Лиона».
«Тогда пообедаем вместе. Если, когда мы будем уезжать из Лиона, я почувствую, что ты меня не предашь, — я тебе скажу».
Ротстерн сияюще кивнул. «Отлично! У нас будет прекрасный обед с шампанским, дорогая. Ах, если бы я был на двадцать лет моложе! Но посмотрим. Да, ты убедишься, что доверие к папе Ротстерну окупается».
Она слегка вздрогнула, подумав о конверте, приколотом к ее платью.
ГЛАВА III
ПРЕСЛЕДОВАНИЕ И ЛОВУШКА
Джон Барнс стоял на перроне вокзала Лиона и ждал экспресса компании PLM, следовавшего на север.
На одном ухе была надета потрепанная шоферская фуражка. На другом ухе, по общепринятой практике шоферов, была засунута запасная сигарета. Большую часть тела его прикрывал грязный белый шоферский халат — французский пережиток доисторической автомобильной эпохи. В одной руке у него был бутерброд, в другой — бутылка белого вина , а в глазах пылало возбуждение.
Худой темноволосый мужчина подошел к стойке, купил сэндвич и начал его есть. Затем он отошел, на мгновение остановился рядом с Барнсом, подозрительно осматривая его сэндвич, и что-то пробормотал себе под нос.
«М. Франклина сняли с поезда в Авиньоне агенты полиции. Я только что получил сообщение».
«Прикройте выходные ворота», — пробормотал Барнс, и темноволосый мужчина удалился.
Вы должны увидеть Барнса, стоявшего там, жадно жующего и пьющего из бутылки, с грязными руками, лицом, покрытым грязью и остатками бороды. Наглый тип шофера, с забавным блеском в возбужденных глазах, сильным, жестким подбородком, склонившийся на солнце, когда он запрокинул голову, чтобы попить. И эти пронзительные, сверкающие серые глаза освещали все вокруг. Человек, играющий в величайшую игру в мире, играющий в нее на жизнь или смерть. В том числе и на свою собственную.
Предположим, чтобы представить ситуацию, что перед стойкой закусочной на Пенсильванском вокзале в Филадельфии стоит француз. За ним охотится федеральная секретная служба. Местная полиция следит за ним. У железнодорожных детективов есть его описание. И он стоит там, ест, пьет, смеется, готовый совершить самый крупный прорыв в своей карьере! Именно в такой ситуации находился Джон Барнс, ожидая.
Сэндвич закончился, он допил бутылку, передал ее обратно через прилавок, вынул сигарету из-за уха и чиркнул спичкой. На другой стороне платформы остановился поезд, идущий на юг, и повсюду толпились люди. Французская вокзальная платформа похожа на тюрьму. Чтобы войти или выйти, покупают билет; чтобы выйти из поезда, отдают железнодорожный билет. Барнс взял купленный билет и держал его наготове. Прибывал экспресс, идущий на север. Он направился к ближайшему выходу, взглянул на охранника, а затем повернулся, чтобы посмотреть.
Теперь ехал экспресс. Выехали фургоны с газетами, фургоны с вином и бутербродами; полицейские важно расхаживали взад-вперед; носильщики суетились, раскачивая ремни. Барнс неподвижно затягивался сигаретой. Экспресс быстро и бесшумно остановился. Звонили колокола, свистели свистки. Пассажиры начали лихорадочно суетиться, крича на носильщиков. Вагоны опустели, все расхаживали взад и вперед.
Появилась девушка. Барнс выбросил сигарету, натянул кепку на один глаз и напряженно стоял. Мари Николя, держа в руке телеграфный бланк, торопливо шла. Позади нее показалась полная фигура Ротстерна, настигшего ее с веселым смехом. Она резко обернулась. Ротстерн схватил ее за руку.
В мгновение ока она с силой ударила его по лицу. Ее голос пронзительно закричал на быстром французском: «Грязная свинья! Ты оскорбил бы французскую женщину — о, меня, меня, господа ! Эта мерзкая немка оскорбила бы меня…»
В одно мгновение на платформе поднялся шум. Со всех сторон на штурм налетели французы. Ротстерн, не в силах произнести ни слова, был окружен и утонул в несущейся враждебной массе людей.
Барнс повернулся к выходу, отдал билет и быстро вышел на улицу. Там, где стоял синий «Рено» с табличкой «Сдается в аренду» на радиаторе, сидел мрачный, печальный мужчина. Барнс сделал ему один быстрый жест и сел в машину. Другой развернулся и помчался прочь, скрывшись за следующим поворотом.
Из выхода выскользнула фигура Мари Николя. Одним быстрым взглядом она направилась к машине. Барнс распахнула дверь. Не раздумывая, она нырнула внутрь и захлопнула дверь за собой, полупадая на задние подушки, машина уже тронулась с места.
С резким взмахом и ревом Renault рванул прочь.
«Мсье», — раздался сзади запыхавшийся, взволнованный голос девушки. — «Вы уверены, что всё в порядке? Вы меня ждали?»
«Задержи дыхание, детка», — сказал Барнс по-английски и усмехнулся. «Пересаживайся на следующей пересадочной остановке. Работа быстрая, времени на разговоры нет».
Сзади раздался удивленный вздох, и он снова усмехнулся. Затем он приступил к делу.
Он ехал быстро и напористо пять минут, лавируя между машинами и проезжая повороты как сумасшедший. Затем он сбавил скорость. Впереди показался гараж, перед ним – большой серый родстер, а рядом с ним – тот же худой, печальный мужчина, который так поспешно уехал со станции. Барнс остановился позади родстера, на котором были английские номерные знаки.
«Вперёд, Мари!» — воскликнул он и выскочил с переднего сиденья. Быстрым движением он снял свою шапку и белую мантию. «Готов, Эремиан?»
«Совершенно верно, месье ». Худой, печальный мужчина протянул ему небольшой пакетик. «Паспорта, разрешение на въезд, всё. Вот водительское удостоверение на ваше новое имя».
«Хорошо. Я с тобой, Мари».
—
Он устроился под рулем родстера, рядом с ним Мари Николя. Машина рванула с места. Десять минут спустя они беспрепятственно проехали городской налоговый барьер. Затем Барнс глубоко вздохнул и взглянул на Мари, его серые глаза весело заблестели.
«Удалось! Клянусь, это было очень тесно, юная леди. Вы видели Франклина?»
«Да. Он передал мне письмо для тебя».
«Слава богу! Сохрани это на память. Как дела?»
Она беспомощно жестикулировала. «В полном недоумении. Совершенно в недоумении. Джон Барнс, ты совсем не тот человек, которого я знала!»
Барнс радостно и восторженно рассмеялся. «Еще бы! Но я вас благополучно вытащу из этой аварии».
«Мне это кажется безумием, — сказала она. — Я могла бы пересечь границу из Ниццы, не двигаясь на север через всю Францию».
«Ни за что», — решительно заявил Барнс. «Сегодня утром были перекрыты все дороги, все пограничные пункты на юге и востоке. В этой поездке против нас вся Франция. И Германия тоже. То, что я предсказывал нашему послу в Лондоне несколько месяцев назад, сбылось. Все наши люди либо арестованы, либо находятся под пристальным наблюдением; они разгромили нашу организацию, Мари».
«И Ротстерн это сделал. Он сам так сказал», — быстро перебила она. Затем схватила Барнса за руку. «Скажи мне! Ты Сфинкс? Ты?»
Барнс бросил на нее быстрый, пристальный взгляд, а затем снова посмотрел на дорогу.
«Да. Я так и думал, вы догадаетесь. Я услышал о перевороте Ротстерна слишком поздно. Он попытался начать все с чистого листа, и ему это почти удалось. Половина Европы его поддерживает — только ради этого случая. Через две недели буря утихнет; но сейчас мы все в полном беспорядке».
«Но почему?» — спросила она. «О чём идёт речь? Действительно ли существует Абиссинский договор?»
«Боже мой!» — Барнс бросил на неё взгляд, полный изумления. — «Как, чёрт возьми, ты это поняла? Ты просто чудо! Давай, говори. Ты чудесно сбежала с платформы. Расскажи мне об этом. Обо всём».
«Во-первых, они планируют организовать вашу встречу с послом из Парижа, когда вы поедете на тот музыкальный фестиваль в Остенде. Эта работа поручена Труксону».
Барнс вздрогнул, а затем тихо присвистнул: «Черт возьми! В парижском посольстве шпион; мы не можем его найти. Ладно, расскажи, откуда ты так много знаешь».
Смеясь, она подчинилась, довольная тем, что озадачила его, и все еще пораженная тем, что всерьез узнала в нем Сфинкса. И пока она говорила, Барнс продолжал мчаться на родстере на высокой скорости на север.
Какая же она была девушка! Ее яркая личность, ее острый ум завораживали его. Она была единственным человеком, которого он решил спасти любой ценой от этой внезапной катастрофы, обрушившейся на небольшую компанию внештатных работников. Она стоила всех остальных; не потому, что она была женщиной, или из-за каких-либо личных интересов, а потому что ее ум, ее интеллект, стоили всех остальных вместе взятых.
«Вот и всё», — заключила она. «Действительно ли это как-то связано с Абиссинией? Какое отношение мы можем иметь к этой стране, я понятия не имею».
Барнс нахмурился. «Да. Их посланник в Париже согласовал условия с нашим послом там; предварительные условия, которые будут подтверждены в Вашингтоне. Взаимно подписанный проект — это суть ситуации. Он должен быть отправлен специальным курьером, а вывезти его из Европы — это сущая мука. Почему — я не знаю. Почему Ротстерну нужны эти условия, я не знаю. Абиссиния, несомненно, надеется, что специальный договор, открывающий ее границы для нашей торговли, предотвратит действия Италии, поскольку Муссолини намерен захватить страну. Рейли должен встретиться с нами в Дижоне, если ему удастся благополучно покинуть Париж».
«Он будет знать ответ и почему Франция так внезапно поддержала позицию Ротстерна».
«Но расскажи мне о себе, о Сфинксе!» — с энтузиазмом воскликнула девушка. «Как ты отправил эти сообщения в Ниццу? Как тебе удалось, словно по волшебству, подготовить для меня эти билеты? Кто был этот мрачный, печальный человек в Лионе?»
—
«Мне почти не хочется тебе это говорить», — медленно произнес Барнс. «И все же, Мари, ты единственный человек, которому я могу доверять и который должен знать правду. Несколько недель я сидел перед кафе, ничего не делая, пока агенты Ротстерна наблюдали за мной. За это время я создал организацию, которая заменит нашу собственную. Я предвидел этот крах. Какими бы хорошими мы ни были, мы ничто по сравнению с этими двуличными крысами, которые называют себя секретными агентами».
«По-видимому, вы совершили невозможное», — сухо заметила она.
«Да, да. Все упустили из виду очень выгодную сделку. Пятнадцать лет Франция была убежищем для армян — не для тех простых торговцев, которых мы знаем дома, а для людей высшего сословия. Тот человек в Лионе — выпускник Сорбонны, Оксфорда и Женевы. Его отец был близким другом султана до войны. Человек, который дал вам билеты в Ницце, когда-то был принцем. У этих беженцев нет страны, нет цели, нет надежды. Я дал им все это».
«Один из них может меня предать; объединившись, они никогда не предают друг друга. Их объединяет кровное единство, расовая принадлежность; Америка помогла армянам, и они помнят об этом. Я же наживаюсь на последствиях прошлой истории».
Она сделала глубокий вдох; ее зрачки расширились, когда она посмотрела на его проницательный, внимательный профиль.
«Ты? Кто же ещё?»
«Никто другой — кроме тебя. Я планирую сохранить обломки нашей организации и использовать их, главным образом, как маску. Ротстерн и ему подобные никогда не будут искать за пределами нашей организации организацию второго уровня».
«Значит, вы в одиночку делаете это…»
Барнс слабо улыбнулся. «Сфинкс, дорогая моя; Сфинкс, США!»
«Кто предоставляет деньги?»
«Часть этого предоставляю я. Другие американцы тоже внесли свой вклад. У меня есть друзья, которые мне доверяют, помнят об этом и не задают вопросов».
«Ты либо полный безумец, либо гений!»
Серые глаза сверкнули на нее. «Что ты скажешь?»
«Оба. О, это чудесно, это великолепно!» — воскликнула она с восторгом. «Если бы только на этих людей можно было положиться…»
«Могу. У них есть родственники, друзья по всей Франции. Они как евреи, раса, абсолютно сплоченная и обреченная на гибель; у них безграничная изобретательность в деталях. Я даю одному из своих ключевых людей определенные инструкции; он все организует. Я могу передать ему сообщение сегодня в Париже, и оно будет доставлено самым защищенным от шпионажа способом той же ночью в Вене, Неаполе, Марселе, Петрограде — и в тот же самый момент. Видите, возможности огромны, почти безграничны».
Мысль о многом отрезвляет. «И вы понимаете, почему я к вам придиралась?» — Барнс взглянула на нее и рассмеялась. — «Любая другая женщина оплакивала бы свою одежду, свои личные вещи, все, что она потеряла. А вы — нет. Вы всегда были хорошим борцом».
«О, мы всегда можем купить еще!» — радостно воскликнула она. «Но разве вам не нужно это письмо?»
Барнс покачал головой. «Подождите, пока мы доберемся до Дижона. Это будет в зашифрованном виде; Франклину передал это армянин из Рима для доставки мне».
«Значит, вы используете коды, которые всегда можно расшифровать?»
Барнс усмехнулась. «Я использую немецкую систему кодирования, которую никогда не взламывали и никогда не взломают. С армянским комплексом она неуязвима. Вот увидите». Она пожала плечами и расслабилась на подушках.
Когда они въехали в Дижон, уже почти стемнело; Барнс не хотел приезжать при полном дневном свете. Они объехали величественный отель «Де ла Клош» и на боковой улочке, отходящей от главной улицы Рю де ла Либерте, остановились перед небольшой гостиницей, отелем «Бургундия».
«Мы стали братом и сестрой; фамилия Смит; паспорта на это имя уже готовы», — сказал Барнс. «Я возьму это письмо, если позволите. Встретимся внизу через полчаса».
Она достала письмо, которое перевернул Франклин, и они вошли в небольшую гостиницу, в вестибюле которой, как обычно, располагался маленький кабинет.
Оказавшись в своей комнате, Барнс разорвал письмо, внутри которого находился один лист бумаги. На нем были три непрерывные строки текста, напечатанного заглавными буквами.
За десять минут он свел это к «языку телеграфистов», используемому газетными корреспондентами, а затем расширил его до привычного английского. Результат был весьма однозначным:
Балканская напряженность тормозит Абиссинскую кампанию, но подготовка идет стабильно. Лига Наций будет контролировать Югославию. Авиационный флот готовится к дальнему перелету.
Муссолини когда-то отправил эскадру из двадцати с лишним кораблей через Атлантику в Америку. Он мог бы отправить флот из пятидесяти бомбардировщиков в Эритрею для борьбы с эфиопами. Ничего особенного; Франклин мог потерять это сообщение без каких-либо серьезных последствий, сердито подумал Барнс. Затем он вздрогнул от внезапной мысли. Он поднес бумагу к электрической лампочке в своей комнате. Между строками печатаемого текста, по мере нагревания бумаги, появились надписи. Он быстро переписал их, расшифровал это второе, более секретное сообщение, а затем тихонько насвистывал.
Мой брат из Марселя сообщил мне, что оттуда отчалили два бельгийских корабля, направлявшихся в Бомбей. В самом деле, в Джибути, с огромными объемами военных припасов, отправленных в Аддис-Абебу.
Там, клянусь славой, было нечто особенное!
—
Джибути был французским портом Сомалиленда, откуда по железной дороге шла железная дорога в Аддис-Абебу, столицу Абиссинии. Французы, вопреки всем условностям, разрешали провоз военных грузов. Почему? Камнем преткновения. И Мари Николя слышала разговоры об этих двух кораблях. Бельгийских кораблях; а бельгийцы поставляли инструкторов для абиссинской армии. Что-то здесь, что-то важное, если бы только удалось раздобыть ключ.
Наспех умывшись, Барнс спустился вниз и обнаружил Мари, ожидающую его в холле. Они покинули отель; он сказал ей, что они собираются поужинать в «Большой таверне» на улице де ла Гар, недалеко от железнодорожного вокзала. Рейли, если ему удастся добраться до Парижа живым, должен был встретиться с ними там около восьми.
«Конечно, встреча с ним рискованна, но это необходимо сделать», — сказал Барнс. «У него ключ ко всему этому делу. А теперь послушайте, что было в письме», — и он быстро пересказал содержание принесенного ею послания.
«Что же это значит?» — спросила она.
«Я не знаю. Это всё, что нам может сказать Рейли. Вашингтон где-то замешан; половина Европы тоже. Абиссиния беспомощна, но у неё куча денег — важный момент. Ну вот, мы здесь».
Они вошли в кафе, заняли угловой столик, расположенный в пределах видимости двери, и устроились поудобнее, чтобы утолить голод.
«Где вы оставили машину?» — спросила девушка.
«На улице удобно для быстрого отъезда. Останемся ли мы на ночь, не знаю. Зависит от Рейли и Ротстерна. Наш толстый друг не такой уж и медлительный, знаешь ли», — задумчиво добавил Барнс. «Мы рискуем, останавливаясь в отелях. К этому времени наш регистрационный талон уже в полицейском участке. Ротстерн, конечно, может принять тебя за Дижон. В любом случае, мы будем рисковать», — и пожал плечами.
«Здесь есть кто-нибудь? Кто-нибудь из ваших друзей?»
"Нет."
Начался ужин. Когда трапеза подошла к концу, а восемь часов уже прошли, Барнс становился все более и более встревоженным. Затем дверь открылась; вошел долговязый мужчина с огненно-рыжими волосами и коротко подстриженными усами и огляделся. Он увидел Барнса, который поднялся.
«Привет, старина», — сказал Рейли. «Ах! И Мари тоже, да? Рад видеть, что ты наслаждаешься жизнью. Ты недолго будешь наслаждаться ею».
Он плюхнулся на стул и быстро отдал приказ официанту, после чего тот исчез.
«Возникли проблемы с тем, чтобы сюда добраться?» — спросил Барнс.
«Ничего особенного. Я проехал на своей старой "Форде" по половине проселочных дорог Франции. Знаешь, что случилось с нашей компанией?» Барнс кивнул. Ему нравился этот бодрый, энергичный чикагец.
«Конечно. Но мы ещё не списаны со счетов. Что у тебя для меня есть? Выкладывай».
«Пожалуйста», — сказал Рейли и усмехнулся. Из-под шляпы он достал небольшой конверт. «И, кстати, вам лучше быть готовым к спешке. В десяти милях от города меня поймали. Я врезался на их машине в кювет, но теперь сеть здесь раскинута».
Барнс взял конверт и посмотрел на Мари. «Извини, товарищ; тебе придется подождать, чтобы получить новости. Не мог бы ты вернуться в отель, положить мой чемодан в машину и приехать сюда на машине?»
«Скажите сотрудникам отеля, что мы собираемся присоединиться к друзьям в отеле Hotel de la Cloche. Номера оплачены».
Быстро кивнув, девушка поднялась и улетела прочь. Рейли посмотрел ей вслед; его лицо вдруг стало изможденным и усталым.
«Отличная девчонка, — сказал он. — Мне конец. Остановлюсь здесь и позволю им меня схватить».
— Нет, — быстро ответил Барнс. — Ты пойдешь с нами. Что это такое?
Он постучал по конверту, убирая его с глаз долой.
—
«Фотокопия соглашения между Ротстерном и этим парнем Форвилем из французского Министерства иностранных дел», — резко сказал Рейли. «Она обошлась мне в тысячу долларов наличными, но я получил её неделю назад. Форвиля, конечно же, сделают козлом отпущения, если это станет достоянием общественности; французское правительство действительно за этим стоит. Вы когда-нибудь слышали об Абиссинии?»
— Один или два раза, — ответил Барнс. — Что-нибудь связанное с боеприприпасами? — Рейли усмехнулся. — Ты не такой уж и тупица, да? Верно. Вот схема — подожди.
Официант принес заказанные блюда. Рейли, сказав, что не ел с утра, с аппетитом принялся за еду. Когда официант ушел, он что-то говорил между глотками.
«В течение трёх месяцев Ротстерн, на основании этого секретного соглашения, поставлял боеприпасы в Абиссинию. Заработал на этом огромные деньги. То, что Италия собирается захватить страну, не секрет. Франция уже горько ей завидует; Германия тоже. Муссолини весь сгоревший от катастрофы в Адове сорок лет назад, и намерен отомстить. Что ж, он столкнётся с ещё одной Адовой, вот и всё. Итальянская армия будет разгромлена; его престиж никогда не восстановится. За всем этим стоит Ротстерн. Гигантская ловушка в горах».
«Понимаете? Франция становится доминирующей державой в Европе, и так далее».
«Вот это да!» — воскликнул Барнс, осознав всю серьезность ситуации. — «Какое это имеет отношение к Вашингтону? Нам плевать на Абиссинию?»
«Конечно, — проворчал Рейли, — они повесили это на посла в Париже; он считает это замечательным. Абиссинский посланник дал понять, что Америка гарантирует целостность Абиссинии; а это сплошная чушь. Но они до смерти напугали Ротстерна этим. Поэтому этот толстяк хочет узнать об этом договоре. Он думает, что мы можем помешать Италии захватить власть; это еще одна чушь. Он хочет, чтобы Италия захватила власть, обожгла пальцы и рухнула».
«Я вас понял. Какая от этой фотокопии польза?»
«Доказательства. Наш дипломатический корпус не смеет к ним прикасаться; их выкрали из французских архивов, понимаете. Но любой из нас может с ними справиться, с горячо одобрения Вашингтона. Если Муссолини их получит, у него будет доказательство того, что Франция его обманывает. Вы знали, что я передам вам приказ встретиться с Гримальди в Остенде, на нейтральной территории?»
«Нет! Мне сказали встретиться там с нашим послом и отвезти договор в Лондон».
«Всё это ерунда, брат. Конечно, ты должен это сделать, но самое главное — встретиться с Гримальди. Он лучший друг Муссолини. Мы не осмелились связаться с ним в Париже; ты можешь сделать это в Остенде. Передай ему фотокопию — при условии, что Италия не захватит Абиссинию. Если Гримальди согласится, Дуче, вероятно, будет придерживаться своего решения».
Барнс теперь видел всю ситуацию. Если Италия будет медлить, этот торговый договор может состояться, а может и нет. Вся эта работа была для аккредитованного дипломата непосильной задачей. Настоящая работа предстояла Гримальди, а не американскому послу.
«Я вас понимаю. Хотя Гримальди, возможно, с этим не согласится».
«Он так и сделает, если вы скажете ему, что Италия получит в договоре равную долю в размере 50 на 50, а также уступку на строительство железной дороги в Аддис-Абебу. Чернокожие парни, вероятно, отвергнут все это, даже если Вашингтон заключит договор, но нам следует беспокоиться. Наша цель — разгромить Ротстерна — все взаимосвязано, это умно?»
Барнс кивнул. «Какой же это грандиозный план! Он спасает независимость Абиссинии и при этом приносит выгоду всем заинтересованным сторонам. Кто это всё придумал?»
«Эти чернокожие не такие уж и глупые», — усмехнулся Рейли. «Слушай, тебе лучше сбежать! Оставь меня здесь в качестве приманки».
«Ничего не получается. Пойдемте. Мари, должно быть, уже на улице», — и Барнс подозвал официанта.
Он оплатил счет, и через мгновение мужчины вместе покинули ресторан.
Когда они вышли за дверь, из-за стола в другом конце комнаты поднялся мужчина и резко подал знак. К нему присоединились еще двое, и все трое поспешно ушли.
ГЛАВА IV
ИГРА В САМУЮ ОПАСНУЮ ИГРУ
Рейли, втиснувшись в сиденье родстера вместе с Барнсом и Мари, продолжал описывать ситуацию, пока Барнс выезжал из города.
«Видите ли, как только доказательство окажется в руках Гримальди, он схватит Ротстерна за шею. И поверьте, Муссолини хотел бы, чтобы с этой птицей покончили! Франции придется пожертвовать Ротстерном, как и Германии. Они не посмеют позволить ему даже заговорить. Это дополнительный стимул для нас. Мы ему кое-что должны. Куда вы сейчас направляетесь?»
«Труа, — сказал Барнс. — Там меня будет ждать человек с новостями, едой и всем необходимым, включая бензин. Мы доберемся туда задолго до полуночи. А потом — к бельгийской границе».
«Я не могу его пересечь», — сказал Рейли. «Лучше отпустите меня».
«Да повесится тебе!» — рявкнул Барнс. «Я как-нибудь с этим справлюсь».
Они без происшествий выехали из города, и мощный родстер начал пожирать километры шоссе, а мимо проносились холмистые пейзажи Бургундии.
«Свет позади!» — воскликнула Мари Николя.
Хотя Барнс знал эту дорогу, ночью она казалась ему странной: холмистая дорога с крутыми поворотами и слепыми виражами. Ехать было невозможно. Постепенно огни следующих за ним машин приближались.
«Похоже, ситуация затруднительная», — прокомментировал Рейли. «И эти птицы будут стрелять. Они стреляли в меня; поэтому я и сбил их с дороги».
Барнс одной рукой опустил руку, вытащил пистолет из кармана машины и положил его себе на колени. «Эти вещи должны пройти», — мрачно сказал он. «Если нас поймают, вы двое выходите и сдаетесь. В худшем случае вы получите только неделю тюрьмы. Приказ, поняли?»
Минуты шли. Теперь стало совершенно очевидно, что другая машина быстрее. Барнс быстро обдумал ситуацию и принял решение. В одиночку он мог бы либо убежать, либо одержать победу над врагом, в любом случае; это были не французские полицейские, которые использовали бы пистолеты только в крайнем случае. Но с Мари в машине он не мог так легко рисковать ее жизнью.
«Будьте готовы вылезать», — коротко сказал он. Другая машина уже была рядом, ее фары слепили их своим ярким светом.
Барнс постепенно сбавил скорость. Он бежал вдоль обочины дороги, ясно давая понять, что намерен остановиться. Конечно, оставалась вероятность, что в другой машине находились только туристы или любители быстрой езды, желающие обогнать. Сзади раздался гудок, когда преследующая машина приблизилась и начала обгонять. Она подъехала вплотную, не сбавляя скорости. Затем…
Струи огня, треск лобового стекла, резкие выстрелы из пистолетов. Дикий крик Мари.
Барнса охватила слепая ярость. Все лобовое стекло перед ним разбилось вдребезги. Осколки стекла щипали ему лицо.
В мгновение ока он резко нажал на газ, схватил свой пистоль, и когда родстер с ревом помчался вслед за другой машиной, он начал стрелять. Выстрел за выстрелом, непрерывно, всегда в одно место. Внезапно до него донесся крик. Затем раздался хор голосов. Машина впереди резко свернула, съехала с дороги и с ужасным грохотом врезалась в дерево. Одна из его пуль попала в водителя.
Родстер промчался мимо. Барнс оглянулся, не увидел пламени и мрачно продолжил движение. К черту их! Они могли бы смириться с последствиями, лишь бы их машина не загорелась.
«Мари! Тебе больно?»
«Нет, нет», — выдохнула она. «Но Рейли… тебе придётся остановиться…»
Барнс сбавил скорость и вскоре остановился. Как и все европейские автомобили, этот имел правостороннее рулевое управление. Таким образом, два других автомобиля служили ему прикрытием от пуль. И один из них нашел Рейли. Рыжеволосый житель Чикаго был мертв — умер мгновенно, потому что пуля пробила ему голову.
«Что же нам делать?» — воскликнула Мари, не обращая внимания на раны на руках от осколков стекла. «Мы не можем оставить его здесь».
«Нет. Ты веди машину. Я его подержу. Мы уже в пути в Труа. Я оставлю его там со своим человеком, он обо всем позаботится. Тело в любом случае нельзя отправить домой; любой, кто погиб насильственной смертью, должен оставаться похороненным во Франции. Обо всем этом можно позаботиться позже. Главное сейчас – двигаться дальше». Они продолжили.
—
Это была мрачная поездка. Барнс мысленно бежал вперед, пытаясь понять, что может скрываться за границей. Здесь же никакой опасности со стороны полиции не было. Вся французская бюрократия была погрязла в взяточничестве, коррупции и скандалах; Бельгия – это совсем другое дело. Он понимал, почему Рейли несколько дней держал эту фотокопию, несомненно, в надежде передать ее в итальянское посольство, но тщетно. Ротстерн парализовал небольшую группу американских добровольцев.
Ротстерн знал об этой фотокопии. Каким же невероятным мастером ума, кладезем информации и секретных источников должен быть этот толстяк! Он узнал об этом. Он понимал, в чем опасность. Он даже знал — или догадывался — что она предназначена для передачи Гримальди во время музыкальной экспедиции в Остенде.
Барнс озвучил свои мысли, пока Мари гнала родстер на полной скорости. Теперь вся история была у нее в голове.
«Если меня остановят, вы должны продолжать», — сказал он. «Фотокопия лежит у меня во внутреннем правом кармане пальто. Если я потерплю неудачу, вы должны завершить сделку. Поняли?»
«Да», — просто ответила она. Это одно слово говорило о многом.
«Уточните всё. Ротстерн, вероятно, знает то, чего не знаю я, — что меня выбрали для встречи с американским послом в Остенде, чтобы я доставил этот договор в Лондон, где его можно будет отправить дипломатической почтой без риска. Эта договоренность, конечно, лишь маска. Я должен встретиться с Гримальди, или кто-то другой, с этой фотокопией и заключить сделку. И Ротстерн, безусловно, знает о фотокопии».
«Но ведь вам предстоит встреча и с американским послом?»
«Естественно. Это можно сделать достаточно открыто, без риска. Вероятно, в следующую пятницу на этом музыкальном мероприятии соберётся целая дипломатическая группа. Кстати, это напомнило мне — мне нужно договориться о билетах. Мероприятие, конечно же, состоится в Курсаале; это большая концертная площадка в Остенде. Мой человек в Труа этим займется».
«Вы собираетесь объяснить мне этот код?»
«Да. Как только у нас появится свободный час. За границей».
«Может, перейдём?»
"Мы должны."
Наконец, Труа показался на горизонте, и ужасная поездка подошла к концу, а бедный Рейли обрел покой. Это произошло на тихой улочке за отелем «Терминус», где полный седовласый мужчина со своими двумя сыновьями обо всем позаботились. Он положил в родстер корзину с едой и вином, и когда Барнс представил девушке свое труднопроизносимое имя, он поклонился ей, как придворный.
« Мадемуазель , для меня это большая честь. Перед вами всего лишь чертовски грязный армянин, как меня называли в Итоне в юности; однако, у нас, армян, тоже могут быть свои преимущества, не так ли? Вот, мистер Барнс, телеграммы. Боюсь, одна из них доставит вам грусть».
Они поехали дальше, Мари села за руль, а Барнс рассматривал телеграммы.
«Полагаю, — спросила она, — этот мужчина был принцем или кем-то вроде того?»
«А? О, совсем нет», — сказал Барнс. «Он был мультимиллионером еще до войны. Посмотрите! Макгиббонс погиб сегодня в Варшаве. В автомобильной аварии».
«Макгиббонс?» — с тревогой повторила она. «Сэнди Макгиббонс? О…»
«Именно; один из наших лучших людей. Несчастный случай? Ни за что». Голос Барнса был мрачным. «Теперь дело дошло до убийства. Польша, помнишь, — близкий союзник Германии в новом союзе. Другие новости тоже не очень хорошие. Труксон сегодня улетел из Ниццы и приземлился в Париже днем, самолетом; Стейси была с ним. Ротстерн поехал тем же поездом из Лиона в Париж. Видимо, бросил тебя из-за плохой работы. Как только мы выедем из города, я поведу машину. Устал?»
«Ни капельки», — храбро солгала она.
Труа отстал.
Перекус в дороге, горячий кофе и немного коньяка из корзины с едой, сделали холодную ночь совсем другой. Запасной бензин лежал в багажном отделении; позже они заправили бак. Утренние часы были безумной, неистовой гонкой; на рассвете они уже мчались вперед, а Мари свернулась калачиком и спала. Наконец, в рассвет, в золотом утреннем свете, они подъехали к пограничному пункту Дуана, и Барнс ловко передал таможеннику тысячефрановую купюру в пачке сигарет.
Через десять минут они беспрепятственно оказались в Бельгии; даже разбитое лобовое стекло не вызвало никаких подозрений.
«И что теперь?» — спросила девочка.
«Вперед, в город Монс. Потом отель; сон; отдых; купим все необходимое. Не торопимся», — и Барнс весело рассмеялся. «Сегодня среда. Остановимся здесь до утра, заменим лобовое стекло и завтра поедем в Остенде. Товарищ, мы это сделали!»
«За это придется заплатить», — пробормотала она. Барнс потерял свою жизнерадостность; его лицо помрачнело.
«Хорошо. Позвольте мне кое-что сказать: когда я борюсь с огнём огнём, я не использую воду. Ротстерн убил Рейли и Макгиббонса, и это стало для него смертным приговором. Можете выйти из моей игры, если она вам не нравится. Предупреждаю!»
Она вгляделась в его суровые, сильные черты лица, в которых читалась дикая решимость, и кивнула. Ответила она сдержанно и тихо.
«Ты уже не тот, что был раньше; совсем другой. Ты становишься сильнее, если не лучше. Ты далеко пойдешь. А я иду за тобой следом, спасибо».
—
«Молодец. Знаешь, у меня есть за что бороться; у нас обеих есть», — внезапно выпалила Барнс, охваченная глубоким чувством. «Дома эти неопытные университетские розововолосые, эти агитаторы, эти проклятые коммунисты, которые никогда не слышали о патриотизме, говорят, что у американцев нет дела, не за что бороться, нет причин любить свою страну. Посмотрим. Клянусь Богом, я принесу это домой этим крысам-убийцам! Эта организация теперь моя. Я буду использовать её по-своему. А всех остальных — повесить!»
«Молодец!» — раздался ее низкий, живой, насыщенный голос. «Ты не боишься действовать; правильно это или нет, ты действуешь. Большинство мужчин сейчас так не делают. Они боятся совершать ошибки, боятся, что кто-то их упрекнет. Ужас!»
«И позволь мне сказать тебе одну вещь, — сказал Барнс, постукивая её по колену. — Твой отчёт о том разговоре в отеле в Ницце — девочка, это очень важно! Это изменит всё, все мои планы. Это многое мне покажет. Мы не будем сейчас об этом говорить, потому что у меня мозги отключились. Кстати, возьми эту фотокопию, ладно? Прикрепи её под платье и носи с собой; так мне будет спокойнее».
«Хорошо, мистер Сфинкс», — сказала она, улыбаясь, и драгоценная вещь перешла под её опеку.
Наконец, к середине утра, перед ними открылся вид на гору Монс. Через десять минут после их прибытия Барнс уже спал. На данный момент все заботы и тревоги остались позади.
В тот же вечер, после того как Барнс отправил пачку телеграмм, они вместе сходили в кино, наслаждаясь приятным расслаблением и безопасностью. Затем последовал хороший ночной сон. С наступлением утра они отправились в путь, неторопливо проезжая по плодородным бельгийским полям. Этот безумный и неистовый полет на север был словно кошмарный сон, наконец-то закончившийся.
Не доехав до Остенде, они остановились на ужин, чтобы отсрочить прибытие до наступления темноты. Мари Николя, получив открытку, потребовала перьевую ручку.
«У меня нет», — сказал Барнс. Она посмотрела на него пустым взглядом.
«Но ведь у тебя есть! Что это прикреплёно к карману жилета?»
Барнс хмыкнула, достала ручку, о которой говорила, и положила её обратно.
«Это, — сказал он, — небольшое улучшение моей собственной игры в салонную игрушку. Официант! Что ж, Мари, завтра вечером либо ты, либо я должны будем слушать мессу Бетховена и обсуждать дела с Гримальди. Кстати , я поручил всем своим агентам, что ты — мой заместитель».
«О! Но… вы же знаете, что вы так и не объяснили этот шифр?»
Барнс присвистнул. «Хорошо! Тогда позже. Это займет время. Отправь свою открытку, и мы отправимся в путь».
—
Перед ними открылся Остенде, сверкающий атлантический город на бельгийском побережье. Остенде — дешевый и показной, обшарпанный годами и населенный британскими туристами. Барнс, как обычно, избежал больших отелей и остановился перед небольшой и неприметной гостиницей в полуквартале от «набережной», как ее назвали бы в Америке.
«Вот он, бельгийский лев!» — весело воскликнул он. — «Заслужил недорогой, неприметный и небольшой трактир. Как только найдем номера, не могли бы вы выгнать меня и найти мне стенографистку?»
«Я одна из них», — сказала она.
«Мне нужен человек, который сможет переводить с английского или французского на итальянский, чего я не знаю».
«Я прекрасно говорю по-итальянски».
Барнс расхохотался. «Отлично! Мы обойдёмся без стенографистки».
Они сняли комнаты на том же этаже. Через полчаса Барнс закончил диктовку. Он взял фотокопию, которую попросил у Мари.
«Разве не глупо иметь только один из них?» — спросила она.
«Именно так», — и серые глаза сверкнули на нее. «Сейчас я пойду найду одного из своих людей и закажу изготовление еще одного. Тогда у каждого из нас будет по одному. Я решил, что все переговоры с Гримальди будете вести вы».
«Что?» — Ее взгляд расширился, когда она посмотрела на него. — «Но ты же…»
«Я сброшу Труксона со следа. Представление начинается завтра в восемь вечера. В семь сюда доставят два билета: два места рядом с Гримальди, его женой и секретарем. Возьмите их и идите, если ничего не случится, что вам помешает. Если я не явлюсь, рядом с вами будет пустое место».
«Сделайте дополнительную копию этой диктовки и оставьте её для меня на стойке регистрации в отеле, если не увидите меня утром. Возьмите свою копию с собой. Сначала — содержимое фотокопии; передайте её Гримальди, и он сразу же обратит на неё внимание. Затем сообщите ему условия, на которых он может получить фотокопию — вторую диктовку. Если он подпишет их, передайте ему фотокопию, и игра окончена».
«Но ты…»
«Что? Ты всю жизнь повторяешь эти два слова?» — потребовал Барнс. «А мне нужно встретиться с американским послом днем, позволить Труксону и, возможно, Ротстерну следить за мной и, может быть, подкупить меня».
«Кто знает? Если ты будешь спать, когда я вернусь, я просуну фотокопию под твою дверь».
— Я пыталась вам сказать, — возразила она, — что нельзя сделать копию ночью.
Барнс посмотрел на нее, приподняв брови.
— Можете также сказать мне, — возразил он, — что невозможно по глазам мертвеца составить представление о его убийце. В обоих случаях вы ошибаетесь — это совершенно противоречит общепринятому мнению. Я подойду к этому вопросу с научной точки зрения в следующий раз, когда мы найдем убитого человека без каких-либо улик, указывающих на его убийцу. А пока, дорогая, наслаждайтесь жизнью, держитесь подальше от улиц и не разговаривайте с незнакомыми людьми. До свидания !
Он ушел с ухмылкой, оставив ее в полусердитом, полурастерянном состоянии.
Час спустя, после долгой беседы с худым темноволосым мужчиной, чья витрина с диковинками носила поразительное название «Джисмардахоссян», Барнс отправился в один из крупнейших отелей Остенде. На самом деле, это был отель с необычным названием «Вкусный». Здесь он заметно раскрыл себя в вестибюле, зарегистрировался, снял номер, отправился в свою комнату и лег спать.
«В любом случае, она справится с Гримальди лучше, чем я», — весело подумал он, выключая свет. «А ведь я — та птица, которую все хотят поймать. Так что, если повезет и я убью одного, я, вероятно, убью двух зайцевых и докажу, что рука быстрее глаза. Удачной охоты завтра, Ротстерн — будь проклято твое черное сердце!»
Когда Мари Николас проснулась на следующее утро, она обнаружила под дверью конверт. В конверте находилась фотокопия. На конверте был резиновый штамп «Сфинкс, США». Но в тот день она ничего не видела о Барнсе.
ГЛАВА V
СТРАННЫЙ ВНЕЗАПНЫЙ КОНЕЦ
В пятницу в три часа дня Барнса провели в гости к американскому послу во Франции, который по странному совпадению тоже остановился в отеле Delicious. Дипломат выглядел обеспокоенным, и он действительно был обеспокоен.
«Барнс, этому проклятому бреду должен быть положен конец!» — воскликнул он недипломатичным языком крупного бизнеса. «Ваша дикая организация разгромлена. Эти европейские мошенники держат всю толпу за хвост. Рейли мертв. Макгиббонс мертв. Остальные в тюрьме. Вы должны прекратить все это представление; ему пришел конец».
«Наоборот, — спокойно ответил Барнс, — это только начало. Если вы думаете, что двух парней вроде Рейли и Макгиббонса убьют, и ничего с этим не сделают, то вы ошибаетесь. Публика, конечно, разгромлена, как я и предсказывал. Теперь я сам управляю шоу со своей собственной публикой».
Другой бросил на него пронзительный, гневный взгляд.
«Вы серьезно?»
«Абсолютно и полностью, сэр». Взгляд Барнса был ровным, как серая сталь.
«Ты дурак. Эти секретные агенты — грязные, двуличные, коварные крысы. Таким, как ты, не суждено с ними сражаться».
«Терьеры истребляют крыс, — сказал Барнс. — А я — самый чертовски хороший терьер, которого вы когда-либо видели. Завтра в это же время я смогу прогуляться по бульварам Парижа, и полиция будет снимать передо мной шляпы, вместо того чтобы пытаться меня схватить. Вот увидите».
«Ты — полный идиот. Европа находится в критическом состоянии. Никто из нас, служащих, не может нести за тебя ответственность. Если ты попадешь в беду, у тебя не будет права на апелляцию. У тебя нет никаких связей с Вашингтоном. Черт возьми, я восхищаюсь тобой всем сердцем, но…»
«Ты оставайся в посольстве, а я буду выступать на мелководье», — и Барнс усмехнулся. «Что не знаешь, то не повредит. С Мари Николя и несколькими старыми сообщниками я иду вперед; можешь предупредить об этом других назначенцев из Вашингтона. Сейчас я немного тороплюсь. Хочешь, я отнесу этот проект договора в посольство в Лондоне?»
«Да. Это чертовски важно». Посол протянул запечатанный конверт.
«Неверно; оно умрет еще до своего зарождения», — сказал Барнс. «Я кое-что об этом узнал. Этот договор — лишь прикрытие, призванное разжечь в Европе возмущение по поводу вмешательства Америки в африканские дела. Абиссиния откажется от договора, даже если мы будем беспокоиться об этом, а мы не будем».
И он ушел, оставив посла вслед за собой, хмуро оглядывающегося и обеспокоенного еще больше.
—
Барнс вышел из отеля. Он неспешно направился к пляжу, к бескрайним песчаным просторам с виллами, купальными домиками, простирающимся до массивных бетонных портовых сооружений. Он остановился у кафе, с вздохом сел и заказал «Росси». Было всего четыре часа. Он долил в стакан газированной воды, окунул ломтик лимонной цедры в кроваво-красную смесь, затем с удовольствием отпил и наблюдал за проходящей мимо толпой.
Через десять минут мимо прошла высокая, сияющая, жизнерадостная фигура, которая, увидев Барнса, замерла в изумлении, а затем подошла к его столику.
«Мой друг, мистер Барнс, из всех людей!» — сердечно воскликнул Ротстерн. — «Позвольте мне присесть».
«Почему бы и нет?» — спросил Барнс. «Вы следили за мной, да? Нет смысла врать?»
Ротстерн усмехнулся, усаживаясь и заказывая пиво. «Полагаю, нет. Нам не нужно лгать друг другу, правда ?» Он вытер лысину и улыбнулся. «Что ж, как и вы, американцы, я перейду к делу. Пойдемте, мистер Барнс, нам не нужно быть недружелюбными. Вы едете в Англию; разве немного английских денег не пригодилось бы там?»
«Немного? Нет, — коротко ответил Барнс. — А вот очень много — вполне возможно».
Ротстерн расхохотался. «Ах, вы, американцы! Ну же, друг мой. Я сделаю вам предложение», — и его голос понизился до едва слышимого. «Две тысячи английских фунтов, если вы позволите мне скопировать документ, который вы получили от американского посла. Никто никогда не узнает. Это займет десять минут».
«Ты думаешь, я продамся? Тебе?»
«Да», — равнодушно ответил Ротстерн. «Помни, мы уже встречались; тогда ты был готов взять мои деньги. Почему бы не сейчас? Наличные готовы. Нам нужно только пройти в мой отель. Почему бы нам не остаться друзьями, это будет выгодно обеим сторонам?»
Взгляд Барнса опустился. «Хм! Возможно, вы правы, Ротстерн. Если то, что я слышу, правда, то для большинства из нас, американцев, игра окончена».
«Ах, мой мальчик! С папой Ротштерном, твоим другом, кто знает? Пойдем. Допей свой напиток, пройди со мной в Гранд-отель, и через пятнадцать минут — бац! — всё кончено».
Барнс держал глаза закрытыми, скрывая в них горячее волнение. Этот человек был настолько убедителен, что его можно было бы обмануть, если бы Мари Николас не подслушала истинные намерения Ротстерна, если бы он не знал, кто виновен в смерти Рейли и Макгиббонса. Внезапно он бросил свой напиток.
«Хорошо», — решительно ответил он. — «Но я, естественно, не пойду с тобой».
«О, как вам угодно!» — Ротстерн поднялся. «Приходите через пять минут. Поднимитесь на лифте на четвертый этаж; я буду ждать вас в коридоре. До свидания!»
Он взмахнул малаккской палкой и отмахнулся. Барнс посмотрел ему вслед, прищурив глаза, холодный, непреклонный.
Пять минут спустя Барнс встал, расплатился за напитки и направился к Гранд-отелю. Жребий был брошен; он ставил на кон всё, почти в буквальном смысле. Как он и сказал послу, в этот вечер всё решалось.
У него не было ни малейших иллюзий относительно намерений Ротстерна или ловушки, которую для него расставили.
Перед ним открылся Гранд-отель с его садами и просторным лобби.
Он спокойно направился к лифтам, поднялся на машине и оставил её на указанном этаже. Ротстерн ждал его.
«Ах! Вы мудры, мой друг, очень мудры; я приветствую вас», — сказал толстяк с сердечной любезностью. «Пойдемте. У меня все готово. Вот комната…» — и, смеясь, он распахнул дверь угловой комнаты.
Барнс, слегка пожав плечами, вошел. Дверь закрылась за ним. С одной стороны стоял Труксон, с другой — похожий на крысу Стейси, у каждого в руке был пистолет.
«Здравствуйте», — воскликнул Барнс. «Почему бы не использовать пулемет? Я думал, это частное дело, Ротстерн».
«Возможно, это излишняя настойчивость — всего лишь для того, чтобы убедиться, что вы не вооружены, мой друг», — промурлыкал Ротстерн. «Вы не возражаете?»
«Ни в коем случае». Барнс поднял руки. Труксон, худощавый и свирепый на вид, шагнул вперед и быстро его обыскал.
«Итак, с этим покончено!» — воскликнул Ротстерн. «Теперь мы все будем друзьями, Стейси! Иди и приготовь для нас машину. Мистер Труксон, вы останетесь, если мистер Барнс не возражает?»
— Да, — спокойно ответил Барнс. — Наш разговор будет конфиденциальным.
«Хорошо». Ротстерн повернулся и многозначительно подмигнул Труксону. «Пройдите в соседнюю комнату и подождите. Но не забудьте оставить дверь открытой! Пойдемте, мистер Барнс, мы можем спокойно обсудить все за столом».
—
Стейси ушла с выражением разочарования на лице. Труксон, злобно нахмурившись, вошел в соседнюю комнату люкса. Ротстерн проводил свою жертву к стулу за центральным столом, а сам сел напротив.
«Теперь, — сказал он, потирая руки, — сначала проект договора. Вот, у меня уже готов лист бумаги».
«А деньги?» — холодно спросил Барнс.
«Ах, да! Конечно же, деньги». Ротстерн полез в карман и достал конверт, который передал ему. Его взгляд был жадным, возбужденным, нервным. Барнс достал запечатанный конверт, который ему дал посол, и Ротстерн схватил его, сломал печати и вытащил сложенный лист бумаги. «Ах, вот оно!»
«Конечно, — сказал Барнс. — Вы хотите это скопировать. Вот вам ручка».
Он вытащил из кармана перьевую ручку, а затем резко замер. Рука Ротстерна рванулась вперед, накрыв его пистолетом. Полное, жизнерадостное лицо внезапно стало жестоким, напряженным, смертоносным.
«Руки на стол — точно!» — воскликнул Ротстерн. «Хорошо, Труксон».
Последний появился, одарив Барнса быстрой, холодной ухмылкой.
«Итак, мой дорогой друг!» — злобно прорычал Ротстерн. — «Ты думаешь поиграть со мной, да? Думаешь взять мои деньги и уйти? Не так быстро, молодой человек. Тебе еще многому предстоит научиться. У тебя есть другие дела, которые я хочу тебе рассказать; как насчет твоей встречи с итальянским послом Гримальди? Да, я знаю об этом. Ты бессилен. Теперь ты в моих руках; договор доверен тебе. Будь осторожен, иначе я могу тебя погубить!»
«Ротстерн, ты хороший актёр, — холодно сказал Барнс. — Пытаешься меня переиграть? Пытаешься заставить меня выдать всё, что я знаю, — а потом убьёшь меня. О, не отрицай. А как насчёт твоих указаний Труксону и Стейси в тот вечер, когда ты встретился с ними в отеле в Ницце?»
Ротстерн вздрогнул. Его глаза слегка расширились. «Ах! Герр Готт! Откуда вы это знаете?» — пробормотал он сдавленным голосом.
— Неважно. Нет времени это обсуждать, — возразил Барнс. — У меня есть время только напомнить тебе кое-что, Ротстерн. Ты проклятый убийца. Ты был причастен к смерти Рейли, Макгиббонса, точно так же, как ты ожидал быть причастным к моей смерти.
«Ну и что?» Взгляд Ротстерна пронзил его, уже не весёлый, а злобный и холодный от ненависти. «И что с того?»
Барнс пожал плечами и опустил взгляд. «Я просто напоминаю вам, вот и всё. Допустим, вы всё-таки сделаете копию статьи».
И, небрежно открутив колпачок перьевой ручки, он положил её на стол. Затем откинулся на спинку стула, достал сигарету и закурил её с видом полного безразличия.
Ротстерн пристально смотрел на него, словно пытаясь понять его намерения. Затем, положив пистолет на стол, Ротстерн издал невнятный звук.
«Проклятые американские свиньи!» — медленно произнес он. «Ах, если бы только я мог, вы все бы ушли… ушли бы…»
Он тяжело сглотнул, судорожно открыл и закрыл рот, а затем откинулся на спинку стула. Из его уст вырвался тихий вздох, и он опустил подбородок на грудь.
«Боже мой!» — воскликнул Труксон. «Инсульт…»
С этими словами Труксон рванулся вперёд, схватил пистолет, сунул его в карман, а затем наклонился над сгорбленной фигурой Ротстерна. Он внезапно взглянул на Барнса, который не двигался. То, что он увидел на лице Барнса, заставило его встать.
«Ты!» — воскликнул он. «Ты дьявол…»
Его рука потянулась к карману. В мгновение ока Барнс вскочил со стула и бросился вперед — слишком поздно! Труксон понятия не имел, как использовать пистолет здесь, в отеле. В его руке выскочил гибкий «убеждающий» пистолет. Когда Барнс приблизился к нему, он ударил, ударил один раз, с молниеносной скоростью.
Барнс мгновенно упал и лежал на полу под столом, лицом к ковру, без сознания.
С презрительной руганью Труксон выпрямился, затем снова наклонился, схватил Ротстерна за плечо и потряс его. Он посмотрел вниз и увидел бумагу в руке Ротстерна. Его взгляд расширился. На бумаге был алый резиновый штамп — изображение Сфинкса.
«Так вот и всё!» — пробормотал Труксон. «Вот что… что…»
Он внезапно перевел дыхание, повернулся и направился к двери, но не дошел до нее. Вскоре Барнс пришел в себя. Он открыл глаза и лежал, уткнувшись лицом в ковер. На мгновение он замер. Его взгляд скользнул по полу. Он увидел ноги мертвого Ротстерна, а неподалеку от двери — Труксона, протянувшего руку и вцепившегося обеими руками в ковер.
Затем, не поднимаясь, Барнс постепенно отодвинулся от стола. На его щеке была тонкая струйка крови, голова распухла. Труксон не пожалел сил для этого удара. Вскоре Барнс собрался с силами, опустился на одно колено и поднялся. Он подошел к ближайшему окну и открыл его, не без труда, так как у него кружилась голова. Он повернулся и снова посмотрел на комнату.
«Итак! Он меня сбил с ног — и уложил в самое безопасное место из всех», — пробормотал он, и на мгновение на его губах появилась тонкая, жесткая улыбка, которая тут же исчезла.
Он достал из кармана конверт с банкнотами Банка Англии, который ему дал Ротстерн, и сделал жест отвращения. Он подошел к лежащему Труксону и потрогал его вялую, мертвую руку. Он вынул банкноты из конверта и сильно прижал к ним мертвые пальцы; конверт, на котором остались отпечатки его пальцев, он оставил себе. Затем он вернулся к столу, осторожно протянул руку и взял свою перьевую ручку. Он закрутил колпачок и спрятал ручку в карман.
«Казни газом, — заметил он, его голос прозвучал тихо и резко в ужасающей тишине комнаты, — по-прежнему в новинку — в Европе».
«Вот вам предупреждение, Европа!» — мрачно произнес он. «Расскажите им всем свою историю, Ротстерн; канцлерам, полиции, детективам, секретным агентам, членам кабинета министров — расскажите всю эту проклятую толпу свою историю! Они поймут, правда?»
Наклон с Мусковитом
ДЖОРДЖ БРОНСОН-ХОВАРД
Короткая, но насыщенная жизнь Джорджа Фицалана Бронсона-Говарда (1884–1922) началась с его рождения в округе Ховард, штат Мэриленд, и включала поступление в Университет Джонса Хопкинса в четырнадцать лет. После смерти матери, его убитый горем отец покончил жизнь самоубийством две недели спустя, поэтому ему пришлось пойти на работу, чтобы содержать четверых братьев и сестер. В течение следующих семи лет он работал в нескольких государственных учреждениях и журналистом в Балтиморе, Нью-Йорке, Сан-Франциско и Маниле.
Именно во время своего пребывания на Филиппинах он начал писать художественную литературу и сразу же добился успеха, продавая свои работы ведущим бульварным журналам того времени, включая Argosy , который опубликовал его первый рассказ «Создание Хейзелтона» в своем июльском номере 1903 года. Два года спустя журнал Popular опубликовал первый рассказ о Йорке Норрое, его самое успешное художественное творение. Рассказ о Норрое появлялся в каждом из следующих шести номеров, и когда они были собраны в книгу под названием «Норрой, дипломатический агент» (1907), он получил огромную финансовую выгоду.
Благодаря своему финансовому благополучию он занялся написанием пьес для театра и женился в 1907 году. Брак оказался неудачным: они расстались во время медового месяца; она утверждала, что он проводил ночи, сочиняя рассказы и статьи; их развод был официально оформлен в следующем году.
К 1907 году он написал двадцать два рассказа, но к 1910 году был опубликован только один, что обычно связывают с его наркотической зависимостью, поскольку, как говорят, он чрезмерно употреблял опиум вместе со своим главным соавтором-драматургом Уилсоном Мицнером и культурным критиком Уиллардом Хантингтоном Райтом, который впоследствии прославился и разбогател, написав детективные романы о Фило Вэнсе под псевдонимом С. С. Ван Дайн.
Он женился во второй раз на танцовщице из «Зигфилд Фоллис» и работал в Голливуде сценаристом и режиссером восьми двухсерийных фильмов о Норрое. В 1918 году он служил в Первой мировой войне, вступив в Британский санитарный корпус. По всей видимости, он получил ранения на войне и покончил жизнь самоубийством, вдохнув газ в 1922 году.
Йорк Норрой работает секретным агентом на правительство Соединенных Штатов. На первый взгляд он кажется всего лишь веселым модным франтом, но на самом деле он — высокоинтеллектуальный и преданный своему делу человек. Его приключения появились в трех книгах после дебюта: « Рабы лампы» (1917), «Черная книга» (1920) и «Капеллан дьявола» (1922).
Рассказы Бронсона-Говарда легли в основу более пятидесяти фильмов, в основном немых короткометражек, во многих из которых фигурировал Норрой, включая семь эпизодов « Опасностей секретной службы» (1917), «Дальнейших приключений Йорка Норроя» (1922), «Человека из штаб-квартиры» (1928, по мотивам «Черной книги ») и «Капеллана дьявола» (1929).
Рассказ «Немного разговора с москвичом» был впервые опубликован в майском номере журнала Popular за 1905 год ; он впервые вошёл в сборник «Норрой, дипломатический агент» (Нью-Йорк, издательство Saalfield Publishing Company, 1907).
Наклон с Мусковитом
ДЖОРДЖ БРОНСОН-ХОВАРД
ГЛАВА 1
ПИСЬМО ИЗ ПАРИЖА
Куда бы ни направлялся Йорк Норрой, сообщения, отправленные государственным секретарем, всегда следовали за ним. Они были достаточно стандартными по формулировкам, подписывались простой инициалом и отправлялись по обычным каналам отделения Western Union. Мальчик, которому было поручено доставить это конкретное сообщение, следовал за Норроем из «Метрополитен-клуба» до квартиры секретного агента на Коннектикут-авеню, а оттуда вынужденно добирался до поля для гольфа в Чеви-Чейз.
Норрой не терял времени, отвечая на эти вызовы, и это было его оправданием для появления в твидовом костюме для гольфа и коричневых туфлях, с длинным свободным сюртуком и шляпой, надвинутой на плечи. Последние два предмета одежды он снял, войдя в резиденцию секретаря, а когда его проводили в личную библиотеку, закурил одну из своих неизменных сигарет с золотым гербом и стал ждать нового дежурного. Он был вполне готов к этому, поскольку двух месяцев вынужденного безделья ему было вполне достаточно.
При входе секретаря они пожали друг другу руки, но глава Государственного департамента не сделал никаких дальнейших комментариев, лишь попросил Норроя прочитать письмо, написанное на французском языке, которое он вложил ему в руку.
«Сделано довольно плохо. Автор не француз», — заметил Норрой, бегло просмотрев книгу.
«Переведите это вслух», — скомандовал секретарь. «Я понял суть, но полагаю, что ваш французский лучше моего».
Главе Министерства иностранных дел США, Вашингтон, Соединенные Штаты Америки.
Уважаемый господин! Если вам известно, что случилось с господином Лео Гейлордом, о котором ваши газеты так много писали два года назад, вы можете узнать то, что хотите, отправив кого-нибудь в Париж и попросив его написать господину Антону Дюмерсье по адресу: Фобур Сен-Грегуар, 16. Я не могу сообщить больше по почте, так как не уполномочен это делать. Это очень серьезная ситуация для господина Гейлорда, поскольку он находится в плену у европейской державы по причинам, которые нет необходимости объяснять вам.
После получения этого письма, пожалуйста, немедленно сообщите мне телеграммой, когда ваш агент будет в Париже. С уважением,
Ваш покорный слуга,
Париж, 6 ноября н.э.
«В переведённом виде с французского на английский это примерно соответствует размеру письма», — заметил Норрой, возвращая документ секретарю.
«Так я и думал». Секретарь достал из кармана пальто несколько газетных вырезок. «Вам лучше как-нибудь их прочитать. Они вам пригодятся».
«Значит, я должен ехать в Париж?» — спросил секретный агент.
Секретарь кивнул. «Вы, конечно, знаете об этом человеке, Гейлорде. Все знают, благодаря прессе. Но есть две вещи, которые вы, как и широкая публика, не знали уже два года. Первая: куда он исчез…»
Норрой стряхнул пепел с сигареты. «Простите, если я предположу, что вы тоже ничего об этом не знаете, господин секретарь».
«Это я вам признаю. Я в курсе. Но по второму пункту я полностью осведомлен. Вы прекрасно знаете о способностях Гейлорда как изобретателя и о множестве поразительно умных устройств, которые он выпустил на рынок, сколотив на них целое состояние. Четыре года до своего исчезновения он работал над пушкой — скорострельной пушкой — огромной мощности, которая могла бы стрелять с корабля на почти невероятное расстояние в двадцать пять миль».
Норрой, казалось, вот-вот свистнет от удивления. Однако он этого не сделал, а лишь быстро отбил тонкими пальцами по столу ритмичный стук.
«Вы легко можете понять, что такое изобретение означало бы для военно-морской войны. Двадцать пять миль! Это сделало бы военно-морские флоты других стран практически бесполезными…»
«Но было ли это осуществимо на практике?» — поинтересовался Норрой.
«Этого мы не знаем. Гейлорд уехал из Соединенных Штатов, чтобы работать над этим — получил разрешение от военного министра использовать один из островов Самоанского архипелага для испытаний своего изобретения. Он отказался от любой помощи в виде квалифицированных помощников и отправился туда работать в одиночку. Два года назад он появился на Тутуиле и отправил военному министру телеграмму следующего содержания: «Завершил модель, протестировал ее, счел ее работоспособной, уничтожил. Отправляюсь в Соединенные Штаты через Европу. Нужен отдых. Приеду к вам в Вашингтон через три месяца, вероятно, используя военно-морской орудийный завод для строительства». Министр читал цитату из блокнота в руке. Он закрыл блокнот и положил его обратно в карман.
«Похоже, ему это удалось», — заметил Йорк Норрой.
«Мы снова получили от него известия из Гонконга, Каира и Вены. Следующим пунктом его остановки был Санкт-Петербург. Предполагается, что он туда так и не добрался. Газетные вырезки и отчеты детективов расскажут вам все, чего вы, возможно, не знаете, но что стало известно. Возможно, Антон Дюмерсье сможет восполнить недостающие звенья».
Норрой встал, и секретарь тоже. «Помни, Норрой, важность этого дела не имеет себе равных. Не думаю, что у нас когда-либо было дело, которое причиняло бы столько бессонных ночей, как дело Лео Гейлорда. Представь себе орудие, способное уничтожать цели на расстоянии двадцати пяти миль, находящееся в распоряжении любой европейской державы! Это означало бы господство на море — абсолютное господство. И каков был бы результат?»
Ни одному из мужчин не нужно было отвечать на вопрос. Оба прекрасно понимали смысл миссии.
«Сегодня вечером я поеду в Нью-Йорк, а завтра сяду на поезд «Лукания ». Через шесть дней вы получите от меня из Парижа».
«И помните, — прощаясь, сказал секретарь, — не жалейте средств и усилий, чтобы выведать каждую крупицу правды у Дюмерсье — или у того, кто написал это письмо».
Четкие линии вокруг рта Норроя были вескими основаниями полагать, что никаких подобных указаний не потребовалось, чтобы заставить его выложиться на полную в этом деле.
Крупный светловолосый мужчина в военной карете замер у входа в кафе отеля «Континенталь», и его взгляд блуждал по низкому залу, словно он кого-то искал. Вскоре в его глазах, в отличие от других посетителей кафе, отразилось видение богато одетого бульварного деятеля в сюртуке и высокой шляпе. Ведь в письме говорилось, что представитель Соединенных Штатов наденет в качестве бутоньерки желтую хризантему. Поскольку подобные украшения на лацканах были редкостью в Париже, господин Дюмерсье больше не колебался.
Он подошел к столу и остановился перед ним, разглядывая мужчину с хризантемой и моноклем без оправы.
— Comment vous portez-vous, мсье? — уважительно спросил он.
«Tres bien, merci, мсье», — был спокойный ответ.
«Это господин Лемер?» — неуверенно спросил светловолосый мужчина.
«Да, месье», — кратко ответил тот, кто носил монокль.
Этого было достаточно для знакомства, и двое мужчин внимательно изучали друг друга, потягивая пиво из пенящихся бутылок, которые принес гарсон по приказу того, кого называли Лемером. Разговор в основном касался погоды и недавних волнений в Сенате. По речи Дюмерсье сразу стало ясно, что он не парижанин — среднестатистический слушатель решил бы, что он из одной из затерянных провинций. У Лемера тоже был легкий акцент, который доказывал, что он не с бульваров, но который вполне мог бы быть у уроженца Лангедока или, возможно, Гаскони.
Они недолго задержались в кафе, а затем отправились в апартаменты Лемера на втором этаже отеля. По пути между ними не было лишних слов. Лемер распахнул дверь своей личной приемной и пригласил Дюмерсье войти. Дверь была заперта, и оба мужчины вошли в примыкающую спальню, при этом Лемер закрыл вторую дверь, когда они вошли.
Лемар достал из кармана письмо и передал его своему спутнику.
«Это вы написали?» — спросил он.
Другой ответил утвердительно.
«Ну?» По манере Лемера было ясно, что он рассчитывал мало чем поделиться в разговоре и не намеревался затягивать его до личной беседы.
«Я поляк, господин Лемер, — начал другой, почти извиняясь, — и я был офицером в армии Его Императорского Российского Величества. Сейчас я им не являюсь. Мне повезло остаться невредимым. Это всё, что мне нужно сказать обо мне, не так ли?»
«Если только это не касается г-на Гейлорда — да».
«Ну, господин Гейлорд находится в русской тюрьме. Он там уже два года. Это было для вас новостью, пока не пришло мое письмо, не так ли, месье?»
Другой кивнул.
«Когда он приехал, я был сержантом у Пауловских. Потом я стал офицером — но это неважно. Как я узнал то, что знаю, тоже неважно. Вкратце расскажу. Г-н Гейлорд был арестован под Москвой, и сейчас он находится в заключении всего в нескольких верстах от этого города — в крепости Василия Блаженного».
«Они не собирались долго держать г-на Гейлорда в плену. Они рассчитывали найти у него какой-нибудь эскиз или чертеж, который рассказал бы им о новой пушке, которую он изобрел. Но никаких документов ни у него, ни в его сумках и ящиках обнаружено не было. Поэтому его отвезли в Сент-Василий».
«Он мог бы быть на свободе на следующий день после ареста, если бы поделился своими идеями с г-ном Мобриковым. Но он этого не сделал. Г-н Мобриков — начальник Бюро инженерных и артиллерийских войск. Именно он знал, что г-н Гейлорд завершил работу над своим новым орудием, которое он собирался изготовить для Соединенных Штатов».
«Когда месье Гейлорд отказался рассказать ему, как это делается, он сказал месье Гейлорду, что тот должен оставаться в заключении, пока не расскажет. Таким образом, он находится в заключении уже два года, но ничего не хочет говорить».
«Три месяца назад г-н Мобриков, который также является полковником и русским дворянином — графом, — решил, что г-н Гейлорд должен рассказать все, что ему известно. Поэтому г-ну Гейлорду было приказано быть казненным, если он не расскажет».
Зубы его собеседника с диким треском сомкнулись, и он скомкал письмо в руке в бесформенную массу. Человек, назвавшийся Дюмерсье, быстро поднял голову. Его собеседник начал расправлять бумагу, а теперь медленно разрывал ее на куски.
«Продолжайте», — приказал он.
«Итак, господина Гейлорда выпороли. Знаете, что такое кнут, месье? Он длинный и имеет медные наконечники. Этим кнутом господина Гейлорда выпороли — он получил пятьдесят ударов».
«Но он не хотел говорить то, что они хотели знать. Граф тогда сказал, что каждую неделю ему будут давать кнут. Но он не отвечал. Он лишь закрыл рот, как вы сделали мгновение назад; закрыл рот и стиснул зубы. И то, что он сказал, было на вашем английском языке. Языка я не знаю, но месье Гейлорд говорил это так часто, что я тоже его выучил. „Черт возьми!“ — сказал он, только это, не больше — „Черт возьми!“»
«Что касается меня, я был глуп. Я был офицером. Я был еще и дворянином, ведь офицером не бывает, если ты дворянин. Но Польша — они хотят быть свободными. А я… но это касается меня лично, месье. Вам достаточно знать, что я решил покинуть Россию еще до того, как все устроится так, что я никогда не смогу ее покинуть».
«М. Гейлорду я понравился. Я пошёл к нему. Я сказал ему, что уезжаю из России. Тогда он мне это сказал. Я не осмелился записать, потому что знал, что меня могут обыскать, но это я узнал от него и повторял снова и снова:
«Меня избили, как собаку, и посадили в клетку, как преступника. Я люблю свою страну, но если моя страна не может мне помочь или не хочет, я должен помочь себе сам. Пока Россия ничего не знает о моем новом оружии. Через три месяца, если я не буду свободен, она узнает все».
Бумага в руках другого человека превратилась в мельчайшие обрывки. Он поднял взгляд.
«И это всё?» — спросил он.
«Все, кроме того, что если мне удастся доставить сообщение, то тот, кому я его передам, должен будет заплатить мне десять тысяч рублей, а затем получить ту же сумму от своего брата, Дугласа Гейлорда из Бирмингема, штат Алабама. Если его освободят, он сам заплатит мне еще десять тысяч».
«Что можно сказать об этом человеке, Мобрикоффе?»
«Я же вам говорил. Он дворянин и полковник армии. Он также начальник инженерных войск и артиллерийского управления. В нем кровь Романовых».
Они продолжили разговор. Тот, кто носил монокль, задавал много вопросов — наводящих на размышления, касающихся истории прошлой карьеры Мобрикоффа и всех, кто с ним был связан; его предпочтений и антипатий; его привычек и манер.
На лице задающего вопрос человека появился довольный блеск, когда выяснилось, что недостатки Мобрикоффа заключались в отношении женщин.
«Ах, да!» — сказал поляк. «Певицы Палермо . Они действительно любимицы господина Мобрикова. Одной он бросил тысячерублевую купюру. Я был там, месье, потому что танцевала девушка из моей деревни. Потом она мне рассказала. Вот именно, месье. Театральные дамы — не знаю почему — он ищет среди них себе женское общество…»
Его прервали другие поднимающиеся.
«Есть записка на пятьсот франков, господин Дюмерсье, — коротко сказал он. — Я еще с вами увижусь. Напишу вам. А пока мне нужно подумать…»
«А как же десять тысяч?»
«Всему свое время. Я должен убедиться в этом сам. Сегодня вечером я еду в Москву. Но не бойтесь. Это всего лишь инспекционная поездка. Я вернусь до конца недели. До свидания, месье » .
Он проводил его до двери, а затем сел в приемной. Несколько минут он сидел совершенно неподвижно. Затем закурил сигарету, а после этого еще много, при этом его тонкие пальцы выстукивали дьявольскую татуировку на подлокотнике кресла, в котором он сидел.
В тот вечер шестичасовой экспресс на север вез г-на Лемера, который в паспорте был указан как франко-американец; род занятий — управление театрами; место жительства — Нью-Йорк, цель визита в Москву — дела, связанные с театрами. Паспорт был подписан министром Соединенных Штатов во Франции.
В Москве г-н Лемер провел несколько дней. Он проявил туристическое любопытство к старому городу. Г-н Михайлович, управляющий кафе « Палермо», лично удовлетворил это любопытство. В его компании г-н Лемер посетил Кремль, Останкинский собор, церковь Рождества Христова и это странное архитектурное чудовище — церковь Василия Блаженного с ее лесом колоколен, украшенных геральдическими узорами, цветочными горшками и множеством гротескных фигур.
Естественно, из церкви Василия Блаженного мысли обратились к тюрьме того же святого. И они отправились туда. М. Лемер, похоже, не проявлял особого интереса к этому мрачному исправительному учреждению, поэтому они пробыли там недолго.
Когда г-н Лемер покинул Москву и г-на Михайловича, он пообещал владельцу заведения, что его певицы прибудут в течение нескольких недель. После чего г-н Михайлович довольно улыбнулся и вскоре, когда не был изрядно пьян, посовещался с бесчестным журналистом, который помогал ему в работе. Бесчестный журналист написал сонет, воспевающий красоту и пленительное обаяние некоторых английских и американских певиц, которые будут радовать жителей Китай-Города балладами, исполняемыми в очаровательном курортном городе г-на Михайловича, Палермо. Этот сонет был опубликован в московских газетах и читался дворянами и офицерами флота и морской пехоты, которые останавливались в Китай-Городе. Эти высокопоставленные лица были завсегдатаями кафе г-на Михайловича, и, следовательно, они проявили интерес.
Тем временем, как только поезд покинул владения Великого Белого Царя, господин Лемер отправил две телеграммы. Обе были зашифрованы, и немецкий телеграфист, обработавший их, нахмурился, поскольку такие сообщения не одобрялись в владениях Его Тевтонского Величества. Но тем не менее, они были отправлены.
Одно письмо было адресовано государственному секретарю с просьбой немедленно отправить мисс Аделаиду Хардести в Париж, чтобы она присоединилась к Теофилю Лемеру в отеле «Континенталь». Другое письмо было адресовано самой мисс Хардести и, возможно, заслуживает цитирования:
Секретарь сегодня отправил телеграмму с просьбой о помощи. Выберите трех самых красивых танцовщиц Манхэттена. Приведите их с собой. По поводу причин обратитесь к секретарю.
Таким образом, Эдна Фоллис, Мейбл Дюпри и Нанетт Эдмондс покинули Риальто и отправились вместе с мисс Аделаидой Хардести в Париж.
Письмо с подробным объяснением причин отправки двух телеграмм достигло государственного секретаря через Кампанию. На нем стоял парижский почтовый штемпель. В частности, в нем говорилось:
Человек, предоставивший информацию, — польский нигилист, бывший офицер русской армии. Если бы мы обратились к России в юридическом порядке, его клятва не стоила бы слова китайского дипломата. Он дискредитирован и опозорен, и сам это признает. Выдвигать серьезное обвинение против другой державы на основании заявления такого человека было бы невозможно и абсурдно. Это было бы отклонено, и в худшем случае Гейлорда, вероятно, принесли бы в жертву, а его тело поместили бы в какое-нибудь хранилище форта. Мой план, кажется, единственный осуществимый. Если он провалится, будьте уверены, я прекрасно понимаю, что не могу рассчитывать на какую-либо помощь от Соединенных Штатов — официально.
Этот текст был подписан инициалами Йорка Норроя.
ГЛАВА II
ДЕВУШКА С БРОДВЕЯ
Две недели американские певицы пели и танцевали перед придирчивой публикой, которая каждый вечер собиралась в кафе «Шантан » господина Михайловича. Кстати, их вертеные ноги, кокетливые жесты, стройные фигуры и выразительные глаза заставили одесских еврейок и грузинских красавиц, до этого столь любимых публикой, занять место, обычно называемое «лицом к стене». Даже Иветт д'Аленсон, парижанка и, следовательно, очаровательная, больше не пользовалась прежним признанием. Американские красавицы заставили её звезду померкнуть.
Американцы привезли с собой рэгтайм. В Москве рэгтайм уже слышали раньше, но не в таком исполнении, как у девушек из Риальто, и не в сопровождении танца «гу-гу» и танцев «бак-энд-винг».
Подарки от г-на Михайловича росли, и однажды, в порыве радости, он обнял г-на Лемера и нежно поцеловал его в обе щеки; это было типично для русских чувств и означало, что он относился к г-ну Лемеру как к брату. Г-н Лемер, будучи французом, должен был это оценить, но, очевидно, пребывание в Америке лишило его того внутреннего света, который одобрял бы прикосновения между людьми одного пола. В итоге г-н Михайлович едва не потерял сознание от удара кулаком г-на Лемера. Однако г-н Лемер помнил о своей роли и сдержался.
Вернувшись в раздевалки, девушки болтали между собой.
«Вот вам и нью-йоркские джонни», — фыркнула Мейбл Дюпри. — «Да они и на минуту не сравнятся с этими крутыми русскими парнями. Эй, Эди, помнишь того парня, который сидел вчера вечером во втором огороженном загоне и бросил мне жемчужный браслет? Так вот, он снова здесь сегодня вечером. Я только что выглянула из-за занавески и увидела его».
Эдна Фоллис поправила свой помпон. «Лучше оставьте новые в покое и придерживайтесь старых», — предостерегла она. «Этот капитан Виштофф…»
«Вессхофф», — возмущенно поправила Мейбл.
«Ну, в любом случае, он хороший парень. Немногие подарят вам бриллиантовую брошь, подобную той, что он вам подарил. Он разозлится сильнее семи сатанов, если вы хоть взглядом взглянете на этого парня. Я знаю…»
«Виктор?» — любезно предложила Мейбл.
«Заткнись! Ты ничего не знаешь о Викторе. Почему бы тебе не притвориться, что ты в здравом уме? Веди себя как Аделаида. Аделаида не общалась ни с какими вонючими русскими».
Третья девушка, до этого молчавшая, заговорила. «Аделаида — дура, — заметила она. — Есть такой тип, который приходит сюда каждый вечер. Присылает ей конфеты, цветы и всё такое. Я знаю, кто он. Мне сказал лейтенант Огарефф. Это граф Мобриков, и он как-то связан с царской семьёй. А Аделаида на него не обращает внимания».
«Я думаю, что Аделаида без ума от Лемера и ни на кого другого у нее нет времени. Не могу сказать, что он мне очень нравится. А вам?» — заметила мисс Фоллис.
«Нет, не знаю. Он слишком уж любит запугивать людей. Слушай, знаешь, я сомневаюсь, что он француз? Я слышал, как он позавчера разговаривал с Аделаидой в коридоре, и он говорил по-английски так же хорошо, как ты или я».
В дверь постучали, и позвали мисс Фоллис. После чего мисс Фоллис надела свое легкое пальто поверх красной юбки и, взяв трость, украшенную лентами, отправилась радовать сердца детей царя любовными мелодиями песни «У меня к тебе чувства».
Зрителей на «негритянскую песню» мисс Фоллис было предостаточно. Столы в партере, огороженные медными перилами, были заставлены мужчинами в различных мундирах царской армии: сине-черный — морской пехотинец, небесно-голубой — пехота, красный — телеграфист, оранжевый — легкая кавалерия — все они были представлены. Вид со сцены, привлекший внимание певицы, напоминал радугу. Электрические огни освещали лакированные сапоги, золотую тесьму, серебряные шпоры и звенящие мечи. Сами зрители были в основном одного класса — офицеры армии, офицеры флота, государственные служащие в той или иной форме, все в униформе и готовые бросать на сцену деньги, вымогаемые у правительства, в знак своего удовольствия от выходок выступавших перед ними.
Но в этой толпе был один человек, который сразу же привлекал внимание всех входящих. Он сидел на возвышенной платформе, почти на одном уровне со сценой, и было известно, что на этой платформе находились только высокопоставленные лица. Человек, занимавший это место, был одет в форму полковника инженерных войск и носил на груди орден Святого Николая. Этот дворянин, граф Мобриков, был известным покровителем Палермо.
Мобрикофф мало обращал внимания на мисс Фоллис, лишь нахмурившись, когда ее в четвертый раз вызвали спеть балладу о «неотъемлемом чувстве». Мисс Дюпри, выступившая после нее, также не доставила ему удовольствия, судя по хмурому выражению лица, с которым он одарил безобидного официанта, заказывая вторую бутылку вина «Поль Роже». После мисс Дюпри выступила мадам Иветт д'Аленсон, которую встретили холодно и исполнили на бис лишь однажды, и то лишь немногие из преданных поклонников.
Выходу следующей певицы предшествовали громкие аплодисменты и хлопки в ладоши, поскольку мисс Аделаида Морей, как ее называли на афише, произвела настоящий фурор среди посетителей кафе . При ее появлении Мобрикофф наклонился вперед и внимательно наблюдал за ней, в его глазах горел восхищенный огонек. После окончания ее песни он присоединился к аплодисментам и бросил на сцену маленькую коробочку. Аделаида наклонилась и поставила ее на место.
Ей пришлось несколько раз повторить свою песню, но после всего этого испытания она поспешно направилась в свою гримерную и открыла коробку. Внутри оказалась брошь в форме сердца, украшенная бриллиантами и рубинами, вокруг которой была обернута записка на французском языке. Через несколько мгновений она и месье Лемар уже беседовали, читая записку.
«Хм-хм!» — Лемэр читал это. «„Пренебрег моими ухаживаниями, отказался от подарков, умолял о встрече“ — хм-хм — „носи значок в знак согласия“». Он поднял глаза и, говоря по-английски, сказал: «Джонни одинаковы во всем мире, не так ли, Аделаида?»
Она кивнула. «Согласиться? Мне кажется, я уже достаточно его задержала».
Он задумался. «У вас в приемной есть все необходимые спиртные напитки, чтобы удовлетворить его светлость?»
«Учитывая, что вы их туда отправили, вы должны это знать. Я ни к чему из них не прикасался. Вы же знаете, как я ненавижу алкогольные напитки».
«А у вас есть… другая?»
Она презрительно посмотрела на него. «Пожалуйста, отдайте мне должное за мою дальновидность».
Он посмотрел на часы. Затем задумчиво взглянул на нее. «Знаешь, Аделаида, ты потрясающе красивая девушка?» — сказал он.
Если здоровая, округлая фигура, молочно-белая кожа с легким румяным оттенком и глубокие черные глаза составляют «потрясающую привлекательность», то месье Лемер был прав. Аделаида Хардести — или Морей — была из тех женщин, которые привлекают ум, ищущий внешнего очарования. Тонкости ее ума были незаметны для многих, поскольку она предпочитала не раскрывать их, выдавая себя за женщину, единственным желанием которой в жизни было цепляться за колесо удовольствий, пока жизнь еще длилась.
Она посмотрела на Лемера из-под своих длинных ресниц. «Это часть игры», — ответила она, не выказывая ни малейшего проявления эмоций. «Полагаю, вопрос о ваших часах — это то, на что я должна ответить. Думаю, если вы войдете в мой зал в отеле в двенадцать часов, вы увидите джентльмена в состоянии, подходящем для наших целей».
Когда он улыбнулся и по-отечески похлопал ее по плечу, в ее улыбке читалась горечь. Уйдя, после нескольких дополнительных указаний, она погрузилась в размышления. «Хороший инструмент для его целей, вот и все», — сказала она себе. Горечь исчезла, в ее шепоте осталась лишь печаль.
Когда она вышла на второй номер, на ней была булавка, которую ей бросил М. Мобриков. Глаза русского дворянина загорелись, и он заказал еще шампанского. Она наблюдала за ним, пока пела, и бросала на него несколько взглядов, стараясь при этом не выглядеть наигранно.
В одиннадцать часов дрошки графа Мобрикова стояли у узкой двери, через которую артисты выходили со сцены, а внутри, в соседней комнате, хозяин дрошек сидел, потирая ноги в сапогах, играя с мечом и с плохо скрываемым предвкушением наблюдая за дверью гримерной мисс Хардести.
Когда она появилась, одетая в шкуру тюленя, с густыми волосами, украшенными шапочкой из того же материала, он вскочил на ноги. Ее темные глаза застенчиво остановились на нем.
«Я ваш раб, мадемуазель», — сказал он по-французски с присущей русским экстравагантностью. Он взял одну из её маленьких ручек в перчатке и прижал её к своим губам.
«Почти каждую ночь в течение последних двух недель я наблюдал за тобой. Мне казалось, что ты холоден ко мне и предпочитаешь другого…»
«Спасибо, месье, — ответила она. — Но мне нужно спешить. Возможно, в другой раз…»
«Что! Неужели ты так скоро меня покинешь, раз я тебя нашел? Ах, нет, мадемуазель, ах, нет! Ты должна пойти со мной в Уламен. Там мы немного поужинаем и выпьем вина, а я буду любоваться тобой».
Она покраснела. Румянец был настоящим. Аделаида Хардести еще не окрепла к роли, которую ей поручил начальник. Этот грубый русский вызывал у нее отвращение. Она знала, что скрывается за этой лестью. Она знала о нападках на Гейлорда и о других вещах. При мысли о последнем она заставила себя выдержать это испытание.
«Если вы настаиваете, месье, — сказала она, слегка улыбаясь, — я разрешу вам пойти со мной в мой отель».
«Ах, да! Ты вознёс меня из ада на небеса. Мои дрошки ждут снаружи».
Он взял её за руку, и она позволила ему помочь ей сесть в машину. Сказав водителю пару слов, они уже мчались по снегу в направлении отеля «Англетер», где Аделаида Хардести снимала номера. Она изо всех сил старалась показать русскому, что он ей интересен, и благодаря его эгоизму её довольно тщательно продуманные попытки выглядели вполне правдоподобно. И вот перед ними высился отель. Он спустился на землю и помог ей выйти.
«А теперь, господин граф , — сказала она, отпуская его руку, — я пожелаю вам спокойной ночи и благодарю вас».
«Ты меня сейчас оставишь? Ах, нет! Пойдем в твою гостиницу. Давай поужинаем, о котором я говорил…»
Он продолжал говорить в том же духе, и вскоре она неохотно согласилась.
«У меня есть приемная, господин граф , — сказала она ему. — В ней вы можете задержаться на некоторое время, если захотите. Мне не нравится общественный зал, и еда меня тоже не интересует».
Мобриков, довольный своей мнимой победой, последовал за ней, и после того, как слуга ушел освещать комнаты, она жестом пригласила его к лифту, который поднял их на третий этаж. По коридору без ковров она провела его к тому месту, где стоял слуга, придерживая дверь ее апартаментов. Граф поклонился ей, приглашая войти, и, когда она вошла, последовал за ней.
Он не терял времени. Мужчина явно был очарован девушкой и использовал все свои прежние знания о женщинах, чтобы произвести на неё впечатление. Но он бы потерпел неудачу, даже если бы она не знала о нём того, что знала, потому что у Аделаиды Хардести были свои представления о людях, и лесть не входила в характер её идеального мужчины. Но она была актрисой слишком долго, чтобы потерпеть неудачу в какой-либо роли, как только вжилась в образ.
Вскоре после своего появления она поставила на стол несколько ликёров, и он сполна их угостил. Она подождала, пока он немного одурманится выпивкой, прежде чем подать шедевр .
«Вы слышали об американском напитке — о коктейле?» — спросила она, устремив на него свой глубокий взгляд, а ее красные губы изогнулись в улыбке, которая должна была выглядеть нежной. «Это напиток, который превосходит все остальные».
«Об этом я слышал, — ответил он. — И я не успокоюсь, пока не выпью его, ведь разве это не национальный напиток родины мадам Аделаиды?»
Она улыбнулась его высокопарным словам, естественной улыбкой, потому что теперь, когда она уже закалилась в предвкушении предстоящего дела, расточительность русского показалась ей, американке, забавной. «Вам не придется долго ждать коктейль, господин граф , — сказала она. — Я сама его для вас приготовлю».
Он уже почти сентиментален и пробормотал что-то о Гебе и нектаре Олимпа. Она взяла вермут, виски, биттер и лимон, готовя напитки на маленьком табурете, повернувшись к нему спиной. Затем она положила лед в бокалы на тонких ножках и налила отвар. В один из них она уронила что-то, что держала на ладони, и быстро разломила крошечную таблетку ложкой, энергично помешивая. Затем она поставила оба бокала на маленький поднос, тот, над которым она так долго работала, — на сторону русского.
«Вы будете пить?» — весело спросила она.
Он протянул руку и взял бокал. Она подняла свою руку, и они чокнулись.
«На глазах у мадемуазель!» — воскликнул он.
Он выпил всё до конца, демонстрируя явное удовольствие, а затем перекинул стакан через плечо. Тот упал на очаг и разбился на мелкие осколки. «Достойный конец для стакана, который выполнил свою задачу», — подумала она.
И вот настала самая сложная часть, потому что опьянение, поднимавшееся над головой русского, пробудило в нем всю доселе подавленную смелость, и, в соответствии со привычками своей расы, он занялся любовью с американкой. Сначала это было простое прижимание руки к его губам и сопровождавшиеся признаниями в любви. Она специально села на крошечный стул, чтобы он не подходил ближе.
Он был полон решимости обнять девушку. Ноги у него дрожали, голова кружилась. Из окутавшего его тумана он видел только ее глаза, сияющие в свете абажура лампы. Он поднялся на ноги, пытаясь преодолеть слабость.
«Я люблю тебя», — пробормотал он. «Я люблю тебя».
Он шагнул вперед, все еще держа ее за руку. Она поднялась. Скрытый зверь в его глазах ужаснул ее. Он протянул руки, словно желая обнять ее. Но в тот момент его охватило сильное желание отдохнуть. Он забыл о сияющих глазах.
«Я… я…» — начал он. Затем у него подкосились колени, и он, хватаясь за стол, упал вперед. Но мышцы его были неподвижны, голова скользнула по полированной поверхности, и с грохотом бутылок и стаканов фигура начальника инженерного отдела рухнула на пол.
Она стояла прямо, бледная и испуганная. Затем ее взгляд обратился к безжизненному телу мужчины. В комнате не было слышно ни звука, кроме его тяжелого дыхания.
Она посмотрела на часы. Время стремительно приближалось к двенадцати. Она села, подперев голову руками, среди обломков бутылок и стеклянной посуды, капли ликера стекали на ее платье. Она знала об этом, но ей было все равно.
Издалека донесся звон второго Царского Колокола, большого кремлевского колокола, отдающего гул полуночи. Затем раздался тихий стук в дверь. Она встала и впустила Лемара.
«Конечно, успешно?»
«Конечно», — устало ответила она. — «Он там лежит».
«Тогда я должен попросить тебя пойти в свою комнату, Аделаида», — сказал Лемар. Девушка послушалась его, оставив его наедине с мужчиной. Лемар поднял на руки обессилевшего русского и положил его на диван.
«Мне повезло, что я среднего роста для мужчины», — произнес монолог Лемер. «Действительно, очень повезло».
Прошло всего несколько мгновений, прежде чем великолепная форма была сорвана с лица М. Мобрикова. Его грабитель открыл сумку, которую нес с собой и в которой находился костюм из грубой коричневой саржи. В него он одел одурманенного офицера, затем взял форму Мобрикова и положил ее в сумку, из которой достал коричневую одежду.
«А теперь, Аделаида», — позвал он.
Девушка снова вошла. «Где ваш длинный сундук с вещами?» — спросил он.
Девушка откинула занавески в конце комнаты и показала одну из тех чудовищных вещей, которые являются испытанием для расхитителей багажа — театральный костюмер и ящик для реквизита. В длину он составлял примерно шесть футов, а в высоту — около трех. Она открыла его. Он был пуст.
«Действие препарата продлится около шести часов. В течение этого времени он будет в безопасности, но после этого… Лучше нам сейчас же его связать, Аделаида».
Он достал из той же сумки, что и раньше, прочную манильскую веревку, и крепко связал руки и ноги графа Мобрикова. В рот русскому вставили кляп и туго завязали ему голову. Лемер поднял связанное тело и поместил его в багажник.
«Вы просверлили вентиляционные отверстия?» — спросил он.
«С каждой стороны их по четыре, а сверху десять. Ему не грозит удушье», — ответила она.
Лемар выпрямил колени пленника.
«Сейчас нужно лишь положить туда достаточно одежды, чтобы он не качался из стороны в сторону», — сказал он. «Советую вам запереть багажник на ночь, потому что утром он придет в себя».
Затем он повернулся, чтобы уйти, но она схватила его за руку.
«Неужели вы не можете сказать ни слова похвалы?» — спросила она прерывистым голосом.
Он пристально посмотрел на неё. «Слишком много похвалы, Аделаида, чтобы выразить её словами. Я знаю, как это неприятно тебе. Ты храбрая девочка!» Он похлопал её по плечу по-старому. «Но помни, что этот человек сделал. Он заслуживает большего, чем несколько дней судорог в конечностях».
Она постаралась сохранять спокойствие. «У вас всё получится?» — дрожащим голосом спросила она.
«Нет причин, по которым я не должен быть на вашем месте», — ответил он. «Я рассчитываю на то, что вы выполните свою часть работы, понимаете? И я знаю, что вы это сделаете. Спокойной ночи, девочка».
Закрыв дверь, она долго и безучастно смотрела на вход, через который он прошел. Затем она закачалась взад-вперед, бормоча себе под нос: «Хороший инструмент для его целей — хороший инструмент».
Она бросила необходимую одежду в сундук, закрыла и заперла его. «В конце концов, — вздохнула она, — лучше быть для него инструментом, чем…» Она не закончила фразу.
ГЛАВА III
ВНУТРИ ТЮРЬМЫ
Вскоре после двенадцати часов вознице дрошек графа Мобрикова передали сообщение о том, что граф останется в гостинице на ночь, но дрошки будут ждать его следующим утром в девять часов, когда он посетит крепость Василия Блаженного. Это сообщение было отправлено из комнаты господина Теофиля Лемера.
В той же квартире между полуночью и утром произошло несколько изменений, и если бы кто-нибудь из присутствующих был поблизости, он мог бы поклясться, что в одной комнате находились трое мужчин. В комнату и в постель вошел месье Теофиль Лемер, француз со слегка лысой головой, небольшими навощенными усами и густыми бровями. Когда лучи утреннего солнца осветили спящего, месье Теофиля Лемера нигде не было видно. Белоснежное покрывало скрывало фигуру мужчины со светло-каштановыми волосами, чисто выбритого и, очевидно, англосаксонского происхождения. Когда он проснулся и выпрямился в пижаме, любому, кто его знал, не составило бы труда узнать в нем Йорка Норроя.
Но Йорк Норрой существовал лишь в то время, когда принимал ванну и брился. В девять часов он стоял в вестибюле отеля «Д'Англетер» в качестве офицера армии Его Императорского Российского Величества, с угольно-черными волосами и огромными военными усами, загнутыми вверх в немецком стиле; брови у него были густые, а военная фуражка надвинута на глаза. Очевидно, граф Мобриков сильно простудился, так как говорил хрипло, а шея была обернута белым шелковым платком. Воротник его шинели был поднят вверх, чтобы защитить горло.
Он закурил сигарету и хриплым тоном спросил, ждут ли его дрошки. Узнав, что ждут, он вышел из холла отеля на улицу, где водитель помог ему сесть в машину. Тем же хриплым тоном он велел ему ехать в крепость Василия Блаженного.
Дрошки мчались по улицам Китай-Города и по замерзшему снегу, их владелец курил сигарету за сигаретой и смотрел на проезжающую толпу. Многие крестьяне и мужики снимали свои шапки, и он торжественно приветствовал их, а пассажиры других повозок, проезжавших мимо, окликали его.
Дрошки Мобрикова проезжали через Китай-Город, затем через Белои-Город и, наконец, через Земляни. Последний, будучи китайским городом, естественно, был грязнее европейского или татарского кварталов, и транспортное средство двигалось медленнее из-за скользких улиц.
Достигнув Иверской Часновни, возница остановил лошадей и снял шляпу перед священной иконой в Иберийской часовне, а Норрой, сидевший позади него, по необходимости сделал то же самое. После этого акта благочестия лошади, снова взведенные быстрым ударом кнута возницы, пронеслись через Воскресительные ворота Китайской стены и выехали за город, где в нескольких верстах зловеще возвышалась крепость Василия Блаженного на водах Москвы.
Теперь им оставалось совсем немного времени, чтобы добраться до места назначения, и вскоре их остановил сибирский часовой, стоявший у первых ворот Василия Блаженного.
«Это великий полковник, граф Мобриков», — сообщил ему водитель на странном жаргоне прибалтийских провинций — наполовину славянском, наполовину тевтонском.
В тот же миг солдатский карабин был поднят в знак приветствия. Железные ворота тяжело распахнулись, дрошки прокатились по камням двора внешней крепости, через бойницу и, после нескольких остановок и приветствий, остановились в центральном дворе.
Сержант, командовавший охраной внутреннего двора, очевидно, узнал в обитателе дрошки начальника инженерных войск, поскольку тот резко цокнул каблуками и отдал честь.
Лже-Мобриков в ответ отсалютовал сержанту, сошел с корабля и прошел мимо шеренгы караула вслед за младшим офицером.
«Вы хотите увидеть господина полковника Мебристивского, полковника?» — спросил сержант.
«Да», — коротко ответил предполагаемый полковник. Он по-прежнему говорил хриплым голосом, указывая на то, что простуда настолько поразила мышцы горла, что мешала ему говорить разборчиво.
Он последовал за сержантом по ряду коридоров и подождал, пока тот постучит в дверь комнаты, где почетным госпожой был полковник Мебристивский, управляющий фортом Василий Блаженный.
Дверь открыл санитар, и Норрой вошел в комнату.
Мужчина с седыми волосами, сидевший за столом посреди комнаты, встал с появлением Норроя и поздоровался с ним, как обычно, пожелав доброго утра.
«У меня простуда, господин Мебристивский», — ответил он в ответ на просьбу снять плащ. «Боюсь, она приближается к моим легким».
Русский язык Норроя был безупречен, но на этой миссии ему почти не приходилось им пользоваться, поскольку Мебристивский общался с ним по-французски, как это обычно бывает между господами в России, поскольку их родной язык используется скорее для общения с подчиненными. После нескольких расспросов по некоторым вопросам, о которых Норрой ничего не знал, но на которые ему удалось ответить тактично и не вызвав подозрений, секретный агент поинтересовался американским пленником.
«Он, как обычно, жесток», — ответил губернатор. «Он ругается на любого, кто входит в его камеру, и проклинает Маленького Отца такими словами, которые шокировали бы даже такого закоренелого негодяя, как ты».
«Я хочу увидеть его снова», — сказал Норрой, прервав заключительную речь губернатора. Губернатор, нахмурившись, позвонил дежурному.
«Отведите полковника Мобрикова в камеру американца».
Норрой последовал за денщиком, словно в самые недра земли. Чтобы осветить путь, им понадобился фонарь, и они погрузились в сырые, зловонные коридоры, где фонари других солдат, охранявших территорию, покачивались в темноте, словно блуждающие огоньки. Наконец денщик задал вопрос одному из охранников, и огромный ключ был вставлен в замок, засов выстрелил, и железная дверь распахнулась.
«Вот фонарь, полковник Мобриков», — почтительно сказал денщик. «Хотите, чтобы я остался?»
Норрой ответил отрицательно и обратился к охраннику: «Закрой дверь, приятель. Мне нужно поговорить с заключенным наедине. Закрой дверь и запри ее».
Стражник отсалютовал и пробормотал в знак согласия. После чего железная дверь снова лязгнула, и засов захлопнулся. Норрой поднял фонарь, и его свет упал на массу соломы и человека, лежащего спиной к двери, который, по-видимому, не был обеспокоен своим появлением.
«Месье Гейлорд», — сказал он по-французски.
Заключенный прорычал по-английски: «Это ты, лягушачий койот?» Затем, вспомнив, что Мобриков не понимает этого языка, перевел это на французский: «Лягушка с глаз, сын… лягушки… лоу-гару», — закончил он отчаянно. Оскорбление, казалось, не возымело эффекта на языке галлов, и он ломал голову, придумывая подходящее дополнение.
Йорк Норрой не стал терять времени. Он подошел к лежащему мужчине, который теперь сверлил его взглядом, и очень тихо, по-английски, сказал: «Не удивляйтесь; не кричите и не шумите. Я не Мобрикофф».
Мужчина пристально смотрел на него в свете фонаря, и Норрой смог разглядеть впалые глаза, осунувшиеся щеки и атрофированные руки.
«Не Мобрикофф?» — выдохнул он. «Не Мобрикофф? Ты не…»
Норрой сел на грубый табурет у соломенной кровати. «Я получил ваше сообщение, мистер Гейлорд. Я пришел, чтобы вытащить вас отсюда. Теперь, пожалуйста, не задавайте никаких вопросов, а делайте в точности так, как я вам скажу».
Опустив предварительные детали, Норрой рассказал ему о пленении Мобрикова и о том, как ему удалось попасть в монастырь Василия Блаженного. Глаза слушателя загорелись восхищением, и усталый, изможденный вид исчез.
«Не будем терять время», — сказал Норрой. «Снимай свою одежду, пока я снимаю свою». Он прошептал и тут же принялся раздеваться. Он продолжал говорить, пока они раздевались, и к тому моменту, когда они обменялись одеждой, весь план стал совершенно ясен Гейлорду.
Норрой быстро снял накладные усы и парик и надел их на лицо Гейлорда. Затем из внутреннего кармана он достал коробочку с гримом, подобную тем, что носят представители театральной профессии, и при тусклом свете фонаря приступил к созданию на лице Гейлорда более-менее правдоподобной имитации русского, чью форму он теперь носил.
«Говорите хрипло, как будто простудились, и не отвечайте ни на какие вопросы, если вас не вынудят — ваш русский ужасен, а французский ещё хуже. Вам не нужно будет возвращаться в комнату губернатора. Просто следуйте за денщиком из этой темницы на верхние этажи, а затем скажите ему, чтобы он проводил вас в дрошки. Отдавайте честь каждому солдату, который отдаёт честь вам. Когда войдёте в дрошки, просто скажите «Отель д'Англетер», и возница отвезёт вас туда. Отпустите его, когда доберётесь до отеля, и отправьте одну из визиток Мобрикова мисс Морей. Она знает, кто вы, и поможет вам и сопроводит вас. Гранд-экспресс отправляется в Кёнигсберг в полдень. Она зарезервировала места в вагоне для вас и для себя. Вот ваш паспорт, который я получил у американского министра перед отъездом из Парижа. В нём указано имя мистера Джона Морея, актёра. Предполагается, что вы брат мисс Морей. Когда вы прибудете в «В Кёнигсберге вы оба отправитесь в отель «Зу Хоэнлоэ». В группе будет третий человек, но ему предоставят комфортабельную спальную комнату в сундуке».
Гейлорд внезапно разразился истерическим смехом, представив своего заклятого врага, запертого в тесной коробке и вынужденного совершать железнодорожное путешествие в таких условиях. Норрой прикрыл рот Гейлорда рукой.
«Не выставляй себя дураком, — грубо сказал он. — Остальную часть плана тебе объяснит мисс Морей. Следи за тем, чтобы ты выполнял ее указания, ведь от этого может зависеть моя жизнь. Ты понял?»
«Но как ты сбежишь?» — спросил изобретатель. «Я чувствую себя негодяем, оставляя тебя в этой норе. Боже! Если бы ты знал…»
«Не волнуйтесь», — заверил его Норрой. «Я не Сидни Картон. Это не вопрос героизма. У меня есть приказ обеспечить вашу свободу, и это часть его выполнения. Надеюсь увидеть вас в Вашингтоне в течение месяца». Он повысил голос и хриплым тоном, который он принял, играя роль Мобрикова, крикнул: «Я закончил с заключенным. Откройте дверь!»
Засов снова отпустили, и дверь заскрипела. «Теперь иди», — прошептал он Гейлорду. «И будь осторожен — очень осторожен».
Гейлорд поправил воротник пальто и, как только дверь открылась, потерял сознание. Норрой услышал, как он велел санитару отвести его во двор.
Когда дверь со скрипом вернулась на прежнее место, и Норрой понял, что теперь он заключенный в русской темнице, казалось бы, его должно было охватить чувство беспокойства. Но мистер Йорк Норрой лишь тихо рассмеялся, как обычно, и покрутил на пальце кольцо-печатку графа Мобрикова.
ГЛАВА IV
ТЯЖЕЛОЕ ПОЛОЖЕНИЕ ГУБЕРНАТОРА
«Вы пошли на большой риск», — серьезно заметил секретарь, когда Норрой дошел до этого момента и начал свой рассказ.
Норрой небрежно взмахнул сигаретой. «Честно говоря, я думаю, вы переоцениваете мои скромные усилия, господин секретарь», — ответил он. «Я вообще ничем не рисковал». Он поправил жемчужный полумесяц на малиновом шарфе и скрестил ноги, демонстрируя хорошо сложенные лодыжки в малиновых чулках и изящные ступни в бежевых туфлях. Он был одет для теннисного корта, держал в руке ракетку и был одет в белый фланелевый костюм. Он сидел в том месте, где обычно вели свои беседы с секретарем — в личной библиотеке этого джентльмена.
Солнце заливало пространство за эркерами, освещая деревья на территории поместья, которые еще не были готовы распустить свои почки в теплом, приятном весеннем ветерке. Прошел всего месяц с тех пор, как Норрой занял место Гейлорда в московской тюрьме.
«Однако, если коротко — у меня назначена встреча в три часа, и сейчас мне не хватает всего двадцати минут — я оставался в этой камере весь день, всю ночь и до самого следующего дня. К тому времени я был совершенно уверен, что Гейлорд и мисс Хардести обосновались в «Зу Хоэнлоэ», поэтому я решил, что пора преподать господину Мебристивскому урок, что за пределами владений его императорского русского величества есть и другие люди, способные играть в грубую игру. Поэтому я поднял адский шум, который привлёк охранника с кровью в глазах и желанием убить меня. Я сказал ему, что хочу немедленно увидеться с губернатором. Видите ли, сегодня был день второго казни Гейлорда, и у меня не было никакого желания изображать мученика за это дело, особенно после того, как я увидел спину Гейлорда. По-видимому, губернатор дал указание, что если Гейлорд передумает, его следует привести к нему в почётное присутствие, так что вот так. Меня забрали в присутствии.
«Охранник, будучи коренастым сибиряком и таким же безмозглым, как ёжик, не заметил никакой разницы между моей внешностью и внешностью Гейлорда — полагаю, все иностранцы для него были одинаковы. Но когда меня привели к господину Мебристивскому, лицо этого джентльмена было словно застывшим. Наконец он умудрился назвать солдата парой ругательств, которые я не стал бы переводить на английский, и сказал ему, что тот привёл не того человека. Я предположил, что настало время мне вмешаться, и так и сделал. Я сказал ему, что я единственный господин Гейлорд в тюрьме, и что если он отпустит своих солдат, я всё объясню. Он был довольно робок, поэтому связал мне руки за спиной, а затем велел солдатам покинуть комнату».
«Мне не потребовалось много времени, чтобы объяснить г-ну Мебристивскому, как именно был использован этот трюк, и его щеки обвисли, а лицо побледнело. Я сказал ему, что если он посмотрит на указательный палец моей правой руки, то увидит печать г-на Мобрикова. Я также сообщил ему, что г-н Мобриков находится за пределами России, в руках моих сообщников и под строгой охраной самого г-на Гейлорда».
«Свидетель далее утверждает, что г-н Мобриков будет содержаться под стражей в течение одной недели. Если по истечении этого времени я не явлюсь в какой-либо город за пределами царских владений, то в «Альманахе де Гота» станет на одного русского дворянина меньше. Кроме того, г-н Гейлорд немедленно подаст жалобу на российское правительство министру США в Берлине, изложив всю историю, но умолчав о смерти Мобрикова. Каким-то образом этот метод рассуждений, похоже, пришелся по душе г-ну Мебристивскому».
Секретарь рассмеялся. «Думаю, это на него повлияло».
«Так и случилось, и после этого в крепости Василия Блаженного еще некоторое время царила неразбериха. Я заверил губернатора, что я джентльмен и не буду пытаться сбежать, если мне развяжут руки. Он развязал их и дал мне водки — он был неплохим парнем, но водка была ужасной. Затем он послал гонцов в Москву, и не прошло и часа, как я оказался в центре внимания изумленной группы русских. Там был губернатор Москвы и царский гражданский управляющий; также великий князь Владимир и множество высокопоставленных военачальников.»
«Они ушли в другую комнату и провели совещание, оставив меня наедине с сигаретами и водкой, а также с листанием лежащих без дела английских журналов. Через некоторое время вошел губернатор. Очевидно, было решено, что кнутом будет стоять я».
«Губернатор сказал, что моя история была воспринята с большим удивлением; что для них стало новостью, что они держат в плену американского заключенного; что г-н Мобриков заявил, что Гейлорд — опасный финский нигилист, угрожавший жизни Малого Отца Всея Руси; что если бы я пришел к ним и рассказал эту историю, они бы освободили Гейлорда и опозорили Мобрикова. Это была прекрасная череда лжи; хорошо продуманная ложь, с сохранением местного колорита и рассказанная самым искренним образом».
«Губернатор подчеркивал любовь, существовавшую между Россией и Соединенными Штатами, и пел мне старую песню о том, как Россия спасла Союз во время Гражданской войны, отправив свой флот на нашу защиту. Держать меня в плену? Конечно, нет. Они восхищались моей храбростью и преданностью делу спасения моего друга и намекали, что я нахожусь на службе у Соединенных Штатов. Я сказал им, что это не так; что Гейлорд — мой двоюродный брат, и что я актер по профессии; что у меня есть русская няня, и я выучил язык у нее; что меня зовут Гарольд Меллин; по сути, я преподнес им такой же запутанный клубок лжи, какой они преподнесли мне».
«Губернатор закончил тем, что сказал: если Мобрикова убьют, это будет ему по заслугам; и что если мои товарищи не причинят ему вреда, им лучше предупредить его, чтобы он не возвращался в Россию, потому что в противном случае ему предложат приятное назначение в Омск или где-нибудь поблизости, с угольным киркой в качестве средства к существованию. Конечно, я знал, что всё это неправда, и что Мобрикова не лишат ни одной привилегии его звания и положения, если только Соединённые Штаты не захотят отомстить и не понадобится козел отпущения».
«Конечно, им было совершенно ясно, что они потеряли всё и ничего не приобрели, держа меня в плену или причиняя мне какой-либо вред. Они хотели вернуть Мобрикова и не хотели, чтобы Соединённые Штаты поднимали какие-либо шумихи. Теперь, когда они потеряли секрет оружия, им было на меня наплевать».
«Короче говоря, — Норрой посмотрел на часы и положил их обратно, — в тот вечер я ужинал со всей этой компанией высокопоставленных лиц, и они предприняли неуклюжую попытку напоить меня и выдать все, что я знаю. Но, если отбросить хвастовство, то только настоящий русский может выпить больше крепкого алкоголя, чем я, так что попытка провалилась. После ужина мы пошли на бал в Зимний дворец, и я познакомился со множеством красивых женщин, которые соблазняли меня выпить еще. Впрочем, это не имеет значения».
«На следующее утро, к сожалению г-на Михайловича, я собрал трех бродвейских танцовщиц и посадил их на экспресс до Парижа. Следующий поезд был до Кёнигсберга, и я сел на него, пообещав губернатору, который торжественно проводил меня до вокзала, что г-н Мобриков прибудет в Москву в ближайшее время».
«Конечно, в поезде было четверо или пятеро шпионов губернатора, и у них хватило наглости предположить, что я их не знаю. Они проследовали за мной до гостиницы, но ничего не узнали».
«Там были Аделаида Хардести и Гейлорд, Гейлорд под именем Морей, и Аделаида тоже. У Гейлорда было две комнаты, и в одной из них он хранил тот большой сундук. Аделаида сказала, что ей доставляло большое удовольствие заходить туда и разговаривать с раскаявшимся Мобриковым. Боюсь, Гейлорд был немного жесток, потому что он постоянно держал Мобрикова связанным по рукам и ногам, кормя его только овсом и черным хлебом — тюремной едой. Когда я приехал, клянусь, мне кажется, нищий пожалел о своем решении, потому что, боюсь, он решил убить господина Мобрикова».
«Конечно, я дал слово, и это положило конец его убийственным планам. Мобрикову дали обильную еду и велели съесть все, что попадется под руку, чтобы хватило на троих. Затем мы аккуратно уложили его в ящик, одели, заткнули рот, заперли ящик, и я крупными буквами написал на нем: «М. Мебристивский, губернатор форта Василия Блаженного, Москва, Россия», а красными чернилами в углу: «Дичь. Скоропортящийся продукт. Открыть немедленно».»
Секретарь разразился громким смехом, а Норрой поднялся, крутя ракетку. «Мне бы хотелось увидеть лицо губернатора, — заметил секретарь, — и услышать, что сказал Мобриков, когда его развяжут и снимут кляп».
«Господин секретарь, — сказал Йорк Норрой, — вы никогда не слышали, чтобы русский был в ярости. А я слышал. Поэтому, поскольку мне не нравятся сквернословие и вульгарность, я не могу разделить ваше желание».
Секретарь протянул руку. «Что ж, поиграй в теннис, Йорк, — сказал он по-отечески. — Ты хорошо поработал. Спасибо. Приходи завтра в пять».
В глазах Норроя мелькнул огонек удовлетворения. Между этими двумя мужчинами существовали глубокое уважение и дружба.
«Спасибо, господин секретарь, — сказал Норрой. — Думаю, вы правы. Но вы мне ничего не должны. Я обнаружил чудесную марку сигарет в одном местечке в Москве, и поездка стоила того хотя бы ради этого».
Он предложил секретарю свой китайский портсигар, тот покачал головой. Норрой сам закурил, надел перчатки, взял ракетку в левую руку и пожелал секретарю доброго дня.
ПРОБЛЕМЫ НА ГРАНИЦЕ
ДЖОН ФЕРГЮСОН
Уроженец Шотландии , священник, драматург и автор детективных романов Джон Александр Фергюсон (1873–1952) в своё время считался одним из лучших авторов «сенсационных» детективных историй, наряду с Эдгаром Уоллесом, Джеральдом Фэрли и ещё несколькими другими. Х. Дуглас Томсон в своей книге « Мастера детектива» (1931), одном из немногих критических трудов, посвящённых детективной литературе до Второй мировой войны, описывает его как «одного из самых восхитительных стилистов в этом жанре» и прощает ему то, что он больше сосредоточен на острых ощущениях и захватывающих моментах, чем на чистом расследовании. Прочитав два романа преподобного Фергюсона, становится ясно, что планка для острых ощущений и захватывающих моментов в Золотой век между мировыми войнами была ниже, чем сегодня.
В романе «Темная Джеральдин» (1921) Фергюсон представляет Фрэнсиса Макнаба, симпатичного полицейского, но вскоре его заменяет его сын, также по имени Фрэнсис Макнаб, частный детектив, ставший персонажем серии в романе « Человек во тьме» (1928).
В жанре, не связанном с детективами, он написал несколько пьес, в том числе некогда известную одноактную пьесу под названием «Кэмпбелл из Килмора » (1921), премьера которой состоялась в Глазгоском театре «Роялти», где критик высоко оценил её как «новый и значительный тип шотландской драмы». Действие пьесы разворачивается в 1745 году, во время якобитского восстания, и рассказывает о Марии Стюарт, пытающейся спасти своего сына. BBC сняла тридцатиминутную экранизацию, которая вышла в эфир 2 января 1939 года.
Родившись в Калландер, графство Пертшир, Фергюсон, будучи священником Епископальной церкви, часто переезжал, в том числе жил на острове Скай, Гернси, в Данди, Глазго и Файфе (он обитал в деспотичном замке Дунимарл, где Макбет убил жену и ребенка Макдуффа).
Мне не удалось найти информацию о первоначальной публикации этого рассказа. Он был включен в сборник « Моя лучшая шпионская история» , отредактированный анонимно (Лондон, издательство Faber & Faber, 1938).
ПРОБЛЕМЫ НА ГРАНИЦЕ
ДЖОН ФЕРГЮСОН
Джон Пурчас, сотрудник политического отдела, ждал на широкой платформе железнодорожного вокзала Лахора ночной экспресс, направлявшийся на юг. Он был подобен энергичному молодому псу, рвущемуся на поводке, ведь миссия, на которую его отправили, была одновременно деликатной и опасной. К тому же, это была его первая крупная работа. Он знал, что в штаб-квартире в Анаркали некоторые считали это дело слишком деликатным для него, утверждая, что оно слишком опасно. Он не знал, что начальник настоял на его отправке, несмотря на все протесты. Потому что Пурчас считал, что заслужил эту работу. И вот почему:
Всё лето политическая администрация знала о назревающих серьёзных проблемах в Пенджабе. Сначала это было очевидно только опытным и чутким руководителям политического аппарата, но после того, как из Тигра просочились некоторые новости, симптомы стали понятны даже самым отъявленным представителям низших слоёв общества, получившим последние черновики из дома. Базары кипели от недовольства, и на этот раз виной тому оказались местные полицейские шпионы.
Все они приходили с сообщениями о таинственной и изощренной пропаганде, действующей подобно закваске в местных кругах; но им так и не удалось получить ничего конкретного. Военная администрация, почувствовав нарастающее давление, потребовала принять меры. Однако, помимо дерзких взглядов, долгое время не было никаких явных действий, и из этого следовало, что за тайными нитями интриг стояла очень сильная рука.
Однажды днем, средь бела дня, на улице Мэлл, в заместителя комиссара, поднимавшегося по ступеням клуба, бросили камень. Он рассек ему подбородок, но, несмотря на то, что он не обратил на это внимания, это могло быть всего лишь мухой, севшей ему на щеку. Пурчас случайно стал свидетелем инцидента и услышал, как солдаты, присутствовавшие при комиссаре и вытиравшие кровь, скудно сочувствовали пострадавшему.
«Ну вот, — прорычал старый полковник, — может быть, вы, политические шишки, что-нибудь предпримете ».
«Этот камень принесет огромную пользу; всем нам порой нужно пробудиться», — согласился другой.
«Извини, старина Дженкинс попался, молодец. Кто-нибудь должен сказать им, что они сбили не ту птицу».
«Да, я бы хотел увидеть, как какой-нибудь другой нарушитель гражданских прав получит по шее — и как следует».
«Что вы предлагаете сделать, Дженкинс?» — спросил другой человек комиссара.
Дженкинс оглянулся.
«Правда?» — невинно спросил он. «О, не знаю — приклейте пластырь, если он есть у стюарда».
По поводу этого умышленного неправильного толкования вопроса раздался хор возмущенных ворчаний. Дженкинс уступил, когда стюард вышел из комнаты.
«На самом деле, — сказал он, — мы держимся за это изо всех сил. Вы думаете, что все плохо? Я вам говорю, что все в десять раз хуже, чем вы думаете. Пенджаб обычно загорается, как сухая солома, и его легко потушить. На этот раз кто-то пока сдерживает их, но когда все закончится, это будет настоящий пожар».
«А тем временем, — настаивал полковник, — чем вы, ребята, занимаетесь?»
«Ищем человека, у которого есть спичка», — сказал Дженкинс.
«Я слышал, что он раджа какого-то местного государства», — вмешался Блейн.
«Кто вам это сказал?» — резко спросил комиссар.
«Я… я забыл», — сказал другой.
Полковник стукнул по столу.
«Тогда, — воскликнул он, — почему бы не отправить за ним полвзвода?»
«В одних только северо-западных провинциях насчитывается тридцать четыре коренных штата, — сказал Дженкинс; — куда бы вы отправили войска?»
Они подождали, пока стюард, пришедший с пластырем, не уйдет.
Пурчаса позабавило безразличное выражение лица, с которым была воспринята эта информация. Но он знал, что во многие из этих местных штатов люди из его департамента уже отправились, не взводами, а поодиночке и незаметно. Сначала один, потом другой, шли на восток, запад, юг и — да, даже на север, хотя он не путешествовал по железной дороге и не ходил как сахиб.
«Я слышал, — снова сказал Блейн, — что это какой-то раджа с бриллиантом наживает себе проблемы».
Дженкинс рассмеялся, допил свою бутылку и поднялся на ноги.
« Теперь дело пошло в гору», — сказал он. «Нам осталось только выяснить, кому из тридцати четырех радж принадлежит алмаз».
Затем все рассмеялись над Блейном, и в разгар веселья Дженкинс ушел.
Юный Блейн сильно покраснел и, отвернувшись к Пурчасу, начал объяснять.
«Но это был совершенно особенный алмаз — нечто сверхъестественное — дар какого-то древнего бога».
«Кто вам об этом рассказал?» — с наигранным интересом спросил Пурчас.
«О, я не против вам рассказать », — сказал Блейн. «Это от одного из моих людей. Одна туземка слишком к нему привязалась. Этот драгоценный камень, похоже, — это что-то вроде волшебства с лампой Аладдина — Боже, как же всё здесь похоже на «Тысячу и одну ночь». Владелец камня, кажется, может получить всё, что пожелает. Мои люди постоянно ссорятся с Сондерсом — это тот самый человек, о котором предупреждала женщина, понимаете. Другие парни делают вид, что он у него в кармане, и подходят к нему, требуя самых невозможных вещей. Когда им ничего не удаётся от него получить, они говорят, что это потому, что он шотландец и держит всё при себе».
Теперь Пурчесу не нужно было проявлять интерес к этой истории. Зная Индию, он понимал потенциальную ценность подсказки, которую ему преподнесла случайность. Именно таким образом мог просочиться намёк — намёк, совершенно недоступный для их местных полицейских шпионов.
«Я очень хочу увидеть этого Сондерса», — долго и обстоятельно сказал он.
«Легко удовлетворяется, — сказал юный Блейн, — он мой денщик. Но не упоминайте про бриллиант; он как красная тряпка для быка. Он ужасно раздражен. Теперь его называют Бумали Билл».
«Бумали!» — воскликнул Пурчас.
«Оттуда и взялась эта девушка. — — Я говорю, — добавил он изменившимся тоном, — вы не думаете, что в этом что-то есть?»
«Как вы думаете, мы сможем связаться с этой женщиной — тайком?»
«Я тактично это выясню», — сказал Блейн, уже достаточно трезвый. «Приходи завтра на обед».
«Нет, — сказал Пурчас, — я сейчас приду».
Они сразу же отправились в казармы, и после некоторых ухищрений Сондерс сначала рассказал свою историю, а затем, когда стемнело, отвел их в покои дамы. Проникнуть внутрь оказалось непросто. Когда им это удалось, они нашли ее в постели — с перерезанным горлом. Ее язык, похожий на маленькую красную улитку, лежал в латунной пластине, прижатой к ее груди.
Блейн высоко поднял лампу, с завороженным ужасом глядя вниз.
«Похоже, мы опоздали», — глупо сказал он.
Но, тем не менее, если этот широко раскрытый и безъязыкий рот и не рассказал Джону Пурчасу всего, что он надеялся узнать, то, тем не менее, он говорил достаточно красноречиво, ибо свидетельствовал о серьезности сказанного ею. Это была не пустая болтовня базаров. Менее чем за двадцать минут он изложил факты своему начальнику.
«Сколько людей об этом знают?» — спросил старик.
«Примерно половина батальона, возможно».
«Это плохо. И всё же они не знают историю камня Бумали».
«Боюсь, что да, сэр», — сказал Пурчас. «Видите ли, это разношерстная компания, как говорит Блейн, состоящая из людей самых разных профессий, и один из них, бывший помощник библиотекаря в какой-то муниципальной библиотеке, разыскал историю алмаза, чтобы подшутить над этим человеком, Сондерсом».
«Знают ли они, что камень был утерян много веков назад?»
«Да, и они делают вид, что Сондерс это понял».
Вождь отошел на шаг или два, сложив руки за спину.
«Это странная история, господин Пурчас. Согласно преданию, драгоценный камень Бумали был подарен династии Сундра в IX веке богом-змеем Нагом, и он принес с собой сверхъестественную силу, которая позволила Сундрам изгнать мусульманских захватчиков из Верхней Индии. После его утраты, как говорят, династия Сундра потеряла свою власть, и Британская Индия стала верховной. Теперь, господин Пурчас, сопоставьте это предание с нынешними беспорядками в Пенджабе и дайте мне ваше объяснение».
Старик остановился перед Пурчасом и окинул его взглядом сквозь седые брови.
«Думаю, сэр, они вот-вот найдут этот камень».
Шеф протянул руку и похлопал его по плечу.
«Так и будет», — одобрительно кивнул он. «Именно это и произойдет. Этот старый лис, Дулип Сундра, найдет его, или другой, и когда он это сделает, поднимется новый мятеж».
Он сел за стол и предался размышлениям.
«Кто-то должен поехать в Бумали», — наконец произнес он, отчасти про себя.
«Я бы ничего лучше и не хотел», — тут же подтвердил Пурчас.
Шеф обернулся и задумчиво посмотрел на него.
«Ты? Ты знаешь, что это за место? Там есть Дулип Сундра, раджа, который может устраивать для нежелательных белых людей такие происшествия , которые выглядят естественнее, чем это может сделать сама природа. И они бы знали, что ты идешь. Тебя бы ждали, понимаешь. Нет, так не пойдет».
Он снова погрузился в глубокие размышления, а Пурчас ждал, наблюдая за его лицом. Время от времени с его губ срывался полушепот, но, кроме отдельных слов, молодой человек почти ничего не слышал. Горько разочарованный тем, что не получил задание, несмотря на столь высокие надежды, Пурчас перестал смотреть на своего начальника и, обескураженный, откинулся на спинку кресла, чтобы полюбоваться на носки своих ботинок.
Он не знал, как долго он так сидел, слыша лишь торжественное тиканье часов, но, как бы то ни было, он внезапно вздрогнул, когда поднял глаза и увидел, что вождь смотрит ему в лицо, в его глазах появился новый блеск.
«Я отправлю тебя в Бумали», — тихо сказал он.
Пурчас был ошеломлен и импульсивно вскочил, чтобы поблагодарить его. Но другой поднял руку, словно пытаясь оттолкнуть благодарность.
«Поблагодарите меня, когда вернетесь», — сказал он так резко и неловко, что Пурчас почему-то почувствовал себя всего лишь пешкой в игре, которая вот-вот начнется между игроками, сочетающими безжалостность и мастерство. Там, в Бумали, правил хитрый раджа Дулип Сундра; здесь, в Лахоре, — мудрый старый вождь; и Пурчас знал, что если первый обладал всей мудростью змея, от которого, как говорили, произошла его династия, то у вождя было гораздо больше, чем безобидность голубя.
Казалось, в течение двадцати четырех часов он определился со своей игрой, и Джона Пурчаса перевели на большую платформу Лахорского вокзала. Ему было поручено отправиться в Бумали, остаться там с Сэмом Бургойном, местным жителем, и осмотреться. Пурчас, будучи молодым, предпочел бы отправиться туда в маскировке, но начальник категорически запретил это. Он должен был быть совершенно открытым во всех своих передвижениях, как будто совершал дружеский визит к жителю.
Пока Пурчас расхаживал взад и вперед по платформе в ожидании поезда, он размышлял о том, что все это предвещает. Он не сомневался, что это был ход в игре. Затем его взгляд упал на двух солдат, идущих по платформе сквозь пеструю толпу туземцев, и он подумал, что они, по крайней мере, замаскированы, поскольку найти кого-либо менее воинственного было бы трудно. Оба были невысокого роста, но у одного были очень кривые ноги.
Он гадал, чем они занимались в гражданской жизни. Но когда они присели на корточки на своих вещах и начали обмениваться забавными остротами, вскоре стало известно много интересного о каждом из них. Оказалось, они были в отпуске, ехали в Амрицар, чтобы навестить друзей из другого полка, расквартированного там, и их звали Альф и Фред. Они нисколько не стеснялись. Даже свои прошлые любовные романы и нынешнее финансовое положение они обсуждали вслух с полной откровенностью. Пурчаса очень позабавила их юношеская жизнерадостность и контраст с парой, которая появилась, когда с платформы спустились двое величественных сикхов, молчаливых мужчин с темными, непроницаемыми лицами, их головы, словно возвышались среди звезд. Проходя мимо болтливой парочки, вышедшей на помощь в сдерживании Пенджаба, Пурчас был поражен невероятной наглостью этой пары. Казалось, будто уличные хулиганы из Бермондси взяли под контроль лондонскую полицию. Даже позволить солдатам уйти в отпуск в такой критический момент — это тоже было чистой воды наглостью. Это была показная сила со стороны военных, которые, как знал Пурчас, постоянно находились в состоянии крайней тревоги.
Затем с грохотом въехал экспресс, и шумная парочка вылетела у молодого человека из головы. Ему предстояло сделать две пересадки, прежде чем добраться до места назначения. В Куррапуре ему нужно было сесть на ветку, ведущую в Аттаку Финнегар. Примерно в тридцати милях от этой конечной станции, в небольшом местечке под названием Багия, ему нужно было пересесть на частную узкоколейную железную дорогу раджи, которая тянулась примерно на пятьдесят миль до столицы. Именно в Куррапуре Пурчас, к своему удивлению, снова встретил Альфа и Фреда.
Он увидел, вернее, услышал, как они в три часа ночи вываливались из экспресса вслед за своим тяжелым снаряжением. Вскоре между двумя солдатами и железнодорожными чиновниками разгорелась очень шумная перепалка. Вызвали начальника станции, некоего Бабу, говорившего по-английски. Но поскольку Бабу, вероятно, получивший образование в Бомбейском университете, и которого Альф называл Самбо, говорил на очень книжном английском, совсем не похожем на тот, на котором говорили Альф и Фред, его вмешательство лишь усугубило спор. В конце концов Пурчас предложил свою помощь.
«Вы проехали Амрицар два часа назад», — сказал он.
Фред посмотрел на него с сомнением, словно не зная, на чьей стороне Пурчас.
«Ничего страшного, старина, мы это видели».
«А, я думал, вы собирались туда», — сказал Пурчас.
Услышав это, Альф отвернулся от жестикулирующего начальника станции.
«Мы сказали это в Лахоре только для того, чтобы подшутить над тем, кто носит красную кепку. Мы приехали посмотреть на настоящую Индию, прежде чем вернуться домой».
Фред, кривоногий, хлопнул друга по спине.
«Верно, старина Одиннадцать-три-четыре», — одобрительно воскликнул он.
Затем Пурчас, заметив, что начальник станции, похоже, вносит цифры в свой блокнот, отвел двух спутников к поезду «Аттака Финнегар». Он говорил с ними, как отец, о многочисленных опасностях, в которые они могли легко ввязаться своими недальновидными головами. Представление об их недальновидности казалось им новым. Но в качестве примера их простоты Пурчас привел упоминание полкового номера Альфа перед местным чиновником, который, просто из чувства собственной важности, мог бы донести на них о всевозможных преступлениях.
Услышав это, оба пришли в такой приступ веселья, что вцепились друг в друга, чтобы удержаться.
«Господи, благослови тебя Бог, это был не его полковой номер», — воскликнул Фред, вытирая глаза. «Это всего лишь его имя — одиннадцать-три-четыре — он был торговцем тканями, прежде чем пойти служить».
«Ткань!» — воскликнул Пурчас.
«Да», — согласился Альф. «За это я отсидел срок в Акни».
«А ваш друг?» — спросил Пурчас.
«А я?» — спросил Фред. «О, я был, как вы бы сказали, грузчиком мебели, хотя меня воспитывали скорее как дизайнера интерьеров».
«И куда именно вы направляетесь?»
«Увидеть немного Индии — по желанию, родного штата — джунгли, эльферфы, но без змей».
«Мы с Альфом всегда любили зоопарк, с самого детства, правда, Альф?»
Фред ласково взял друга за руку и потряс его так, что тот покачивался на своих кривых ногах.
Ситуация могла бы стать очень неловкой, если бы эта парочка по какой-то случайности забрела в Бумали. Пурчас понимал, что должен их остановить.
«А как же Аттака Финнегар?» — предположил он, прекрасно понимая, что как только поезд прибудет на конечную станцию, о них позаботится военная полиция. Фред вытер рот.
«Не возражайте, — сказал он, — если буфет будет открыт».
«Мне лаймовый сок», — добавил Альф; «эти иностранные напитки меня ужасно раздражают».
Пурчас очень серьезно объяснил им ситуацию, прежде всего предупредив держаться подальше от местных княжеств. Сначала они были очень впечатлены и задали немало вопросов; но в конце концов, как и большинство вещей, они превратили его предупреждение в шутку, как это обычно бывает с солдатами, вышедшими на охоту.
«А что, если мы попадём в беду и нас поймают?»
«Возможно, это насытит вас красным перцем».
"Что-нибудь еще?"
«Мне известно, как они связывали человека, оттягивали ему голову назад, разжимали челюсти и позволяли воде течь в него несколько дней подряд».
«Как думаешь, они сварят это пиво для лондонского парня?» — с наигранным рвением спросил Фред.
Затем Пёрчес потерял терпение и резко высказался.
Тем не менее, предупреждение, похоже, не прошло даром, ибо, когда Пурчас покинул обоз Аттаки Финнегара в Багии и пересел в небольшой поезд раджи, он ничего не увидел из двух странников; и он подумал, что они мирно спят, положив головы на свои вещи, пока поезд не доедет до конечной станции, где их разбудит ненавистный красноволосый сторож.
В Бумали Пурчаса встретил Бургойн.
«Слышал, что он немного обветшалый», — сказал житель, крепко сжимая руку Пурчаса.
«Ну да, ну да», — ответил он, поняв намёк, когда они проходили мимо шеренги пенджабских чиновников.
— Что ж, — кивнул Бургойн, — Бумали вам неплохо поможет. Говорят, в Лахоре довольно жарко.
«Вот и всё», — согласился Пурчас. «А поскольку ничего не происходит, начальник дал мне выходной».
Бургойн от души рассмеялся.
«О, Лахор — скучное место. Там никогда ничего не происходит».
«Ну, на самом деле, большая часть персонала сейчас в отпуске», — легкомысленно возразил Пурчас.
Но как только они остались наедине и уединились в кабинете, беззаботная веселость исчезла из поведения Бургойна.
«Что-то здесь не так, — сказал он. — Здесь чертовски тихо. Меня это пугает».
Пурчас рассказал о последних событиях в Лахоре, а Бургойн расспросил его о встрече с начальником, в частности, о полученных им указаниях.
«Мне нужно просто понюхать окрестности, вот и всё», — сказал Пурчас.
— Что ж, — сказал Бургойн, — вы вряд ли многого добьетесь. Раджа тоже уехал, хотя это само по себе не является недостатком.
Первые несколько дней Пурчас слонялся по дому, изображая из себя полуинвалида, казалось, ни к чему не проявляя интереса, но постоянно гадая, чьи взгляды на него обращены. Затем он начал неспешно прогуливаться по окрестностям, но с большой настороженностью в глазах, которые казались тусклыми. Он ни разу не заметил ни малейшего намека на ветер. На поверхности не было ни единой ряби. Бумали был спокоен, как спящий пруд с утками. Пурчас боялся, что ему придется вернуться, не имея ничего, кроме этого, чтобы сообщить, хотя и понимал, что может быть гораздо больше, если только он сможет это найти. Это выделит его в глазах вождя как человека, потерпевшего неудачу. Это вызывало у него ощущение, будто он попал в кошмар, и он чувствовал себя человеком, которому достаточно было разбить яичную скорлупу, чтобы спасти свою жизнь, но чьи руки были связаны паутиной, от которой он не мог избавиться.
Однажды вечером, когда он возвращался в каком-то отчаянии, Бургойн встретил его у двери и пригласил в свой кабинет. Его саис , Абдулла, принес слух о грандиозном тамаше, которое должно было состояться в старом храме в лесу. Абдулла прятался в конюшнях, чтобы застать врасплох воров зерна, когда вошли три конюха, и он подслушал их разговор.
«Собрание!» — воскликнул Пурчас, — «но в храме нет места для многих людей».
«Этот старый храм относится к первобытному культу; это не просто святилище, как индуистский храм», — пояснил Бургойн.
«И что вы об этом думаете?»
«Я думаю, — сказал другой, — что секретная подпольная работа уже завершена, и эта встреча проводится для того, чтобы разжечь фанатизм в толпе».
Пёрчес согласно кивнул.
«Вы имеете в виду тот фанатизм, который воспламеняет толпу, когда ею движет общая цель?»
«Именно так», — сказал Бургойн. «Запомните мои слова, занавес вот-вот поднимется, и начнется настоящая драма».
На следующее утро в резиденцию пришла новая новость, еще больше встревожившая обоих мужчин: в Бумали прибыл факир исключительной святости. Эта новость сразу же заставила обоих насторожиться, поскольку оба хорошо знали таких факиров — каждый из них был экспертом в разжигании страстей толпы.
«Я слышал, — сказал Бургойн, — что он уже два дня сидит, не произнеся ни слова, под священным деревом пипал за городскими стенами. Что вы об этом думаете?»
«Очень умно — это молчание. Когда он заговорит, его послание услышат».
«В этом нет никаких сомнений», — согласился Бургойн. «Давайте выйдем и посмотрим на него».
Они обнаружили святого человека, сидящего под огромным раскидистым деревом, которое служило укрытием для святилища Гаупати. На почтительном расстоянии стояла большая толпа, с благоговейным трепетом глядя на него. Бургойн услышал, что люди каждый час стекаются из окрестных деревень, чтобы увидеть внезапно появившегося святого человека; никто не знал, откуда он и зачем.
Двое англичан некоторое время наблюдали за человеком, который сидел, скрестив ноги, неподвижно, словно высеченный из камня портной. Оба хотели рассмотреть его поближе, но толпа, казалось, не так охотно, как обычно, уступала дорогу сахибам, и Бургойн, как местный житель, не хотел рисковать возможным оскорблением в тот момент. Пурчас же, как чужак, имел больше свободы проявлять любопытство и, соответственно, прошел сквозь толпу, пока не достиг внутренней окраины толпы.
Затем, пораженный увиденным, он даже сделал несколько шагов в открытое пространство, которое почтительно разделяли зрители от факира и его слуги. Перед ним сидел святой человек, неподвижный, как изображение бога над его головой, и такой же обнаженный. Но ни один сантиметр его тела не был не покрыт краской. Он был весь в буйстве красок.
Его лицо было алым, а глаза с кругами вокруг них напоминали центры двух мишеней. На его желтой шее на синей ленте висело изображение пенящегося кувшина. Чрезвычайно испуганный, Пурчас бросил взгляд на слугу, стоявшего рядом с его господином, который был так же щедро украшен яркими красками, хотя и без причудливых декоративных узоров, как у другого. Он был кривоногий! Взгляд Пурчаса снова вернулся к господину, и, глядя ему прямо в лицо, он отчетливо увидел, как левое веко святого на мгновение опустилось! По толпе прокатился ропот, словно волна, когда они увидели, насколько глубоко Сахиб был впечатлен.
Впечатлён? Слабое слово. Джона Пурчаса разрывали противоречивые эмоции: гнев и смех боролись за выражение. Конечно, он не смел дать волю ни тому, ни другому; поэтому, резко развернувшись, он оттолкнулся и присоединился к своему другу. Бургойн видел достаточно, чтобы понять, что произошло что-то необычное, но не задавал вопросов, пока они снова не оказались в его бунгало. Пурчас не упоминал о своей встрече с двумя мужчинами в Каррапуре; более того, Альф и Фред вылетели у него из головы. Бургойн выслушал рассказ с изумлением.
«Как думаешь, они что-то замышляют?» — спросил он.
«Просто шутка, — сказал Пурчас, — глупая, дурацкая шутка».
«Это дорого им обойдется; их наверняка разоблачат, и тогда…» — Он сделал жест.
«О, чёрт возьми, заберите их. Нельзя ли убрать их до этого времени?»
«Им не позволят уйти. Разве вы не видите, обнаружены они или нет — а люди раджи, скорее всего, уже знают, что они мошенники, — они оказывают огромную помощь. Посмотрите, как взволнована была эта толпа! Совершенно точно, святого человека приведут в храм в ночь тамаши » .
«В ночь тамаши , — воскликнул Пурчас. — Если бы я только знал, что это за ночь!»
Бургойн пристально смотрел на него.
«Вы же не хотите сказать…» — начал он.
«Я намерен быть там», — с окончательностью сказал другой. «Помогите мне, если можете». И когда его просьба осталась без ответа, он продолжил: «Видите, Бургойн, пока что я потерпел неудачу в этой работе. Должен ли я вернуться и сказать об этом? Я скорее предпочту, чтобы меня содрали с меня кожу заживо».
Внимательно наблюдая за лицом друга, он понял, что добился своего.
«Что ж, — сказал Бургойн, — риск ужасен, но, конечно, вы правы, что идете на него. И если я смогу распознать симптомы, все скоро закончится. Дело в том, что, я думаю, собрание состоится сегодня вечером. Вы видели, как люди стекались; ну, не все они пришли по приказу факира , ведь они не могли так быстро узнать о его присутствии здесь. В любом случае, собрание будет созвано обычным способом — под бой барабана. Нам нужно только прислушаться».
Но в ту ночь барабана не было слышно, и Пурчас, терзаемый неуверенностью и раздраженный вынужденным бездействием, провел лихорадочную бессонную ночь. Однако на следующий вечер он едва успел переодеться в одежду старого Абдуллы, чтобы быть готовым к возможному зову от Бургойна, который стоял на веранде и прислушивался, как сам услышал слабый, далекий гул барабана.
Через несколько минут он накрасился так, как и удовлетворил друга, и очень скоро бесшумно направился к храму. Старое здание стояло далеко за стенами, уединенное место, окруженное пипулами и кедрами. Когда он подошел достаточно близко, чтобы в темноте различить мерцание белых стен, он свернул с прямого пути и задержался, наблюдая, как мимо него, словно белые мотыльки, проносятся многочисленные фигуры среди темных стволов деревьев.
Когда поток людей прекратился, он побежал вперед и, пройдя под боковыми арками портика, проскользнул в место прямо у входа в большое внутреннее святилище. Он обнаружил, что здание полно присевших фигур, тускло освещенных несколькими фонарями.
В дальнем конце, высоко на стене, он едва различал ниши, занимаемые каменными изображениями Гаупати, Лашни и Нага. Но в центре пола, вместо пинди ортодоксального индуизма, находилось то, что подсказало Джону Пурчасу, что происходит нечто необычное. Увидев высокую колонну с квадратным верхом, он задался вопросом, не собирается ли он стать свидетелем поклонения змее, которое считается древнейшим культом в мире.
Долгое время ничего не происходило. Старый толстый пуджари, стоявший под колонной, бормотал какой-то длинный ритуал на языке, не являющемся пенджабским. Пока продолжалось это бесконечное и монотонное пение, Пурчас осторожно осматривал публику в поисках следов двух маскарадных персонажей, полагая, что если они и присутствуют, то сейчас находятся в ужасном состоянии. Ему самому это показалось достаточно жутким.
Но наконец низкий рокот голоса старого священника стих, и послышался слабый, тонкий, изысканный звук, словно исходящий от какого-то струнного инструмента на огромном расстоянии. Все эти присевшие фигуры тут же трижды с машинной точностью поклонились вперед, и Пурчас, настороженно подражая действиям окружающих, успел повторить этот трюк дважды, заметив при этом две фигуры слева, близко к колонне, которые оставались неподвижными.
Даже в темноте он знал, кто они. Затем фонари внезапно погасли, и наступила полная темнота. Пурчас, будучи готовым к любым странным варварским действиям, которые могли бы последовать, был застигнут врасплох тем, что произошло дальше.
Через открытый дверной проем позади него, со стороны коленопреклоненного священного быка Шивы на портике, хлынул длинный луч ослепительного света, до боли похожий на луч света, падающий над головами зрителей от старого кинопрожектора, так что Пурчас улыбнулся этому несоответствию. Улыбнулся, то есть, пока не увидел, что он освещает. Этот узкий луч света осветил только вершину колонны, и на плоской вершине колонны он увидел сверкающие кольца огромной спящей змеи, зеленой, желтой и черной.
Музыка становилась громче, зазвучал барабан, тихо отбиваемый странным, всхлипывающим звуком; и, разбуженная то ли светом, то ли музыкой, рептилия медленно подняла голову и посмотрела вниз, покачиваясь из стороны в сторону. Ее маленькие глазки поймали и отразили свет. Пурчас увидел, как они сверкают, словно маленькие зеленые драгоценности. Все в здании лежали ничком на полу, их головы были благоговейно прикрыты какой-то частью одежды. Лежа ничком, как и остальные вокруг него, Пурчас все же наблюдал из-под складок одежды Абдуллы, которую тот накинул себе на голову.
Затем над головой змеи он увидел ослепительную точку света, подобную той, которую мог бы представить себе поэт, изображая Вифлеемскую звезду. В одно мгновение он понял, что это такое. Вокруг шеи змеи было кольцо из желтого металла, от которого сзади поднимался тонкий стержень длиной около пяти дюймов, и от него на тонкой проволоке или волоске — чем-то, по крайней мере невидимым — свисал сверкающий драгоценный камень. Джон Пурчас затрепетал, глядя на него, ибо знал, что смотрит на потерянный алмаз Бумали, камень легендарного происхождения, дар Нага, который был секретом могущества Сундры над Северной Индией и который принес этой династии титул Сынов Змеи, титул, которому Сундра, даже в период упадка после его утраты, все еще соответствовали.
Пока Пурчас лежал и наблюдал, как маленькая точка света извивалась и вертелась на конце свисающих волос, он гадал, что всё это предвещает. Это обман? Настоящий ли это драгоценный камень, или его подменили с определённой целью? Если да, то с какой? Неужели он вот-вот станет свидетелем какого-то волшебства , возможно, притворного возвращения дара нынешнему хитрому радже от Нага — чтобы наделить его , подобно его далёкому предку, силой изгнать сахибов из владений Нага?
Но внезапно его размышления прервал резкий, гневный свист гадюки на столбе. В мертвой тишине он звучал настолько ужасно, что от звука у наблюдателя встали дыбом нервы. Кровь застыла и сжалась, словно от внезапного глотка ледяной воды.
Он увидел, что, должно быть, и другие, помимо него, с ужасом поглядывали на древнего змея и священный камень, потому что вокруг него внезапно начали опускаться головы. Но Пурчас не принял это ядовитое шипение за упрек в нечестии и продолжал наблюдать, чтобы понять, что же вызвало гнев этого зверя.
Он почти пожалел об этом, потому что то, что последовало дальше, ужасно его потрясло. Над головами поверженных туземцев, на высоте самой высокой колонны, он увидел руку. Она медленно вышла из темноты и превратилась в копье света. Невозможно было определить, на что была похожа эта рука и кому она принадлежала — туземцу или европейцу, мертвому или живому, — по очень простой причине: она была покрыта белой хлопчатобумажной перчаткой.
В самом деле, Пурчас видел лишь большой и указательный пальцы руки; однако они были настолько большими и деформированными, что, должно быть, принадлежали великану или зверю.
Но за ними не было видно ни зверя, ни великана. Палец и большой палец, хотя и были прикреплены к руке и предплечью, определенно были отделены от какого-либо тела. Они медленно подкрадывались все ближе и ближе к гадюке, держась чуть выше ее покачивающейся головы. Затем Пурчас увидел, как они приблизились к драгоценному камню — увидел, как они резко дернули и дернули — и в следующее мгновение и драгоценный камень, и рука исчезли.
Но еще до того, как алмаз исчез, Джон Пурчас думал, что понял, свидетелем какой игры он стал. Хотя он не мог представить, как был выполнен этот трюк с рукой, он хорошо знал, на какие удивительные трюки способен индуистский жонглер, и был совершенно уверен, что это был фокус. Вскоре, подумал он, эта рука приблизится к радже и подарит ему алмаз в качестве дара от Нага и как символ новой божественной власти, возложенной на сундров.
Но обман Пурчаса очень быстро раскрылся.
Должно быть, там присутствовал какой-то другой нечестивец — возможно, священник или сам Дулип Сундра. В любом случае, кто-то видел, как пролетел алмаз, потому что внезапный крик ужаса разнесся по зданию. Наверняка все подняли головы; словно эхо, крик подхватили бесчисленные голоса, и темные фигуры вскочили на ноги.
В одно мгновение все погрузились в хаос, крики и давку. Пурчас выбежал через дверь позади себя, перебежал через портик, спрыгнул со ступенек и рванулся прямо в лес. Однако, несмотря на свою скорость, он не был первым, поскольку увидел по меньшей мере две прыгающие фигуры впереди. Он слышал, как многие следовали за ним, ибо гнев Сундры был склонен к всеобщему и неразборчивому нападению.
Час спустя, когда он снова оказался в кабинете Бургойна и рассказал свою историю, небольшие размышления пролили свет на эту тайну.
«Это сделали двое участников маскарада», — долго и обстоятельно сказал Бургойн.
«Это невероятно», — подтвердил Пурчас. «Два рядовых солдата…»
«Торговец шторами и грузчик мебели. Грузчик мебели — неплохо, да? Наверное, грабитель, который взламывает всё на своём пути».
«Конечно, в Лахоре среди них много говорили об этом алмазе».
«О, это был блестяще спланированный переворот », — сказал Бургойн.
«Тем не менее, невероятно, что эти двое это спланировали. Только представьте себе, какая подготовка потребовалась — какое глубокое знание жизни коренных жителей».
«Ах, мой мальчик, твой новый преступник совсем другой, мне так сказали».
«Я понимаю, что вы имеете в виду. Тем не менее, как это было сделано?» — спросил Пурчас.
«Ах, об этом я вам сказать не могу — жаль, что не знаю. В любом случае, заговор Дулипа Сундры подошел к концу, можете не сомневаться. У раджи не останется ни капли доверия в Индии, как только эта история распространится. Будут говорить, что Наг забрал свой подарок обратно».
На следующий день Пурчас вернулся в Лахор. Провожая его, Бургойн умолял, чтобы тот, если когда-нибудь встретит в этом городе двух его друзей, узнал, как выполняется фокус с рукой в перчатке, и рассказал ему. Пурчас пообещал, хотя и не питал особых надежд на то, что сможет сдержать это обещание.
По прибытии он поспешил в штаб, понимая, насколько его известие поможет развеять тревогу начальника. К своему удивлению, когда его проводили внутрь, он обнаружил старика в очень бодром настроении. Тот с удовольствием слушал рассказ Пурчаса, пока не зашла речь о великолепии алмаза.
«Чушь собачья», — сказал начальник; «в окнах на Бонд-стрит есть много камней получше».
«Уверяю вас…» — возразил Пурчас.
«Совершенно обычный камень», — перебил старик. «Посмотрите сами».
Он сунул руку в карман и с грохотом поставил бриллиант на стол.
Наступила долгая тишина, во время которой Джон Пурчас проникся глубоким уважением к своему Вождю. Он вспомнил свое первое впечатление, когда, отправляясь в путь, чувствовал себя всего лишь пешкой в этой игре, и теперь задавался вопросом, кто же эти большие фигуры, которыми так искусно управлял этот игрок — Альф и Фред? Но кто же тогда такие Альф и Фред?
Он задал вопрос. Шеф улыбнулся и пожал плечами.
«Разве вам не говорили? Возможно, это солдаты из полка вашего друга Блейна, — сказал он. — Они очень разношерстная компания, вы же говорили?»
Пурчас понял, что поступил неосторожно. Тем не менее, он рискнул задать еще один вопрос. Он рискнул, хотя теперь знал, что его послали в Бумали, чтобы он сам навлек на себя подозрения, пока настоящие эксперты выполнят свою работу.
«Мне бы очень хотелось, сэр, — смиренно сказал он, — чтобы вы подсказали, как именно был выполнен этот трюк».
Глаза вождя одобрительно заблестели.
«Мистер Пурчас, — сказал он, — я вам всё расскажу. Однажды я ждал свою жену — мы тогда только поженились — у магазина тканей на Оксфорд-стрит. Витрина была полна всякой всячины, некоторые висели прямо на стекле. Пока я стоял там, подошли дама и маленькая девочка, и девочка сразу же влюбилась в нитки коралловых бусин, висевшие на веревке в самом переднем углу витрины. Они зашли внутрь, а я ждал, с любопытством гадая, как же, черт возьми, можно дотянуться до этих бусин, сколько всего нужно будет вытащить, чтобы хотя бы приблизиться к ним. Ну, всё оказалось очень просто. У продавца были щипцы на концах двух длинных тонких бамбуковых палок».
«Если бы этот инструмент был спрятан в длинном рукаве, и если бы на щипцах была перчатка — скажем, белая хлопчатобумажная перчатка солдата — вы бы подумали, что это два ловких пальца на конце очень длинной руки, настолько аккуратно были удалены коралловые бусины. Наверное, это очень мелочь, чтобы так долго это помнить? Ну что ж, кто знает, кто знает».
ДЕЛО О ТОРПЕДЕ «ДИКСОН»
АРТУР МОРРИСОН
о шпионаже и контршпионаже были крайне редки в викторианскую эпоху. Хотя шпионы существовали с момента зарождения национальных государств и даже раньше, об этом редко открыто говорили. Лишь после того, как Уильям Ле Кё настоял на создании секретной службы британским правительством вскоре после начала XIX века, шпионаж стал официально приемлемым для государства. Известно, что один британский чиновник неохотно вступал в эту сферу, заявив, что джентльмен не читает чужую почту.
Большинство ранних шпионских рассказов на самом деле были детективными историями, в которых похищались правительственные секреты, а не деньги или драгоценности. После ошеломляющего успеха серии о Шерлоке Холмсе, созданной Артуром Конан Дойлом, другие авторы, несомненно, под давлением издателей, надеявшихся заработать на новом феномене детективных приключений, выпустили множество романов и рассказов, герои которых следовали по стопам Холмса. Самым успешным стал Мартин Хьюитт Артура Моррисона (1863–1945), дебютировавший в романе « Мартин Хьюитт: Следователь» (1894), за которым последовали еще два сборника рассказов и роман «Красный треугольник » (1903).
Как и Дойл, Моррисон мало интересовался своим детективом и не питал к нему особой привязанности, будучи убежден, что его атмосферные рассказы о лондонских трущобах гораздо важнее. Возможно, он был прав, поскольку эти рассказы хорошо продавались в свое время, демонстрируют большую живость и, как говорят, сыграли важную роль в инициировании многих важных социальных реформ, особенно в отношении жилищного строительства.
Помимо своих натуралистических романов о преступлениях и нищете в лондонском Ист-Энде и приключениях Хьюитта, Моррисон написал и другие книги, связанные с детективным жанром, в том числе « Хитрый Мюррелл» (1900), художественное переосмысление деятельности знахаря в сельской местности Эссекса начала XIX века; «Дыра в стене» (1902), рассказ об убийстве в лондонских трущобах; и «Двор Дорингтона» (1897), сборник рассказов о беспринципном Хорасе Дорингтоне, мошеннике и воре, который иногда зарабатывает деньги честным путем — работая частным детективом!
В данном рассказе фигурирует Мартин Хьюитт, наиболее значительный вклад Моррисона в детективный жанр, в котором детектив занимается контрразведкой, работая, разумеется, частным детективом.
Рассказ «Дело о торпеде Диксона» был впервые опубликован в книге « Мартин Хьюитт, следователь » (Лондон, издательство Ward, Lock & Bowden, 1894).
ДЕЛО О ТОРПЕДЕ «ДИКСОН»
АРТУР МОРРИСОН
Хьюитт в разговоре очень любил рассказывать о многочисленных любопытных случайностях и совпадениях, которые он наблюдал не только в связи со своими собственными делами, но и в вопросах, которыми занималась официальная полиция, с которой он был в довольно регулярных и, по сути, дружеских отношениях. Он рассказывал мне множество анекдотов о необычных событиях, произошедших с сотрудниками Скотланд-Ярда, с которыми он обменивался опытом. Например, об инспекторе Неттингсе, который провел много утомительных месяцев в поисках человека, разыскиваемого американским правительством, и в конце концов, по чистой случайности (неправильно направленный звонок), обнаружил, что этот человек все это время жил по соседству с ним; конечно же, он был так же неосведомлен, как и сам инспектор, о враге по другую сторону общей стены. Также был случай с другим инспектором, имя которого я не помню, который, получив довольно скудные и недостаточные сведения о человеке, которого, как он предполагал, будет очень трудно найти, спустился прямо по лестнице кабинета, где получил инструкции, и буквально споткнулся о человека у двери, где тот наклонился, чтобы завязать шнурок! Бывали и случаи, когда после совершения крупного и печально известного преступления и ареста различных лиц по подозрению, среди них оказывались те, кто давно разыскивался за совершенно другое преступление. Многие преступники отомстили, выйдя за рамки своей преступной деятельности и перейдя в другую; часто человек, попавший в неприятности из-за чего-то сравнительно незначительного, оказывался в гораздо более серьезных проблемах, являвшихся результатом какого-то предыдущего проступка, который в противном случае остался бы безнаказанным. Фальсификатор рублевых банкнот Мирский, возможно, никогда бы не был передан российским властям, если бы ограничился одним лишь гениальным подделочным делом. В момент его экстрадиции широко предполагалось, что он связался с российским посольством с целью сдаться — что, по-видимому, было безрассудным шагом с его стороны, поскольку его местонахождение, да и даже его личность как фальсификатора, не вызывали подозрений. Да, он действительно связывался с российским посольством, но с совершенно другой целью, как Мартин Хьюитт прекрасно понимал в то время. Какова была эта цель, теперь впервые раскрывается.
Было полвторого дня, и Хьюитт сидел в своем внутреннем кабинете, рассматривая и сравнивая почерк двух писем с помощью большого объектива. Он отложил объектив и взглянул на часы на каминной полке, предчувствуя обед; и в этот момент в комнату тихо вошел его клерк с одной из тех печатных записок, которые хранились для объявления о неизвестных посетителях. Она была заполнена наспех и почти неразборчивым почерком следующим образом:
Имя посетителя: Ф. Грэм Диксон .
Адрес: Чансери Лейн .
Деловые вопросы: личные и срочные .
«Приведите мистера Диксона», — сказал Мартин Хьюитт.
Мистер Диксон был худым, изможденным мужчиной лет пятидесяти, хорошо, хотя и довольно небрежно одетым, и с сильным, хотя и изможденным, лицом и тусклыми глазами, в нем читалось то, что свойственно человеку, всю жизнь занимающемуся напряженной умственной работой. Он тревожно наклонился вперед в предложенном ему Хьюиттом кресле и с большим естественным волнением рассказывал свою историю.
«Возможно, вы слышали, мистер Хьюитт — я знаю, ходят слухи — о новой локомотивной торпеде, которую правительство собирается принять на вооружение; это, по сути, торпеда Диксона, мое собственное изобретение, и во всех отношениях — не только по моему мнению, но и по мнению правительственных экспертов — безусловно, самая эффективная и надежная из всех когда-либо созданных. Она пролетит как минимум на четыреста ярдов дальше, чем любая из существующих торпед, с идеальной точностью прицеливания (что, поверьте, является очень важным требованием), и будет нести беспрецедентно тяжелый заряд. Есть и другие преимущества — скорость, простой сброс и так далее — о которых мне нет необходимости вас беспокоить. Эта машина — результат многолетней работы и разочарований, и ее конструкция была разработана лишь путем тщательного балансирования принципов и средств, которые выражены на единственных четырех существующих комплектах чертежей. Все это, я вам и не буду говорить, — глубокая тайна, и вы можете судить о моем нынешнем душевном состоянии, когда я скажу вам, что один комплект чертежей был украден».
«Из вашего дома?»
«Из моего кабинета на Чансери-лейн, сегодня утром. Четыре комплекта чертежей были распределены следующим образом: два находились в Адмиралтействе, один — законченный комплект на плотной бумаге, а другой — комплект кальок с него; и два других — в моем собственном кабинете, один — комплект карандашных набросков, неокрашенный — своего рода законченный эскиз, понимаете, — а другой — комплект кальок, похожий на те, что хранились в Адмиралтействе. Именно этот последний комплект пропал. Два комплекта хранились вместе в одном ящике в моей комнате. Оба были там в десять утра; в этом я уверен, потому что мне пришлось зайти в этот самый ящик за чем-то другим, когда я только пришел. Но в двенадцать кальки исчезли».
«Вы, вероятно, кого-то подозреваете?»
«Не могу. Это совершенно невероятно. С десяти утра никто не покидал кабинет (кроме меня, и то только чтобы прийти к вам), и посетителей не было. И все же чертежи исчезли!»
«Но вы обыскали это место?»
«Конечно, я это сделал! Было двенадцать часов, когда я впервые обнаружил свою потерю, и с тех пор я и мои помощники переворачиваем все вверх дном. Каждый ящик опустошен, каждый стол и парта перевернуты, даже ковер и линолеум убраны, но рисунков нигде нет. Мои люди даже настояли на том, чтобы вывернуть все свои карманы наизнанку, хотя я ни на секунду не заподозрил ни одного из них, и для того, чтобы вместить рисунки, даже сложенные вдвое, понадобился бы довольно большой карман».
«Вы говорите, что ваши люди — их двое, как я понимаю, — ни один из них не покинул офис?»
«Ни один из них; и сейчас они оба остаются дома. Уорсфолд предположил, что было бы лучше, если бы они не уезжали, пока не будет предпринята попытка прояснить эту загадку, и, хотя, как я уже говорил, я нисколько не подозреваю ни одного из них, я согласился».
«Именно так. Теперь, я полагаю, вы хотите, чтобы я занялся поиском и восстановлением этих рисунков?»
Инженер поспешно кивнул.
«Очень хорошо; я зайду к вам в кабинет. Но сначала, может быть, вы расскажете мне что-нибудь о ваших помощниках — что-нибудь, о чем, знаете ли, было бы неловко рассказывать в их присутствии. Например, о мистере Уорсфолде?»
«Он мой чертежник — очень талантливый и интеллигентный человек, очень умный, и, я уверен, совершенно вне всяких подозрений. Он подготовил для меня много важных чертежей (он работает со мной уже почти десять лет), и я всегда считал его заслуживающим доверия. Но, конечно, в данном случае искушение было бы огромным. Тем не менее, я не могу подозревать Уорсфолда. В самом деле, как я могу подозревать кого-либо в данных обстоятельствах?»
«А теперь другой?»
«Его зовут Риттер. Он всего лишь копировщик, а не квалифицированный чертежник. Довольно приличный молодой человек, и он работает у меня уже два года. Я не считаю его особенно умным, иначе к этому времени он бы уже немного лучше освоил свое дело. Но я не вижу ни малейшей причины подозревать его. Как я уже говорил, я не могу разумно подозревать никого».
«Хорошо; сейчас мы доедем до Чансери-Лейн, если позволите, и вы сможете рассказать мне подробности по ходу дела».
«Меня уже ждёт такси. Что ещё я могу вам сказать?»
«Я понимаю ситуацию вкратце так: чертежи находились в офисе, когда вы пришли. Никто не выходил и никто не входил; и все же они исчезли. Так ли это?»
«Это так. Когда я говорю, что абсолютно никто не заходил, я, конечно, исключаю почтальона. Он принес пару писем утром. Я имею в виду, что абсолютно никто не проходил через шлагбаум на выходе — обычное место, знаете, вроде прилавка с матовым стеклом».
«Я это прекрасно понимаю. Но, кажется, вы говорили, что чертежи лежали в ящике в вашей комнате , а не в приемной, где, как я понимаю, работают чертежники?»
«Так оно и есть. Это внутренняя комната, или, вернее, комната, параллельная другой и сообщающаяся с ней; точно так же, как и ваша комната, которую мы только что покинули».
«Но вы утверждаете, что не покидали свой кабинет, и тем не менее рисунки исчезли — по-видимому, по вине какого-то невидимого существа — пока вы находились в комнате?»
«Позвольте мне объяснить пояснее». Кабина плавно катилась по Стрэнду, и инженер достал записную книжку и карандаш. «Боюсь, — продолжил он, — что я немного запутался в своем объяснении — я, естественно, довольно взволнован. Как вы сейчас увидите, мои кабинеты состоят из трех комнат: две по одну сторону коридора, а другая — напротив…» Он быстро набросал эскиз карандашом.
«В приемной обычно работают мои люди. Во внутреннем кабинете работаю я сам. Эти комнаты, как видите, соединены дверью. Обычно мы входим и выходим из помещения через дверь приемной, ведущую в коридор, и сначала проходим через обычную откидную заслонку в перегородке. Дверь, ведущая из внутреннего кабинета в коридор, всегда заперта изнутри, и я не думаю, что открываю ее хотя бы раз за три месяца. Она не была открыта все утро. Ящик, в котором хранились пропавшие чертежи и в котором я видел их сегодня в десять часов утра, находится в месте, обозначенном буквой D; это большой комод с неглубокими ящиками, в которых лежат чертежи».
«Я прекрасно понимаю. А напротив есть отдельная комната. Что с ней?»
«Это своего рода частная гостиная, которую я редко использую, за исключением деловых встреч очень личного характера. Когда я сказал, что никогда не покидал свой кабинет, я не имел в виду, что никогда не выходил из внутреннего кабинета. Я бывал то в одной комнате, то в другой, как во внешнем, так и во внутреннем кабинете, и однажды я зашел в личную комнату на пять минут, но в это время никто не входил и не выходил ни из одной из комнат, потому что дверь личной комнаты была широко открыта, и я стоял у книжного шкафа (я пошел посмотреть книгу), прямо у двери, с полным обзором дверей напротив. Более того, Уорсфолд большую часть этого короткого времени находился у двери внешнего кабинета. Он пришел задать мне вопрос».
— Что ж, — ответил Хьюитт, — всё сводится к простому первому утверждению. Вы знаете, что никто не покидал это место и не приходил, кроме почтальона, который не мог подойти к рисункам, и всё же рисунки исчезли. Это ваш офис?
Такси остановилось перед большим каменным зданием. Мистер Диксон вышел и проводил их на первый этаж. Хьюитт бегло осмотрел каждую из трех комнат. В раме из матового стекла над перегородкой была своего рода дверь, предназначенная для общения с посетителями. Эту дверь Хьюитт распахнул настежь и оставил.
Он и инженер вошли во внутренний кабинет. «Хотите задать Уорсфолду и Риттеру какие-нибудь вопросы?» — спросил мистер Диксон.
«В данный момент. Я так понимаю, это их пальто, висят справа от входной двери кабинета, над подставкой для зонтов?»
«Да, это все их вещи — пальто, шапки, трость и зонт».
«И эти пальто обыскали, говорите?»
"Да."
«А это тот самый ящик — тщательно обысканный, разумеется?»
«О, конечно; все ящики были вынуты и перевернуты».
«Ну, конечно, я должен предположить, что вы не ошиблись в своих поисках. А теперь скажите, знал ли кто-нибудь, кроме вас и ваших двух людей, где находятся эти планы?»
«Насколько я могу судить, ни души».
«У вас нет офисного мальчика?»
«Нет. Ему нечего было бы делать, кроме как время от времени отправлять письма, что у Риттера неплохо получается».
«Поскольку вы совершенно уверены, что чертежи были там в десять часов, возможно, это не имеет большого значения. Но мне все же следует узнать, есть ли у ваших людей ключи от офиса?»
«Ни то, ни другое. У меня на каждой двери запатентованные замки, и все ключи я храню сам. Если Уорсфолд или Риттер прибудут раньше меня утром, им придется подождать, пока их впустят; и я всегда лично присутствую при уборке комнат. Видите ли, я не пренебрегал мерами предосторожности».
«Нет. Полагаю, цель кражи — если это вообще кража — довольно очевидна: вор предложит рисунки на продажу какому-нибудь иностранному правительству?»
«Конечно. Вероятно, за это придется выложить огромную сумму. Я давно присматриваюсь к этому изобретению, чтобы сколотить себе очень большое состояние, и я разорюсь, если этот проект будет реализован за рубежом. Я связан строжайшими обязательствами о неразглашении информации Адмиралтейством, и в противном случае я потеряю не только все свои труды, но и все доверие, оказанное мне в штаб-квартире; фактически, меня подвергнут штрафам за нарушение контракта, и моя карьера будет навсегда прервана. Не могу передать словами, насколько это серьезное дело для меня. Если вы не сможете мне помочь, последствия будут ужасными. И, конечно же, плохо скажется на службе стране».
«Конечно. А теперь скажите мне вот что: я так понимаю, вору пришлось бы показывать эти чертежи любому, кто захотел бы заполучить секрет — я имею в виду, он не мог бы описать изобретение устно».
«О нет, это невозможно. Чертежи чрезвычайно сложны и полны цифр, от которых зависит всё устройство. Действительно, чтобы по-настоящему оценить эту конструкцию, нужно быть опытным специалистом. Различные принципы гидростатики, химии, электричества и пневматики используются и корректируются с предельной точностью, и малейшая ошибка или упущение в любой части нарушит всё. Нет, чертежи необходимы для работы, а их больше нет».
В этот момент послышался звук открывающейся двери приемной, и кто-то вошел. Дверь между двумя кабинетами была приоткрыта, и Хьюитт мог видеть сквозь нее стеклянную дверь, оставленную открытой за перегородкой, и пространство за ней. Там стоял хорошо одетый темноволосый мужчина с густой бородой, держа в руках сумочку, которую он поставил на выступ перед собой. Хьюитт поднял руку, призывая к тишине. Мужчина заговорил довольно высоким голосом с легким акцентом: «Мистер Диксон уже внутри?» — спросил он.
«Он занят, — ответил один из чертежников, — очень занят. Боюсь, вы не сможете увидеться с ним сегодня днем. Могу я передать ему какое-нибудь сообщение?»
«Это уже второй раз — я прихожу сегодня во второй раз. Не прошло и двух часов, как сам мистер Диксон велел мне зайти еще раз. Мне нужно показать ему очень важную — очень качественную паровую упаковку, которая очень дешева и лучшая на рынке». Мужчина постучал по сумке. «Я только что получил заказы от крупнейших железнодорожных компаний. Не могли бы вы встретиться с ним хотя бы на секунду? Я не буду его задерживать».
«Честно говоря, я уверена, что сегодня днем вы не сможете этого сделать; он ни с кем не встречается. Но если вы напишете свое имя…»
«Меня зовут Хантер, но какой в этом смысл? Он попросил меня зайти чуть позже, я пришел, а он уже занят. Какая жалость!» — И мужчина схватил сумку и трость и, возмущенно, ушел прочь.
Хьюитт стоял неподвижно, глядя сквозь небольшое отверстие в дверном проеме.
«Вряд ли можно ожидать, что человек с таким именем, как Хантер, будет говорить с таким акцентом, не так ли?» — задумчиво заметил он. «Это не французский акцент и не немецкий; но он кажется иностранным. Полагаю, вы его не знаете?»
«Нет, не знаю. Он заходил сюда около половины двенадцатого, как раз когда мы были в разгаре поисков, и я был в отчаянии из-за пропажи чертежей. Я сам был в приемной и сказал ему зайти позже. У меня здесь много таких агентов, которые стремятся продать всевозможные инженерные приборы. Но что вы теперь будете делать? Поговорите с моими людьми?»
«Думаю, — сказал Хьюитт, поднимаясь, — я заставлю вас самих задать им эти вопросы».
"Сам?"
«Да, у меня есть причина. Доверите ли вы мне ключ от отдельной комнаты напротив? Я ненадолго схожу туда, пока вы поговорите со своими людьми в этой комнате. Приведите их сюда и закройте дверь; я могу присмотреть за офисом из-за коридора, знаете ли. Попросите каждого из них подробно описать свои перемещения по офису этим утром и вспомнить каждого посетителя, который был здесь с начала недели. Я сообщу вам причину позже. Подойдите ко мне через несколько минут».
Хьюитт взял ключ и прошел через приемную в коридор.
Десять минут спустя мистер Диксон, расспросив своих чертежников, последовал за ним. Он обнаружил Хьюитта, стоящего перед столом в отдельной комнате, на котором лежало несколько рисунков на кальке.
«Послушайте, мистер Диксон, — сказал Хьюитт, — я думаю, вас беспокоят именно эти рисунки?»
Инженер с радостным криком бросился к ним. «Да-да, да, — воскликнул он, переворачивая их, — каждого из них! Но где, как, должно быть, они оказались в этом месте? Каким же дураком я был!»
Хьюитт покачал головой. «Боюсь, вам не так повезло, как вы думаете, мистер Диксон, — сказал он. — Эти рисунки, несомненно, какое-то время находились за пределами дома. Неважно, как именно — мы поговорим об этом позже. Нет времени терять. Скажите мне, сколько времени потребуется хорошему рисовальщику, чтобы их скопировать?»
«Их невозможно будет должным образом отследить менее чем за два или два с половиной долгих дня очень напряженной работы», — с энтузиазмом ответил Диксон.
«Ах! Тогда всё так, как я и опасался. Эти копии были сфотографированы, мистер Диксон, и наша задача сопряжена со всеми возможными трудностями. Если бы их скопировали обычным способом, можно было бы надеяться получить копию. Но фотография всё переворачивает с ног на голову. Копии можно множить с такой удивительной лёгкостью, что, как только вор получит хороший старт, остановить его практически невозможно. Единственный шанс — добраться до негативов до того, как будут сделаны копии. Я должен действовать немедленно; и боюсь, между нами, мне придётся очень серьёзно переступить черту закона в этом вопросе. Видите ли, получение доступа к этим негативам может быть сродни взлому дома. Не должно быть никаких задержек, никакого ожидания судебной процедуры, иначе зло будет совершено. Более того, я очень сомневаюсь, что у вас вообще есть какое-либо законное средство защиты, строго говоря».
«Мистер Хьюитт, я умоляю вас, сделайте все, что в ваших силах. Мне не нужно говорить, что все, что у меня есть, в вашем распоряжении. Я гарантирую, что вы не понесете никакой ответственности за любые последствия. Но, я вас умоляю, сделайте все возможное. Подумайте о возможных последствиях!»
«Ну да, конечно», — заметил Хьюитт с улыбкой. «Последствия, если меня обвинят в краже со взломом, могут быть такими, которые никакие гарантии не смогут смягчить. Однако я сделаю все, что в моих силах, хотя бы из патриотических побуждений. А теперь мне нужно поговорить с вашим следопытом, Риттером. Он — предатель в лагере».
«Риттер? Но как?»
«Забудьте об этом сейчас. Вы расстроены и взволнованы, и вам лучше пока не знать ничего лишнего, чтобы не сказать или не сделать что-нибудь неосторожно. С Риттером мне нужно вести себя осторожно; то, чего я не знаю, я должен показать, что знаю, и это будет казаться ему более вероятным, если я откажусь от знакомства с тем, что знаю. Но сначала спрячьте эти рисунки подальше от глаз».
Диксон спрятал их за книжный шкаф.
«А теперь, — продолжил Хьюитт, — позвоните мистеру Уорсфолду и дайте ему какое-нибудь задание, чтобы он остался в кабинете напротив, и скажите ему, чтобы он послал сюда Риттера».
Мистер Диксон позвонил своему главному чертежнику и попросил его привести в порядок чертежи во внутренней комнате, которые были разбросаны во время обыска, а также прислать Риттера, как предложил Хьюитт.
Риттер вошел в отдельную комнату с видом почтительного внимания. Это был молодой человек с опухшим лицом и нездоровым видом, очень маленькими глазами и расслабленным, подвижным ртом.
«Сядьте, мистер Риттер», — строго сказал Хьюитт. «Ваши недавние сделки с вашим другом, мистером Хантером, хорошо известны как мистеру Диксону, так и мне».
Риттер, который поначалу легко откинулся на спинку стула, в этот момент вздрогнул и побледнел.
«Вы удивлены, замечаю я; но вам следует быть осторожнее на улице, если вы не хотите, чтобы ваши знакомые узнали о вас. Я полагаю, что у мистера Хантера находятся рисунки, которые потерял мистер Диксон, и, если это так, я уверен, что вы передали их ему. Это, как вы знаете, кража, за которую закон предусматривает суровое наказание».
Риттер окончательно сломался и обратился с мольбой к мистеру Диксону.
«О, сэр, — умолял он, — уверяю вас, всё не так уж плохо. Признаюсь, у меня был соблазн, и я спрятал рисунки; но они всё ещё в кабинете, и я могу отдать их вам — правда, могу».
— Действительно? — продолжил Хьюитт. — Тогда, в таком случае, вам, возможно, лучше сразу же их принести. Просто идите и принесите их; мы не будем утруждать себя наблюдением за вашим укрытием. Я оставлю эту дверь открытой только для того, чтобы вы не заблудились, например, не спустились по лестнице.
Несчастный Риттер, опустив голову, прокрался в кабинет напротив. Вскоре он снова появился, выглядя, если это вообще было возможно, еще более ужасным, чем прежде. Он нерешительно смотрел в сторону коридора, словно обдумывая побег, но Хьюитт шагнул к нему и жестом пригласил вернуться в личный кабинет.
«Больше не пытайтесь вытворять подобную чепуху», — сказал Хьюитт с возрастающей строгостью. «Рисунки пропали, и вы их украли; вы это прекрасно знаете. Теперь послушайте меня. Если бы вы получили по заслугам, мистер Диксон немедленно вызвал бы полицейского и отправил бы вас в тюрьму, которая вам и положено. Но, к сожалению, ваш сообщник, который называет себя Хантером — но у которого есть и другие имена, как мне известно, — владеет рисунками, и их необходимо вернуть. Боюсь, поэтому придется договориться с этим негодяем — фактически, примирить его. А теперь возьмите ручку и бумагу и пишите своему сообщнику так, как я диктую. Вы знаете, что вас ждет, если вы создадите какие-либо трудности».
Риттер дрожащими руками потянулся к ручке.
«Обращайтесь к нему как обычно, — продолжил Хьюитт. — Скажите вот что: „В планах произошли изменения“. Поняли? „В планах произошли изменения. Я буду здесь один в шесть часов. Пожалуйста, приходите обязательно“. Поняли? Отлично; подпишите и подпишите конверт. Он должен прийти сюда, и тогда мы сможем уладить все дела. А пока вы останетесь во внутреннем кабинете напротив».
Записка была написана, и Мартин Хьюитт, не взглянув на адрес, сунул её в карман. Однако, когда Риттер благополучно добрался до внутреннего кабинета, он вытащил записку и прочитал адрес. «Понимаю, — заметил он, — он использует то же имя, Хантер; адрес — Литтл-Картон-стрит, 27, Вестминстер, и я немедленно отправлюсь туда с запиской. Если этот человек придёт сюда, думаю, вам лучше запереть его с Риттером и вызвать полицейского — это, по крайней мере, может его напугать. Моя цель, конечно, состоит в том, чтобы увести этого человека, а затем, если возможно, каким-либо образом проникнуть в его дом и украсть или разбить его негативы, если они там есть и их можно найти. В любом случае, оставайтесь здесь, пока я не вернусь. И не забудьте запереть эти кальки».
Было около шести часов, когда Хьюитт вернулся один, но с улыбкой на лице, которая говорила о удаче с первого взгляда.
«Во-первых, мистер Диксон, — сказал он, опускаясь в удобное кресло в отдельной комнате, — позвольте мне успокоить вас, сообщив, что мне невероятно повезло; на самом деле, я думаю, у вас больше нет причин для беспокойства. Вот негативы. Они были не совсем сухими, когда я… ну, что? — украл их, полагаю, должен сказать; поэтому они немного слиплись, и, вероятно, пленки повреждены. Но вас это, наверное, не смущает?»
Он положил на стол небольшой сверток, завернутый в газету. Инженер поспешно сорвал бумагу и достал пять или шесть стеклянных фотонегативов размером с половину пластины, которые были влажными и слиплись парами из-за желатиновой пленки. Он поднес их один за другим к свету из окна и просмотрел сквозь них. Затем, с большим облегчением вздохнув, он положил их на очаг и разбил кочергой в пыль и осколки.
Несколько секунд никто не произносил ни слова. Затем Диксон, плюхнувшись на стул, сказал:
«Мистер Хьюитт, я не могу выразить словами, насколько я вам обязан. О том, что бы случилось, если бы вы потерпели неудачу, я предпочитаю не думать. Но что нам теперь делать с Риттером? К слову, другого человека здесь еще нет».
«Нет; дело в том, что я не доставлял письмо. Этот уважаемый джентльмен избавил меня от множества хлопот, убравшись с дороги», — рассмеялся Хьюитт. «Боюсь, он изрядно напортачил, пытаясь совершить сразу два вида кражи, и вам, возможно, не будет жаль узнать, что его попытка завладеть вашими торпедными планами, скорее всего, обернется для него каторжными работами за что-то другое. Я вам расскажу, что произошло».
«Литл-Картон-стрит в Вестминстере оказалась довольно злачным местом — одной из тех старых улиц, которые видели лучшие времена. В каждом доме, кажется, живет немало людей — кстати, дома довольно большие — и на каждом дверном косяке целая куча дверных ручек, расположенных вдоль боковой стены, словно регистры органа. Парикмахер занимал первый этаж дома № 27, поэтому я пошел к нему. «Не могли бы вы сказать мне, — спросил я, — где в этом доме я могу найти мистера Хантера?» Он посмотрел на меня с сомнением, поэтому я продолжил: «Его друг подойдет, знаете ли… не могу вспомнить его имени; иностранец, смуглый, с густой бородой».
«Парикмахер сразу понял. „А, это, наверное, Мирский“, — сказал он. — „Теперь, если подумать, ему пару раз приходили письма на имя Хантера; я их забирал. Верну на верхний этаж“».
«Пока всё шло хорошо. Я раздобыл другой псевдоним «мистера Хантера». Поэтому, чтобы внушить ему мысль, что я всё о нём знаю, я решил сначала спросить, не является ли он Мирским, прежде чем передать ему письмо, адресованное Хантеру. Небольшой блеф в нужный момент бесценен. На верхнем этаже я остановился у двери и попытался сразу её открыть, но она была заперта. Я слышал, как кто-то суетится внутри, словно что-то переносит, и я снова постучал. Через некоторое время дверь приоткрылась примерно на фут, и передо мной стоял мистер Хантер — или Мирский, как вам угодно, — человек, который, в образе путешественника на паровозе, приходил сюда сегодня дважды. Он был в рубашке с закатанными рукавами и что-то держал под мышкой, наспех прикрыв пятнистым носовым платком.»
«Я навестил господина Мирского, — сказал я, — с конфиденциальным письмом…»
«О, да, да, — поспешно ответил он; — Я знаю… я знаю. Извините, минутку». И он бросился вниз со своей посылкой.
«Вот это был прекрасный шанс. На мгновение мне пришла в голову мысль проследить за ним, вдруг в посылке найдется что-нибудь интересное. Но мне нужно было срочно принять решение, и я решил заглянуть в комнату. Я проскользнул внутрь и, найдя ключ изнутри, запер ее. Это была какая-то невнятная комната: в одном углу стояла маленькая железная кровать, а в другом – грубо обшитая досками перегородка. Я справедливо предположил, что это фотолаборатория, и тут же направился туда».
«Когда дверь была открыта, внутри было много света, и я тут же направился к сушилке для белья, прикрепленной над раковиной. На ней находилось несколько негативов, и я поспешно начал рассматривать их один за другим. В это время вернулся наш друг Мирский и попробовал открыть дверь. Он сильно задрожал на ручке и толкнул. Потом позвал».
«В этот момент я наткнулся на первый из только что разбитых вами негативов. Очевидно, что фиксация и промывка были завершены совсем недавно, и негатив сушился на подставке. Я, конечно же, схватил его, а также остальные, которые стояли рядом».
«Кто вы там, внутри? — возмущенно крикнул Мирский с лестничной площадки. — Зачем вы так заходите в мою комнату? Немедленно откройте эту дверь, иначе я вызову полицию!»
«Я не обратил на это внимания. У меня было полное количество негативов, по одному на каждый рисунок, но я нисколько не был уверен, что он не взял лишний комплект; поэтому я продолжил поиски подставки. Больше их не было, поэтому я принялся за работу, чтобы извлечь все непроявленные пластины. Вполне возможно, понимаете, что другой комплект, если он существовал, еще не был проявлен».
«Мирский изменил свою точку зрения. После еще нескольких стуков и криков я услышал, как он опустился на колени и попытался открыть замочную скважину. Я оставил там ключ, чтобы он ничего не увидел. Но он начал тихо и быстро говорить через отверстие на каком-то иностранном языке. Я совершенно не знал его, но, кажется, это был русский. Что заставило его поверить, что я понимаю русский, я тогда не мог себе представить, хотя сейчас у меня есть предположение. Я продолжал портить его запас печатных форм. Я нашел несколько коробок, по-видимому, с новыми формами, но, поскольку не было возможности определить, действительно ли они не использовались или просто не были проявлены, но с химическим отпечатком ваших рисунков на них, я безжалостно вытащил каждую из них из укрытия и разложил на ярком солнечном свете — тем самым, конечно же, уничтожив их, независимо от того, были они не использованы или нет».
«Мирский закончил говорить, и я услышал, как он тихонько ускользнул. Возможно, его совесть была недостаточно чиста, чтобы обратиться в полицию, но в тот момент мне казалось весьма вероятным, что именно этого он и добивался. Поэтому я поспешил продолжить свою работу. Я нашел три темных слайда — те самые части, которые удерживали пластины в задней части камеры, — один из них был закреплен в самой камере. Я открыл их и подверг пластины такому же разрушению, как и прежде. Полагаю, никто никогда не причинял столько вреда в фотостудии за десять минут, как мне это удалось».
«Я испортил все пластины, которые смог найти, и хранил проявленные негативы в кармане, когда случайно взглянул на фарфоровый умывальник под раковиной. Там был один негатив, и я взял его. Это был негатив не вашего рисунка, а русской двадцатирублевой купюры!»
«Это было открытие. Единственной возможной причиной для фотографирования банкноты могло быть изготовление травленой пластины для производства поддельных копий. Я был почти так же рад, как и обнаружению ваших негативов. Он мог бы сейчас же обратиться в полицию, как только захотел бы; я мог бы полностью переломить ситуацию в свою пользу. Я начал искать все остальное, связанное с этим негативом».
«Я обнаружил валик для нанесения краски, несколько старых кусков одеяла (используемых при печати с пластин), а в углу на полу, заваленном газетами и мусором, — небольшой копировальный станок. Там же стояла миска с кислотой, но ни травленой пластины, ни печатной заметки не было видно. Я смотрел на станок, держа негатив в одной руке и валик для нанесения краски в другой, когда заметил тень на окне. Я быстро поднял глаза, и увидел Мирского, свисающего с какого-то выступа или выступа сбоку от окна и смотрящего прямо на меня с выражением несомненного ужаса и тревоги».
«Лицо тут же исчезло. Мне пришлось отодвинуть стол, чтобы добраться до окна, и к тому времени, как я его открыл, не было ни следа, ни звука от законного обитателя комнаты. Теперь у меня не осталось сомнений в причине, по которой он нес посылку вниз. Вероятно, он принял меня за другого посетителя, которого ждал, и, зная, что должен принять этого посетителя в свою комнату, бросил бумаги и мусор на печатный станок, а свои пластины и бумаги сложил в пачку и спрятал где-то внизу, чтобы его занятие комнаты не было замечено».
«Очевидно, теперь моей обязанностью было связаться с полицией. Поэтому с помощью моего друга, парикмахера снизу, был найден посыльный, и записка была отправлена в Скотланд-Ярд. Я, конечно, ждал прибытия полиции и в перерыве еще раз осмотрел окрестности, но ничего важного не нашел. Когда прибыл официальный детектив, он сразу понял важность дела. По-видимому, в последнее время на континенте появилось большое количество поддельных российских банкнот, и есть подозрение, что они пришли из Лондона. Российское правительство направляло в полицию срочные сообщения по этому поводу».
«Конечно, я ничего не говорил о ваших делах; но пока я разговаривал с сотрудником Скотланд-Ярда, посыльный оставил письмо, адресованное Мирскому. Письмо, разумеется, будет изучено соответствующими органами, но меня ничуть не заинтересовало то, что на конверте над словами «Российское посольство» был изображен российский императорский герб». Зачем же Мирскому связываться с российским посольством? Уж точно не для того, чтобы сообщить чиновникам о том, что он вел очень обширный и прибыльный бизнес по изготовлению фальшивых российских банкнот. Я думаю, вполне возможно, что он написал — вероятно, еще до того, как получил ваши рисунки — что может продать информацию первостепенной важности, и что это письмо было ответом. Более того, я думаю, вполне возможно, что, когда я спросил его по русскому имени и упомянул «конфиденциальное письмо», он сразу же заключил, что я пришел из посольства в ответ на его письмо. Это объясняет, почему он обратился ко мне по-русски через замочную скважину; и, конечно, чиновник из российского посольства был бы последним человеком в мире, которому он хотел бы показать какие-либо признаки своих небольших экспериментов с гравюрой. Но, как бы то ни было, — заключил Хьюитт, — ваши рисунки теперь в безопасности, и если Мирского однажды поймают, а я думаю, это вероятно для человека в рубашке с закатанными рукавами, то почти без всякого спешки… А поскольку у него, возможно, нет денег, у него не так уж много шансов скрыться — если его поймают, говорю я, он, вероятно, получит приличную сумму в Санкт-Петербурге в виде тюремного заключения, или в Сибири, или где-нибудь еще; так что вы будете щедро отомщены».
«Да, но я до сих пор совершенно не понимаю, что это за история с рисунками. Как их вообще вывезли оттуда, и как вы вообще об этом узнали?»
«Ничего не могло быть проще; и все же план был довольно остроумным. Я расскажу вам, как именно мне все открылось. Из вашего первоначального описания дела многие бы подумали, что было совершено нечто невозможное. Никто не выходил и никто не входил, и все же чертежи были украдены. Но невозможное есть невозможное, в конце концов, и поскольку чертежи сами по себе не убегают, очевидно, кто-то их украл, как бы это ни казалось необъяснимым. Теперь, поскольку они находились в вашем внутреннем кабинете, единственными людьми, которые могли получить к ним доступ, помимо вас, были ваши помощники, так что было совершенно ясно, что по крайней мере один из них имел какое-то отношение к делу. Вы сказали мне, что Уорсфолд — превосходный и умный чертежник. Что ж, если такой человек замышлял предательство, он, вероятно, смог бы унести замысел в своей голове — по крайней мере, понемногу — и ему не нужно было бы рисковать кражей комплекта чертежей. Но Риттер, как вы заметили, был человеком посредственного склада. «Не особенно умным», — кажется, вы так сказали, — всего лишь механическим копировщиком. Вряд ли он смог бы запомнить сложные детали таких проектов, как ваш, а находясь в подчиненном положении и постоянно игнорируемый, он не смог бы сделать копии чертежей в офисе. Поэтому, для начала, я подумал, что это наиболее вероятный путь.
«Осмотрев комнаты, я толкнул стеклянную дверь барьера и оставил дверь во внутренний кабинет приоткрытой, чтобы иметь возможность наблюдать за происходящим в любой части помещения, не ожидая при этом каких-либо конкретных событий. Так уж получилось, что пока мы разговаривали, наш друг Мирский (или Хантер — как вам угодно) вошел во внешний кабинет, и первое, что он сделал, мгновенно привлекло мое внимание. Вы сами заметили что-нибудь необычное?»
«Нет, правда, я так не считаю. Он вел себя примерно так же, как любой путешественник или агент».
«Что меня удивило, так это то, что, как только он вошел, он поставил свою трость в подставку для зонтов у двери, рядом с тем местом, где он стоял. Это было крайне необычно для случайного посетителя, даже не зная, пришел ли он. Это заставило меня внимательно за ним наблюдать. Я с еще большим интересом заметил, что трость была точно такой же, как и та, что уже стояла там, что тоже было любопытно. Я внимательно следил за этими тростями и еще больше заинтересовался и поучился, увидев, что, когда он ушел, он взял другую трость — не ту, с которой пришел, — с подставки и унес ее, оставив свою. Я мог бы проследить за ним, но решил, что больше можно узнать, оставшись, что, собственно, и и произошло. Вот, кстати, та самая трость, которую он унес с собой. Я позволил себе забрать ее из Вестминстера, потому что, как мне кажется, она принадлежит Риттеру».
Хьюитт достал трость. Это была обычная, толстая малаккская трость с рукояткой из оленьего рога и серебряной полосой. Хьюитт согнул ее над коленом и положил на стол.
«Да, — ответил Диксон, — это клюшка Риттера. Кажется, я часто видел её на трибуне. Но что это вообще такое…»
«Одну минутку; я сейчас принесу палку, которую оставил Мирский». И Хьюитт переступил через коридор.
Он вернулся с другой палкой, по-видимому, точной копией первой, и положил ее рядом с первой.
«Когда ваши помощники ушли во внутреннюю комнату, я на минуту-две унес эту палку. Я знал, что это не палка Уорсфолда, потому что там лежал зонт с его инициалом на ручке. Посмотрите на это».
Мартин Хьюитт повернул рукоятку и быстро открутил ее сверху. Тогда стало ясно, что трость представляла собой всего лишь трубку из очень тонкого металла, покрашенную так, чтобы выглядеть как малаккская трость.
«Сразу стало ясно, что это не малаккская трость — она не гнется. Внутри я нашел ваши кальки, плотно свернутые в рулон. В маленький циркуль можно поместить невероятное количество тонкой кальки, плотно свернув ее».
«И вот… вот так их вернули!» — воскликнул инженер. «Я это прекрасно вижу. Но как им удалось сбежать? Это по-прежнему остается загадкой».
«Ни за что! Смотрите. Мирский связывается с Риттером, и они договариваются забрать ваши рисунки и сфотографировать их. Риттер должен отдать рисунки своему сообщнику, а Мирский — как можно скорее вернуть их, чтобы их ни на минуту не заметили. Риттер обычно носит эту трость «Малакка», и хитрость Мирского сразу же подсказывает, что эту трубку следует сделать в точной копии. Сегодня утром Мирский оставляет себе настоящую трость, а Риттер приходит в кабинет с трубкой. Он пользуется первой же возможностью — вероятно, когда вы были в этой отдельной комнате, и Уорсфолд разговаривал с вами из коридора, — чтобы достать чертежи, плотно свернуть их и положить в трубку, а затем поставить трубку обратно в подставку для зонта. В половине двенадцатого, или когда там это было, Мирский впервые появляется с настоящей тростью и обменивает их, точно так же, как он сделал позже, когда принес рисунки».
«Да, но Мирский пришел через полчаса после того, как они… О, да, понятно. Какой же я был дурак! Я все забывал. Конечно, когда я впервые пропустил эти записи, они были в этой трости, в достаточно безопасном месте, и я рвал на себе волосы, находясь в пределах досягаемости!»
«Именно так. И Мирский забрал их прямо у вас на глазах. Полагаю, Риттер был в редком подавленном состоянии, когда обнаружил, что рисунки пропали. Он, несомненно, рассчитал, что они вам не понадобятся в течение часа или двух, пока их не будет в офисе».
«Как же мне повезло, что я успел сделать пометку карандашом на одном из них! Я мог бы легко сделать свою заметку где-нибудь в другом месте, и тогда я бы никогда не узнал, что они отсутствовали».
«Да, вам не дали много времени, чтобы их пропустить. Ну, думаю, остальное довольно ясно. Я принес сюда чертежи, скомкал фальшивую палочку и положил ее обратно. Вы опознали чертежи и не нашли пропавших, и тогда мой путь стал довольно ясен, хотя и выглядел сложным. Я знал, что вы, естественно, будете очень возмущены Риттером, поэтому, поскольку я хотел сам им управлять, я ничего не сказал вам о том, что он на самом деле сделал, опасаясь, что в вашем взволнованном состоянии вы можете выдать что-нибудь, что испортит мою игру. Риттеру я сделал вид, что ничего не знаю о возвращении рисунков или о том, как они были украдены — это единственное, что я знал наверняка. Но я сделал вид, что знаю все о Мирском — или Хантере — хотя на самом деле я ничего не знал, кроме того, что он, вероятно, использовал не одно имя. Это полностью отдало Риттера в мои руки. Когда он понял, что игра окончена, он начал с лживого признания. Он поверил, что чертежи все еще находятся в палочке». И, сказав, что мы ничего не знаем об их возвращении, он ответил, что они никуда не уходили, и что он заберет их — как я и ожидал. Я отпустил его одного, и, когда он вернулся, совершенно потрясенный открытием их отсутствия, он оказался полностью в моей власти. Видите ли, если бы он знал, что рисунки все это время находились за вашим книжным шкафом, он мог бы нагло выдать их, поклясвшись, что они там все время были, и мы ничего не смогли бы с ним сделать. Мы не смогли бы достаточно запугать его угрозой судебного преследования за кражу, потому что там эти вещи находились в вашем владении, о чем он знал.
«В итоге он блестяще справился с задачей: указал на конверте адрес Мирского и написал письмо, которое должно было устранить его, пока я совершал кражу со взломом, если бы этот позорный приём не оказался ненужным. В целом, дело прошло очень хорошо».
«Всё прошло просто замечательно, благодаря вам. Но что мне делать с Риттером?»
«Вот его палка — можешь сбить его с лестницы, если хочешь. На твоем месте я бы сохранил трубку на память. Не думаю, что почтенный Мирский когда-нибудь позвонит и попросит ее. Но я бы непременно вышвырнул Риттера за дверь — или, если хочешь, в окно, если хочешь — без промедления».
Мирский был задержан и после двух содержаний под стражей в полицейском суде экстрадирован по обвинению в подделке российских банкнот. Выяснилось, что он написал в посольство, как и предполагал Хьюитт, заявив, что располагает ценной информацией, а письмо, которое Хьюитт видел доставленным, было подтверждением получения и просьбой предоставить более подробную информацию. Именно это создало впечатление, что Мирский сам сообщил российским властям о своих подделках. Его истинные намерения были совсем иными, но их так и не удалось разгадать.
«Интересно, — как-то заметил Хьюитт, — не лучше ли было бы российским властям в целом, если бы я никогда не расследовал деятельность маленькой фабрики банкнот Мирского? Торпеда Диксона стоила немало двадцатирублевых банкнот».
Удивительный опыт
МАРК ТВЕЙН
которого часто считают величайшим американским юмористом и, возможно, величайшим писателем, взял себе псевдоним Марк Твен — термин, используемый для описания глубины воды, который он услышал, работая лоцманом на реке Миссисипи.
Хотя в своих произведениях он описывал и комментировал серьёзные события того времени, он, как правило, использовал юмор, чтобы смягчить свои зачастую спорные позиции. Редко признаётся, но Марк Твен сыграл важную роль в развитии детективной литературы. Его первая опубликованная книга, « Знаменитая прыгающая лягушка из округа Калаверас и другие очерки » (1867), рассказывает историю хитрого незнакомца, который набил лягушку Джима Смайли дробью для перепелов, чтобы выиграть пари — ранний и выдающийся рассказ о мошеннической игре.
Более важным произведением является « Жизнь на Миссисипи » (1883), в которой тридцать первая глава представляет собой законченный, самодостаточный рассказ «Отпечаток пальца и что из этого вышло», впервые в художественной литературе отпечатки пальцев используются в качестве средства идентификации. Твен использовал тот же приём в «Трагедии Паддинхеда Уилсона» (1894), где весь сюжет вращается вокруг объяснения Уилсоном в суде уникальности отпечатка пальца человека.
Большинство произведений Твена в жанре детектива носят юмористический характер. «Украденный белый слон» (1882) — это откровенная пародия, как и «Детективная история с двумя стволами » (1902), в которой в качестве объекта нападок выбран Шерлок Холмс. «Том Сойер, детектив» (1896) — классическая история о юмористических последствиях поспешных выводов. Менее успешными являются «Убийство, тайна и брак » (1945), не опубликованный на момент смерти Твена и выпущенный несанкционированным шестнадцатиэкземплярным тиражом, и «Саймон Уилер, детектив» (1963), незавершенный роман, опубликованный более чем через полвека после смерти автора Нью-Йоркской публичной библиотекой.
Рассказ «Любопытное приключение» был впервые опубликован в ноябрьском номере журнала Century Magazine за 1881 год ; он также вошел в сборник «Украденный белый слон и др.» (Бостон, James R. Osgood and Company, 1882).
Удивительный опыт
МАРК ТВЕЙН
Вот история , которую мне рассказал майор, насколько я её помню:
Зимой 1862–1863 годов я был комендантом форта Трамбулл в Нью-Лондоне, штат Коннектикут. Возможно, наша жизнь там была не такой бурной, как жизнь «на фронте»; тем не менее, она была достаточно бурной по-своему — мозги там не забивались от недостатка чего-то, что поддерживало бы их активность. Во-первых, вся северная атмосфера в то время была пронизана таинственными слухами — слухами о том, что повсюду снуют шпионы повстанцев, готовящиеся взорвать наши северные форты, сжечь наши гостиницы, отправить зараженную одежду в наши города и все в этом роде. Вы это помните. Все это имело тенденцию не давать нам спать и выбивать традиционную скуку из гарнизонной жизни. Кроме того, наш форт был вербовочным пунктом — а это значит, что у нас не было времени тратить его на дремоту, мечты или безделье. Да, несмотря на всю нашу бдительность, 50 процентов новобранцев, которых мы набирали за день, ускользали от нас и ускользали той же ночью. Награды были настолько огромными, что новобранец мог заплатить часовому триста или четыреста долларов за побег, и у него всё равно оставалось достаточно денег, чтобы составить целое состояние для бедняка. Да, как я уже говорил, наша жизнь не была безмятежной.
Однажды я был один в своей комнате, занимался писательством, когда вошел бледный и оборванный юноша лет четырнадцати или пятнадцати, сделал аккуратный поклон и сказал…
«Я полагаю, что новобранцев принимают здесь?»
"Да."
«Не могли бы вы зачислить меня в армию, сэр?»
«Боже мой, нет! Ты слишком мал, мой мальчик, и слишком мал».
На его лице появилось разочарование, которое быстро переросло в уныние. Он медленно отвернулся, словно собираясь уйти; помедлил, затем снова повернулся ко мне и сказал тоном, который тронул меня до глубины души…
«У меня нет дома и ни одного друга на свете. Если бы вы только могли меня завербовать!»
Но, конечно, это было исключено, и я сказал об этом как можно мягче. Затем я велел ему сесть у печи и погреться, и добавил…
«Сейчас вы поедите. Вы голодны?»
Он не ответил; ему это и не было нужно; благодарность в его больших, мягких глазах была красноречивее любых слов. Он сел у печи, а я продолжал писать. Время от времени я украдкой поглядывал на него. Я заметил, что его одежда и обувь, хотя и были испачканы и повреждены, были хорошего стиля и изготовлены из качественной ткани. Этот факт наводил на размышления. К нему я добавил, что у него был тихий и мелодичный голос; глубокие и меланхоличные глаза; джентльменская осанка и манера держаться; очевидно, бедняга попал в беду. В результате я заинтересовался.
Однако я постепенно погрузилась в работу и совсем забыла о мальчике. Не знаю, как долго это продолжалось, но, наконец, я подняла глаза. Мальчик стоял ко мне спиной, но его лицо было повернуто так, что я могла видеть одну из его щек — и по этой щеке бесшумно текли слезы.
«Боже, благослови мою душу!» — подумал я про себя. — «Я совсем забыл, что бедная крыса умирает от голода». Затем я исправил свою жестокость, сказав ему: «Пойдем, мой мальчик; ты пообедаешь со мной; сегодня я один».
Он снова одарил меня благодарным взглядом, и на его лице вспыхнула радость. За столом он стоял, положив руку на спинку стула, пока я не села, а затем сел сам. Я взяла нож и вилку и… ну, я просто держала их и стояла неподвижно; мальчик склонил голову и произносил безмолвную молитву. Тысячи священных воспоминаний о доме и детстве нахлынули на меня, и я вздохнула, думая о том, как далеко я отошла от религии и ее бальзама для израненных душ, ее утешения, поддержки и успокоения.
По мере того, как наша трапеза продолжалась, я заметил, что молодой Уиклоу — Роберт Уиклоу, как его звали — знал, что делать со своей салфеткой; и, в общем, я заметил, что он был мальчиком хорошего воспитания; не вдаваясь в подробности. В нем также была простая откровенность, которая покорила меня. Мы говорили в основном о нем самом, и мне не составило труда выведать у него его историю. Когда он рассказал, что родился и вырос в Луизиане, я определенно проникся к нему симпатией, потому что провел там некоторое время. Я знал весь «прибрежный» регион Миссисипи, любил его, и не так давно отдалился от него, чтобы мой интерес к нему начал угасать. Сами имена, которые слетали с его губ, звучали для меня привлекательно — настолько привлекательно, что я направлял разговор в нужное русло, чтобы они прозвучали убедительно. Батон-Руж, Плакемин, Дональдсонвилл, Сиксти-Майл-Пойнт, Бонне-Карре, Сток-Лэндинг, Кэрролтон, Стимшип-Лэндинг, Пароход-Лэндинг, Новый Орлеан, улица Чупитулас, Эспланада, улица Рю де Бон Энфан, отель Сент-Чарльз, Тиволи-Серкл, Шелл-Роуд, озеро Пончартрейн; и мне было особенно приятно снова услышать о пароходах RE Lee , Natchez , Eclipse , General Quitman , Duncan F. Kenner и других старых знакомых пароходах. Это было почти так же хорошо, как вернуться туда, эти названия так ярко воссоздавали в моем воображении облик того, что они олицетворяли. Вкратце, это была история маленького Уиклоу:
Когда началась война, он, его больная тетя и отец жили недалеко от Батон-Ружа, на большой и богатой плантации, которая принадлежала семье пятьдесят лет. Отец был сторонником Союза. Его преследовали самыми разными способами, но он держался своих принципов. Наконец, однажды ночью люди в масках сожгли его особняк, и семье пришлось спасаться бегством. Их преследовали с места на место, и они узнали все, что можно было знать о бедности, голоде и нищете. Больная тетя наконец обрела облегчение: ее убили страдания и холод; она умерла в открытом поле, как бродяга, под проливным дождем и раскатым громом. Вскоре после этого отца схватила вооруженная банда; и пока сын умолял и просил о пощаде, жертву повесили у него на глазах. [В этот момент в глазах юноши засиял зловещий свет, и он сказал, словно разговаривая сам с собой: «Если меня не зачислят в армию, ничего страшного — я найду выход — я найду выход».] Как только отца объявили мертвым, сыну сказали, что если он не покинет этот регион в течение двадцати четырех часов, ему будет очень тяжело. Той ночью он прокрался к берегу реки и спрятался возле плантационной пристани. Вскоре там остановился корабль « Дункан Ф. Кеннер» , и он доплыл до пристани и спрятался в шлюпке, которая волочилась по ее корме. До рассвета корабль достиг пристани Сток-Лэндинг, и он высадился на берег. Он прошел три мили от этого места до дома своего дяди на Гуд-Чайлдрен-стрит в Новом Орлеане, и на этом его беды на время закончились. Но этот дядя тоже был сторонником Союза, и вскоре он решил, что ему лучше покинуть Юг. Итак, он и юный Уиклоу тайком покинули страну на борту парусного судна и в своё время добрались до Нью-Йорка. Они остановились в доме Астора. Юный Уиклоу какое-то время прекрасно проводил время, прогуливаясь по Бродвею и рассматривая странные северные достопримечательности; но в конце концов произошли перемены — и не в лучшую сторону. Дядя сначала был весёлым, но теперь стал выглядеть встревоженным и подавленным; более того, он стал угрюмым и раздражительным; говорил о том, что деньги заканчиваются, и нет способа раздобыть ещё — «не хватает ни на одного, не говоря уже о двоих». Затем, однажды утром, его не стало — он не пришёл на завтрак. Мальчик спросил в канцелярии, и ему сказали, что дядя оплатил счёт накануне вечером и уехал — в Бостон, как полагал клерк, но не был уверен.
Юноша был одинок и без друзей. Он не знал, что делать, но решил, что лучше попытаться найти своего дядю. Он отправился к пристани для пароходов; узнал, что этих жалких денег в кармане не хватит до Бостона, но хватит до Нью-Лондона; поэтому он сел на паром до этого порта, решив довериться Провидению, которое, как он надеется, обеспечит ему средства для дальнейшего пути. К тому времени он уже три дня и три ночи скитался по улицам Нью-Лондона, перекусывая и дремля то тут, то там, из благотворительности. Но в конце концов он сдался; мужество и надежда исчезли. Если бы он мог записаться в армию, никто не был бы ему так благодарен; если бы он не смог попасть в армию солдатом, разве он не мог бы стать барабанщиком? Ах, как бы он старался угодить всем и был бы так благодарен!
Ну, вот и вся история молодого Уиклоу, как он мне её рассказал, за исключением некоторых деталей. Я сказал…
«Мальчик, ты теперь среди друзей — не беспокойся больше». Как же заблестели его глаза! Я позвал сержанта Джона Рейберна — он был из Хартфорда; до сих пор живет в Хартфорде; может быть, вы его знаете — и сказал: «Рейберн, размести этого мальчика с музыкантами. Я собираюсь зачислить его в качестве барабанщика, и я хочу, чтобы ты присматривал за ним и следил за тем, чтобы с ним хорошо обращались».
Конечно, общение между комендантом поста и барабанщиком подошло к концу; но бедный, одинокий мальчишка все равно тяжело давил мне на сердце. Я все время высматривал его, надеясь увидеть, как он оживится, станет веселым и жизнерадостным; но нет, дни шли, а изменений не было. Он ни с кем не общался; он всегда был рассеянным, всегда думал; его лицо всегда было печальным. Однажды утром Рейберн попросил разрешения поговорить со мной наедине. Сказал он…
«Надеюсь, я никого не обижу, сэр; но правда в том, что музыканты так потеют, что кажется, будто кому-то просто необходимо высказаться».
«В чём дело?»
«Это парень из Уиклоу, сэр. Музыканты относятся к нему настолько пренебрежительно, что вы даже представить себе не можете».
«Ну, давайте, давайте. Чем он занимался?»
«Молюсь, сэр».
«Молюсь!»
«Да, сэр; у музыкантов нет покоя в жизни, потому что этот парень молится. Первым делом утром он этим занимается; в полдень он этим занимается; а ночи… ну, ночи он просто несет, как одержимый! Сон? Да благословит вас Бог, они не могут спать: он, как говорится, завладел всем, и как только он начинает свою молитвенную работу, он просто не останавливается. Он начинает с дирижера и молится за него; затем берет главного трубача и молится за него; затем большой барабан и подхватывает его; и так далее, прямо через весь оркестр, устраивая всем представление и проявляя к этому такой интерес, что можно подумать, будто он считал, что ему осталось недолго жить в этом мире, и верил, что не может быть счастлив на небесах без духового оркестра, и хотел сам выбирать музыкантов». Так что он мог рассчитывать на то, что они исполнят национальные мелодии в стиле, подходящем для этого места. Ну, сэр, бросание в него сапог не имеет никакого эффекта; там темно; и, кроме того, он все равно не молится, а стоит на коленях за большим барабаном; так что ему все равно, если в него бросают сапоги, ему плевать — он напевает в унисон, как будто это аплодисменты. Они поют: «О, прекратите!», «Дайте нам отдохнуть!», «Застрелите его!», «О, прогуляйтесь!» и всякое такое. Но что с того? Его это не смущает. Он не возражает. После паузы: «Он ещё и тот ещё дурак; встаёт утром, тащит весь этот запас сапог, сортирует их и расставляет пары каждому мужчине по местам. И к нему так много сапог, что он знает каждый сапог в ботинке — может рассортировать их с закрытыми глазами».
После очередной паузы, которую я воздержался прервать…
«Но самое неприятное в этом то, что когда он заканчивает молиться — когда он вообще заканчивает — он вдруг начинает петь. Ну, вы же знаете, какой у него медовый голос, когда он говорит; вы же знаете, как он мог бы заставить даже железного пса спуститься с порога и лизнуть ему руку. Но поверьте мне на слово, сэр, это не имеет никакого отношения к его пению! Музыка флейты резко контрастирует с пением этого парня. О, он просто так тихо, нежно и мягко выпевает, в темноте, что кажется, будто ты в раю».
«Что в этом такого „грубого“?»
«А, вот именно, сэр. Вы слышали, как он поет».
«Таким, какой я есть — бедным, несчастным, слепым».
«—Просто послушайте, как он это поет, и вы увидите, как растаете и слезы навернутся на глаза! Мне все равно, что он поет, это проникает прямо в душу — глубоко туда, где вы живете, — и каждый раз вас это завораживает! Просто послушайте, как он поет:—»
«Дитя греха и скорби, исполненное смятения,
Не ждите завтра, отдайте себя сегодня;
Не огорчайте эту любовь
Который, сверху»
«—и так далее. От этого чувствуешь себя самым злым и неблагодарным зверем на свете. А когда он поет им свои песни о доме, матери, детстве, старых воспоминаниях, исчезнувших вещах, старых друзьях, умерших и ушедших, перед твоим лицом предстает все, что ты когда-либо любил и потерял за всю свою жизнь — и это просто прекрасно, это просто божественно слушать, сэр, — но, Господи, Господи, какая это душевная боль! Оркестр — ну, они все плачут — каждый негодяй рыдает, и не пытается это скрыть; и сначала, знаете ли, та самая банда, которая так яростно нападала на этого парня, вдруг выскочит из своих коек, бросится в темноту и обнимет его! Да, они так и делают — и обслюнявливают его, обзывают ласковыми именами и умоляют простить их. И именно в этот момент, если бы какой-нибудь полк предложил хоть немного пострадать от этого…» «Они бы набросились на голову медвежонка, если бы это был целый армейский корпус!»
Ещё одна пауза.
«И это всё?» — спросил я.
«Да, сэр».
«Ну, боже мой, в чем же дело? Чего они хотят?»
«Закончили? Да благословит вас Бог, сэр, они хотят, чтобы вы помешали ему петь».
«Какая замечательная идея! Вы сказали, что его музыка божественна».
«Вот именно. Это слишком божественно. Смертный человек не выносит этого. Это так взбудоражает тело; это выворачивает тело наизнанку; это терзает его чувства, превращая их в лохмотья; это заставляет его чувствовать себя плохим и порочным, и непригодным ни для какого места, кроме погибели. Это держит тело в таком вечном состоянии раскаяния, что ничто не кажется невкусным, и в жизни нет никакого утешения. А потом этот плач, понимаете — каждое утро им стыдно смотреть друг другу в лицо».
«Ну, это странный случай и необычная жалоба. Значит, они действительно хотят, чтобы пение прекратилось?»
«Да, сэр, в этом и суть. Они не хотят просить слишком многого; им бы очень хотелось, чтобы молитвы прекратили или хотя бы немного урезали; но главное — это пение. Если бы им только удалось заглушить пение, они думают, что смогут выдержать и молитвы, какими бы грубыми они ни были, когда их так сильно избивают».
Я сказал сержанту, что рассмотрю этот вопрос. Той ночью я прокрался в комнату музыкантов и прислушался. Сержант не преувеличил. Я слышал молящийся голос, умоляющий в темноте; я слышал проклятия измученных солдат; я слышал, как свист сапог свистит в воздухе и стучит вокруг большого барабана. Это тронуло меня, но и позабавило. Вскоре, после гнетущей тишины, раздалось пение. Боже, какой в нем был пафос, какое очарование! Ничто в мире не было таким сладким, таким благодатным, таким нежным, таким святым, таким трогательным. Я задержался ненадолго; я начал испытывать эмоции, не свойственные коменданту крепости.
На следующий день я отдал приказ, который прекратил молитвы и пение. Затем последовали три или четыре дня, полные волнений и раздражений, связанных с прыжками за головами, так что я ни разу не подумал о своем барабанщике. Но вот однажды утром приходит сержант Рейберн и говорит…
«Этот новенький ведёт себя очень странно, сэр».
"Как?"
«Ну, сэр, он всё время пишет».
«Писать? Что он пишет — письма?»
«Не знаю, сэр, но всякий раз, когда он не на службе, он постоянно осматривает форт в одиночку — дай бог, если я не найду там хоть одну дыру или уголок, в который он не заглядывал, — и время от времени берет карандаш и бумагу и что-нибудь набрасывает».
Это вызвало у меня крайне неприятное чувство. Мне хотелось посмеяться над этим, но сейчас было не время насмехаться над чем-либо, что хотя бы немного настороженно. Вокруг нас, на Севере, происходили события, которые предупреждали нас о необходимости всегда быть начеку и всегда подозревать. Я вспомнил тот факт, что этот мальчик был с Юга — с крайнего Юга, из Луизианы, — и эта мысль в сложившихся обстоятельствах не внушала оптимизма. Тем не менее, мне было тяжело отдавать приказы Рейберну. Я чувствовал себя отцом, который замышляет подвергнуть своего ребенка позору и наказанию. Я велел Рейберну молчать, выжидать и достать мне эти записи, как только он сможет это сделать, так, чтобы мальчик ничего не узнал. И я поручил ему не делать ничего, что могло бы позволить мальчику понять, что за ним следят. Я также приказал ему предоставить мальчику его обычные свободы, но следить за ним на расстоянии, когда он будет выходить в город.
В течение следующих двух дней Рейберн несколько раз докладывал мне. Безрезультатно. Мальчик продолжал писать, но всегда с небрежным видом прятал газету в карман, когда Рейберн появлялся рядом. Он дважды ходил в старую заброшенную конюшню в городе, оставался там минуту-две и снова выходил. Нельзя было пренебрежительно относиться к таким вещам — они выглядели зловеще. Я был вынужден признаться себе, что начинаю беспокоиться. Я пошел в свои покои и послал за своим заместителем — офицером разведки и рассудительности, сыном генерала Джеймса Уотсона Уэбба. Он был удивлен и обеспокоен. Мы долго обсуждали этот вопрос и пришли к выводу, что стоит организовать тайный обыск. Я решил взять это на себя. Поэтому я приказал вызвать себя в два часа ночи; и вскоре после этого я уже полз по полу на животе среди храпящих музыкантов в комнате для музыкантов. Наконец я добрался до койки своего спящего сиротки, никого не потревожив, схватил его одежду и снаряжение и бесшумно пополз обратно. Когда я добрался до своей каюты, я обнаружил там Уэбба, который ждал и с нетерпением ждал результатов. Мы немедленно начали поиски. Одежда нас разочаровала. В карманах мы нашли чистую бумагу и карандаш; больше ничего, кроме складного ножа и всяких странных мелочей и бесполезных безделушек, которые мальчишки копят и ценят. Мы с надеждой обратились к снаряжению. Там не было ничего, кроме упрека в наш адрес! — маленькая Библия с написанным на форзаце: «Незнакомец, будь добр к моему мальчику ради его матери».
Я посмотрел на Уэбба — он опустил глаза; он посмотрел на меня — я тоже опустил глаза. Никто не произнес ни слова. Я почтительно положил книгу на место. Вскоре Уэбб встал и ушел, ничего не сказав. Немного помедлив, я собрался с духом и принялся за свою неприятную работу, отнес добычу обратно на место, ползая, как и прежде, на животе. Казалось, это была особенно подходящая поза для дела, которым я занимался.
Честно говоря, я был очень рад, когда всё это закончилось.
На следующий день около полудня Рейберн, как обычно, пришел с докладом. Я прервал его. Я сказал…
«Да прекратим эту чепуху. Мы делаем из бедного маленького медвежонка, в котором нет ничего страшнее, чем в сборнике гимнов, проблему».
Сержант выглядел удивлённым и сказал:
«Ну, вы же знаете, это был ваш приказ, сэр, и у меня есть часть текста».
«И что это в итоге означает? Как ты это получил?»
«Я заглянул в замочную скважину и увидел, как он пишет. Когда я решил, что он почти закончил, я слегка кашлянул, и увидел, как он скомкал рукопись и бросил ее в огонь, а потом огляделся, не идет ли кто-нибудь. Затем он устроился поудобнее и беззаботно. Потом я вошел, приятно поболтал с ним и отправил его по поручению. Он ничуть не смутился и сразу же выполнил задание. Это был угольный камин, недавно построенный; рукопись спряталась за куском бумаги, вне поля зрения; но я ее достал; вот она; она почти не обгорела, понимаете?»
Я бегло просмотрел газету и выделил пару предложений. Затем отпустил сержанта и велел ему послать ко мне Уэбба. Вот полный текст газеты:
«ФОРТ ТРАМБУЛЛ, 8-й.
ПОЛКОВНИК — Я ошибся в калибре трех орудий, которыми закончил свой список. Это 18-фунтовые орудия; все остальное вооружение соответствует тому, что я указал. Гарнизон остается таким же, как и сообщалось ранее, за исключением двух рот легкой пехоты, которые должны были быть откомандированы для службы на фронте, и пока останутся здесь — пока не могу узнать, как долго, но скоро узнаю. Мы убеждены, что, учитывая все обстоятельства, лучше отложить дело на неопределенный срок…»
Там всё оборвалось — там Рейберн кашлянул и прервал писателя. Вся моя привязанность к мальчику, всё моё уважение к нему и сострадание к его жалкому положению в одно мгновение увяли под гнётом этого откровения о хладнокровной низости.
Но не будем об этом. Речь шла о делах — делах, требующих пристального и незамедлительного внимания. Мы с Уэббом снова и снова возвращались к этой теме и всесторонне изучали. Уэбб сказал…
«Как жаль, что его прервали! Что-то отложат до... до какого времени? И что это за "что-то"? Возможно, он бы сам об этом упомянул, этот благочестивый маленький пресмыкающийся!»
«Да, — сказал я, — мы упустили свой шанс. А кто такие „мы“ в этом письме? Заговорщики внутри форта или снаружи?»
Это местоимение «мы» звучало несколько двусмысленно. Однако гадать было некогда, поэтому мы перешли к более практическим делам. Во-первых, мы решили удвоить количество часовых и обеспечить максимально строгую охрану. Затем мы подумали о том, чтобы вызвать Уиклоу и заставить его всё рассказать; но это показалось не самым мудрым решением, пока другие методы не потерпят неудачу. Нам нужны были ещё какие-то записи, поэтому мы начали планировать это. И тут у нас появилась идея: Уиклоу никогда не ходил на почту — возможно, заброшенная конюшня была его почтовым отделением. Мы вызвали моего доверенного клерка — молодого немца по имени Штерн, который был своего рода прирождённым детективом, — рассказали ему всё о деле и приказали приступить к работе. В течение часа мы получили известие, что Уиклоу снова пишет. Вскоре после этого пришло известие, что он попросил разрешения выйти в город. Его задержали на некоторое время, а тем временем Штерн поспешно ушёл и спрятался в конюшне. Вскоре он увидел, как Уиклоу неторопливо вошел, огляделся, затем спрятал что-то под мусором в углу и неторопливо удалился. Стерн наткнулся на спрятанный предмет — письмо — и принес его нам. На нем не было ни подписи, ни подписи. В нем повторялось то, что мы уже читали, а затем говорилось:
«Мы считаем, что лучше отложить это до тех пор, пока две роты не уйдут. Я имею в виду, что четверо, находящиеся внутри, так считают; они не связывались с остальными — боятся привлечь внимание. Я говорю «четверо», потому что мы потеряли двоих; они едва успели записаться и войти внутрь, как их отправили на фронт. Абсолютно необходимо иметь двоих на их место. Двое, которые ушли, были братьями из Тридцатимильного Пойнта. У меня есть кое-что очень важное, что я хочу раскрыть, но я не могу доверить это этому способу связи; попробую другой».
«Маленький негодяй!» — сказал Уэбб; «кто бы мог подумать, что он шпион? Впрочем, не будем об этом; давайте сложим наши данные, какими бы они ни были, и посмотрим, как обстоят дела на данный момент. Во-первых, среди нас есть шпион-повстанец, которого мы знаем; во-вторых, среди нас есть еще трое, которых мы не знаем; в-третьих, эти шпионы были введены в нашу среду простым и легким путем — путем зачисления в армию Союза, и, очевидно, двое из них были проданы и отправлены на фронт; в-четвертых, есть помощники шпионов «снаружи» — их число неопределенно; в-пятых, у Уиклоу есть очень важный вопрос, который он боится сообщить «настоящим способом» — он «попытается судить другого». Таковы обстоятельства на данный момент. Должны ли мы задержать Уиклоу и заставить его признаться? Или мы поймаем того, кто вынесет письма из конюшни, и заставим его рассказать? Или мы будем молчать и выясним больше?»
Мы решили действовать в последнюю очередь. Мы посчитали, что сейчас нет необходимости прибегать к сжатым мерам, поскольку было очевидно, что заговорщики, скорее всего, подождут, пока эти две роты легкой пехоты не будут устранены. Мы предоставили Стерну достаточно широкие полномочия и приказали ему приложить все усилия, чтобы выяснить «другой способ» связи Уиклоу. Мы намеревались сыграть в смелую игру, и с этой целью планировали как можно дольше держать шпионов в неведении. Поэтому мы приказали Стерну немедленно вернуться в конюшню и, если он обнаружит, что путь свободен, спрятать письмо Уиклоу там, где оно было раньше, и оставить его там, чтобы заговорщики могли его забрать.
Ночь прошла без дальнейших событий. Было холодно, темно и мокро, дул пронизывающий ветер; тем не менее, я несколько раз за ночь вставал с теплой постели и лично обходил территорию, чтобы убедиться, что все в порядке и каждый часовой начеку. Я всегда находил их бодрствующими и бдительными; очевидно, ходили слухи о таинственных опасностях, и удвоение охраны было своего рода подтверждением этих слухов. Однажды, ближе к утру, я встретил Уэбба, пробиравшегося сквозь пронизывающий ветер, и узнал тогда, что он тоже несколько раз обходил территорию, чтобы убедиться, что все идет хорошо.
События следующего дня несколько ускорили события. Уиклоу написал еще одно письмо; Стерн опередил его, дошел до конюшни и увидел, как тот его оставил; забрал письмо, как только Уиклоу отошел в сторону, затем незаметно вышел и последовал за маленьким шпионом на расстоянии, а за ним следовал детектив в штатском, поскольку мы сочли целесообразным иметь под рукой помощь правоохранительных органов на случай необходимости. Уиклоу отправился на железнодорожную станцию и ждал, пока прибудет поезд из Нью-Йорка, затем стал наблюдать за лицами толпы, выходящей из вагонов. Вскоре мимо прошел пожилой джентльмен в зеленых очках и с тростью, хромая, остановился неподалеку от Уиклоу и начал выжидающе оглядываться. В одно мгновение Уиклоу бросился вперед, сунул ему в руку конверт, затем плавно исчез в толпе. В следующее мгновение Стерн выхватил письмо; И, проносясь мимо детектива, он сказал: «Следуйте за стариком — не теряйте его из виду». Затем Стерн поспешно вышел вместе с толпой и направился прямо к форту.
Мы сидели за закрытыми дверями и дали указание охраннику снаружи не допускать никаких помех.
Сначала мы открыли письмо, найденное в конюшне. В нём было написано следующее: —
«СВЯТОЙ АЛЬЯНС — В обычном орудии обнаружены приказы Мастера, оставленные там прошлой ночью, которые отменяют инструкции, полученные ранее из подчиненного подразделения. В орудии оставлено обычное указание на то, что приказы дошли до адресата…»
Уэбб, перебивая: «Разве за мальчиком сейчас не ведется постоянное наблюдение?»
Я ответил утвердительно; с момента получения его прежнего письма он находился под строгим наблюдением.
«Тогда как он мог что-либо положить в пистолет или что-либо из него вынуть и не быть пойманным?»
— Ну, — сказал я, — мне это совсем не нравится.
«Я тоже так не считаю», — сказал Уэбб. «Это просто означает, что среди самих часовых есть заговорщики. Без их сговора в той или иной форме это было бы невозможно».
Я позвал Рейберна и приказал ему осмотреть батареи и посмотреть, что он сможет там найти. Затем чтение письма возобновилось:
«Новые приказы носят императивный характер и требуют, чтобы MMMM был FFFFF завтра утром в 3 часа. Двести человек прибудут небольшими группами, поездом и другими способами, с разных направлений и будут в назначенном месте в нужное время. Я раздам знак сегодня. Успех, по-видимому, гарантирован, хотя что-то, должно быть, просочилось наружу, поскольку количество часовых удвоено, а вожди несколько раз обходили территорию прошлой ночью. WW прибудет сегодня с юга и получит секретные приказы — другим способом. Все шестеро из вас должны быть в 166 ровно в 2 часа ночи. Вы найдете там BB, который даст вам подробные инструкции. Пароль тот же, что и в прошлый раз, только наоборот — первый слог ставится последним, а последний — первым. ЗАПОМНИТЕ XXXX. Не забудьте. Будьте добры сердцем; до восхода следующего солнца вы станете героями; ваша слава будет вечной; вы добавите бессмертную страницу в историю. Аминь.»
«Гром и Марс, — сказал Уэбб, — но, как мне кажется, мы попадаем в очень жаркие края!»
Я сказал, что нет никаких сомнений, но ситуация начинает приобретать весьма серьезный вид. Сказал я…
«Совершенно очевидно, что готовится отчаянная операция. Она запланирована на сегодня — это тоже очевидно. Точная суть операции — я имею в виду её способ проведения — скрыта под этими слепыми пучками букв «М» и «Ф», но, как я полагаю, цель состоит в внезапном нападении и захвате поста. Мы должны действовать быстро и решительно. Я думаю, что продолжение нашей тайной политики в отношении Уиклоу ничего не даст. Мы должны знать, и как можно скорее, где находится «166», чтобы мы могли выбить оттуда банду в 2 часа ночи ; и, несомненно, самый быстрый способ получить эту информацию — выбить её из этого парня. Но прежде всего, и прежде чем мы предпримем какие-либо важные шаги, я должен изложить факты перед Военным министерством и запросить полные полномочия».
Сообщение было подготовлено в зашифрованном виде для передачи по телеграфу; я прочитал его, одобрил и отправил.
Вскоре мы закончили обсуждать письмо, которое рассматривали, и открыли то, которое выхватили у хромого джентльмена. Внутри не было ничего, кроме пары совершенно чистых листов бумаги! Это стало холодным ударом по нашему пылкому рвению и ожиданию. На мгновение мы почувствовали себя такими же пустыми, как и бумага, и вдвое глупее. Но это было лишь мгновение; конечно же, сразу же после этого мы подумали о «чудодейственных чернилах». Мы поднесли бумагу к огню и стали ждать, когда под воздействием тепла появятся символы; но ничего не появилось, кроме каких-то слабых набросков, которые мы не смогли разобрать. Затем мы позвали хирурга и отправили его с приказом применить все известные ему тесты, пока он не найдет нужный, и сообщить мне содержание письма, как только оно проявится. Эта задержка была ужасно раздражающей, и мы, естественно, тяготились ею; ведь мы вполне рассчитывали извлечь из этого письма некоторые из важнейших секретов заговора.
Внезапно появился сержант Рейберн, вытащил из кармана кусок бечёвки длиной около фута с тремя завязанными на ней узлами и поднял его.
«Я достал её из ружья на набережной, — сказал он. — Я вынул гильзы из всех ружей и внимательно их осмотрел; эта тетива была единственным, что находилось в каком-либо ружье».
Таким образом, этот кусочек веревки был «знаком» Уиклоу, означавшим, что приказы «Хозяина» не были нарушены. Я приказал немедленно и отдельно заключить под стражу всех часовых, служивших возле этого орудия в течение последних двадцати четырех часов, и не позволять им общаться с кем-либо без моего согласия и согласия.
Пришла телеграмма от военного министра. В ней говорилось следующее:
«Приостановить действие процедуры habeas corpus. Ввести в городе военное положение. Произвести необходимые аресты. Действовать энергично и оперативно. Информировать департамент».
Теперь мы были готовы приступить к работе. Я послал за хромым джентльменом, чтобы его тихо арестовали и так же тихо доставили в форт; я поставил его под охрану и запретил ему говорить с ним или от него. Сначала он был склонен к браваде, но вскоре перестал это делать.
Затем пришло известие, что Уиклоу был замечен за передачей чего-то двум нашим новобранцам; и что, как только он отвернулся, их схватили и задержали. На каждом из них был найден небольшой клочок бумаги с написанными карандашом словами и надписями:
Третий полет Орла. Запомните XXXX. 166.
В соответствии с инструкциями я отправил в департамент телеграмму, зашифрованную, о достигнутом прогрессе, а также описал вышеупомянутый билет. Казалось, теперь мы достаточно сильны, чтобы рискнуть снять маску в отношении Уиклоу; поэтому я вызвал его. Я также вызвал и получил обратно письмо, написанное сочувственными чернилами; хирург сопроводил его информацией о том, что до сих пор оно не выдержало его испытаний, но есть и другие методы, которые он может применить, когда я буду к этому готов.
Вскоре вошел Уиклоу. У него был несколько изможденный и встревоженный вид, но он был спокоен и спокоен, и если он что-то подозревал, то это не отражалось ни на его лице, ни в манере поведения. Я позволил ему постоять там минуту-другую, а затем любезно сказал…
«Мальчик, зачем ты так часто ходишь в ту старую конюшню?»
Он ответил просто и без смущения.
«Ну, я почти не знаю, сэр; особой причины нет, кроме того, что мне нравится быть одному, и я развлекаюсь в одиночестве».
«Вы там развлекаетесь, да?»
«Да, сэр», — ответил он так же невинно и просто, как и прежде.
«Это всё, чем вы там занимаетесь?»
«Да, сэр», — ответил он, подняв глаза, полные детского удивления, в их больших, мягких глазах.
«Вы уверены?»
«Да, сэр, конечно».
После паузы я сказал…
«Уиклоу, почему ты так много пишешь?»
«Я? Я нечасто пишу, сэр».
«А вы нет?»
«Нет, сэр. Ах, если вы имеете в виду каракули, то я кое-что каракулю, просто для развлечения».
«Что ты делаешь со своими каракулями?»
«Ничего, сэр — выбросьте их».
«Никогда никому их не отправляйте?»
«Нет, сэр».
Я внезапно сунул ему письмо «полковнику». Он слегка вздрогнул, но тут же взял себя в руки. По щеке разлился легкий румянец.
«А откуда у вас взялась эта каракуля?»
«Я никогда… никогда не хотел причинить вреда, сэр».
«Я не хотел никому причинить вреда! Вы предаете вооружение и состояние поста, и не хотели никому этого причинить?»
Он опустил голову и молчал.
«Ну же, говори прямо и перестань лгать. Кому предназначалось это письмо?»
Теперь на его лице появились признаки беспокойства, но он быстро взял себя в руки и ответил с глубокой серьезностью в голосе.
«Я скажу вам правду, сэр, всю правду. Письмо никогда никому не предназначалось. Я написал его только для собственного удовольствия. Теперь я понимаю его ошибочность и глупость, но это единственное оскорбление моей чести, сэр».
«Ах, я этому рада. Писать такие письма опасно. Надеюсь, вы уверены, что это единственное, которое вы написали?»
«Да, сэр, совершенно уверен».
Его стойкость была ошеломляющей. Он солгал с таким искренним видом, какого только можно себе представить. Я немного подождал, чтобы успокоить нарастающее раздражение, а затем сказал…
«Уиклоу, освежи свою память и попробуй помочь мне с двумя-тремя мелкими вопросами, которые меня интересуют».
«Я сделаю все возможное, сэр».
«Итак, начнём с того, кто такой „Учитель“?»
Это выдало его, и он бросил испуганный взгляд на наши лица, но на этом всё и закончилось. Через мгновение он снова успокоился и спокойно ответил…
«Я не знаю, сэр».
"Вы не знаете?"
"Я не знаю."
«Вы уверены, что не знаете?»
Он изо всех сил старался не отрывать от меня взгляда, но напряжение было слишком велико; его подбородок медленно опустился к груди, и он замолчал; он стоял, нервно теребя пуговицу, предмет, способный вызвать жалость, несмотря на его низкие поступки. Вскоре я нарушил тишину вопросом…
«Кто такие „Священный Союз“?»
Его тело заметно дрожало, и он сделал какой-то невнятный жест руками, который мне показался мольбой отчаявшегося существа о сострадании. Но он не издал ни звука. Он продолжал стоять, опустив лицо к земле. Пока мы сидели, глядя на него и ожидая, что он заговорит, мы увидели, как по его щекам потекли крупные слезы. Но он оставался безмолвным. Спустя некоторое время я сказал…
«Ты должен ответить мне, мой мальчик, и ты должен сказать мне правду. Кто такие Священный Союз?»
Он продолжал плакать молча. Затем я довольно резко сказал:
«Ответьте на вопрос!»
Он изо всех сил пытался взять себя в руки, а затем, умоляюще подняв взгляд, выдавил слова сквозь рыдания…
«О, пожалейте меня, господин! Я не могу ответить, потому что не знаю».
"Что!"
«Истинно, сэр, я говорю правду. До сих пор я ничего не слышал о Священном Союзе. Честное слово, сэр, это так».
«Боже мой! Посмотрите на ваше второе письмо; видите там слова „Священный союз“? Что вы теперь скажете?»
Он посмотрел мне в лицо с обиженным выражением человека, которому причинили огромную несправедливость, а затем с чувством сказал:
«Это какая-то жестокая шутка, сэр; как они могли так поступить со мной, человеком, который изо всех сил старался поступать правильно и никогда никому не причинял вреда? Кто-то подделал мою подпись; я не писал ни строчки этого письма; я никогда раньше не видел этого письма!»
«Ах, ты невыразимый лжец! Что ты на это скажешь?» — и я выхватил из кармана письмо, написанное сочувственными чернилами, и сунул его ему в глаза.
Его лицо побледнело! — побледнело, как у мертвеца. Он слегка пошатнулся и, чтобы удержаться, прислонился рукой к стене. Через мгновение он спросил таким тихим голосом, что его едва было слышно…
«Вы это читали?»
Наши лица, должно быть, ответили на правду прежде, чем я успела выдавить из себя фальшивое «да», потому что я отчетливо видела, как в глазах этого мальчика снова появилась смелость. Я ждала, что он что-нибудь скажет, но он молчал. И наконец я сказала…
«Что вы можете сказать по поводу откровений, содержащихся в этом письме?»
Он ответил с безупречным спокойствием…
«Ничего, кроме того, что они совершенно безвредны и невинны; они никому не могут причинить вреда».
Я оказался в безвыходном положении, так как не мог опровергнуть его утверждение. Я точно не знал, как поступить. Однако меня осенила идея, и я сказал…
«Вы уверены, что ничего не знаете о Мастере и Священном Союзе и не писали письмо, которое, по вашим словам, является подделкой?»
«Да, сэр, конечно».
Я медленно вытянула завязанную узлом бечёвку и подняла её, не говоря ни слова. Он равнодушно посмотрел на неё, затем вопросительно взглянул на меня. Моё терпение было на пределе. Однако я сдержала свой гнев и сказала своим обычным голосом…
«Уиклоу, вы это видите?»
«Да, сэр».
"Что это такое?"
«Похоже на веревочку».
«Похоже? Это кусок веревки. Узнаешь?»
«Нет, сэр», — ответил он так спокойно, как только можно было произнести эти слова.
Его хладнокровие было просто восхитительно! Я сделал паузу на несколько секунд, чтобы тишина придала больше убедительности тому, что я собирался сказать; затем я встал, положил руку ему на плечо и серьезно произнес…
«Это тебе ничем не поможет, бедняга, ничем на свете. Этот знак „Хозяину“, эта завязанная узлом веревка, найденная в одном из орудий на набережной…»
«Найден в ружье! О нет, нет, нет! Не говори, что в ружье, а в трещине в дульном срезе! — должно быть, он был в трещине!» — и он опустился на колени, сложил руки и поднял лицо, жалкое на вид, такое бледное и обезумевшее от ужаса.
«Нет, оно было в пистолете».
«О, что-то пошло не так! Боже мой, я пропал!» — и он вскочил и метался из стороны в сторону, уворачиваясь от протянутых рук, пытавшихся его поймать, и изо всех сил пытаясь сбежать. Но, конечно, побег был невозможен. Затем он снова бросился на колени, крича изо всех сил, и обхватил меня за ноги; и так он цеплялся за меня, умоляя и взывая, говоря: «О, помилуй меня! О, будь милосерден ко мне! Не предай меня; они не пощадили бы мою жизнь ни на мгновение! Защити меня, спаси меня. Я во всем признаюсь!»
Нам потребовалось некоторое время, чтобы успокоить его, снять страх и привести в более-менее рациональное состояние. Затем я начала задавать ему вопросы, он отвечал смиренно, опустив глаза, и время от времени вытирал постоянно текущие слезы.
«Значит, в душе ты бунтарь?»
«Да, сэр».
«А шпион?»
«Да, сэр».
«И действовали по четким указаниям извне?»
«Да, сэр».
"Охотно?"
«Да, сэр».
«С удовольствием, пожалуй?»
«Да, сэр; отрицать это бесполезно. Юг — моя страна; моё сердце принадлежит Югу, и я полностью за её дело».
«Значит, рассказ о ваших злодеяниях и преследованиях вашей семьи был выдуман специально для этого случая?»
«Они… они велели мне это сказать, сэр».
«И ты предашь и уничтожишь тех, кто жалел и укрывал тебя. Понимаешь ли ты, насколько ты низок, бедняга, заблудшее создание?»
Он ответил лишь рыданиями.
«Что ж, оставим это в стороне. Перейдём к делу. Кто такой «полковник» и где он?»
Он начал горько плакать и пытался уклониться от ответа. Он сказал, что его убьют, если он расскажет. Я пригрозил запереть его в темной камере, если он не выдаст правду. В то же время я пообещал защитить его от всякого вреда, если он будет честен. На все мои вопросы он крепко замолчал и принял упрямый вид, от которого я не мог его оторвать. Наконец я вступил с ним в схватку; но один взгляд в темную камеру изменил его. Он разрыдался и начал молиться, заявив, что расскажет все.
Итак, я привёл его обратно, и он назвал имя «Полковника» и подробно его описал. Сказал, что его найдут в главной гостинице города, в гражданской одежде. Мне пришлось снова пригрозить ему, прежде чем он описал и назвал имя «Хозяина». Сказал, что Хозяина найдут по адресу Бонд-стрит, 15, Нью-Йорк, под именем Р. Ф. Гейлорд. Я телеграфировал имя и описание начальнику полиции города и попросил арестовать Гейлорда и держать его под стражей до тех пор, пока я не смогу вызвать его.
«Теперь, — сказал я, — похоже, что несколько заговорщиков находятся «снаружи», предположительно в Нью-Лондоне. Назовите и опишите их».
Он назвал имена и описал трех мужчин и двух женщин — все они остановились в главном отеле. Я тихо отправил их туда, и они, а также «полковник», были арестованы и заключены под стражу в форте.
«Далее я хочу узнать всё о ваших трёх сообщниках, которые находятся здесь, в форте».
Я подумал, что он вот-вот солжет мне, но я показал ему таинственные обрывки бумаги, найденные у двоих из них, и это оказало на него благотворное воздействие. Я сказал, что двое из этих людей находятся у нас, и он должен указать на третьего. Это сильно его напугало, и он закричал…
«О, пожалуйста, не заставляйте меня; он убьет меня на месте!»
Я сказал, что всё это чепуха; у меня будет кто-то поблизости, чтобы защитить его, и, кроме того, людей следует собрать без оружия. Я приказал собрать всех новобранцев, и тогда этот бедный, дрожащий мальчишка вышел и шагал вдоль строя, стараясь выглядеть как можно более равнодушным. Наконец он произнёс одно слово одному из мужчин, и не успел он сделать и пяти шагов, как того уже арестовали.
Как только Уиклоу снова оказался с нами, я приказал привести этих троих мужчин. Я вывел одного из них вперед и сказал…
«Итак, Уиклоу, имейте в виду, ни малейшего отклонения от истины. Кто этот человек, и что вы о нем знаете?»
Понимая, что ему не поздоровится, он отбросил мысли о последствиях, устремил взгляд на лицо мужчины и без колебаний заговорил прямо — примерно следующее.
«Его настоящее имя — Джордж Бристоу. Он из Нового Орлеана; два года назад был вторым помощником капитана на прибрежном пакетботе «Капитол» ; он — отчаянный человек и отсидел два срока за непредумышленное убийство — один за убийство матроса по имени Хайд с помощью лебедки, а другой за убийство рабочего за отказ поднять груз, что не входит в обязанности рабочего. Он — шпион, и был послан сюда полковником именно в этом качестве. Он был третьим помощником капитана на судне «Сент- Николас» , когда оно взорвалось в окрестностях Мемфиса в 1958 году, и чуть не был линчован за ограбление убитых и раненых, которых высаживали на берег в пустой деревянной лодке».
И так далее, и тому подобное — он полностью изложил биографию этого человека. Когда он закончил, я сказал этому человеку…
«Что вы можете на это сказать?»
«Если вас не будет рядом, сэр, это самая адская ложь, которая когда-либо была произнесена!»
Я отправил его обратно в плен и по очереди позвал остальных. Результат тот же. Мальчик подробно рассказал историю каждого, ни разу не поколебавшись ни в одном слове или факте; но всё, что я смог вытянуть из обоих негодяев, — это возмущенное утверждение, что всё это ложь. Они ничего не признавали. Я вернул их в плен и вывел остальных пленников одного за другим. Уиклоу рассказал о них всё — из каких городов на юге они родом и все подробности их причастности к заговору.
Но все они отрицали его слова, и никто из них ничего не признал. Мужчины бушевали, женщины плакали. По их рассказам, все они были невинными людьми с Запада и любили Союз превыше всего на свете. Я с отвращением запер эту банду и снова принялся за катехизацию Уиклоу.
«Где номер 166, и кто такой BB?»
Но он был полон решимости провести черту. Ни уговоры, ни угрозы не возымели на него никакого эффекта. Время летело — нужно было принять решительные меры. Поэтому я связал его за большие пальцы, заставив ходить на цыпочках. Боль усиливалась, вырывая из него крики, которые были почти невыносимы для меня. Но я стоял на своем, и вскоре он закричал…
«О, пожалуйста, откажите мне, и я всё расскажу!»
«Нет, ты расскажешь, прежде чем я тебя подведу».
Теперь каждая секунда причиняла ему невыносимую боль, и вот оно вышло наружу…
«№ 166, отель «Орёл»!» — так называлась убогая таверна у воды, место отдыха простых рабочих, докеров и людей с сомнительной репутацией.
Поэтому я отпустил его, а затем потребовал объяснить цель заговора.
«Захватить форт сегодня ночью», — сказал он упорно и рыдая.
«Удалось ли мне найти всех глав заговора?»
«Нет. У вас есть все, кроме тех, которые должны встретиться в 166-м».
«Что означает „Помни XXXX“?»
Нет ответа.
«Какой пароль от дома № 166?»
Нет ответа.
«Что означают эти группы букв — „FFFFF“ и „MMMM“? Ответьте! Иначе вы снова это заметите».
«Я никогда не отвечу! Я умру первым. А теперь делайте, что хотите.»
«Подумайте, что вы говорите, Уиклоу. Это окончательное решение?»
Он ответил спокойно и без единой дрожь в голосе.
«Это окончательно. Как бы я ни любил свою обиженную страну и ни ненавидел всё, на что светит это северное солнце, я скорее умру, чем раскрою эти тайны».
Я снова подвязал его за большие пальцы. Когда его охватила настоящая агония, было невыносимо слушать его крики, но больше мы ничего от него не добились. На каждый вопрос он выкрикивал одно и то же: «Я могу умереть, и я умру; но я никогда никому не скажу».
В общем, нам пришлось сдаться. Мы были убеждены, что он скорее умрет, чем признается. Поэтому мы арестовали его и заключили в тюрьму под строгую охрану.
Затем несколько часов мы занимались отправкой телеграмм в Военное министерство и подготовкой к высадке на базу № 166.
Это были волнующие времена, та черная и горькая ночь. Информация просочилась наружу, и весь гарнизон был приведен в боевую готовность. Часовые были удвоены, и никто не мог двигаться ни снаружи, ни внутри, не рискуя быть поставленным на мушкет под прицелом. Однако теперь мы с Уэббом были менее обеспокоены, чем раньше, поскольку заговор, должно быть, находился в довольно плачевном состоянии, так как многие из его участников оказались в наших руках.
Я решил добраться до дома № 166 в подходящий момент, поймать и заткнуть рот БиБи, а также быть наготове, когда прибудут остальные. Примерно в четверть третьего ночи я выкрался из крепости, преследуемый полдюжиной крепких и бойких американских солдат, а за мной следовали мальчик из Уиклоу со связанными за спиной руками. Я сказал ему, что мы идем в дом № 166, и что если я обнаружу, что он снова солгал и вводит нас в заблуждение, ему придется показать нам правильное место или понести наказание.
Мы незаметно подошли к таверне и осмотрелись. В маленькой барной комнате горел свет, остальная часть дома была темной. Я попробовал входную дверь; она поддалась, и мы тихо вошли, закрыв за собой дверь. Затем мы сняли обувь, и я повел нас в бар. Там сидел немецкий хозяин, спящий в кресле. Я осторожно разбудил его и велел снять ботинки и идти впереди нас, одновременно предупредив, чтобы он не издавал ни звука. Он послушался безропотно, но, очевидно, был сильно напуган. Я приказал ему идти к дому 166. Мы поднялись по двум или трем лестничным пролетам тихо, как вереница кошек; и затем, добравшись до дальнего конца длинного коридора, подошли к двери, сквозь застекленную фрамугу которой мы могли разглядеть тусклый свет изнутри. Хозяин нащупал меня в темноте и шепнул, что это дом 166. Я попробовал дверь — она была заперта изнутри. Я прошептал приказ одному из своих самых крупных солдат; мы, с мощными плечами, бросились к двери и одним рывком вырвали её из петель. Я мельком увидел фигуру в постели — заметил, как её голова метнулась к свече; свет погас, и мы оказались в кромешной темноте. Одним мощным прыжком я бросился на кровать и прижал её лежащего на ней человека коленями. Мой пленник яростно сопротивлялся, но я схватил его за горло левой рукой, и это хорошо помогло моим коленям удержать его. Затем я тут же выхватил револьвер, взвёл курок и предупреждающе приложил холодный ствол к его щеке.
«А теперь кто-нибудь, зажгите огонь!» — сказал я. — «Я его в безопасности».
Всё было кончено. Пламя спички вспыхнуло. Я посмотрел на свою пленницу, и, ей-богу, это была молодая женщина!
Я отпустила руку и встала с кровати, чувствуя себя довольно неловко. Все тупо уставились на своих соседей. Ни у кого не осталось ни ума, ни здравого смысла, настолько внезапным и ошеломляющим был сюрприз. Молодая женщина начала плакать и закрыла лицо простынёй. Хозяин квартиры смиренно сказал…
«Моя дочь делает что-то не так, правда?»
«Ваша дочь? Она ваша дочь?»
«Ах да, это моя дочь. Она просто сегодня вечером вернулась из Цинциннати немного приболела».
«Черт возьми, этот мальчик снова солгал. Это не тот номер 166; это не BB Now, Уиклоу, ты найдешь для нас правильный номер 166, или… привет! Где этот мальчик?»
Исчез, как по маслу! Более того, мы не смогли найти ни следа его. Это было неловкое положение. Я проклинал свою глупость за то, что не связал его с кем-нибудь из мужчин; но сейчас об этом беспокоиться было бесполезно. Что мне делать в сложившихся обстоятельствах? — вот в чем был вопрос. Эта девушка, в конце концов, могла быть БиБи. Я не верил в это, но все же не принимал неверие за доказательство. Поэтому я наконец-то разместил своих людей в свободной комнате напротив комнаты 166 и приказал им задерживать всех, кто приблизится к комнате девушки, и держать хозяина комнаты под строгим наблюдением до дальнейших приказов. Затем я поспешил обратно в форт, чтобы проверить, все ли там в порядке.
Да, всё было в порядке. И всё оставалось в порядке. Я не спал всю ночь, чтобы убедиться в этом. Ничего не случилось. Я был безмерно рад снова увидеть рассвет и сообщить в департамент, что звёздно-полосатый флаг всё ещё развевается над фортом Трамбулл.
С моей груди словно свалилось огромное давление. Конечно, я не ослабила бдительность и не ослабила усилий; дело было слишком серьёзным для этого. Я приводила своих пленников одного за другим и часами преследовала их, пытаясь заставить признаться, но всё было безрезультатно. Они лишь скрежетали зубами и рвали на себе волосы, ничего не рассказывая.
Около полудня пришли известия о пропавшем сыне. Его видели на дороге, идущим на запад, примерно в восьми милях от дома, в шесть утра. Я немедленно отправил кавалерийского лейтенанта и рядового по его следу. Они увидели его в двадцати милях от дома. Он перелез через забор и устало тащился по заснеженному полю к большому старинному особняку на окраине деревни. Они проехали через небольшой лес, сделали крюк и приблизились к дому с противоположной стороны; затем спешились и поспешили на кухню. Там никого не было. Они проскользнули в соседнюю комнату, которая тоже была пуста; дверь из этой комнаты в гостиную была открыта. Они уже собирались пройти, когда услышали тихий голос; это был кто-то молящийся. Они благоговейно остановились, и лейтенант заглянул внутрь и увидел старика и старуху, стоящих на коленях в углу гостиной. Это был старик, который молился, и как только он закончил свою молитву, мальчик из Уиклоу открыл входную дверь и вошёл. Оба старика набросились на него и обняли, крича…
«Наш мальчик! Наш любимец! Слава Богу! Потерянное найдено! Тот, кто был мертв, снова жив!»
Ну что ж, сэр, как вам такое? Этот юный проказник родился и вырос на этом участке и за всю свою жизнь ни разу не отъезжал от него на пять миль, пока две недели назад не ворвался ко мне в покои и не завалил меня своей сентиментальной байкой! Это чистая правда. Тот старик был его отцом — ученым, отставным священником; а та старушка — его матерью.
Позвольте мне добавить пару слов по поводу этого мальчика и его поступков. Оказалось, что он был ненасытным пожирателем дешевых романов и сенсационных газет — поэтому мрачные тайны и показные героические поступки были ему по душе. Затем он читал газетные сообщения о тайных передвижениях и появлениях шпионов-повстанцев среди нас, об их зловещих намерениях и двух-трех поразительных достижениях, пока его воображение не разгорелось на эту тему. Его постоянным товарищем в течение нескольких месяцев был молодой янки, красноречивый и с живым воображением, который пару лет служил «помощником кассира» (то есть, подчиненным казначеем) на некоторых пакетботах, курсирующих между Новым Орлеаном и пунктами в двух-трехстах милях вверх по Миссисипи — отсюда его легкость в обращении с именами и другими деталями, относящимися к этому региону. А я провел в этой части страны два или три месяца до войны; И я знал об этом ровно столько, чтобы легко поддаться влиянию этого мальчика, тогда как коренной луизианец, вероятно, разоблачил бы его невменяемость, не дав ему и пятнадцати минут поговорить. Знаете, почему он сказал, что скорее умрет, чем объяснит некоторые из своих предательских загадок? Просто потому, что он не мог их объяснить! — они не имели смысла; он выдувал их из своего воображения без всякого обдумывания или последующего анализа; и поэтому, при внезапном звонке, он не мог придумать им объяснения. Например, он не мог раскрыть, что было спрятано в письме «сочувствующими чернилами», по той простой причине, что в нем ничего не было спрятано; это была просто чистая бумага. Он ничего не клал в ружье и никогда не собирался этого делать — все его письма были написаны вымышленным лицам, и когда он прятал одно в конюшне, он всегда вынимал то, которое положил туда накануне; поэтому он не был знаком с этой завязанной нитью, так как увидел ее впервые, когда я показал ей; Но как только я дал ему понять, откуда это взялось, он тут же, в своей романтической манере, перенял это и добился от этого неплохих результатов. Он придумал мистера «Гейлорда»; тогда еще не было дома № 15 на Бонд-стрит — его снесли за три месяца до этого. Он придумал «Полковника»; он придумал поверхностные истории тех несчастных, которых я схватил и с которым столкнулся; он придумал «BB»; можно сказать, он даже придумал номер 166, потому что он не знал о существовании такого номера в отеле «Игл», пока мы туда не приехали. Он был готов придумать кого угодно или что угодно, когда это потребуется. Если я вызывал «сторонних» шпионов, он тут же описывал незнакомцев, которых видел в отеле и чьи имена случайно слышал. Ах, он жил в прекрасном, таинственном, романтическом мире в те несколько волнующих дней, и я думаю, что для него это было реально, и он наслаждался этим всем сердцем.
Но он доставил нам немало хлопот, и унижений было предостаточно. Видите ли, из-за него в форте было арестовано и заключено под стражу пятнадцать или двадцать человек, перед дверями стояли часовые. Многие из пленных были солдатами и тому подобными, и перед ними мне не нужно было извиняться; но остальные были гражданами первого класса со всей страны, и никакие извинения не могли их удовлетворить. Они просто кипели от злости, бушевали и доставляли массу хлопот! А эти две дамы — одна была женой конгрессмена из Огайо, другая — сестрой епископа с Запада — ну, презрение, насмешки и гневные слезы, которые они пролили на меня, стали памятным сувениром, который, вероятно, заставит меня помнить их довольно долго — и я буду помнить. Тот старый хромой джентльмен в очках был президентом колледжа из Филадельфии, который приехал на похороны своего племянника. Конечно, он никогда раньше не видел молодого Уиклоу. В общем, он не только пропустил похороны и попал в тюрьму как шпион-повстанец, но и Уиклоу, стоя у меня в комнате, холодно описал его как фальшивомонетчика, торговца, конокрада и поджигателя из самого известного разбойничьего притона в Галвестоне; и от этого бедный старик никак не мог оправиться.
А ещё Военное министерство! Но, о душа моя, давайте оставим эту часть в покое!
—
ПРИМЕЧАНИЕ. — Я показал свою рукопись майору, и он сказал: «Ваше незнание военных дел привело к некоторым мелким ошибкам. Тем не менее, они довольно причудливы — не обращайте на них внимания; военные улыбнутся им, остальные их не заметят. Вы правильно изложили основные факты истории и описали их примерно так, как они происходили». — МТ
Паркер Аддерсон, философ
Амброуз Бирс
Амброуз Гвиннет Бирс (1842–1914?) был известным циничным, нетерпимым и вспыльчивым писателем, но, возможно, менее известно, что его жизнь была во многом такой же — и на то были веские причины. За исключением своего брата Альберта, он ненавидел всю свою довольно большую семью (он был одним из тринадцати детей, имена которых начинались с буквы А ), но он следовал по стопам своей семьи, поскольку его отец, Марк Аврелий Бирс, также ненавидел всех членов своей семьи, за исключением своего брата Луция Веруса.
Амброуз покинул свой дом в пятнадцать лет, чтобы стать помощником печатника, и вступил в армию Союза сразу после начала Гражданской войны, сражаясь храбро и с честью, особенно в битве при Шайло. Его военные испытания и столкновения послужили фоном для многих его лучших рассказов, в частности, для « Рассказов о солдатах и мирных жителях» (1891). После демобилизации он переехал в Сан-Франциско, чтобы присоединиться к Альберту, и быстро стал газетчиком, прославившись своими карикатурами и сатирическими произведениями.
Вскоре после женитьбы в 1871 году он и его жена переехали в Англию, но слабое здоровье, вызванное сочетанием военных ранений и астмы, заставило его вернуться в Калифорнию пять лет спустя, где он возобновил свою журналистскую карьеру, одновременно занимаясь написанием художественной литературы. На протяжении большей части своей жизни он был более известен как газетчик, чем как писатель, и пользовался глубоким уважением Уильяма Рэндольфа Херста, который предоставил ему собственную влиятельную колонку и неустанно продвигал его работы до тех пор, пока Бирс не ушел на пенсию в 1909 году.
В возрасте семидесяти одного года Бирс решил посетить поля сражений Гражданской войны, на которых он сражался в молодости. Позже он пересёк границу с Мексикой и присоединился к армии Панчо Вильи в качестве наблюдателя во время гражданской войны между Вильей и Каррансой. Именно в Мексике он бесследно исчез. Его последним сохранившимся сообщением было письмо другу от 26 декабря 1913 года. Ходят слухи, что он был расстрелян, что покончил жизнь самоубийством или что погиб в бою от рук одной из сторон. Несмотря на несколько расследований его исчезновения, никаких конкретных доказательств так и не было найдено, и его смерть остаётся большой загадкой.
Рассказ «Паркер Аддерсон, философ» был впервые опубликован в номере газеты San Francisco Examiner от 22 февраля 1891 года ; в книжном формате он впервые был издан в сборнике « Рассказы о солдатах и гражданских лицах» (Сан-Франциско, Э.Л.Г. Стил, 1891).
Паркер Аддерсон, философ
Амброуз Бирс
«Заключенный, как тебя зовут?»
«Поскольку завтра утром на рассвете я его потеряю, скрывать это практически не имеет смысла. Паркер Аддерсон».
«Ваше звание?»
«Я довольно скромный человек; офицеры слишком ценны, чтобы рисковать ими в опасном деле шпионажа. Я сержант».
«Какого полка?»
«Прошу прощения, если я отвечу так, это, насколько мне известно, может дать вам представление о том, чьи силы находятся у вас на передовой. Именно для получения таких знаний я и прибыл в ваши ряды, а не для того, чтобы их передавать».
«Вы не лишены остроумия».
«Если у вас хватит терпения подождать, завтра я покажется вам достаточно скучным».
«Откуда ты знаешь, что умрешь завтра утром?»
«Среди шпионов, захваченных ночью, это обычай. Это одно из приятных обычаев профессии».
Генерал настолько отбросил достоинство, подобающее высокопоставленному и известному офицеру Конфедерации, что не стал бы улыбаться. Но никто из его окружения и неблагосклонности не смог бы извлечь из этого внешнего и видимого знака одобрения ничего хорошего. Улыбка не была ни доброжелательной, ни заразительной; она не передавалась окружающим — пойманному шпиону, который её спровоцировал, и вооруженному охраннику, который привёл его в палатку и теперь стоял немного в стороне, наблюдая за пленником в свете жёлтой свечи. Улыбаться не входило в обязанности этого воина; его назначили для другой цели. Разговор возобновился; по сути, это был суд за преступление, караемое смертной казнью.
«Значит, вы признаёте, что являетесь шпионом — что проникли в мой лагерь, замаскировавшись под солдата Конфедерации, чтобы тайно получить информацию о численности и расположении моих войск?»
«Что касается, в частности, их численности. Их настроение мне уже было известно. Оно мрачное».
Генерал снова оживился; охранник, с еще более суровым чувством ответственности, подчеркнул строгость своего выражения лица и выпрямился чуть прямее, чем прежде. Покручивая свою серую шляпу на указательном пальце, шпион неторопливо осмотрел окрестности. Все было довольно просто. Палатка представляла собой обычную «шатер», размером примерно восемь на десять футов, освещенную единственной сальной свечой, воткнутой в рукоять штыка, который, в свою очередь, был воткнут в сосновый стол, за которым сидел генерал, теперь занятый письмом и, по-видимому, забывший о своем невольном госте. Старый лоскутный ковер покрывал земляной пол; старый сундук с волосами, второй стул и рулон одеял — вот и все, что было в палатке; под командованием генерала Клэверинга конфедеративная простота и скудность «помпезности и церемониальности» достигли своего наивысшего развития. На большом гвозде, вбитом в столб палатки у входа, висел пояс для меча, на котором крепилась длинная сабля, пистолет в кобуре и, что довольно абсурдно, нож Боуи. Об этом совершенно невоенном оружии генерал имел обыкновение объяснять, что это заветный сувенир из мирных дней, когда он был гражданским лицом.
Ночь была бурной. Дождь лил на брезент ливнем, сопровождаемый глухим, похожим на барабанный бой звуком, знакомым обитателям палаток. Под натиском порывов ветра хрупкая конструкция тряслась, качалась и напрягалась, пытаясь удержаться на кольях и веревках.
Генерал закончил писать, сложил половину листа бумаги и обратился к солдату, охранявшему Аддерсона: «Вот, Тассман, отнеси это генерал-адъютанту; затем возвращайся».
«А что с пленным, генерал?» — спросил солдат, отдавая честь и бросая вопросительный взгляд в сторону несчастного.
«Делайте, как я сказал», — коротко ответил офицер.
Солдат взял записку и выскочил из палатки. Генерал Клейверинг повернул свое красивое, опрятное лицо к федеральному шпиону, посмотрел ему в глаза, не без доброты, и сказал: «Сегодня плохая ночь, мой человек».
«Лично для меня — да».
«Вы догадываетесь, что я написал?»
«Наверное, стоит прочитать. И — возможно, это мое тщеславие — я осмелюсь предположить, что меня в нем упомянули».
«Да; это служебная записка с приказом, который будет зачитан войскам во время побудки относительно вашей казни. А также некоторые заметки для руководства военного коменданта при организации деталей этого события».
«Надеюсь, генерал, это зрелище будет организовано грамотно, ибо я сам на нём побываю».
«Хотите ли вы сами договориться о чем-либо? Например, хотите ли вы встретиться с капелланом?»
«Я вряд ли смог бы обеспечить себе более продолжительный отдых, лишив его части его отдыха».
«Боже мой, человек! Неужели ты собираешься умереть, имея на устах лишь шутки? Неужели ты не понимаешь, что это серьезное дело?»
«Откуда я могу это знать? Я никогда в жизни не умирал. Я слышал, что смерть — это серьёзное дело, но никогда от тех, кто её пережил».
Генерал на мгновение замолчал; этот человек заинтересовал его, возможно, даже позабавил — человек, с которым он раньше не сталкивался.
«Смерть, — сказал он, — это, по меньшей мере, потеря — потеря того счастья, которое у нас есть, и возможностей для большего».
«Потерю, о которой мы никогда не узнаем, можно перенести спокойно, и поэтому её следует ожидать без опасений. Вы, должно быть, заметили, генерал, что из всех погибших, чьи тела вы с солдатской честью устилаете свой путь, никто не проявляет признаков сожаления».
«Если смерть сама по себе не является прискорбным состоянием, то сам процесс умирания представляется крайне неприятным для того, кто не утратил способности чувствовать».
«Боль, несомненно, неприятна. Я никогда не испытываю её без того, чтобы она не причиняла мне больше или меньше дискомфорта. Но тот, кто живёт дольше, больше всего подвержен ей. То, что вы называете смертью, — это просто последняя боль; на самом деле смерти как таковой не существует. Допустим, для примера, я пытаюсь сбежать. Вы поднимаете револьвер, который вежливо прячете у себя на коленях, и…»
Генерал покраснел, как девчонка, затем тихо рассмеялся, обнажив свои блестящие зубы, слегка кивнул своей красивой головой и ничего не сказал. Шпион продолжил: «Вы стреляете, и у меня в желудке оказывается то, что я не проглотил. Я падаю, но не умираю. После получаса агонии я мертв . Но в любой момент этих получаса я был либо жив, либо мертв. Переходного периода нет».
«Когда меня завтра утром повесят, все будет точно так же: пока я в сознании, я буду жив; когда умру, буду без сознания. Природа, кажется, устроила все именно в моих интересах — так, как я сам бы это устроил. Это так просто, — добавил он с улыбкой, — что, кажется, вешать вообще не имеет смысла».
В конце его речи воцарилась долгая тишина. Генерал сидел бесстрастно, глядя в лицо пленнику, но, казалось, не обращая внимания на сказанное. Словно его взгляд охранял пленника, а мысли были заняты другими делами. Вскоре он глубоко вздохнул, содрогнулся, словно проснувшись от ужасного сна, и почти неслышно воскликнул: «Смерть ужасна!» — этот человек смерти.
«Для наших диких предков это было ужасно, — серьезно сказал шпион, — потому что у них не хватало интеллекта, чтобы отделить идею сознания от идеи физических форм, в которых оно проявляется, — ведь даже более низкий уровень интеллекта, например, обезьяна, может не представить себе дом без обитателей, а вид разрушенной хижины порождает фантазию о страдающем жителе. Для нас это ужасно, потому что мы унаследовали склонность так думать, объясняя это представление дикими и причудливыми теориями о другом мире — названия мест порождают легенды, объясняющие их, а бессмысленное поведение — философские обоснования. Можете повесить меня, генерал, но на этом ваша власть зла заканчивается; вы не сможете обречь меня на небеса».
Генерал, казалось, не слышал; разговоры шпиона лишь направили его мысли в непривычное русло, но там они независимо друг от друга пришли к собственным выводам. Буря утихла, и что-то от торжественного духа ночи проникло в его размышления, придав им мрачный оттенок сверхъестественного страха. Возможно, в этом был элемент предвидения. «Я бы не хотел умирать, — сказал он, — не сегодня ночью».
Его прервало — если он вообще намеревался говорить дальше — появление офицера его штаба, капитана Хастерлика, военного прокурора. Это заставило его прийти в себя; рассеянное выражение исчезло с его лица.
«Капитан, — сказал он, принимая приветствие офицера, — этот человек — шпион янки, захваченный в наших рядах, на него имеются компрометирующие документы. Он признался. Какая погода?»
«Буря утихла, сэр, и луна светит».
«Хорошо; возьмите шеренгу людей, немедленно отведите его на плац и расстреляйте».
Из уст шпиона вырвался резкий крик. Он бросился вперед, вытянул шею, широко раскрыл глаза, сжал кулаки.
«Боже мой!» — хрипло и почти невнятно воскликнул он. — «Вы не это имеете в виду! Вы забываете — я не умру до утра».
«Я ничего не говорил об утре, — холодно ответил генерал; — это было ваше собственное предположение. Теперь вы умрете».
«Но, генерал, я умоляю вас… я прошу вас помнить: меня повесят! На возведение виселицы потребуется время — два часа, час. Шпионов вешают; у меня есть права по военному закону. Ради всего святого, генерал, подумайте, как быстро…»
«Капитан, выполняйте мои указания».
Офицер вытащил меч и, устремив взгляд на пленника, молча указал на вход в палатку. Пленник, мертвенно бледный, замер; офицер схватил его за воротник и осторожно толкнул вперед. Когда он приблизился к шесту палатки, обезумевший мужчина прыгнул к нему и с кошачьей ловкостью схватил рукоять ножа Боуи, вырвал оружие из ножен и, оттолкнув капитана в сторону, с яростью безумца набросился на генерала, швырнув его на землю и упав головой вниз на лежащего. Стол был опрокинут, свеча погасла, и они вслепую сражались в темноте. Военный прокурор бросился на помощь своему вышестоящему офицеру и сам упал ниц на борющиеся тела. Из скопления конечностей и тел доносились ругательства и невнятные крики ярости и боли; палатка обрушилась на них, и под ее сковывающими и обволакивающими складками борьба продолжалась. Рядовой Тассман, возвращаясь с поручения и смутно оценивая ситуацию, бросил винтовку и, наугад схватившись за развевающийся брезент, тщетно пытался стащить его с людей, стоявших под ним; а часовой, расхаживавший взад и вперед, не смея покинуть свой пост, даже если бы небо рухнуло, выстрелил. Донос встревожил лагерь; барабаны отбили долгую дробь, и затрубили горны, вызывая на собрание толпы полураздетых мужчин, которые, переодеваясь на бегу, выстраивались в строй по четким приказам своих офицеров. Это было хорошо; стоя в строю, люди были под контролем; они стояли с оружием, пока штаб генерала и люди его эскорта наводили порядок в этом хаосе, поднимая упавшую палатку и разнимая задыхающихся и истекающих кровью участников этой странной схватки.
Один из них, действительно, задохнулся; капитан был мертв, рукоять ножа Боуи торчала из его горла и прижималась к подбородку, пока конец не застрял в челюсти, и рука, нанесшая удар, не смогла вытащить оружие. В руке мертвеца был его меч, сжатый в хватку, которая бросала вызов силе живых. Его лезвие было покрыто красными пятнами до самой рукояти.
Поднятый на ноги, генерал со стоном упал на землю и потерял сознание. Помимо синяков, на нем были два удара мечом — один в бедро, другой в плечо.
Шпион пострадал меньше всех. Помимо сломанной правой руки, его раны были такими, какие можно было получить в обычной схватке с использованием оружия природы. Но он был ошеломлен и, казалось, почти не понимал, что произошло. Он отшатнулся от тех, кто его сопровождал, съежился на земле и начал бормотать невнятные возгласы. Его лицо, распухшее от ударов и залитое кровью, тем не менее, просвечивало сквозь растрепанные волосы — белое, как у трупа.
«Этот человек не сумасшедший, — ответил хирург на вопрос; — он страдает от испуга. Кто он и что он такое?»
Рядовой Тассман начал объяснять. Это был шанс всей его жизни; он ничего не упустил, что могло бы хоть как-то подчеркнуть важность его собственной роли в событиях той ночи. Когда он закончил свой рассказ и был готов начать заново, никто не обратил на него внимания.
Генерал пришёл в себя. Он поднялся на локоть, огляделся и, увидев шпиона, присевшего у костра и настороженного, просто сказал:
«Отведите этого человека на плац и расстреляйте его».
«Генерал отвлекается», — сказал стоявший рядом офицер.
«Его мысли не блуждают», — сказал генерал-адъютант. «У меня есть от него записка по этому поводу; он отдал тот же приказ Хастерлику», — махнув рукой в сторону мертвого военного прокурора, — «и, ей-богу! он будет исполнен».
Десять минут спустя сержант Паркер Аддерсон из федеральной армии, философ и остроумец, стоя на коленях в лунном свете и бессвязно умоляя о пощаде, был застрелен двадцатью солдатами. Когда залп раздался в пронизывающем воздухе зимней полуночи, генерал Клейверинг, лежащий бледный и неподвижный в красном свете костра, открыл свои большие голубые глаза, с удовольствием посмотрел на окружающих и сказал: «Как все тихо!»
Хирург серьезно и многозначительно посмотрел на генерал-адъютанта. Глаза пациента медленно закрылись, и он пролежал так несколько мгновений; затем, озаренный неописуемой добротой улыбкой, он слабо произнес: «Полагаю, это смерть», и скончался.
Рука Карлоса
Чарльз М. К. Кэрри
Неудивительно, что в реальной жизни шпионы использовали секреты своей тайной деятельности, приукрашивая и выдумывая их для печатных изданий. У. Сомерсет Моэм, Ян Флеминг, Джон ле Карре и Грэм Грин работали в Секретной службе, как и Чарльз Маккарри (1930–2019), который одиннадцать лет проработал агентом под прикрытием в Центральном разведывательном управлении в Европе, Азии и Африке. Он покинул агентство в 1967 году, поэтому был озадачен, когда рецензенты спустя тридцать или сорок лет упомянули его службу, приписывая ему инсайдерскую информацию.
Хотя он никому, включая свою семью, не рассказывал о своих подвигах, он явно использовал некоторые справочные материалы в своих шпионских рассказах — конечно, не сами события, а общее представление о шпионаже и жизни одиночки в зачастую враждебной среде.
В лучших романах МакКэрри фигурирует Пол Кристофер, американский агент, работающий на «Организацию» (ЦРУ), образ которого, неизбежно, в некоторой степени основан на его собственном образе; оба, например, писали первоклассные стихи. Кристофер дебютировал в романе «Досье Мирника» (1973), который полностью состоит из писем, досье и других документов. За ним последовал его бестселлер, художественная теория убийства президента Кеннеди, « Слёзы осени » (1974), в которой он возлагает вину за убийство на южновьетнамцев, при содействии кубинцев и мафии, за то, что воспринималось как причастность президента к смерти президента Нго Динь Дьема и эпизоду в заливе Свиней. К другим романам Пола Кристофера относятся «Тайные любовники » (1977) и несколько романов, в которых он присутствует, но главными героями являются члены его семьи: кузены в «Лучших ангелах» (1979) и снова в «Сердце Шелли» (1995), его родители в «Тайной вечере» (1983), дочь в «Втором зрении» (1991) и сын в «Призраках Кристофера» (2007). В романе «Невеста пустыни» (1988) фигурируют предки XVII века. Кристофер Хайд, широко известный писатель, пишет свои шпионские романы под псевдонимом Пол Кристофер.
Было предложено бесчисленное количество вариантов экранизации произведений МакКэрри, особенно « Слезы осени» , но до экрана дошла лишь очень вольная адаптация « Лучших ангелов», когда вышел фильм «Неправильное — это правильно » (1982) с Шоном Коннери в главной роли.
Рассказ «Рука Карлоса» был впервые опубликован в осеннем номере журнала The Armchair Detective за 1992 год .
Рука Карлоса
Чарльз МакКэрри
Арабский язык террориста оставлял желать лучшего, а фарси он не знал вовсе, но у него был острый слух и он умел распознавать скрытые смыслы. Именно поэтому он остался жив. Именно поэтому он был наедине с этим безумным стариком, говорил по-французски и ждал, когда назовут имя его цели.
Он склонил голову и стал ждать, пока святой снова заговорит. Они сидели на полу в простой маленькой комнате скромного дома в священном городе Кум. Святой, присев на корточки на грубом шерстяном одеяле, которое служило ему ночью кроватью, а днем — троном, пах пылью. Рядом с ним стояла миска, из которой он ел свой обед из риса и йогурта; террорист, которому больше нравился стейк с перцем , не смог есть эту еду. Теперь, почувствовав ее запах от кислого дыхания старика, он пожалел, что не съел ее.
Святой человек был самым успешным революционером в мире. Боганейшее и древнее царство Ближнего Востока лежало у его ног. Он воображал, что покорил Иран силой своей веры и силой своего голоса. Но террорист знал, что ему помогали; воинствующая молодежь, составлявшая передовой отряд революции святого человека, была обучена и вооружена в лагерях палестинского террористического фронта. Сам террорист научился использовать свое добротное советское оружие — 9-мм пистолет Макарова, автомат «Скорпион», автомат АК-47 — именно в этих лагерях.
Во имя палестинской борьбы, которая была личным делом каждого прогрессивного революционера в мире, террорист застрелил пожилого еврея в Лондоне. Он взорвал бомбы, убив невинных людей в Париже, похитил главу иранской тайной полиции, убил двух французских контрразведчиков и предателя, по ошибке застрелил араба. Он даже не был арабом: всю эту кровь он пролил из идеализма.
Святой человек понимал. Для него это мало что значило. Он был духовным лидером мусульман-шиитов. Для него не было крови, кроме крови, пролитой 19-го рамадана 40 года хиджры (655 г. н.э.), когда Али, зять, двоюродный брат и избранный наследник пророка Мухаммеда, был убит во время молитвы в мечети Куфы.
Шииты считали, что исламом с тех пор правили узурпаторы, ибо истинным преемником Пророка мог быть только потомок Али и дочери Мухаммеда, Фатимы. Этот святой человек носил черный тюрбан потомка Мухаммеда: он всегда спал на правом боку, как Али повелел имамам.
Террорист находился в присутствии святого человека, потому что был известным убийцей. Но именно шииты дали миру само слово «убийца». Из рядов этой секты 800 лет назад возник Орден Убийц, хашикины, употребляющие гашиш, которые систематически уничтожали узурпаторов.
Враги младшего сына Али, Хусейна, отказали ему в воде, когда убили его в пустыне. Шииты никогда не забыли и не простили этот горький акт жестокости. Это был обряд памяти в память о Хусейне и о справедливости шиитского дела: ни один благочестивый шиит никогда не предавал смерти ни одно существо — ни овцу в праздничный день, ни курицу, купленную на базаре, ни самого ненавистного врага человека — не предложив ему сначала напиться воды.
Наконец, святой человек приоткрыл пересохшие губы. Террорист наклонился ближе.
«Шаху, — сказал святой человек, — нужно предложить чашу воды».
Террорист протянул ему листок бумаги, на котором был написан знак доллара, за которым следовали шесть цифр. Святой человек устало кивнул в знак согласия.
«Шах мат», — сказал террорист. Это был единственный персидский язык, который он знал. Это означало «король мертв».
—
Для этой операции террорист взял себе имя Пако и вылетел из Тегерана как обычный человек в кресле первого класса самолета. В его портфеле, помимо бутылки бензина, которой он мог бы в экстренной ситуации облить стюардессу, был отличный мексиканский паспорт, поддельный восточногерманскими экспертами, работавшими с ливийской разведкой.
Пако получал огромное удовольствие. У стюардесс была та чудесная шелковистая кожа, которая бывает только у немецких девушек, и эти стройные длинные ноги, которые буржуазные немецкие девушки так охотно раздвигали ради революции. Он положил руку на талию одной из стюардесс, улыбнулся ей и попросил еще коньяка «Мартелл».
«Только Martell, — сказал он. — Никаких заменителей».
Стюардесса улыбнулась ему, и ему показалось, что он увидел зачатки чего-то в ее глазах. Даже до пластической операции у него всегда были все девушки, которых он желал. Теперь их стало еще больше. Восточногерманские врачи сделали ему лицо лучше, уменьшив губы, которые когда-то выглядели как синие слизни, и убрав жир со щек и подбородка.
Пако повернулся к своему соседу по парте, американскому профессору. Пако, любившему поговорить и лгать, было приятно сказать этому человеку, что он, Пако, является важной фигурой в Народном фронте освобождения Палестины.
«НФОП — это террористическое крыло ООП, не так ли?» — спросил американец. В его голосе звучало уважение. Он ни на секунду не сомневался, что Пако, говоривший по-английски с сильным латинским акцентом и выпивший столько коньяка, что им можно было бы убить лошадь, был арабом и набожным мусульманином.
«Вы не одобряете террор?» — спросил Пако.
Профессор мягко поднял буржуазную руку — кто мог представить себе пистолет или женскую грудь в такой руке? — в знак протеста. «Я сочувствую, — сказал он, — но…»
«Никаких „но“ быть не может», — сказал Пако, нахмурившись, отчего этот сочувствующий поерзал. «Вы сочувствовали нам до начала террора? Мы были для вас невидимы. Мы — доктора философии. Джордж Хабаш, наш главный террорист, — детский врач. Но вы заставили нас убивать, прежде чем увидеть наши страдания, прежде чем посочувствовать. Это показывает, насколько больны вы и ваше капиталистическое общество!»
Американский профессор бросил на него взгляд, полный стыда. «Я ненавижу это так же сильно, как и вы, — сказал он. — Даже больше, потому что все герои на вашей стороне».
Пако охватил прилив удовольствия. Как же эти самозванцы, эти революционеры из игрушечного магазина, любили, когда их оскорбляли, пороли, обвиняли! Они ненавидели свою страну, своих родителей, свой вид, потому что ненавидели самих себя. Они были обречены.
Стюардесса вернулась с бренди «Мартелл», целой бутылкой, и Пако, наливая напиток, приложил указательный палец к тыльной стороне ее ладони, надавливая так сильно, что ей пришлось наполнить бокал до краев. Если бы она знала, кто он на самом деле, он мог бы заполучить ее в туалете. Наблюдая за ее ногами, когда она уходила, он испытывал искушение последовать за ней и все рассказать. Показать им пистолет — это их возбуждает, он знал это по опыту.
—
«Это невозможно, — сказал вспотевший майор. — Выйти в лагеря без личного разрешения полковника Каддафи невозможно».
Пако сквозь солнцезащитные очки смотрел на вспотевшего немца. Как могло случиться, что страна, породившая таких безупречных женщин, как стюардесса на рейсе Lufthansa, могла вырастить таких свиней среди мужчин? Майор был уже немолод, солнце пустыни окрасило его кожу в красный цвет, а на затылке у него была большая складка жира. Кроме того, как и все восточные немцы, занимавшие все должности в ливийской разведке, он был расистом, презиравшим арабов. Сам Пако был возмущен арабами. Они были ненадежны, неэффективны, сводили с ума своей кровожадностью. Но для Пако они были символом дела. Для этого немца они были порабощенной расой: клювоносыми и обрезанными.
«Каддафи мне ни в чём не отказывает», — сказал Пако.
«Вот ваша история», — сказал немецкий майор. Но он поднял трубку и приказал доставить транспорт, который запросил Пако.
В редких случаях слова Пако оказались совершенно правдивыми: полковник Муаммар Каддафи, диктатор Ливии, финансист и хранитель оружейного склада международного терроризма, ничем не отклонил этот латиноамериканский кумир. Говорили даже, и майор в это верил, что Каддафи заплатил Пако десять миллионов долларов за похищение министра нефти Саудовской Аравии и главы Савак, тайной полиции шаха. Также говорили, что саудовцы и шах перевели 50 миллионов долларов выкупа на швейцарский банковский счет Пако. В любом случае, он отпустил своих пленников, не причинив им ни малейшего вреда.
Майору он не нравился. Ему было все равно, завербовало ли его КГБ и обучило ли оно. Ему было наплевать на его подвиги. Он был романтиком, слабаком, который слишком любил женщин, еду и выпивку — и, прежде всего, деньги. Пако был хвастуном. Если его нельзя было подкупить, его можно было перехитрить. Пако курил вонючую сигарету «Галуаз»; он курил ее одну за другой.
—
Бедуинское племя двигалось по пустынной местности — черные фигуры брели рядом с вереницей верблюдов и одной-двумя лошадьми. В нескольких милях впереди основной группы внедорожник Land Rover пробирался по пересеченной местности, поднимая облако пыли, которое было видно за много миль.
Через прозрачное окошко небольшого самолета Пако мог видеть оружие в руках трех мужчин, ехавших с вождем на «Лэнд Ровере». Он сфокусировал бинокль самолета на машине. Двое из них были вооружены чешскими ВЗ-58, модификацией АК-47, которая имела неприятную склонность к нарастанию высоты при стрельбе очередями. Третий нес снайперскую винтовку Драгунова, тяжелое, неуклюжее советское оружие, способное пробить пулей пуговицу бронежилета на расстоянии 900 метров. Эти бродяги по пустыне поднимались по социальной лестнице.
На горизонте, в часе езды на Land Rover и в четырех часах ходьбы на верблюдах, Пако увидел цель бедуинов — колодец среди кустарника. Он приказал палестинскому пилоту сделать длинный круг на юг, затем снизиться, спуститься ниже вершины холмов и скрыться из виду бедуинов, и приземлиться. «Вылети низко, сделай круг и снова пролети над колонной, — сказал Пако. — Не дай им узнать, что ты приземлился».
Самолет, американский «Бонанза» (Пако не доверял российским авиационным двигателям над пустыней), продолжал лететь, создавая пронизывающую песчаную бурю. Пако спрятался на холме, возвышающемся над лагерем, и устроился в тени хилого куста, корни которого, вероятно, уходили на 50 метров вглубь. Если его срубить, он углубится в почву, найдет влагу и снова вырастет. Как революция.
Вдали Пако увидел столб пыли, поднятый «Лэнд Ровером». Он открыл рюкзак и проверил его содержимое. Сначала он проверил два 9-мм пистолета Макарова, смазанных маслом, заряженных и упакованных в пластиковые пакеты Ziploc — еще один замечательный вклад американцев в цивилизацию. Он перевел затвор своего «Скорпиона», длиной всего 10,6 дюймов со сложенным прикладом, но способного выпускать 7,65-мм патроны со скоростью 14 выстрелов в секунду. Четыре противопехотные гранаты РГД-5, покрашенные дешевой русской зеленой краской, уютно устроились на дне рюкзака, словно яйца. Они весили чуть больше полуфунта, примерно вдвое меньше, чем гораздо более мощные осколочные гранаты М52 армии США, украденные с американской базы в Западной Германии бандой Баадера-Майнхоффа. Пако ждал, наблюдая за пылью, поднятой «Лэнд Ровером». Услышав вой коробки передач, он снял солнцезащитные очки, чтобы блики в зеркалах не выдали его местоположение.
Пако снова двинулся с места, когда уже стемнело. Экипаж «Лэнд Ровера» обыскал периметр лагеря, изучая следы лёгкого самолёта на дне вади. Наконец пришли верблюды, палатки были установлены, и разведены костры для приготовления пищи. Пако, ползком передвигаясь по каменистой земле, занял позицию возле туалета, примерно в 50 метрах от чёрных палаток.
Вождь отчитывал своих людей. Теперь он перекинул автомат через спину и направился к уборной. Пако, зная его привычки, ждал. Вождь поправил одежду, разматывая слои ткани вокруг тела, придерживая одежду обеими руками и локтями. Сидя верхом на канаве, он был совершенно беспомощен. Пако улыбнулся, глядя на ягодицы мужчины, бледные, как рыба, и выпустил все восемь патронов из автомата Макарова, расположенного между его ног. Пули, летящие с огромной скоростью 1023 фута в секунду, врезались в землю. Пако знал, что рикошета от этого оружия не будет.
Вождь упал на бок, больше боясь грязи в канаве, чем смерти, вцепившись в перекинутое через плечо оружие, закутанный в пеленки и спотыкаясь о свои одежды. Пако вставил еще один магазин в свой «Макаров», на всякий случай, и начал громко смеяться. Упавший, рвущий на себе ВЗ-58, теперь смотрел на Пако. Пако надел свои зеркальные солнцезащитные очки.
«Это ты, — сказал бедуинский вождь, — ты, дерьмо, зачатое шакалом от сифилитической шлюхи, совокупляющейся на навозной куче».
Остальные участники группы побежали к ним, держа наготове автоматы и пистолеты-пулеметы. Пако поднял лидера на ноги.
«Лучше скажите им, кто я», — сказал Пако. Вождь подал знак рукой, и наступающие воины остановились.
Вождь представил Пако, ни словом не обмолвившись о том, под каким именем его знал весь мир. Сначала он говорил по-арабски, поскольку был палестинцем из Иерусалима, а затем по-английски, по-немецки и по-французски, так как среди членов племени были мужчины и женщины, все в возрасте около двадцати лет, приехавшие из городов Европы, чтобы научиться всему тому, что Пако уже так хорошо умел. Они прекрасно понимали, кто их гость: Пако видел это в их глазах.
—
Пако съел спартанский ужин, почти такой же отвратительный, как рис с йогуртом, который ему дали в Куме, и хранил отстраненное молчание. Молодые террористы, ученики, следили за каждым его движением. Трудно было разглядеть, как выглядят девушки под этими одеждами, но он сел рядом с той, у кого было самое красивое лицо. Когда она поставила тарелку, он бросил ей на колени свой грязный пистолет Макарова. «Вымой это», — сказал он.
Из десятка групп террористов, замаскированных под бедуинов, которые сейчас тренировались в ливийской пустыне, Пако выбрал именно эту, потому что знал, что его старый друг хорошо обучил бы её членов обращению с оружием и изготовлению бомб, а ещё лучше — самому необходимому оружию: слепому повиновению. Пако, обращаясь к ним, словно легенда, говорящая в пустыне, где свет костра мерцал в зеркалах его солнцезащитных очков, не сказал им этого.
«Некоторым из вас поручено выполнить историческое задание, — сказал им Пако. — Я возглавляю отряд. Я ожидаю, что мы все погибнем, но прежде чем это произойдет, мы достигнем своей цели. Мне нужны два немца, четыре итальянца, два испаноговорящих, два специалиста по взрывчатке из ИРА и один американец. Амир скажет вам, кто из вас выбран. Вот и всё».
Позже, лежа рядом с девушкой, которая чистила его пистолет, Пако, в знак своего удовлетворения, посоветовал ей никогда не носить с собой ничего, кроме пистолета Макарова. «Я застрелил еврея в Лондоне из Браунинга, — сказал он, — и пуля остановилась в его зубах. Недостаточная начальная скорость. В Париже пуля из Макарова прошла сквозь французского солдата ДСТ, через пол, через стол в комнате этажом ниже, а затем в половицы под столом. По крайней мере, так писали газеты».
Пако приложил холодный пистолет к плоскому животу девушки. Она закрыла пистолет рукой. Этого было достаточно, чтобы он согласился. Пока она была в его власти, она дрожала и говорила чудесные вещи по-испански.
«Я думал, ты — настоящая американка», — сказал он ей потом. «Как ты можешь так… так хорошо говорить по-испански?»
Девушка объяснила. Она отправилась на Кубу работать в бригадах «Венсеремос», занимаясь заготовкой сахарного тростника для Кастро. Ее задержала кубинская разведка (DGI). Перед отправкой в Ливию она прошла подготовку в одном из лагерей под Гаваной.
"Как тебя зовут?"
«Лаял».
«Не ваше игровое имя. Ваше имя.»
«Меня зовут Розмари Кадоваки».
"Розмари?"
«Я родился в Лос-Анджелесе. Ты действительно тот, за кого себя выдают другие? Они говорили, что ты мертв, что ты исчез, что ты покинул движение».
«Они говорят что хотят. Я играю», — сказал Пако.
Пако любил поговорить; он всегда любил поговорить. Он поднял влажные от пота волосы девушки и прошептал ей на ухо: «Шах мат», — прошептал он. — «Ты знаешь, что это значит?»
Девушка посмотрела на него обожающими глазами. Он провел с ней в постели всего час — даже меньше — а она была готова умереть за него. Пако знал это по опыту.
—
Израильтянин по рабочему имени Элеазар закрыл папку и посмотрел через стол на свой контрольный документ.
«Карлос собирается убить шаха?» — спросил он.
«Некий человек, возможно, Карлос, был нанят для убийства шаха», — говорится в сообщении. «Есть информация, что святой человек лично передал ему этот контракт».
«У нас есть описание этого Карлоса?»
«Он использует имя Пако. История такова: его внешность изменена с помощью пластической хирургии. У него все поведенческие черты Карлоса — эгоизм, похоть, безрассудство, болтливость, презрение к женщинам и оппонентам».
«Отпечатки пальцев? Ему определяли группу крови при въезде в Ливию?»
Каждый террорист, прибывший в Ливию для обучения, оставлял след крови; на каждой последующей встрече брали другие мазки, и ДНК сравнивали. Это был гениальный, безошибочный метод идентификации: «восточногерманский прикосновение».
«Какая польза от отпечатков пальцев?» — спросил контролер. «Отпечатки пальцев, которые Карлос оставил в Париже, и отпечатки пальцев, которые он оставил на самолете после похищения, совершенного членами ОПЕК, не совпадают».
«Как вы думаете, его купили в том самолете? — спросил Элеазар. — Саудовцы и шах купили его за 50 миллионов долларов со швейцарского счета?»
«Всё возможно. Ханс Иоахим Кляйн, немецкий террорист, раненный вместе с Карлосом в Вене, клянется, что его подкупили».
«Итак, — сказал Элеазар, — может быть, это Карлос, а может быть, и нет, но они собираются убить шаха».
«Они попытаются. Думаете, мы должны позволить дуракам убить друга Израиля?»
«А что насчет американцев?»
В затхлом воздухе комнаты без окон образовалась капля презрительного молчания. «Американцы, — произнес пульт. — Бессильны».
Затем он сказал: «Элеазар, я хочу, чтобы ты снова собрал свою команду».
Команда Элеазара «Гнев Божий», состоящая из израильтян, прошедших подготовку в качестве спецназовцев, проникла в самые отдаленные уголки Европы — Германию, Скандинавию и даже Польшу — чтобы в холодной ярости мести ликвидировать палестинцев, убивших израильских спортсменов на Олимпийских играх в Мюнхене, и всех, кто им помогал.
Элеазар взял свою медицинскую сумку. «Я свяжусь с командой», — сказал он.
—
Полковник Муаммар Каддафи, рядом с Пако, бесстрастно наблюдал за учениями команды Амира. Они с непревзойденным мастерством обращались со всем оружием советского арсенала, вплоть до переносного гранатомета РПГ-7 и переносной зенитной ракеты СС-7 «Стрела». Пако не любил это тяжелое вооружение; он пытался сбить ракетой израильский пассажирский самолет в парижском аэропорту Орли, а позже пытался сбить пассажирский самолет с помощью «Стрелы». Обе операции не увенчались успехом. Эти неуклюжие боевые средства не подходили для террористов. Они давали слишком много времени на подготовку.
Каддафи носил свой обычный наряд: накрахмаленный костюм в стиле сафари, офицерскую фуражку в британском стиле, начищенные до блеска туфли с пряжками без носков. Он всегда был готов босиком ворваться в мечеть помолиться. С собой он носил трость.
«Революция порождает странные союзы», — подумал Пако. Вот он, атеист, чей отец-миллионер, коммунист из Венесуэлы, назвал своих троих сыновей Владимиром, Иличем и Ленином в честь первого советского святого, стоит на дюне с фанатичным мусульманином, учившимся в Сандхерсте, и наблюдает, как толпа детей из благополучных буржуазных христианских семей расстреливает окрестности из оружия, произведенного в России и Чехословакии.
Пако следовал за Каддафи по рядам террористов. Полковник спрашивал каждого, откуда он или она пришли. «Красные бригады, Милан!» — отвечали они. Или «Фракция Красной армии, Гамбург!» Или «Эускади в Аскатунсу, Бильбао!» Или «Временная ИРА, Белфаст!»
Обращаясь к Лаял, стоявшей по стойке с автоматом на груди, Каддафи сказал по-английски: «А вы из героической Красной армии Японии».
«Нет, брат полковник, — сказал Лаял. — Я родился в Калифорнии. В 1942 году, поскольку мы были японцами, мою семью ограбили, лишив её небольшой фермы, и отправили в концентрационный лагерь двуличные американские либеральные империалисты. Я приехал сюда, чтобы помочь построить народные тюрьмы, где американские угнетатели будут платить за свои преступления против человечности».
«Хорошо, — сказал Каддафи. — Очень хорошо».
Каддафи проводил Пако к своему вертолету. Интерьер, как и все интерьеры, принадлежавшие Каддафи, был оформлен в оттенках исламского зеленого: зеленые перегородки, зеленая обивка, зеленый плексиглас; полковник пил чай из зеленого стакана. Пулеметы он оставил сине-черными. Каддафи был в разгаре одного из своих длинных философских монологов. Пако отпил чаю, приторно сладкому и мятному. Ему нравилась сладость, но сам чай он ненавидел. И без того было трудно следить за бреднями Каддафи, даже не выпив литр чая. А с переполненным мочевым пузырем это было практически невозможно.
«Вы сможете это сделать?» — спросил Каддафи.
«Да. План хороший. У нас есть люди. Теперь у нас есть ваше благословение, брат полковник, так что у нас есть всё необходимое».
«Я требую лишь одного», — заявил Каддафи.
«Черт возьми» , — подумал Пако.
«У шаха есть один друг в мире — этот мерзавец Садат, — сказал Каддафи. — В конце концов, он должен бежать к Садату в Египет. Убить его там. Убить его на глазах у Садата. Унизить Садата. Пусть он увидит, какая у меня длинная рука, что она может дотянуться до самого его дома и убить короля».
«По вашему приказу, брат-полковник», — сказал Пако. И снова подумал: чёрт возьми. Как же мне выпутаться из этой безумной затеи?
—
После бегства из Ирана 16 января 1979 года шах отправился в Египет, затем в Марокко, а потом на Багамы. Тогда до Пако дошла весть, что шах арендовал виллу в мексиканском городе Куэрнавака.
Весть пришла ночью. Был июнь, и в пустыне было холодно. Лаяль проснулась и молча слушала, как Пако разговаривал с курьером. Он и курьер, офицер Главного управления разведки Кубы, говорили по-испански. Понимать её было всё равно, здесь, посреди пустыни.
«Это сложная мишень, — сказал кубинец. — У нас есть человек в окружении шаха, переживший движение Коммунистической лиги 23 сентября».
"Обучение?"
«Он прошёл наш курс в Гаване, затем его забрало ГРУ и отправило в Дупов».
Прошедший подготовку в Чехословакии у советской военной разведки и достаточно умный, чтобы пережить жестокую операцию по поиску членов Коммунистической лиги 23 сентября, после того как они расправились с 40 мексиканскими полицейскими, похитили дочь бельгийского посла и убили сына мексиканского посла в США, Пако вдруг озарился. Такой человек был ему нужен.
«Нет, — сказал кубинец, который читал по глазам Пако еще со времен Парижа. — Он наш последний агент в Мексике, который не до смерти напуган. Вы не можете его забрать».
Кубинец рассказал Пако о «Ла Вилья», арендованном шахом доме в Куэрнаваке. Он располагался по адресу: улица дель Рио, 100, на крутом склоне холма недалеко от реки, скрытом деревьями. «Конечно, из-за деревьев использовать ракеты невозможно», — сказал кубинец. «Там есть сторожевая башня, бронированные стальные ворота, обычное электронное оборудование — инфракрасные детекторы проникновения, датчики землетрясений для обнаружения шагов».
«Сколько охранников?»
«Двадцать американцев, тридцать четыре мексиканца, шесть иранцев. Очень хорошо вооружены, очень хорошо оплачиваются. Головорезы из нефтяной компании».
«Ты не говоришь ничего радостного».
Кубинец усмехнулся. «Я приберег самое интересное напоследок. Есть туннель, вырытый незадолго до прибытия шаха, который ведет из Ла-Виллы в другой дом».
«Хорошо. Мы можем добывать его».
«Это еще не все. Люди шаха покупают книги о Троцком в местных книжных магазинах. Его завораживают подробности того, как Сталин приказал убить Троцкого в Мексике. Во-вторых, зеленый универсал дважды в неделю привозит припасы, и его никто не останавливает у ворот. В-третьих, шах говорил о том, чтобы пойти поужинать в ресторан».
«Собираетесь поужинать в ресторане?»
«Чтобы показать, что у него есть смелость. Он слышал, что «Лас Манитас» — хороший ресторан. По территории гуляют павлины. Ему это понравится — Павлиний трон».
—
Теперь Пако был у власти. Он разделил команду на национальные группы, запретив им общаться друг с другом или говорить на языках друг друга. Ребята, жаждущие стать символом революции, как Пако, с радостью терпели это бессмысленное издевательство.
Он расправился с двумя немцами. Клаус (Пако лишил группу, за исключением Лаяла, их арабских игровых названий) был типичным представителем типажа Баадера-Майнхоффа: угрюмый, фанатичный, интеллектуал, сын человека, который производил автомобили, продававшиеся американцам по 50 000 долларов за штуку, одевал свою жену в соболиные платья, а своих юных любовниц — в форму Вермахта (под которой было черное кружево), и теперь был таким же хорошим демократом, каким когда-то был нацистом. Иными словами, в обоих случаях — не очень хорошим, потому что его интересовали деньги, а в идеалах денег было очень мало, если только, как Пако, вы не предоставляли определенные уникальные услуги, без которых идеалисты не могли обойтись.
Его сын Клаус хотел во что-то верить, он хотел жить как солдат, ночевать на улице и питаться скудно, он хотел умереть за дело. Его подруга Бернхильд была такой же угрюмой, но проще: она просто хотела убивать. Подойдёт кто угодно. Габриэле Крохер-Тидеманн, напарница Пако в Вене, была такой же. «Вы полицейский?» — спросила она старика во время их рейда на штаб-квартиру ОПЕК. «Да», — ответил старик. Она выстрелила ему в затылок и сбросила вниз по лифту. Позже она застрелила ещё одного охранника и хотела застрелить ещё нескольких.
По опыту Пако, немцы были полезными людьми. Они были настолько театральны в своей любви к себе и к смерти, что готовы были покончить с собой, если бы рядом некому было убить.
Клаус и Бернхильд, стараясь не дрожать от холода в пустынном воздухе, ждали приказов. Пако, обращаясь к ним, смотрел на рассвет, и они увидели, как в его солнцезащитных очках взошло большое желтое солнце Сахары.
«У меня для тебя очень важное задание, — сказал Пако. — От твоего успеха зависит абсолютно всё».
«Мы умрём за революцию», — сказал Клаус.
«Вероятно. Но сначала вы поможете другим сделать то же самое», — сказал Пако.
Две недели спустя в Куэрнаваке были арестованы мужчина и женщина, выдававшие себя за немецких туристов. Их заметили слоняющимися неподалеку от Ла-Вильи. Когда мексиканская полиция проследовала за ними до дома, у них обнаружили гранаты и автоматическое оружие.
Ходили слухи, что у немцев был список видных мексиканских граждан, которых собирались убить, если шаха не свергнут из страны. Говорили, что во время допроса в Федеральной службе безопасности Мексики немцы рассказали все о заговоре с целью убийства шаха.
Никто не спрашивал немцев, потому что они исчезли.
Мигель Назар Харо, директор Федеральной службы безопасности Мексики, отказался подтвердить существование немцев. «В Мексике мы не относимся к террористам легкомысленно, — сказал Назар. — Поэтому у нас их нет». Он добавил, что шах всегда будет в безопасности в Мексике, и что его ведомство особенно внимательно следит за немецкими и японскими террористами. Он уверенно улыбнулся.
Когда после исчезновения немцев въехал в ворота Ла Вильи зеленый универсал, среди продуктов в нем оказалась книга о Троцком. Один из охранников поднял ее.
«Я думал, у нас есть экземпляр именно этого издания», — сказал он.
Книга взорвалась, оторвав ему обе руки и большую часть лица.
Таким образом Пако сказал: «Пора переезжать».
—
Пако, обедая в Лас-Манитас, наблюдал, как мужчина рядом с шахом пробовал еду своего господина, прежде чем она была пережевана царскими зубами и проглочена царским пищеводом. Шах пил водку со льдом и ел стейк.
Повсюду были бандиты с рациями. «Кто-нибудь может его убить», — сказала женщина, стоявшая рядом с Карлосом. Она дрожала от того, что находилась так близко к королю, даже не подозревая, насколько близко она была к автомату Макарова, прикрепленному к правой ноге Пако.
Пако мог убить его прямо здесь и сейчас — и умереть романтично через мгновение. Дома шаха всегда сопровождали два добермана и огромный волкодав. Ни один человек, обученный, как Пако, технике КГБ (прижать пистолет к плоти перед выстрелом, никаких ковбойских уловок), не смог бы подобраться к нему достаточно близко, чтобы застрелить. Здесь же собак не было.
«Я — собака, — подумал Пако, — волк в шкуре овчарки, пасущий эту царственную овцу в Египет».
Он хихикнул. Женщина посмотрела на него с недоумением. Неужели он совсем не уважает королевскую семью?
—
Пако смотрел вниз на затормозившееся, ревущее движение на Шестой авеню. Большие машины и желтые такси сверкали на неубранной улице — в Нью-Йорке как раз проходила забастовка мусорщиков — словно драгоценные камни в экскрементах капиталиста, пытающегося убежать от революции. Карлос допил остатки выпитого за обедом вина Lafite-Rothschild 1962 года и босиком прошелся по гостиной своего номера в отеле «Хилтон». Он обожал «Хилтоны»: коктейли из креветок, стейки, которые не нужно было жевать, веселые бары, полные девушек.
Он шлёпнул спящую девочку по ягодицам. Она проснулась с рычанием. Карлос расстегнул пояс своего халата «Сулка» и начал переворачивать её. Девочка положила холодную руку ему на безволосую грудь.
«Это Нью-Йорк, убийца», — сказала она. «Здесь сто долларов за штуку».
Пако швырнул в нее ее одежду. Он достал из сумки горсть стодолларовых купюр и помахал ими, показывая, что она ему ничего не стоит. «Убирайся отсюда, — сказал он, — пока я не смыл тебе нос в унитаз».
Когда полчаса спустя в комнату вошел Флаэрти, он замер на месте и долго и пристально смотрел на Пако.
«Это не можешь быть ты, — сказал Флаэрти. — Нет, это розыгрыш, который устраивают мне ребята».
«Это результат пластической хирургии», — сказал Пако.
«Вы хотите сказать, что позволили арабам расправиться с вами скальпелем, и результатом стал этот красавец-кинозвезда?»
Пако приподнял подбородок и повернул голову.
«Даже голос изменился, — сказал Флаэрти. — Он стал меньше хрипеть и больше походить на баритон».
«Они также восстановили мои голосовые связки».
«Неужели? И что еще? Ты можешь заниматься сексом так же, как раньше?» КГБ кастрировал не одного выдающегося агента, чтобы лучше контролировать его. Странно, но это сделало мужчин более преданными своим кастраторам, даже благодарными.
Это были дружеские оскорбления. Пако и Флаэрти, один из действительно великих террористов Временной Ирландской республиканской армии (Временной ИРА), были знакомы очень давно. Они познакомились в школе КГБ для террористов в Карловых Варах, в Чехословакии, и с тех пор оказывали друг другу услуги. Пако купил в Цюрихе динамит для Флаэрти, который использовал его, чтобы взорвать британского политика на лондонской улице. Флаэрти просверлил отверстие в коленной чашечке шведа, которого Пако подозревал в доносе; он использовал электродрель, в стиле Временной ИРА. Пако не был настолько подозрительн, чтобы убить этого человека, который был снайпером мирового класса и, если бы оказался невиновным, мог бы оказаться полезным.
«Так что же на этот раз?» — спросил Флаэрти.
Пако ему рассказал. Шах находился в нью-йоркской больнице, в медицинском центре Корнелла.
«Если вас интересует шах, то взорвать больницу, где он восстанавливается после ужасной операции, не составит труда», — сказал Флаэрти. «Наверняка найдется какой-нибудь хороший, надежный парень, который работает водителем скорой помощи, или одинокая медсестра, или кто-нибудь из угнетенных, кому нужны деньги, чтобы оплатить обучение детей в колледже. Мы бы привезли, скажем, 20 килограммов пластика, аккуратно отлитого под днищем одной из тех передвижных носилок, которые они используют. Он бы взорвался в комнате под кроватью шаха и выбросил бы его величество и большую часть проклятой больницы в Ист-Ривер. Или это слишком ужасно для такого брезгливого парня, как вы?»
«Можно ли использовать таймер?»
«Конечно. Я могу делать гораздо более сложные вещи, чем та книга в Мексике».
«Позвоните мне сюда и сообщите точное время начала. Мне нужно как минимум час на подготовку», — сказал Пако.
«Что ты собираешься делать, предупредить их?» — спросил Флаэрти, и они оба рассмеялись и допили еще немного «Старого Бушмилла» из бутылки Пако.
Когда Пако позвонил с таксофона возле мужского туалета на антресоли отеля, чтобы предупредить охрану шаха о бомбе Флаэрти, раздался голос: «Мы уже позаботились об этом. Кто звонит, пожалуйста?»
Позже Флаэрти зашёл за ещё одной бутылкой виски. «Откуда они могли знать?» — спросил Пако.
«Мой парень говорит, что израильтяне вызвали их. Они до сих пор очень тесно связаны с шахом; это они обучали Савкака, понимаете, а не эта чертова ЦРУ, как все говорят».
«Израильтяне?» — спросил Пако. Ему не нравилось, что они преследуют его так близко, так рано в игре.
—
Днем 7 декабря 1979 года капитан Шариар Мустафа Шафик из Королевского иранского военно-морского флота шел по улице Вилла Дюпон в 16-м округе Парижа. Он направлялся в расположенную неподалеку квартиру, принадлежащую его матери, принцессе Ашраф, сестре-близнецу шаха.
Молодой человек в пластиковом мотоциклетном шлеме подошел сзади к капитану Шафику и, поднеся дуло пистолета Макарова на расстояние дюйма от его черепа, произвел два выстрела. Убийца скрылся.
На следующий день в комнате без окон в Иерусалиме Елеазар и его подчиненные обсуждали это событие.
«Карлос хотел убить Шафика сам», — говорится в протоколе. «Восточногерманские агенты Каддафи сказали ему, что он должен позволить иранцам что-то сделать. Очевидно, что это чисто палестинский метод, разработанный КГБ, именно они подготовили убийцу».
«Но почему? Почему Шафик? Почему Париж? Это же второстепенный вопрос».
«Всё это — второстепенный вопрос. Немцы в Мексике, бомба в Нью-Йорке. Карлос, если он Карлос, мог убить шаха в любом из этих мест».
«Тогда чего же он ждёт?»
«Убить его в определённом месте, по определённой причине».
Наступила тишина. В комнате было душно, несмотря на кондиционер, и сквозь толстые герметичные стены доносились странные звуки Ближнего Востока, волна голосов, разбивающихся о мрачный берег разрушенного города.
«Ваша команда готова?» — спросил диспетчер, зная, что она готова. Каждый член команды владел арабским языком и как минимум ещё одним языком, каждый умел убивать — убивать из пистолета-пулемёта «Узи», убивать ножом, убивать изобретательными способами. («Это действительно вы?» — спросил один из членов команды по телефону. «Да», — ответила его цель, палестинский террорист, который случайно оказался в постели с женщиной на другом конце провода. Телефон взорвался в руке террориста. Они нашли девушку, совершенно обезумевшую, с отрубленной головой её любовника на коленях.)
«Я хотел бы, чтобы вы отвезли свою команду в Каир», — сказал Элеазар, контролируя ситуацию. Он передал ему шесть британских паспортов, шесть водительских удостоверений, шесть комплектов кредитных карт, несколько писем, проштампованных и вскрытых, адресованных вымышленным именам, указанным в поддельных документах.
Их оружие ждало бы их в Египте.
—
В Гаване Пако проснулся и обнаружил, что черные глаза Лаяля устремлены на его лицо. Это были странные глаза, все одного стеклянного темного цвета, без зрачков, без света. Было тревожно просыпаться каждое утро и видеть это плоское, совершенно бесстрастное, но прекрасное лицо, смотрящее прямо в его собственное.
«Почему бы тебе не научиться спать?» — спросил Пако.
«Я уже умею спать, — сказала Лаял. — Мне нужно научиться бодрствовать».
«У нас есть таблетки от этого».
За невозмутимым лицом Лаял что-то произошло, возможно, улыбка. Она не испытывала физического стыда; в одежде или без одежды, ее поведение оставалось неизменным. Ее тело, гладкое, как кимоно, было таким же гибким и подтянутым, как тело гимнастки. Она обладала удивительным контролем над мышцами.
Незадолго до наступления темноты зазвонил телефон — впервые с момента их прибытия на Кубу. Пако произнес кодовую фразу и прослушал еще одну. Затем он достал свою кожаную сумку, открыл ее и достал один из своих пистолетов Макарова. Он взял еще пять обойм.
«Оставайся с сумкой. Не позволяй никому к ней прикасаться», — сказал он Лаялю. «Даже твоим кубинским друзьям, даже Кочергине, если он заглянет».
Полковник Вадим Кочергин из КГБ основал на Кубе лагеря, где были подготовлены первые террористические агенты-первопроходцы из Америки и Европы. Об этом мало кто знал. Пако любил показывать своим женщинам, что революция ничего от него не скрывает.
Наступила ночь. Пако ушел. «Я знаю, ты хочешь пойти со мной, — сказал он Лаялю, — но эта операция не для тебя, я приберег тебя для настоящей работы».
—
Пако всегда было облегчением говорить по-испански. Но испанский — не лучший язык для общения на лодке, потому что голоса разносятся по воде, а латиноамериканцы говорят тихо только в борделе или церкви. Пако пошутил не для того, чтобы успокоить людей, которых он посылал атаковать остров Контадора у берегов Панамы, последнее убежище шаха, а потому что в некотором смысле он был слаб. Он хотел, чтобы люди, которых он отправлял на смерть, считали его хорошим парнем.
Двое мужчин из пустынной группировки, пара басков, которых ЭТА отправила в Ливию учиться убивать испанских полицейских. Один из них отлично разбирался во взрывчатке; именно ЭТА прорыла туннель под улицей в Мадриде, заложила в отверстие сто килограммов динамита и взорвала автомобиль Dodge Dart, в котором ехал адмирал Луис Карреро Бланко, премьер-министр Испании, над пятиэтажным зданием. Динамит им дал Пако.
Двое басков рассмеялись над шуткой Пако. Третий мужчина — нет. Он был Монтонеро, что сродни тому, чтобы сказать, что он был тираннозавром — ужасающим, но считавшимся вымершим видом. Монтонеро, изначально тайные головорезы перонистского движения в Аргентине, резко повернули влево и были разгромлены: 9000 из них были убиты полицией и армией за один год. Некоторые сбежали и нашли убежище в ячейках Красных бригад в Италии. Это были богатые беглецы: всего за одну операцию Монтонеро вымогали 60 миллионов долларов в качестве выкупа за похищение у одной из самых богатых семей Аргентины.
Как и все Монтонеро, этот, Рауль по прозвищу, считал себя аристократом. Пако хотел использовать для этой операции людей из М-19 — ловкую группировку врачей, юристов и архитекторов из Колумбии, — но у них только что случилась катастрофа, когда они освободили, а не убили 14 иностранных послов, захваченных в качестве заложников в посольстве Доминиканской Республики в Боготе. СМИ могли освещать только одно посольство с заложниками за раз, и у них были большие инвестиции в американцев в Иране. Теперь М-19, чтобы реабилитироваться, планировала ликвидировать Анастасио Сомосу Дебайле, бывшего диктатора Никарагуа. Их лучшие люди находились в Парагвае, выслеживая Сомосу.
Рауль сел в лодку. Это была лучшая из тех, что можно было купить за деньги, но старая — одна из многих надувных лодок типа «Зодиак» с мощными двигателями, которые кубинцы захватили у ЦРУ 20 лет назад во время секретной войны Кеннеди против Кастро.
«Вернитесь», — сказал Пако. Рауль вышел из лодки, промочив ботинки и штаны в прибое. «Помните, следуйте плану миссии, — сказал Пако. — Вы не стреляете на поражение. Нам нужно всего два выстрела из базуки, чтобы они попали рядом с домом, а не в него». Рауль с презрением посмотрел на гранатомет РПГ-7, лежащий на дне лодки. Дальность стрельбы составляла 500 метров, а его снаряд теоретически мог пробить 12 дюймов брони. «Если мы попадем в этот чертов остров Контадора с движущейся лодки, нам повезет, — сказал он. — И зачем два выстрела? Чтобы они увидели пламя от обратной ударной волны и успели выбить нас из воды?» Пако улыбнулся. «После выстрела ныряйте. Баски покажут вам, как это делать», — сказал он. Все трое были в гидрокостюмах. Баллоны и респираторы лежали рядом с российскими базуками на дне «Зодиака».
Эта операция ничего не значила. Это была всего лишь небольшая дополнительная мера, чтобы дать шаху и американцам понять, что пора снова действовать, что существует опасность того, что больного монарха могут убить до того, как он умрет от рака. Американцы, окружавшие президента Картера, были в ужасе от этой мысли. Тогда они потеряют заложников, проиграют выборы. В этот самый момент кто-то из Белого дома разговаривал с Готбзаде, министром иностранных дел Ирана, о способах предать шаха. Человек из Белого дома носил накладную бороду.
Пако не стал ждать на пляже возвращения Рауля и басков из Контадоры. Он просто оставил наблюдателя с хорошим биноклем, смотрящего на Тихий океан. Наблюдатель увидел, отражаясь от низких облаков над неспокойным морем, две небольшие красные вспышки, как от обратного выброса снаряда базуки. Через несколько мгновений он увидел зависший вертолет, из орудий которого лениво падали трассирующие снаряды, а затем гораздо более крупную вспышку, как от лодки, загруженной бензином, поднимающейся в воду.
Он отправил Пако заранее оговоренное сообщение: «Овца бежит».
—
Наконец шах отправился в Египет. За пределами Каира, в доме прямо под траекторией полета к аэропорту, Элеазар наблюдал через большие очки, как двое мужчин вышли на крышу в Гелиополисе. На ковре, в котором он нес его по улицам, лежала американская винтовка М-1, оснащенная оптическим прицелом и некоторыми другими усовершенствованиями. Мужчины были одеты в кафтаны, длинные грубо сшитые платья до щиколоток. Над головой с ревом проносились самолеты, приближающиеся к аэропорту Каира. Аэропорт находился почти в двух милях от них. Мужчины на крыше, хотя их лица казались молодыми в ярком круге мощного оптического прибора, двигались скованно, словно страдали от какого-то тяжелого заболевания позвоночника. Такие черты лица не были редкостью для египтян, но лица, которые видел Элеазар, были не египтянами, а европейцами. Итальянцами? Да, итальянцами.
Итальянцы легли на крышу. Из-под кафтанов один мужчина вытащил длинную трубу, другой — ракету с стабилизаторами. Чартерный самолет с шахом должен был прибыть через полчаса. Итальянцы устанавливали ракету — инфракрасный снаряд «Стрела САМ-7», способный поразить раскаленное отверстие реактивного двигателя на высоте 2000 метров. Времени звонить египтянам не было; 30 минут им не хватало. Элеазар вздохнул. Он взял винтовку и посмотрел в прицел. Он выстрелил первому итальянцу в позвоночник, а второму — в голову. Затем он выпустил два патрона из пусковой установки на случай, если будет подкрепление, бросил снаряжение и вышел на многолюдную улицу.
«Что это был за шум?» — спросил старый торговец фруктами.
«Весь мир — сплошной шум, — сказал Элеазар на безупречном арабском. — Какую же цену вы просите за один из этих апельсинов жаждущему человеку?»
—
Пако закрыл глаза и прислушался к звуку опасной бритвы на своей щеке. Какое же это было чувственное ощущение — бриться у женщины. Ни одна женщина до Лаяль не заботилась о нем так тщательно. Она массировала его тело маслами, устраивала ему ванны, оттирала грубой губкой, даже очищала уши от серы. Не открывая глаз, Пако положил руку между бедер Лаяль. Он знал, как сильно ей это нравится, но она не подавала никаких признаков: бритва продолжала двигаться маленькими, точными движениями по его лицу и шее. Это был самый острый инструмент, который Пако когда-либо видел; Лаяль точила его каждый день. Она всегда носила его с собой в маленьком замшевом чехле на пояснице.
«Теперь мы точно знаем, что израильтяне преследуют нас, — сказал Пако. — Вероятно, это одна из их группировок «Гнев Божий». Моссад не рискнул бы взорвать собственных людей».
«Но вы потеряли двух человек. Рядом с ними нашли ракету «Стрела» и пусковую установку. Их опознали как итальянцев».
Выступавший был посланником из штаб-квартиры НФОП Джорджа Хабаша в Адене. Поскольку люди Хабаша обучили множество европейских террористов, они считали, что контролируют каждую операцию. Но они были всего лишь палестинцами. Все, что у них было, им кто-то дал: деньги от Каддафи, оружие от ГРУ и КГБ, террористы из романтизированного высшего среднего класса Свободного мира. Даже сам Пако был подарком судьбы. Он контролировал эту операцию.
«У меня осталось четыре итальянца, — сказал Пако. — Этого должно хватить».
«У вас также есть два иранца, — сказал посланник. — Их необходимо использовать».
«Они такие замечательные».
«Ваш работодатель настаивает. Шиит должен предложить шаху воду перед казнью».
«Я знаю о требованиях больше, чем ты», — сказал Пако. Лаял снял горячее полотенце с лица и протер кожу вяжущим средством. Пако впервые открыл глаза и уставился на посланника. За его спиной мерцал телевизор, звук был включен на полную громкость, чтобы заглушить их разговор.
«Нам всем интересно, какие личные договоренности у вас могут быть со святым человеком», — сказал посланник.
И снова: предположение, что он, Пако, ворует у революции, что он рискует всем ради денег, что он наемник и даже хуже, чем наемник.
«Убирайся отсюда!» — крикнул Пако. «Мне не нравятся твои манеры!»
Эмиссар сардонически усмехнулся. Лаял сорвала с Пако простыню парикмахера, хлопнув ею в воздухе. Эмиссар увидел лежащий на коленях Пако пистолет Макарова с длинным глушителем и перестал улыбаться.
«Мы хотели бы получить подробности вашего плана», — сказал посланник.
«Уверен, ты бы так и сделал», — сказал Пако. «А теперь убирайся».
—
Лаял была невероятно полезна. Среди отряда в пустыне она была лучшим стрелком из любого оружия. Она безупречно говорила по-арабски с несколькими региональными вариантами. Она даже писала по-арабски: единственным её увлечением была практика арабского письма и японской каллиграфии. Она была сильна: в пустыне, во время ночной тренировки, она отобрала у одного из немцев, подошедших сзади, заряженный «Скорпион» — заряженный «Скорпион» с очень чувствительным спусковым крючком! — и сломала ему руку. Она была искусна в акихидо, виде боевого искусства, с которым Пако раньше не сталкивался. Она обладала спокойным бесстрашием настоящего профессионального убийцы.
Кроме того, у неё была группа крови B-отрицательная. Это должно было позволить ей попасть в военный госпиталь Маади, где команда американских хирургов готовилась удалить пораженную раком селезенку шаха. У шаха была группа крови B-отрицательная, редкая. Настолько редкая, что доноров пропускали в госпиталь через толпу элитных гвардейцев и полицейских, которые не пускали даже плачущих родственников других пациентов.
«Одевайся и иди», — сказал Пако.
Лаял сделала, как ей было велено. Она не кивнула, не сказала «да», в ее глазах не отразилось ничего. Пока Пако не уложил ее на кровать, она была как камень.
В гараже в Хелване, деревне к югу от Каира, Пако осматривал фургон, пока итальянцы из «Красных бригад» и иранцы из Исламской революционной молодежи, или как там они себя называли, нервно наблюдали за ним. Лидер команды, с игровым псевдонимом Бруно, показал Пако, как это работает. Это был один из тех кемперов, крышу которого можно было откинуть, чтобы увеличить пространство над головой и обеспечить приток воздуха. В открытом виде он выглядел как навес с москитной сеткой на проеме. Они зашлифовали краску с фургона, который был новым и в идеальном техническом состоянии, чтобы придать ему старый вид; итальянцы гордились вмятинами, которые они сделали на фургоне, используя старый грузовик, а не молотки.
«Очень реалистично», — сказал Пако.
Внутри крыши итальянцы установили устройство, называемое «органом Сталина». Это была стойка, на которой размещались 12 ракетных установок РПГ-7. Бруно поднял крышу. Дула установок были скрыты под москитной сеткой.
«Вес не будет слишком большим для крыши?» — спросил Пако. «Вам придётся ехать в больницу с открытой крышей».
«Нет, мы его усилили, — сказал Бруно. — Схемы соединены между собой, поэтому все ракеты срабатывают одновременно. Когда они попадут в больницу, они пробьют дыру размером с фургон прямо в бок. Мы начнем стрелять».
«Хорошо, — сказал Пако. — Запомни одно: время. Ты должен запустить ракеты с набережной ровно в 08:52. Ты должен быть внутри здания, стрелять и бросать гранаты, в 08:57. Мне нужен шум, шум, шум».
Пако повернулся к двум иранцам. Когда он посмотрел в их сторону, они вытянулись по стойке смирно, словно Гунга Дин в своих лохмотьях, готовый умереть за полк.
«Я буду в операционной в подвале», — сказал Пако, указывая на план больницы, приклеенный к борту фургона. «Как вас зовут?» — спросил он у менее сообразительного из иранцев.
«Эспендиар».
«Хорошо. Эспендиар. Иди прямо в операционную. У тебя будет «Скорпион». Используй его. Убей всех на своем пути. Я хочу, чтобы ты забрасывал гранатами каждую комнату по пути. К тому времени, как ты доберешься до операционной, я убью всех врачей, всех медсестер. Эспендиар, ты дашь шаху глоток воды. Потом я его убью».
«Но если ему будут делать операцию, он будет без сознания, когда я предложу ему стакан воды», — сказал Эспендиар.
«Шум его разбудит», — сказал Пако.
Со дня своего прибытия в Каир Пако носил черный берет. Он снял его и надел на голову Экспендиара. «Носите его постоянно, — сказал он. — Я хочу, чтобы вас узнавали».
—
Пако слышал собственное дыхание внутри маски. Внутри гидрокостюма, внутри водоотводного канала, ведущего в Нил, было ужасно жарко. Он проплыл две мили под бурлящей коричневой водой и нашел это крошечное отверстие, скорее по счастливой случайности. Он прошел хорошую подготовку водолазов под руководством кубинцев в лагере Раз-Хилал недалеко от Токры, в Ливии, но никогда не любил находиться под водой.
Он посветил фонариком, чтобы найти флуоресцентные метки на стене. Вокруг него текли сточные воды — кто знает, какие это невообразимо отвратительные сточные воды, полные болезней. Он находился под больницей. Он нашел метку. Передовая группа водолазов хорошо поработала. Они были резервной командой для водолазов, которые взорвали яхту лорда Маунтбаттена, используя одну из великолепных водонепроницаемых бомб Флаэрти. Карлос достал инструменты, открутил болты и снял люк, сделанный бомбардировщиками ЭТА.
Он неуклюже, в ластах и гидрокостюме, проскользнул ногами вперед в подвальное помещение. Маска была грязной, и он почти ничего не видел. Он знал, какой запах будет исходить от него, когда он снимет маску и респиратор. Из слива в комнату лились сточные воды. Он сорвал с себя маску.
На лестнице, над затопленным полом, стояла невысокая фигурка в черном чадаре — полностью закрывающем тело исламском женском костюме для пурда (традиционная индийская одежда для женщин).
Пако снял гидрокостюм и, голый, побрел к ней по воде. Она держала что-то в руке. Он увидел, что это — пожарный шланг — и ухмыльнулся. Лаял направила на него шланг, смывая грязь с его тела. Под чадаром Лаял несла сменную одежду для Пако и другие необходимые вещи: два пистолета Макарова, два «Скорпиона», все с глушителями, пластиковую взрывчатку и детонаторы. Один пистолет Макарова она оставила себе, а другой отдала Пако. На прикладе её пистолета была тонкая полоска скотча.
«Ты сам их зарядил?» — спросил Пако.
Лаял кивнула. Она снова сбросила чадар, чтобы спрятать оружие. Под руководством Лаял они поднялись по лестнице, затем прошли через лабиринт подвалов с трубами над головой и пылью повсюду, наконец добравшись до маленькой комнаты без окон. Электрического света не было. Лаял посветила фонариком, и Пако увидел отверстия в стене, просверленные водолазами ЭТА после того, как они выбрались из канализации.
Лаял сняла чадар и протянула Пако наушники. Он надел их. Она проложила проводку в стене, просверлив отверстие в растворе и пропустив через него микрофон-карандаш во внешний мир. Он слышал так же хорошо, как если бы стоял на пыльной поверхности во дворе больницы. Он слышал, как солдаты снаружи разговаривают на невнятном арабском языке Верхнего Нила.
Через другую пару наушников он мог слышать американских врачей, работавших над шахом в операционной за стеной, в которой были просверлены отверстия.
Лаял начала методично заполнять отверстия в стене пластиковой взрывчаткой. Она вставила детонаторы и натянула проволоку. Когда пластик взорвется, образуется отверстие диаметром три фута. Пако будет пролезать сквозь него, стреляя на ходу. Он довольно улыбнулся. В своем воображении он увидел профиль шаха, похожий на голову мертвой курицы, лежащий на столе. И он уже слышал крики паники — он слышал эти крики так часто и раньше.
—
Элеазар и его команда ждали на набережной, переодетые в элитных гвардейцев. На поясах у них были большие, неэффективные автоматы «Токагипт», пережитки египетской сделки с СССР, а в ладонях — скрытые 9-мм пистолеты. В их грузовике находилось более полезное оружие.
Они остановили микроавтобус «Фольксваген». Элеазар не брился и прополоскал рот раки. Бруно, сидевший за рулем микроавтобуса, заметил эти признаки коррупции. Его документы были в полном порядке. В задней части микроавтобуса, одетые как арабы, находились другие итальянцы и двое иранцев. Элеазар увидел берет на голове Эспендиара, как и хотел Пако.
В этот момент один из членов команды Элеазара, одетый как сержант элитной гвардии, что-то сказал Элеазару. Элеазар пришёл в ярость. Он закричал на сержанта по-арабски, поставил его по стойке смирно. Наконец, в жесте дисциплины, который почти исчез из египетской армии, он приказал сержанту открыть рот. Элеазар плюнул сержанту в рот, чтобы показать ему, что он может делать с ним всё, что захочет.
Элеазар махнул рукой фургону «Фольксваген». В зеркале Бруно увидел этого безумного египтянина, все еще кричащего на своего сержанта. Это было последнее, что он увидел. Как только показался остров, разделяющий Нил напротив военного госпиталя Маади, взорвалась радиоуправляемая бомба с магнитным приводом, которую другой из людей Элеазара прикрепил к бензобаку фургона. «Фольксваген» исчез, поскольку объединенная сила израильской бомбы, газа в баке, боеприпасов внутри и 12 реактивных гранат РПГ-7 вызвала взрыв, который на мгновение напоминал солнце, покрасневшее от песчаной бури, только ярче. Воздух над Нилом наполнился дымными следами от разрывающихся пуль.
Пако слышал шум в наушниках, странно приглушенный. Он слышал крики солдат, топот их бегущих ног и пару очередей из стрелкового оружия. Он сорвал наушники. Было всего 08:46.
«Они рано пришли, дураки», — сказал он Лаялю. — «Идите к черту!»
Лаял отступила назад — он не мог не восхититься её физическими способностями даже в такой момент — разматывая детонаторную проволоку с катушки. Пако последовал за ней, держа в правой руке пистолет Макарова.
За дверью они встретили мужчину. В руках у него был автомат Узи, израильское оружие, и он выглядел как еврей; что-то в выражении лица и глаз, презрение, интеллект: Пако всегда мог это определить.
Пако поднял пистолет Макарова, хоть и неуклюжий, с длинным глушителем на конце ствола, и нажал на курок. Пистолет взорвался у него в руке. В ту же микросекунду Пако посмотрел на свою изувеченную руку и увидел, как Лаял выстрелила в нарушителя прямо в центр лба из своего собственного пистолета Макарова. Нарушителем оказался Эспендиар, без черного берета, который ему дал Пако. Дурак.
Пако всхлипывал. У него не было правой руки. Он не мог на неё смотреть. Кровь брызнула из разорванной багровой штуковины на конце его руки.
«Лаяль», — сказал он голосом, который показался ему тонким, как ниточка. «Что случилось?»
«Специальные боеприпасы», — ответила она. Затем, впервые в жизни, улыбнулась. «Специально для вас, товарищ».
Лайал держала бритву в своей маленькой квадратной руке. «Ах, — подумал Пако, — она меня спасет, она, наверное, еще и хирург». И тут он вспомнил! «Специальные боеприпасы».
Лаял зарядила свой «Макаров». Она заминировала его. Он попытался схватить ее оружие оставшейся рукой. Она легко увернулась, оказавшись вне его досягаемости.
Он чувствовал, буквально чувствовал, как его сердце опустошается сквозь запястье. «Не я», — сказал он сильным голосом, это были его последние слова.
Лаял смотрела, как он умирает. Затем она подняла его левую руку и вывернула ее назад в запястье. Словно разделывая курицу, она отрубила руку бритвой.
Она прикрепила к рубашке Пако записку, написанную ее красивым арабским почерком. В ней говорилось: «Исламское правосудие отрубило руку вору, который украл у революции».
—
Женщина, которую Пако знал как Лаял, пила ледяную кока-колу прямо из банки, пока ее американский куратор, весело выполняя свою работу, снимал отпечатки пальцев с отрубленной руки.
«Это был Карлос или нет?» — спросил сотрудник следственного отдела.
«Он никогда и не утверждал обратное», — сказал Лаял. «У него были все манеры, все навыки, все самомнение. И все пороки тоже. Я не могу выбросить из головы привкус бренди Martell или запах Gauloise Disques Bleus».
Сотрудник следственного отдела осмотрел карточку со смазанными отпечатками пальцев. «Если они не принадлежат Карлосу Парижскому или Карлосу Венскому, нам, возможно, придется поверить, что КГБ или Георгий Хабаш нас перехитрили, — сказал он. — Или кто-то еще».
«Перехитрить нас было его коньком. Пако думал, что это легко».
«Он это о нас и говорил?»
«Все они так о нас и говорят».
«Какие хорошие новости!»
Сотрудница, ведущая дело, очаровательно улыбалась. «Я с трудом могу поверить в то, во что они поверят».
Он покачал головой. Японская девушка, такая идеальная представительница американского типа, улыбнулась ему в ответ, в ее глазах читались юмор, нежность и легкая насмешка. Ей нравился этот эксцентричный белый парень с его акцентом из Сент-Гротлсекса и чувством юмора. Хуже всего в пустыне с такими безумными хулиганами, как бедуины, была их серьезность. Сотрудник следственного отдела опустил руку Пако в пластиковый пакет с застежкой-молнией.
«Но с другой стороны, — сказал он, опуская руку в свою корзину, — где бы мы были, дорогая, если бы незнакомцы, люди, которых мы никогда не узнаем, время от времени не протягивали нам руку помощи?»
СОСЕДИ
ДЖОЗЕФ ФАЙНДЕР
Несмотря на то, что Джозеф Финдер (1958–) был завербован Центральным разведывательным управлением, он решил, что предпочтет писать о шпионах, чем работать в качестве шпиона. Его университетское образование, сначала в Йеле, где он специализировался на русистике, а затем в Гарварде, где он получил степень магистра в Российском исследовательском центре, заложило прочную основу для его первой книги « Красная дорожка: связь между Кремлем и самыми влиятельными бизнесменами Америки» (1983), которая, как известно, раскрыла связь доктора Арманда Хаммера с КГБ и попала в заголовки газет.
Возможно, еще более значимым, если рассматривать направление карьеры Финдера, является его глубокое понимание России и ее разведывательных служб, которое повлияло на роман «Московский клуб » (1991), точно предсказавший запланированный государственный переворот, который должен был привести к краху Советского Союза. Журнал Publishers Weekly включил его в десятку лучших шпионских романов всех времен.
Второй роман Файндера, «Необыкновенные способности» (1994), — это триллер, в котором глава ЦРУ погибает в, по всей видимости, автомобильной аварии, хотя остаются вопросы о том, кто мог желать его смерти, поскольку ходят слухи о том, что он мог быть двойным агентом.
«Тяжкие преступления» (1998) — это история влиятельной адвокатши, которая вынуждена защищать своего мужа, арестованного правительственными агентами за организацию резни в деревне во время службы в морской пехоте. По мотивам этой истории был снят одноименный фильм 2002 года режиссером Карлом Франклином, в главных ролях — Эшли Джадд, Морган Фриман, Джим Кэвизел, Адам Скотт и Аманда Пит.
Ещё один фильм, основанный на книге Финдера, — «Паранойя» (2004), вышедший на большой экран в 2013 году, который показывает, что промышленный шпионаж может быть таким же опасным, как и международная работа под прикрытием. Режиссёром фильма выступил Роберт Лукетич, а главные роли исполнили Лиам Хемсворт, Гэри Олдман и Харрисон Форд.
Finder является одним из основателей Международной ассоциации авторов триллеров.
Рассказ «Соседи» был впервые опубликован в сборнике «Агенты предательства» (Нью-Йорк, Vintage, 2010).
СОСЕДИ
Джозеф Финдер
«Меня не покидает ощущение, что они что-то замышляют», — сказал Мэтт Паркер. Ему и не нужно было говорить: новые соседи. Он выглядывал из окна их спальни сквозь щель между планками жалюзи.
Кейт Паркер подняла глаза от книги и застонала. «Опять это. Иди спать. Уже после одиннадцати».
«Я говорю серьёзно», — сказал Мэтт.
«Я тоже. К тому же, они, вероятно, видят, что ты на них смотришь».
«Не с этого ракурса». Но на всякий случай он опустил планку. Он повернулся, скрестив руки. «Они мне не нравятся», — сказал он.
«Вы их даже не знаете».
«Я видела, как ты вчера с ними разговаривала. Не думаю, что они настоящая пара. Она лет на двадцать моложе его».
«Лора на восемь лет моложе Джимми».
«Он точно араб».
«Кажется, Лаура сказала, что его родители — персы».
«Персидский», — усмехнулся Мэтт. — «Это просто модное слово для обозначения иранца. Как, например, иракец, который говорит, что он месопотамец ».
Кейт покачала головой и вернулась к своей книге. Какая-то девичья книга: выбор книжного клуба Опры, обложка которой напоминала амишское лоскутное одеяло. У изножья кровати большой плоский телевизор мерцал синим светом, падая на ее нежное лицо. Звук был выключен: Мэтт не понимал, как она может сосредоточиться на книге, когда включен телевизор.
«И ещё, он тебе не кажется похожим на Норвуда?» — спросил Мэтт, вернувшись после чистки зубов, с несколькими белыми частичками зубной пасты Colgate на подбородке. «Джимми Норвуд ? Что это за имя такое — Норвуд для араба? Это не может быть его настоящим именем».
Кейт тихонько вздохнула, загнула уголок страницы и закрыла книгу. «На самом деле это Нурвуд», — произнесла она по буквам.
«Это не настоящее имя», — сказал он, забираясь в постель. — «А где их мебель? У них даже фургона для переезда не было. Они просто однажды приехали со всеми своими вещами в этой дурацкой маленькой гибридной Toyota, похожей на консервную банку».
«Парень, ты их реально преследуешь».
Мэтт выпятил челюсть. «Я замечаю всякое. Например, автомобили иностранного производства».
«Да, ну, мне жаль вас разочаровать, но они снимают дом с мебелью у Горманов. Рут и Чак не хотели продавать свой дом, учитывая нынешнюю ситуацию на рынке, и в их квартире в Бока-Ратон нет места для…»
«Что за люди будут снимать меблированный дом?»
«Посмотрите на нас, — заметила Кейт. — Мы переезжаем примерно каждые два года».
«Ты знала, когда выходила за меня замуж, что так и будет. Это просто часть жизни. Поверь мне, с ними что-то не так. Помнишь сестер Олсен в Питтсбурге?»
«Не начинай».
«Я вам говорила или нет, что их брак переживает кризис? Вы настаивали, что у Дафны послеродовая депрессия. А потом они развелись».
«Да, примерно через пять лет после нашего переезда», — сказала Кейт. «Половина всех браков заканчивается разводом. В любом случае, Нурувы — совершенно замечательная пара».
Мэтту что-то привлекло на экране телевизора. Он нащупал пульт, нашел его под пуховым одеялом рядом с подушкой Кейт и нажал кнопку, чтобы включить звук.
«—Официальные лица сообщили WXBS NightCast , что, согласно разведывательным отчетам ФБР, наблюдается рост активности террористов в разговорах…»
«Мне очень нравится это слово — болтовня », — сказала Кейт. «Звучит так, будто они прослушали чайный сервиз Переса Хилтона или что-то в этом роде».
«Тсс». Мэтт повысил голос.
Ведущий местных новостей, одетый в дешевый костюм в тонкую полоску и выглядевший лет на шестнадцать, продолжил: «…возросли опасения по поводу возможного террористического акта в центре Бостона всего через два дня». Рядом с ним красовалась грубая схема перекрестия прицела и надпись «Цель теракта в Бостоне?»
Затем кадр переключился на репортера, стоящего в темноте перед одним из новых небоскребов в финансовом районе, где ветер развевал его волосы. «Кен, представитель бостонской полиции, только что сообщил мне, что мэр распорядился усилить меры безопасности для всех достопримечательностей Бостона, включая здание Капитолия, правительственный центр и все крупные офисные здания».
«Не слишком ли шумно?» — спросила Кейт.
Но Мэтт продолжал смотреть на экран.
«—предполагается, что террористы могут быть местными. Представитель полиции сообщил мне, что, судя по всему, они обосновываются в крупном городе или рядом с ним и интегрируются в жизнь района, разрабатывая свои долгосрочные планы, как это, по мнению правоохранительных органов, произошло во время взрыва в Чикаго в прошлом году, также 19 апреля, который, хотя и так и не был раскрыт, считается…»
«Да, да, да», — сказала Кейт.
«Тсс!»
«— Сотрудники ФБР под прикрытием работают по всему Бостону, пытаясь внедриться в эту предполагаемую террористическую группировку», — сообщил репортер.
«Мне это очень нравится, — сказала Кейт. — Это всегда „кольцо“. Почему бы не браслет в поддержку борьбы с терроризмом ? Или ожерелье?»
«Это совсем не смешно», — сказал Мэтт.
—
Мэтт не мог уснуть.
Поворочавшись на верёвках полчаса, он тихонько выскользнул из постели и прошёл по коридору в крошечную гостевую комнату, которая служила им домашним офисом. В ней было лишь несколько картотечных шкафов для счетов за коммунальные услуги, инструкций по эксплуатации и тому подобного, а также старый компьютер Dell на столе из ИКЕА.
Он открыл браузер на компьютере и ввел в Google «Джеймс Нурвуд». В результате получил:
Вы имели в виду: Джеймса Норвуда?
Нет, чёрт возьми, подумал он. Я имел в виду то, что написал.
Google выдал лишь несколько бесполезных ссылок, в которых случайно встречались слова «Джеймс», «вуд» и слова, заканчивающиеся на «-нур». Бесполезно. Он попытался набрать просто «Нурвуд».
Ничего. Какая-то импортно-экспортная фирма из Сирии под названием Nour Wood, занимающаяся производством ламината высокого давления, основанная человеком по имени Нур. Но если Google был прав, а он обычно был прав, то во всем мире не было никого с именем Нурвуд.
Это означало, что либо их новый сосед действительно действовал незаметно, либо это было не его настоящее имя.
Мэтт попробовал мощную поисковую систему ZabaSearch, которая могла предоставить домашние адреса практически любого человека, даже знаменитостей. Он ввел «Нурвуд», а затем выбрал «Массачусетс» в выпадающем списке штатов.
Ответ пришел мгновенно, большими красными, насмешливыми буквами:
Результаты поиска по запросу NOURWOOD отсутствуют
Проверьте орфографию и повторите поиск.
Ну, подумал он, они только что переехали сюда. Наверное, слишком недавно, чтобы еще отобразиться в базе данных. В любом случае, они были арендаторами, а не собственниками, так что, возможно, это объясняет, почему их еще нет в базе данных в Массачусетсе. Он вернулся на главную страницу ZabaSearch и на этот раз оставил выбранным по умолчанию параметр «Все 50 штатов».
То же самое.
Результаты поиска по запросу NOURWOOD отсутствуют
нигде в стране не появились ? Это было невозможно.
Нет, — сказал он себе. — Возможно, нет. Если Нурвуд, как он подозревал, не настоящее имя.
Эта странная парочка жила прямо по соседству под вымышленным именем. У Мэтта начало подсказывать, что делать с ним нельзя.
Он вспомнил, как однажды, ещё ребёнком, зашёл в сарай за домом в Беллингхеме, и вдруг у него волосы на затылке встали дыбом, густые, как шипы бутс. Он понятия не имел, почему. Через несколько секунд он понял, что моток верёвки в углу тускло освещённого сарая — это на самом деле змея. Он застыл на месте, заворожённый и одновременно испуганный её блестящей кожей, её яркими оранжевыми, белыми и чёрными полосами. Да, это была всего лишь королевская змея, но что, если бы это была одна из ядовитых ямкоголовых змей, иногда встречающихся на западе штата Вашингтон, например, степная гремучая змея? С того дня он научился доверять своим инстинктам. Бессознательное часто чувствует опасность задолго до сознания.
"Что ты делаешь?"
Он вздрогнул, услышав голос Кейт. Ковёр, покрывавший всю стену, заглушал её приближение.
«Почему ты не спишь, детка?» — спросил он.
«Мэтт, сейчас два часа ночи», — сказала Кейт сонным хриплым голосом. «Что ты, черт возьми, делаешь?»
Он быстро закрыл браузер, но она уже это увидела.
«Ты теперь ищешь соседей в Google?»
«Их даже не существует, Кейт. Я же тебе говорила, с ними что-то не так».
«Поверьте, они существуют, — сказала Кейт. — Они совершенно реальны. Она даже преподает пилатес».
«Вы уверены, что написали слово правильно?»
«Оно лежит у них на почтовом ящике», — сказала она. «Посмотрите сами».
«Ах, да, это же неопровержимое доказательство», — сказал он с излишним сарказмом. «Они дали вам номер телефона? Может, мобильный?»
«Боже мой. Послушай, если у тебя есть к ним какие-нибудь вопросы, почему бы тебе не задать их самому завтра вечером? Или, я думаю, уже сегодня вечером».
"Сегодня вечером?"
«Коктейльная вечеринка у Крамеров. Я же тебе о ней раз пять рассказывал. Они пригласили соседей, чтобы показать им результаты ремонта».
Мэтт застонал.
«Мы отклонили два последних приглашения. Нам нужно идти». Она потерла глаза. «Знаешь, ты ведёшь себя просто нелепо».
«Лучше перестраховаться, чем потом жалеть. Когда я думаю о своем брате Донни… он был великим солдатом. Истинным патриотом. И посмотрите, что с ним случилось».
«Не думай о своем брате», — тихо сказала она.
«Я не могу перестать думать о нём. Ты же знаешь».
«Возвращайся в постель», — сказала Кейт.
—
Всю оставшуюся ночь Мэтт прислушивался к тихому дыханию Кейт и наблюдал за изменением цифр на электронных часах. В 4:58 утра он наконец-то перестал пытаться заснуть. Тихонько выскользнув из постели, он натянул вчерашнюю одежду и спустился вниз в туалет, чтобы не разбудить Кейт. Стоя у унитаза, он рассеянно смотрел в окно, поверх занавесок кафе, на боковую стену дома Горманов, всего в шести метрах от него. Окна были темными: Нурувы спали. Он увидел их машину, припаркованную на подъездной дорожке, и это натолкнуло его на идею.
Схватив ручку с кухонного стола и единственный клочок бумаги, который ему удалось быстро найти — чек из супермаркета, — он открыл заднюю дверь и вышел в темноту, успев захлопнуть сетчатую дверь, и осторожно прикрыл ее, пока не прекратилось шипение пневматической системы и не щелкнул замок.
Ночь — точнее, утро — была безлунной и беззвездной, на горизонте виднелся лишь едва заметный бледный свет. Он едва мог разглядеть что-либо на расстоянии полутора метров. Он пересек узкий травянистый прямоугольник, разделявший два дома, и остановился на краю подъездной дорожки к дому Нурвуда, маленькая машинка казалась громоздким силуэтом. Но постепенно его глаза привыкли к темноте, и вдали появился слабый рассеянный свет от уличного фонаря. Машина Нурвуда, Toyota Yaris, была одной из тех нелепых гибридных малолитражек иностранного производства. Казалось, ее можно поднять одной рукой. Номерной знак был полностью в тени, поэтому он подошел ближе, чтобы лучше рассмотреть машину.
Внезапно его глаза ослепил резкий свет галогенных прожекторов, установленных над гаражом. На мгновение ему стало не по себе, и он подумал, что, возможно, Нурвуд увидел, как кто-то бродит вокруг, и щёлкнул выключателем. Но нет: Мэтт, по-видимому, сработал датчик движения.
А что, если они оставят шторы в спальне открытыми, и один из них будет плохо спать? Ему придётся быстро переехать, на всякий случай.
Теперь, по крайней мере, он мог четко разглядеть номерной знак. Он записал цифры на чеке, затем повернулся, чтобы вернуться, и тут столкнулся с кем-то.
Вздрогнув, Мэтт невольно вскрикнул, издав что-то вроде «эээ! », и это произошло ровно в тот момент, когда кто-то произнес: «Боже!»
Джеймс Нурвуд.
Он был на сантиметры выше Мэтта, обладал широким, атлетическим телосложением и был одет в полосатый халат, поверх которого торчали непослушные пучки черных волос на груди. «Чем могу помочь?» — спросил Нурвуд с властным выражением лица.
«Ой, извините», — сказал Мэтт. «Я Мэтт Паркер. Ваш, э-э, сосед». Его мысли крутились, как у хомяка в колесе, в попытке придумать правдоподобное объяснение тому, почему он склонился над машиной соседа в пять утра. Что он мог сказать? «Мне было любопытно узнать о вашем гибриде?» Учитывая Cadillac Escalade в гараже Мэтта, расход топлива которого измерялся в галлонах на милю, — не совсем.
«Ах, — сказал Нурвуд. — Приятно познакомиться». Его голос звучал почти высокомерно. У него была аккуратно подстриженная бородка и темный цвет лица, из-за которого казалось, что он сильно загорел. Нурвуд протянул руку, и они пожали друг другу руки. Его рука была большой и сухой, сжатие — вялым. «Вы меня до смерти напугали. Я вышел посмотреть, пришла ли газета… Я думал, кто-то пытается угнать мою машину». У него был едва уловимый акцент, хотя вряд ли кто-то другой заметил бы эти характерные черты. Что-то немного не так с интонацией, построением гласных. Как будто он родился и вырос в этой стране, где родители не были носителями языка. Возможно, он говорил по-арабски с младенчества и, вероятно, был двуязычным.
«Да, извините, моя жена потеряла серьгу, и она очень расстроена из-за этого. Я подумал, что она могла упасть, когда она приходила к вам вчера».
«О?» — спросил Нурвуд. — «Она приезжала к нам вчера? Мне очень жаль, что я её пропустил».
«Да», — сказал Мэтт. Кейт сказала, что вчера была у них дома, или он ошибся? «Я почти уверен, что это было вчера. В любом случае, это не шикарный дом, но он имеет для меня сентиментальную ценность».
"Я понимаю."
«Да, это был первый подарок, который я ей подарил, когда мы начали встречаться, а я не очень люблю дарить подарки, так что, думаю, это коллекционный экземпляр».
Нурвуд вежливо усмехнулся. «Ну, я дам тебе знать, если что-нибудь увижу». Он приподнял бровь. «Хотя, возможно, будет проще наблюдать после восхода солнца».
«Знаю, знаю, — поспешно сказал Мэтт, — но я хотел сделать ей сюрприз, когда она проснётся».
«Понятно», — с сомнением ответил Нурвуд. «Конечно».
«Я заметил, что у вас номера из Массачусетса — вы из этого штата?»
«Эти номерные знаки совершенно новые».
«Ага». Мэтт заметил, что он не сказал, из Массачусетса он или нет. Просто сказал, что номерные знаки новые. Он уклонялся от ответа. «Значит, вы не местный, я так понимаю?»
Нурвуд медленно покачал головой.
«Да? Откуда вы?»
«Боже мой, откуда я только не родом? Кажется, я жил почти везде».
"Ах, да?"
«Что ж, не хочу показаться невежливой, но у меня есть кое-какая работа, и сегодня моя очередь готовить завтрак. Увидимся сегодня вечером на вечеринке у Крамеров?»
—
«Мне показалось, что я слышала голоса снаружи», — сказала Кейт, доедая последнюю ложку йогурта и отрубных батончиков из своей тарелки. Она выглядела усталой и раздраженной.
Мэтт пожал плечами и покачал головой. Ему было стыдно за случившееся, и он не хотел вдаваться в подробности. «Ага?»
«Может, мне это приснилось. Можно я доем?» Она указала ложкой на круглую баночку дорогого йогурта, который купила в Trader Joe's.
«Давай», — сказал он, подвигая ей йогурт. Он ненавидел эту гадость. На вкус он был как старые спортивные носки. «Ещё кофе?»
«У меня всё хорошо. Ты рано встал».
«Не мог уснуть». Он взял литр цельного молока и уже собирался налить немного в кофе, когда заметил дату, указанную на упаковке. «Срок годности истёк», — сказал он. «Есть ещё в холодильнике?»
«Это последний раз, — сказала она. — Но ничего страшного».
«Срок действия истёк».
«Всё отлично».
«Вполне хорошо», — повторил он. «Вы когда-нибудь замечали, как вы всегда говорите, что что-то „вполне хорошо“, когда на самом деле что-то не так?» Он понюхал упаковку, но не почувствовал никакого кислого запаха. Конечно, это не означало, что молоко не начало портиться. По одному запаху не всегда можно определить. Он медленно, подозрительно, влил молоко в кофе, выискивая мельчайшие сгустки, но ничего не увидел. Может быть, все-таки все в порядке. «Как и с Нурвудами. Вы сказали, что они „вполне хороши“. А это значит, что вы знаете, что с ними что-то не так».
«Думаю, ты слишком много пьешь кофе, — сказала она. — Возможно, именно поэтому ты не можешь спать по ночам».
газета Boston Globe , а на заголовке виднелось пятно от влаги от упаковки йогурта.
ФБР: Расследование возможного местного террористического заговора.
В высотных зданиях и правительственных сооружениях усилены меры безопасности.
Он ткнул в бумагу коротким указательным пальцем. «Вот что не даёт мне спать по ночам, — сказал он. — Меня не даёт спать семья Нурвуд».
«Мэтт, ещё слишком рано».
«Хорошо, — сказал он. — Только не говори, что я тебя не предупреждал». Он отпил глоток кофе. «Зачем они вообще переехали в этот район?»
«Что это должно означать?»
«Это было связано с работой или чем-то подобным? Они сказали?»
Кейт закатила глаза тем самым взглядом, который всегда его раздражал. «Он устроился на работу в ADS».
«В Хопкинтоне?» ADS — это была крупная технологическая компания, которая раньше называлась полным именем: Andromeda Data Systems. Они производили… ну, он точно не знал, чем именно занимались. Возможно, системами хранения данных. Что-то вроде этого.
«Он тебе это сказал?»
Она кивнула.
«Вот именно. Если он действительно устроился на работу в ADS, почему они не переехали куда-нибудь поближе к Хопкинтону? В этом и заключается подвох его прикрытия».
Она долго смотрела на него с презрением, а затем сказала: «Пожалуйста, прекрати уже это. Ты просто сойдёшь с ума».
Теперь он понял, что расстраивает её, и ему стало не по себе. Тихо он спросил: «Вы получили какой-нибудь ответ от врача?»
Она покачала головой.
«В чём задержка?»
Она снова покачала головой, сжав губы. «Хотела бы я знать».
«Не волнуйтесь. Он позвонит».
«Я не волнуюсь. Это ты волнуешься».
«Это моя работа, — сказал Мэтт. — Я беспокоюсь за нас обоих».
—
Инженерная фирма, где работал Мэтт, находилась прямо в центре Бостона, в самом высоком здании города: изящной шестидесятиэтажной башне с оболочкой из голубого светоотражающего стекла. Это была прекрасная, гордая достопримечательность, зеркало в небе. Мэтт, инженер-строитель по образованию и увлеченный архитектурой по призванию, много знал о её строительстве. Он слышал истории о том, как вскоре после постройки в ветреные дни из здания выпадали целые оконные стекла, словно рептилия, сбрасывающая чешую. Вы шли по улице, любуясь последним дополнением к бостонскому горизонту, и вдруг вас раздавливало под градом стекла, град острых осколков калечил других прохожих. Вы никогда не понимали, что произошло. Забавно, как такое могло случиться, чего-то, чего вы никогда бы не ожидали. Вылетевшее окно, чего уж там! Никто никогда не был в безопасности.
Спустя годы после постройки один швейцарский инженер даже пришел к выводу, что при определенных ветровых условиях башня может прогнуться посередине — и рухнуть прямо на свое узкое основание. Как странно, часто думал он, работать в таком грандиозном сооружении, в этом массивном шпиле, возвышающемся над городом, и при этом быть настолько уязвимым, словно в стеклянном гробу.
Он плавно спустил свой большой черный Cadillac Escalade по пандусу в подземный паркинг. Из будки вышли двое охранников в форме. Это была новая процедура, введенная несколько дней назад в связи с усилением мер безопасности.
Мэтт выключил радио — свою любимую спортивную радиопередачу, где ведущий спорил с каким-то идиотом о составе питчеров «Ред Сокс», — и опустил тонированное окно, когда приблизился старший охранник. Тем временем младший обошел «Эскалейд» сзади и резко постучал по нему.
«О, привет, мистер Паркер», — сказал седовласый охранник.
«Доброе утро, Карлос», — сказал Мэтт.
«Как вам "Сокс"?»
«В этом году мы дойдём до конца».
«По крайней мере, разделение, да?»
«Вплоть до Мировой серии».
«Не в этом году».
«Ну же, сохраняйте веру».
«Ты здесь недостаточно долго, — сказал Карлос. — Ты ничего не знаешь о проклятии».
«Такого больше не существует».
«Когда ты болеешь за «Бостон Ред Сокс» так долго, как я, ты просто ждешь, когда в конце сезона все провалится. Это все еще случается. Увидишь». Он крикнул своему молодому коллеге: «Этот парень ничего. Мистер Паркер — старший менеджер в Bristol Worldwide, ему двадцать семь».
«Как дела?» — спросил младший охранник, отступая от машины.
«Эй», — сказал Мэтт. Затем, с притворной строгостью, добавил: «Карлос, знаешь, вам всем действительно стоит проверить машины каждого».
«Да-да», — сказал Карлос.
Мэтт погрозил пальцем: «Достаточно всего одной машины».
«Если вы так говорите».
Но это, конечно, было правдой. Все, что нужно было сделать, это засыпать машину — даже не грузовик; она не должна была быть больше этого «Эскалейда» — взрывчаткой RDX и припарковать ее в нужном месте в гараже. RDX могла прорезать стальные опорные столбы, как лезвие бритвы помидор. Часть пола прямо над ней обрушилась бы, затем пол над ней, и очень скоро, за считанные секунды, все здание развалилось бы на части. В этом и заключался принцип контролируемого сноса: взрывчатка была лишь детонатором. Гравитация делала за вас всю основную работу.
Его всегда поражало, как мало люди понимают хрупкость тех сооружений, в которых они живут и работают.
«Эй, — сказал Мэтт, — вы когда-нибудь починили камеры видеонаблюдения у входа со стороны улицы Стюарт?»
«Насколько я помню, ад не замерзает», — сказал Карлос.
Мэтт покачал головой. «Нехорошо, — сказал он. — Особенно в такие времена».
Старший охранник дружески похлопал «Эскалейд» по ладони, словно провожая машину в путь. «И не говори», — сказал он.
—
Первое, что сделал Мэтт, придя в свой кабинет, — позвонил домой. Кейт ответила на первый же звонок.
«От врача пока нет вестей?» — спросил он.
«Нет, — сказала Кейт. — Я думала, это ты».
«Извините. Дайте мне знать, когда что-нибудь услышите, хорошо?»
«Я позвоню, как только получу информацию. Обещаю».
Он повесил трубку, проверил свой онлайн-календарь и понял, что у него осталось десять минут до утреннего совещания. Он открыл Google и ввел «поиск номерных знаков», что выдало длинный список сайтов, большинство из которых были сомнительными. Один обещал: «Узнайте правду о ком угодно!» Но когда он ввел номерной знак автомобиля Нурвуда и выбрал Массачусетс, его перенаправили на другую страницу, где от него требовалось заполнить всевозможную информацию о себе и указать номер своей кредитной карты. Этого не должно было произойти. На другом сайте была размещена нелепая фотография мужчины, одетого так, чтобы выглядеть как чей-то детектив, вплоть до шляпы Шерлока Холмса и большой лупы, в которой его правый глаз был гротескно увеличен. Не очень обнадеживающе, но он все равно ввел номерной знак, только чтобы обнаружить, что Массачусетса нет в списке доступных штатов. Еще один сайт выглядел более серьезно, но мелким шрифтом объяснялось, что когда вы вводите номерной знак и данные своей кредитной карты, вас «назначают» к «частному детективу». Ему это не понравилось. Это его нервировало. Он не хотел, чтобы его таким образом разоблачили. К тому же, там было сказано, что поиски займут от трех до пяти рабочих дней.
К тому времени будет уже слишком поздно.
Он перешёл на ещё один сайт, после чего мгновенно появилось множество непристойных всплывающих рекламных окон, заполнивших весь экран.
И тут Мэтт заметил, как к его рабочему месту подходит его начальница, Регина. Он в панике искал кнопку включения на мониторе, но не смог её найти. Это было последнее, что ему нужно — чтобы Регина прокралась к нему в кабинет, спрашивая о запросе предложений, что он опоздал, и увидела всю эту порнографию на экране компьютера.
Но когда она отошла примерно на два метра, то резко остановилась, словно что-то вспомнив, и вернулась в свой кабинет.
Кризис предотвращен.
Перезагрузив компьютер, он всё больше недоумевал: как этот парень, этот «Джеймс Нурвуд», мог нигде не появиться в интернете? В наше время это было практически невозможно. Все оставляли после себя цифровые следы и пятна, будь то номера телефонов, политические пожертвования, объявления о встречах выпускников, объявления о продаже недвижимости, корпоративные веб-сайты…
Корпоративные веб-сайты. Вот это мысль!
Где же работал «Нурвуд»? Ах да. В крупной технологической компании ADS в Хопкинтоне. По крайней мере, так он сказал Кейт.
Проверить это было несложно. Он нашел основной номер телефона ADS. Оператор ответил: «Доброе утро, ADS».
«Я хотел бы поговорить с одним из ваших сотрудников. С Джеймсом Нурвудом?»
"Момент."
Сердце Мэтта затрепетало. А что, если Нурвуд ответит на звонок? Конечно, у Мэтта не останется выбора, кроме как немедленно повесить трубку, но что, если его имя отобразится на определителе номера Нурвуда?
На заднем плане послышалось едва слышное постукивание клавиатуры, а затем — полная тишина. Он держал указательный палец прямо над кнопкой, готовый отключить звонок, как только услышит голос Нурвуда.
С другой стороны, если Нурвуд действительно ответил на звонок, то, возможно, это был вовсе не какой-то вымышленный псевдоним. Возможно, было какое-то безобидное объяснение тому, почему его не удалось найти в интернете.
Его палец завис в воздухе, дернулся. Он погладил холодный пластик кнопки поршня, готовый нажать на нее с молниеносной реакцией снайпера. Раздался щелчок, а затем снова голос оператора: «Как это пишется, сэр?»
Мэтт медленно произнес заклинание "Нурвуд".
«Я проверяю, но никого с таким именем не нахожу. Я даже посмотрел в Норвуде, но и там ничего не нашел. Есть какие-нибудь предположения, в каком отделе он может работать?»
Мэтт больше не мог сдерживать подергивание указательного пальца и завершил разговор.
—
После совещания он заглянул в кабинет Лена Бакстера. Ленни был главой IT-отдела в бостонском офисе в Бристоле, бородатый, похожий на гнома мужчина, державшийся особняком, но всегда готовый помочь Мэтту, когда у него возникали проблемы с компьютером. Каждый день, независимо от времени года, он носил неизменную униформу: джинсы, клетчатую фланелевую рубашку и бейсболку «Ред Сокс», несомненно, чтобы скрыть свою лысину. У каждого было что скрывать.
«Мэтти, чем я могу тебе помочь?» — спросил Ленни.
«Мне нужна услуга», — сказал Мэтт.
«Это тебе дорого обойдётся». Ленни усмехнулся. «Шучу. Поговори со мной».
«Не могли бы вы быстро выполнить поиск по общедоступным записям в LexisNexis?»
Ленни наклонил голову. «Зачем?»
«Просто имя. Джеймс Нурвуд». Он произнес его по буквам.
«Это кадровый вопрос?»
«О нет. Ничего подобного. Это просто какой-то продавец из ADS, который постоянно пытается продать нам программу для восстановления данных, и я не знаю, у меня какое-то странное предчувствие насчет него».
«Я не могу этого сделать», — серьёзно сказал Ленни. «Это будет нарушением Закона о неприкосновенности частной жизни 1974 года, а также Закона Грэмма-Лича-Блейли».
У Мэтта перевернулся желудок. Но тут Ленни ухмыльнулся. «Просто шучу. Конечно, с удовольствием». Он хрустнул клавиатурой, прищурился на экран, набрал ещё несколько символов. «Произнеси по буквам?»
Мэтт так и сделал.
«Забавно. Ничего не приходит в голову».
Мэтт сглотнул. «Ты не такой?»
Короткие пальцы Ленни быстро скользили по клавиатуре. «Очень странно, — сказал он. — Ваш человек не зарегистрирован для голосования, никогда не получал водительских прав, не покупал никакой недвижимости… Вы уверены, что это не плод вашего воображения?»
«Знаете что? Наверное, я неправильно написал его имя. Неважно. Я вам перезвоню».
«Не беспокойтесь, — сказал Ленни. — В любое время».
—
Мэтт совсем не был любителем вечеринок. Он не любил общаться, особенно с соседями. Где бы он ни жил, предпочитал держаться в тени. К тому же, ему не очень нравились Крамеры. У них был самый большой дом в районе и газон, похожий на поле для гольфа, и каждый год они заново покрывали подъездную дорожку лаком, так что она выглядела как полированный оникс. Сегодня вечером они устраивали вечеринку, чтобы похвастаться своей последней реконструкцией. Мэтта это раздражало. Если ты можешь позволить себе потратить полмиллиона долларов на ремонт дома, то хотя бы можешь об этом молчать.
Но на эту вечеринку Мэтт действительно с нетерпением ждал. Он хотел задать «Нурвудам» несколько вопросов.
Когда он приехал, вечеринка уже была в самом разгаре: безудержный, заливистый смех, запахи сильных духов, джина и расплавленного сыра. Он улыбнулся соседям, большинство из которых не знал, поздоровался с Одри Крамер, а затем заметил Кейт, дружелюбно болтающую с Нурувудами. Он замер. Почему она так дружелюбно к ним относится?
Как только Кейт увидела Мэтта, она поманила его к себе. «Джимми, Лора — мой муж, Мэтт».
Нурвуд был одет в дорогой синий костюм, белоснежную рубашку и полосатый галстук. Он выглядел состоятельным и самодовольным. Его жена была невысокой, светловолосой, невзрачной, крепкого телосложения, с мелкими, выразительными чертами лица. Рядом с мужем она выглядела бледной. Они совсем не были похожи на супружескую пару, подумал Мэтт. Они никак не подходили друг другу. Оба вежливо улыбнулись и протянули руки, и Мэтт заметил, что ее рукопожатие было гораздо крепче, чем у мужа.
«Мы знакомы», — сказал Нурвуд, его темные глаза заблестели.
«Правда?» — спросила Кейт.
«Рано утром. Он тебе не сказал?» — Нурвуд рассмеялся, обнажив белоснежные, ровные зубы. — « Очень рано утром».
Кейт удивленно посмотрела на Мэтта. «Нет».
«Ты нашла свою серьгу?» — спросил Нурвуд у Кейт.
«Серьга?» — спросила она. «Какая серьга?»
«Тот, который тебе подарил Мэтт — его первый подарок тебе?»
Мэтт попытался перехватить ее, бросив на нее предупреждающий взгляд, но Кейт не дала ему ни единого шанса. «Этот парень? — сказала она. — Кажется, он ни разу не подарил мне серьги за все время нашего знакомства».
«Ах», — сказал Нурвуд. Его взгляд пронзил Мэтта насквозь, словно рентгеновский луч. «Я неправильно понял».
Лицо Мэтта вспыхнуло и покалало, и он задумался, насколько это очевидно. Его поймали на откровенной лжи. Как он объяснит, что на самом деле делал на подъездной дорожке к дому Нурвуда в пять утра, не выглядя при этом защищающимся или подозрительным? И тут он упрекнул себя: «Этот парень — лжец и агент под прикрытием, а ты ведёшь себя как виновный?»
Две женщины, словно старые подруги, завязали оживленную беседу о ресторанах, фильмах и покупках, оставив двух мужчин стоять в неловком молчании.
«Прошу прощения», — тихо сказала Нурвуд. «Мне следовало подумать, прежде чем что-либо говорить. У всех нас есть вещи, которые мы предпочитаем скрывать от своих супругов».
Мэтт попытался небрежно усмехнуться, но смех получился неестественным и натянутым. «О нет, совсем нет», — сказал он. «Мне следовало рассказать тебе всю историю». Он понизил голос, признаваясь: «Эти серьги на самом деле были подарком-сюрпризом…»
«Ах», — перебил его Нурвуд, многозначительно улыбнувшись. — «Больше ни слова. Моя ошибка».
Мэтт замялся. Без дальнейших пояснений его новая, переработанная история не имела смысла: зачем эта бессмысленная ложь, как эти воображаемые серьги оказались на подъездной дорожке к дому Нурвуда, и так далее. Но Нурвуду либо не нужно было слышать больше, либо он ему не верил и не хотел слышать больше.
У Мэтта снова заработало «паучье чутье».
Лора и Кейт смеялись и болтали без умолку. Лора что-то говорила о Neiman Marcus, Кейт энергично кивала и восклицала: «Конечно. Абсолютно».
Вместо того чтобы пытаться сохранить хоть какое-то доверие, Мэтт решил сменить тему. «Ну как вам ADS?»
Нурвуд уставился на него пустым взглядом. «ADS?»
«Компания Andromeda Data Systems. Вы там не работаете?» Теперь он подумал, не ослышалась ли Кейт.
«Ах, да», — сказал Нурвуд, словно только что вспомнив. «Всё в порядке. Знаешь, это же работа».
«Ага», — сказал Мэтт. Возможно, теперь настала очередь Нурвуда попасться на лжи. «Ты же только начал этим заниматься, верно?»
«Да-да», — невнятно ответил Нурвуд, явно не желая об этом говорить.
— Как там с поездками на работу? — настаивал Мэтт, готовясь к решающему броску. — Наверное, ты живешь прямо на автостраде.
«Вовсе нет. Всё не так уж плохо».
В этом не было никаких сомнений: Нурвуд вообще не работал в ADS. Вероятно, он боялся, что ему зададут слишком много вопросов о компании.
И тут Мэтт вмешался. «Чем вы занимаетесь?»
«О, поверьте, вам лучше не знать», — небрежно заметил Нурвуд. Его взгляд скользил по комнате поверх плеч Мэтта, словно он отчаянно искал спасения от допроса.
«Вовсе нет. Мне бы очень хотелось узнать».
«Поверьте мне, — сказал Нурвуд, притворяясь весёлым, хотя в его глазах читалась какая-то жёсткость. — Всякий раз, когда я пытаюсь объяснить, чем занимаюсь, люди засыпают стоя. Расскажите о себе».
«Я? Я инженер. Но мы с тобой еще не закончили». Затем Мэтт успокаивающе улыбнулся.
«Думаю, меня тоже можно назвать инженером, — сказал Нурвуд. — Инженером проекта».
«Ага? Я кое-что знаю об ADS», — солгал Мэтт. Он знал лишь то, что почерпнул сегодня утром, бегло просмотрев их сайт и пролистав несколько статей в газете Globe. «Я бы с удовольствием узнал обо всем этом».
«Я независимый подрядчик. Выполняю консультационный проект».
«Правда?» — сказал Мэтт, делая вид, что ему любопытно. «И не говори».
Беспокойный взгляд Нурвуда снова устремился на Мэтта, и на несколько секунд казалось, что он изучает его. «Хотел бы я это сделать», — наконец сказал он. «Но меня заставили подписать всевозможные соглашения о неразглашении».
Мэтт задумался, является ли Нурвуд безобидной королевской змеей или ядовитой степной гремучей змеей. «Хм», — сказал он.
«В любом случае, это всего лишь краткосрочный проект», — продолжил Нурвуд, его глаза потускнели. «Поэтому мы и снимаем жилье».
У Мэтта перевернулся желудок. Краткосрочный проект. Это еще мягко сказано. Конечно, он был краткосрочным. Через пару дней настоящая миссия Нурвуда будет завершена. Мэтт откашлялся и попытался подойти к делу совершенно иначе. «Знаешь, это так странно, но ты мне чертовски знаком».
"Ой?"
«Могу поклясться, что я тебя раньше не встречал».
Нурвуд кивнул. «Мне это часто говорят».
Мэтт сомневался. «В колледж, может быть?»
«Я так не думаю».
«В каком колледже ты учился?»
Нурвуд, казалось, колебался. «Мэдисон», — сказал он почти неохотно.
«Ты шутишь ! У меня куча друзей там училась. В каком году ты закончил учёбу?»
Он заметил, что Кейт бросила на него ядовитый взгляд. У нее была поразительная способность одновременно говорить и подслушивать. По правде говоря, Мэтт не знал ни одного человека, который учился бы в Висконсинском университете в Мэдисоне. Но если бы Мэтту удалось уговорить Нурвуда назвать ему год окончания университета, он наконец-то смог бы что-нибудь выяснить об этом парне.
Нурвуд выглядел неловко. «В колледже я особо не общался с людьми, — сказал он. — Сомневаюсь, что знаю кого-нибудь из ваших друзей. В любом случае, я не... я, собственно, и не закончил учёбу. Долгая история». Раздался напряженный смех.
«Рад это слышать».
«Но история не очень интересная. Может быть, в другой раз.»
«Я отложу это на потом», — сказал Мэтт. «Мы бы с удовольствием пригласили вас к себе как-нибудь. Какой у вас номер мобильного?» Конечно, Мэтт не собирался приглашать Нурувудов. Ни за что на свете. Но ведь должны же быть способы отследить номер мобильного телефона.
«Мой новый мобильный телефон должен прийти через день-два», — сказал Нурвуд. «Позвольте мне взять ваш».
«Точно», — подумал Мэтт. Он глупо улыбнулся, пытаясь придумать ответ. «Знаешь, забавно, я никак не могу вспомнить».
«Это ваш мобильный телефон, прикрепленный к поясу?»
«Ох», — сказал Мэтт, опустив взгляд и покраснев от смущения.
«Ваш номер легко найти в телефоне. Вот, я сейчас посмотрю».
Нурвуд потянулся за телефоном Мэтта, но Мэтт прикрыл его рукой. В этот момент Мэтт почувствовал болезненный укол в локте. «Извините», — сказала Кейт. «Мэтт, Одри Крамер нужно кое-что у вас спросить».
«Надеюсь, ты найдешь свои серьги», — сказала Нурвуд, подмигнув, отчего у Мэтта по спине пробежал холодок.
—
«Что ты там, черт возьми , делала?» — спросила Кейт по дороге домой.
Мэтт, смущенный, тихо фыркнул и покачал головой.
«Я вам не верю ».
"Что?"
«То, как вы его допрашивали, было откровенной грубостью».
«Я просто поддерживал разговор».
«Мэтт, пожалуйста. Я прекрасно знаю, что ты делал. Ты мог бы с таким же успехом выставить его под светом прожекторов. Это было совершенно недопустимо».
«Вы заметили, как он уклонялся от моих вопросов?»
«Хорошо, тогда забудь об этом!»
«Вы что, не понимаете? Вы что, не понимаете, насколько опасен этот парень?»
«О, ради бога, Мэтт. Ты опять разыгрываешь этот фильм "Окно в заднем дворе ". Лора кажется очень милой».
«Вот так: „совершенно отлично“. Как молоко, которое вот-вот испортится».
— С молоком всё в порядке, — резко ответила она. — И я даже не собираюсь спрашивать, что вы делали перед их домом в пять утра.
Прошло мгновение. Слышались шаги по тротуару. «Вы до сих пор не получили ответа от врача, не так ли?»
«Пожалуйста, перестаньте спрашивать!»
«Но почему он так долго тянет?»
«Мэтт, мы уже трижды через это проходили».
«Я знаю», — тихо ответил он.
«И у нас всегда всё получается отлично».
«Всегда бывает первый раз».
«Боже, ты такой тревожный человек».
«Лучше перестраховаться, чем потом жалеть. Я беспокоюсь за нас обоих».
«Знаю», — сказала она, взяла его под руку и прижалась к нему. «Знаю, что ты знаешь».
—
На следующее утро, когда Мэтт выезжал задним ходом на своем Escalade из гаража, он мельком увидел, как Нурвуд садится в свою крошечную Toyota, и ему пришла в голову еще одна идея.
На полпути к дому он остановил машину. Примерно минуту он просто сидел там, наслаждаясь приглушенным гулом 6,2-литрового полностью алюминиевого V-образного восьмицилиндрового двигателя мощностью 403 лошадиные силы и крутящим моментом 517 фунт-футов. Он наблюдал, как Нурвуд с игрушечным визгом выезжает задним ходом на своем жалком, высокомерном субкомпактном автомобиле на улицу, а затем продолжает движение по Балларду до Сентр-стрит.
Джеймс Нурвуд собирался работать, а Мэтт Паркер — последовать за ним.
Давайте посмотрим, где вы на самом деле работаете. Кем бы вы ни были на самом деле.
Он позвонил своему менеджеру, Регине, и сказал ей, что у него проблемы с машиной и он, вероятно, немного опоздает. В ее голосе звучала легкая раздраженность, но это было ее обычное состояние.
Мэтт держал свой Escalade в нескольких машинах позади Yaris Нурвуда, чтобы тот не заметил. В конце улицы Центр-стрит Нурвуд включил поворотник направо. Здесь не было светофора, только знак «Стоп», а утренний час пик был очень интенсивным. К тому времени, как Мэтт смог повернуть, Нурвуд уже был в крайней левой полосе, почти вне поля зрения, и включал поворотник налево. Это был путь к автомагистрали Mass Pike в западном направлении. В направлении Хопкинтона и штаб-квартиры ADS. Может быть, он все-таки там работал.
Мэтт последовал за ним за поворотом, но затем Нурвуд резко свернул в правый ряд, на Вашингтон-стрит, что было совершенно бессмысленно. Это была местная дорога. Куда направлялся этот человек?
Когда Нурвуд свернул на заправку, Мэтт улыбнулся про себя. Даже этим проклятым прожорливым игрушечным машинкам время от времени нужно было заправляться. Мэтт проехал мимо заправки — он не мог просто заехать за ним — и припарковался у обочины примерно в пятнадцати метрах впереди. Достаточно далеко, чтобы Нурвуд не заметил, но достаточно близко, чтобы увидеть, как он уезжает.
Но тут Мэтт заметил нечто странное в зеркале заднего вида. Нурвуд не подъехал к бензоколонке. Вместо этого он припарковался рядом с другой машиной, блестящим синим Ford Focus, немногим больше его собственного.
Затем дверца машины Нурвуда открылась. Он вышел, быстро огляделся, затем открыл пассажирскую дверь синего «Форда» и сел внутрь.
Сердце Мэтта заколотилось. С кем встречался Нурвуд? Яркое утреннее солнце отражалось от окон «Форда», превращая их в зеркала, сквозь которые невозможно было ничего разглядеть. Мэтт просто смотрел, казалось, целую вечность.
Как выяснилось, прошло, вероятно, не более пяти минут, прежде чем Нурвуд вышел из «Форда», за ним последовал водитель — худощавый молодой человек лет двадцати с чёрными волосами, одетый в брюки цвета хаки, белую рубашку и синий галстук. С поразительной быстротой мужчины поменялись машинами. Нурвуд уехал первым, выехал задним ходом с парковочного места, а затем свернул налево с заправки на Вашингтон-стрит, обратно тем же путём, которым приехал.
Мэтт, оказавшись в неправильном направлении на Вашингтон-стрит, не осмелился развернуться: слишком много встречного движения. Повернуть налево было некуда. В панике он отъехал от обочины, не глядя по сторонам. Машина резко свернула, засигналив и завизжав тормозами. Прямо впереди справа стоял Dunkin' Donuts. Мэтт заехал на парковку, развернулся и вернулся. Но синего Ford уже не было.
Он выругался вслух. Если бы только он хоть представлял, куда направляется Нурвуд. На запад по платной дороге? На восток? Или, может, вообще не по платной дороге? Разъяренный на себя, он сдался и направился к Массачусетской автомагистрали. Он наверняка упустил последний шанс выманить этого парня: завтра — решающий день. Утром будет уже слишком поздно.
Выезжая на съезд и вливаясь в затор на шоссе, он не мог оторвать от себя мыслей. Зачем Нурвуд пересел на другую машину? Иначе зачем, если не для того, чтобы избежать обнаружения, чтобы его не заметил кто-то, кто мог бы узнать его автомобиль?
Движение в направлении центра города было интенсивным и вялым, хуже обычного. Произошла авария? Строительные работы? Он включил радио в поисках сводки о дорожной ситуации. «—По словам представителя бостонского отделения ФБР», — говорила женщина-диктор. Затем раздался мужской голос с сильным бостонским акцентом: «Знаешь, Ким, если бы я работал в одном из этих зданий в центре города, я бы взял выходной. Назови это длинными выходными. Начал бы пораньше играть в гольф в выходные». Мэтт выключил радио.
За городом, на пункте оплаты проезда Оллстон/Брайтон, были длинные очереди, но не на пунктах Fast Lane. Мэтт никогда не оформлял E-ZPass. Ему не нравилась идея прикрепить к лобовому стеклу транспондер, электронный жетон. Он не хотел, чтобы «Большой брат» знал, где он находится постоянно. Иногда его поражало, как люди без раздумий отказываются от своего права на частную жизнь. Они просто не задумывались о том, как легко тирания может заполнить образовавшийся вакуум. Его брат, Донни, живущий в Колорадо, понимал его. Он был настоящим героем.
Он с завистью взглянул на «Быструю полосу» и увидел проносящуюся мимо ярко-синюю машину. За рулем сидел мужчина с темными волосами и смуглым цветом лица.
Нурвуд.
Он был в этом совершенно уверен.
Чудесным образом Мэтт догнал его на шоссе — только для того, чтобы снова потерять из виду! Застрял в медленной полосе, впереди него было три машины. Водитель в будке, казалось, болтал с сотрудником, спрашивая дорогу или что-то в этом роде. Мэтт посигналил, попытался выехать из очереди, но места не было. Тут он вспомнил, что даже если бы ему удалось перестроиться на одну из скоростных полос, он не мог бы просто проехать без транспондера. Камера сфотографировала бы его номерной знак и отправила бы ему штраф, а это как раз те неприятности, которые ему были не нужны.
К тому моменту, когда он вручил старику долларовую купюру и четвертак и вышел из будки, Нурвуд уже скрылся. Мэтт прибавил скорость, перестроился в левую полосу — и тут, словно мираж в пустыне, мельком увидел синий цвет.
Да. Вот он, недалеко впереди. Голубой Ford Нурвуда было легко заметить, потому что он ловко лавировал в потоке машин, невероятно быстро, как Дейл Эрнхардт на трассе в Дейтоне.
Как будто он пытался встряхнуть хвостом.
«Эскалейд» Мэтта был гораздо мощнее, чем глупый маленький «Форд» Нурвуда. Он разгонялся до 100 км/ч за 6,5 секунды, и его обгонная мощь тоже была неплохой. Но ему нужно было быть осторожным. Лучше держаться подальше, чтобы не привлекать внимание Нурвуда. Или быть остановленным полицией: вот это было бы иронично.
Впереди были выходы в центр города. Мэтт обычно выбирал первый, на площадь Копли. Он задумался — эта мысль пришла ему в голову с ужасом, который пробрал его до костей, — не направляется ли Нурвуд к одному из городских небоскребов для проведения наблюдения, как это часто делали эти ребята, когда готовилась террористическая операция.
Возможно, даже Хэнкок.
Боже мой, подумал он. Только не это. Из всех зданий в Бостоне – только не это.
Пусть Кейт посмеется над его паранойей. Но она бы не посмеивалась, когда он разоблачил этого Нурвуда, этого человека с вымышленным именем, надуманной биографией и всеми его хитрыми приемами вождения.
Когда Нурвуд проехал съезд на Копли, Мэтт громко вздохнул. Затем, продолжая перестраиваться и набирая всё большую скорость, Нурвуд проехал и съезд на Южный вокзал.
Куда же он направлялся ?
Внезапно синий «Форд» перекрыл три полосы движения и вылетел на съезд с автострады. Мэтт едва успел съехать сам.
И когда он увидел зелёный указатель выхода с белым символом самолёта, у него пересохло во рту.
Он не видел, чтобы Нурвуд загружал чемодан в свою машину, или какие-либо другие дорожные сумки. Мужчина ехал в аэропорт, но без чемодана.
Зазвонил мобильный телефон Мэтта, но он проигнорировал звонок. Наверняка это была назойливая Регина, звонившая с работы с каким-то бессмысленным вопросом.
Когда синий «Форд» выехал из тоннеля Каллахан, всего в нескольких корпусах машины впереди «Эскалейда» Мэтта, он свернул направо, к выезду с указателем «Международный аэропорт Логан». Нурвуд проехал повороты к первым нескольким терминалам, остался на кольцевой дороге, а затем свернул к центральной парковке. Теперь Мэтт был прямо за ним: рисковал жизнью. Если бы Нурвуд случайно взглянул в зеркало заднего вида, он бы увидел «Эскалейд» Мэтта. У Нурвуда не было причин подозревать, что это Мэтт. Разве что, ожидая в очереди на въезд в гараж, он бы оглянулся назад.
В последнюю минуту Мэтт резко развернул машину, отъехав от въезда в гараж, и пропустил Нурвуда вперед. Он наблюдал, как рука мужчины вытянулась — темно-серый рукав, смуглая кисть, волосатое запястье и дорогие часы — и он схватил билет. Затем Мэтт последовал за ним внутрь. Он взял билет, посмотрел, как поднимается подъемная платформа. Пандус впереди круто поднимался: по его расчетам, уклон составлял 15%. Синий «Форд» Нурвуда снова исчез.
«Успокойся», — сказал себе Мэтт. — «Он едет только в одну сторону. Ты его догонишь. Или увидишь его припаркованную машину». Но, неуклонно поднимаясь в гору, со скрипом шин по блестящей бетонной поверхности, Мэтт не увидел синего «Форда». Он поразился ужасной конструкции этой парковки: всё это пустующее пространство под пандусами, навесные стены и горизонтально расположенные балки, окаменевший лес вертикальных колонн, занимающих слишком много мест. Увидев, насколько огромен гараж, сколько возможных маршрутов мог бы проехать Нурвуд по каждому ярусу, он проклял себя за то, что не рискнул ехать прямо за ним. Теперь было слишком поздно. Сколько раз он терял Нурвуда из виду этим утром?
Спустя полчаса, обойдя гараж по кругу, поднявшись на крышу и спустившись обратно, он наконец сдался.
Мэтт ударил кулаком по рулю, случайно задев клаксон, и парень прямо перед ним на съезде, за рулем «Хаммера», вытянул свою татуированную руку и показал ему средний палец.
—
Остаток дня Мэтт едва мог сосредоточиться на своем запросе предложений. Да и кому это вообще было важно, учитывая то, что вот-вот должно было произойти? За обедом он уклонился от приглашения Ленни Бакстера, IT-специалиста, перекусить в закусочной, предпочтя уйти в себя и подумать.
Когда он доедал свой сэндвич с индейкой в Subway, скомкав обертку в аккуратный комок, зазвонил его мобильный телефон. Это была Кейт.
«Позвонил врач», — сказала она.
«Наконец-то. Скажи мне». Сердце у него снова заколотилось, но он сумел сохранить спокойствие.
«У нас всё хорошо», — сказала она.
«Отлично. Замечательная новость. Ну и как ты себя чувствуешь?»
«Вы же меня знаете. Я никогда не волнуюсь».
«Вам не нужно этого делать, — сказал Мэтт. — Я сделаю это за вас».
Вернувшись в свой кабинет, он нашел веб-сайт регистрационного отдела Университета Висконсина. Там была строка «Для подтверждения степени или дат обучения» и указан номер телефона, по которому он позвонил.
«Мне нужно подтвердить », — Мэтт намеренно использовал это слово, чтобы его голос звучал официально, — «пожалуйста, подтвердите присутствие соискателя на работе».
«Конечно», — ответила молодая женщина. «Можно мне его имя?»
Мэтт был удивлен, насколько это окажется легко. Он назвал имя Нурвуд, услышал, как девушка постукивает по клавиатуре. « Хорошо », — сказала она, с присущим жителям Среднего Запада гостеприимством. «Так что письмо с подтверждением диплома вы получите через два-три рабочих дня. Мне просто нужно будет получить…»
«Дней?» — прохрипел Мэтт. «У меня… у меня нет на это времени!»
«Если вам нужен срочный ответ, вы можете связаться с Национальным студенческим клиринговым центром. При условии, что у вас есть там учетная запись, сэр».
«У нас тут небольшой офис. И, эмм, крайний срок приема на работу сегодня, иначе ничего не получится, так что если есть какой-нибудь способ…»
«О, — сказала женщина с искренней, на первый взгляд, обеспокоенной. — Что ж, тогда позвольте мне посмотреть, чем я могу вам помочь. Вы можете подождать?»
Через пару минут она снова вышла на связь. «Извините, сэр. У меня нет Джеймса Нурвуда. Я не могу найти ни одного Нурвуда. Вы уверены, что правильно написали его фамилию?»
—
В 18:45 Мэтт подъехал к своему дому и заметил синий Ford Focus, припаркованный по соседству. Значит, Нурвуд тоже был дома.
Повернув ключ во входной двери, он понял, что она уже не заперта. Он медленно, осторожно двинулся по гостиной, нервы на пределе, прислушиваясь, пульс учащенно бился. Ему показалось, что откуда-то из дома доносится женский крик, хотя он не был уверен, крик ли это Кейт, или это был смех, а затем открылась пустотелая дверь в подвал, та, что между кухней и туалетом, и в дверном проеме появился Джеймс Нурвуд с двадцатифунтовым молотком в руке.
Мэтт бросился на Нурвуда и повалил его на пол. Он чувствовал сильный запах лосьона после бритья, смешанный с едким запахом пота. Он был удивлен, как легко Нурвуд упал. Кувалда выскользнула из его рук и с глухим стуком упала на ковер. Парень почти не сопротивлялся. Он пытался что-то сказать, но Мэтт схватил его за горло и сжал его чуть ниже гортани.
Мэтт прорычал: «Ты, черт возьми…»
Откуда-то неподалеку раздался крик. Голос Кейт, высокий и пронзительный: «О, боже! Мэтт, прекрати! О, боже, Джимми, мне так жаль!»
Сбитый с толку и дезориентированный, Мэтт ослабил хватку на горле Нурвуда и сказал: «Что, черт возьми, здесь происходит?»
«Мэтт, слезь с него!» — закричала Кейт.
Лицо Нурвуда, смуглое, приобрело фиолетовый оттенок. Затем, неожиданно, он рассмеялся. «Что ты, должно быть, подумал…», — с трудом выдавил Нурвуд. «Мне… очень жаль. Твоя жена сказала мне просто спуститься вниз и взять… все мои инструменты лежат на складе». Он с трудом поднялся. «Лора уже несколько дней пилит меня, чтобы я поставил забор вокруг ее томатного огорода, чтобы не пускать бурундуков, и я не понимал, сколько… сколько глины в этой почве. Нельзя забить колышки без хорошего кувалды».
Мэтт обернулся и посмотрел на Кейт. Она выглядела ужасно смущенной. «Джимми, это все моя вина. Мэтт в последнее время нервничает».
Теперь там была и Лора Нурвуд, чей лед празднично позвякивал в стакане со скотчем. «Что здесь происходит ? Джимми, ты в порядке?»
Нурвуд неуверенно поднялся, отряхнул пиджак и брюки. «Я в порядке», — сказал он.
«Что случилось?» — спросила его жена. «Опять головокружение?»
«Нет, нет, нет», — усмехнулся Нурвуд. — «Просто недоразумение».
«Извини», — пробормотал Мэтт. «Надо было спросить, прежде чем нападать на тебя».
—
«Нет, правда, это всё моя вина», — сказала Кейт позже, когда они сидели в гостиной с напитками в руках. Кейт разогрела замороженные слоёные пирожки с сыром из Trader Joe's и передавала поднос по кругу. «Мэтт, наверное, мне следовало сказать тебе, что я их пригласила, но я просто увидела Лору у неё во дворе, как она сажала помидоры, и мы разговорились, и оказалось, что Лора любит помидоры старинных сортов, а ты знаешь, как я их люблю. И я говорила ей, что, наверное, ещё слишком рано сажать помидоры здесь, ей следует подождать последних заморозков, а потом вернулся Джимми и спросил, есть ли у нас кувалда, которую он мог бы одолжить, поэтому я просто пригласила этих ребят выпить…»
«Моя вина», — сказал Мэтт, всё ещё смущённый своей чрезмерной реакцией. Но это не означало, что его подозрения были необоснованны — совсем нет. Только в этом конкретном случае. Ничего больше в этом человеке не изменилось. Никакой лжи о своей работе, об учёбе или о том, чем он на самом деле занимался.
«Завтра мы все будем над этим смеяться», — сказала Кейт.
«В этом я сомневаюсь», — подумал Мэтт.
«Что ты имеешь в виду?» — спросил Нурвуд. «Я сейчас смеюсь!» Он повернулся к жене, положил свою большую руку, похожую на свиную рульку, на ее руку. «Только, пожалуйста, не проси у соседей чашку сахара! Я думаю, я не справлюсь». Он громко и долго смеялся, и женщины присоединились к нему. Мэтт слабо улыбнулся.
«Я рассказывала женщинам о том, какой ужасный день у меня был, — сказала Нурвуд. — И тут мне вчера вечером позвонила сестра Набила и сказала, что у нее собеседование в Бостоне, и она прилетает сегодня утром».
«Ничто не сравнится с предварительным уведомлением», — сказала Лора.
Нурвуд пожала плечами. «Речь идёт о моей младшей сестре. Она всё делает в последний момент. Она закончила колледж в мае прошлого года, и уже несколько месяцев ищет работу, и вдруг всё суетится. И она спрашивает, могу ли я встретить её в аэропорту».
«Не дай бог ей взять такси», — сказала Лора.
«А для чего нужен старший брат?» — спросил Нурвуд.
«Набила – настоящая принцесса», – сказала его жена.
«Честно говоря, меня это совсем не беспокоит, — сказал Нурвуд. — Но, конечно, это должно было произойти в тот же день, когда моя машина поступит в мастерскую».
«Думаю, она так и спланировала», — сказала Лора.
«Но автосалон отнесся к этому очень любезно. Они даже согласились привезти машину напрокат на заправку на Вашингтон-стрит. Но я выехал из дома с опозданием, а потом этот парень потребовал от меня кучу бумаг, хотя я думал, что мы все это обсудили по телефону. И вот я еду по шоссе на этой арендованной машине, как сумасшедший. Только я не знаю, где находится поворотник, и, как оказалось, стояночный тормоз частично затянут, поэтому машина дергается, как заяц. А я не хочу опоздать к Набиле, потому что знаю, что она запаникует».
«Не дай бог ей придется подождать пару минут своего шофера», — язвительно заметила Лора.
«И вот, когда я въезжаю на парковку в аэропорту Логан, звонит мой мобильный телефон, и кто же это, как не Набила? У нее более ранний рейс, она уже полчаса ждет в аэропорту, она в панике, боится опоздать на интервью, и где я, и все такое».
Лаура Нурвуд покачала головой, сжала губы. Ее неприязнь к невестке была очевидна.
«Но я уже взял квитанцию из паркомата, поэтому разворачиваюсь и мне приходится умолять человека в будке выпустить меня, не платя минимальную сумму».
«Сколько это стоило, лет десять, Джимми?» — спросила его жена. «Тебе следовало просто заплатить».
«Я не люблю выбрасывать деньги на ветер», — ответил Нурвуд. «Ты же знаешь. Вот я мчусь к терминалу С, паркуюсь прямо перед зоной прилета, выхожу из машины, и вдруг на меня набрасывается полицейский, кричит и выписывает штраф. Он говорит, что мне нельзя парковаться перед терминалом. Как будто у меня машина с бомбой или что-то в этом роде. И это в моей маленькой арендованной машине Ford!»
«Вы действительно похожи на араба», — сказала его жена. «А сейчас…»
«Персы — не арабы, — сухо заметил Нурвуд. — Я говорю на фарси, а не на арабском».
«И я уверена, что бостонский полицейский оценит это различие», — сказала Лора. Она посмотрела на Мэтта и извиняюще пожала плечами. «Джимми ненавидит полицейских».
Раздраженный Нурвуд покачал головой. «Как только я сел обратно в машину, чтобы переставить ее, тут же вышла Набила с пятью чемоданами — и она даже не собирается оставаться на ночь! Так что я помчался в центр города к Fidelity, а потом мне пришлось мчаться на полной скорости, чтобы добраться до Westwood, потому что мой рейс в одиннадцать утра перенесли на час раньше».
«Только не говори мне, что тебе выписали штраф за превышение скорости», — сказала Лора.
«Беда не приходит одна», — сказал Нурвуд.
«Вествуд?» — спросил Мэтт. «Ты же говорил, что работаешь в ADS. Они находятся в Хопкинтоне».
«Ну, если говорить технически, я работаю в Dataviz, дочерней компании ADS. Их приобрела ADS всего полгода назад. И поверьте, это будет непростая интеграция. Они до сих пор не сменили название здания и по-прежнему отвечают на звонки как „Dataviz“ вместо „ADS“».
«Хм», — сказал Мэтт. — «А твоя сестра… она тоже училась в Вашингтонском университете?»
«Университет Вашингтона?» — спросил Нурвуд.
«Разве ты не говорил мне, что учился в Мэдисоне?» — спросил Мэтт. Он сухо добавил: «Может, я ослышался».
«Ах, да, да», — сказал Нурвуд. «Университет Джеймса Мэдисона. JMU».
«JMU», — повторил Мэтт. «Хм».
«Такое часто случается, — сказал Нурвуд. — Не в Висконсине, а в Харрисонбурге, штат Вирджиния».
Тогда это объясняет, почему в Университете Висконсина нет никаких записей о Джеймсе Нурвуде, подумал Мэтт. «Хм», — сказал он.
«Нет, Набила училась в Тулейнском университете», — сказала Нурвуд. «Думаю, нам, Нури, комфортнее в этих южных колледжах. Возможно, дело в более теплом климате».
«Нурис?»
«Я вышла замуж за феминистку», — сказала Нурвуд.
«Я в замешательстве», — сказал Мэтт.
«Лаура не хотела брать мою фамилию, Нури».
«Почему я должна это делать?» — вмешалась его жена. — «В конце концов, как это архаично? Я всю жизнь была Лорой Вуд, пока мы не поженились. Почему бы ему не сменить фамилию на Джеймс Вуд?»
«И ни одному из нас не нравятся фамилии, состоящие из двух частей», — сказала Нурвуд.
«Моя подруга, Дженис Риттер, — сказала Лора, — вышла замуж за парня по имени Стив Хайман. И они объединили свои фамилии, получив фамилию Райман».
«Это звучит гораздо ближе к "Хайману", чем к "Риттеру"», — сказала Кейт.
«А мэр Лос-Анджелеса Антонио Вильяр женился на Корине Райгосе, — сказала Нурвуд. — И они оба стали Вильярайгосами».
«Это блестяще, — сказала Кейт. — Нури и Вуд становятся Нурвудом. Как Брэд Питт и Анджелина Джоли становятся Брэнджелиной!»
Нури , подумал Мэтт. Даже если бы он учился в Висконсинском университете, там бы не было никаких сведений о Ноурвуде.
«Ну, это всего лишь прозвище, которое им дали в таблоидах», — возразил Нурвуд. «Они не меняли имена официально».
«Мы тоже этого не знали», — сказала Лора Нурвуд.
«Когда ты подаришь мне сына, мы это сделаем», — сказал её муж.
— Ты получишь сына? — выпалила его жена. — Ты имеешь в виду, когда у нас родится ребенок? Если у нас родится ребенок, у меня для тебя плохие новости, Джимми. Ты не вернулся на родину. Ты даже никогда там не был .
—
Рано следующим утром Мэтт жадно выливал почти испорченное молоко в раковину, когда на кухню вошла Кейт.
«Эй! Что ты делаешь? Это же совершенно нормальное молоко!»
«Мне кажется, на вкус это как-то подозрительно», — сказал Мэтт.
«Теперь ты стал параноиком по поводу молочных продуктов?»
«Параноик?» — медленно произнес он, повернувшись к ней лицом. — «А что, если бы я был прав насчет них?»
«Но ты же не был таким, большой придурок!»
«Хорошо, ладно», — сказал Мэтт. « Теперь мы это знаем. Просто меня никак не покидало ощущение, что они…»
«Агенты ФБР под прикрытием?»
«У них просто была такая аура. И когда я думаю о Донни, который отсидел пять пожизненных сроков подряд в тюрьме строгого режима в Колорадо только потому, что осмелился бороться за свободу на нашей родной земле, понимаете? Меня иногда просто пробирает дрожь».
«Мужик, ты всё время пугаешься тени». Она протянула ему небольшой красный пластиковый гаджет. «Вот детонатор LPD, который прислал доктор. Я же говорила, что он выручит».
«Надеюсь, врач абсолютно уверен, что этот метод сработает. Помните Кливленд?»
«Такого больше не повторится, — сказала она. — Врач не руководил этой операцией. Если врач что-то и умеет, так это обращаться со взрывчаткой».
«А что насчёт RDX?»
«В Escalade уже полно машин».
«Дорогая», — сказал Мэтт и поцеловал её. «Как рано ты встала?»
«Это самое меньшее, что я могу сделать. У тебя впереди долгий день. Ты же поедешь через вход со стороны улицы Стюарт, верно?»
«Конечно, — сказал он. — Все четверо из нас. Там нет камер видеонаблюдения».
«Значит, мы встретимся сегодня вечером в Сейревилле?» — спросила Кейт.
«Как и планировалось».
«Мы будем Робертом и Анжелой Розенхайм».
«Это почти как одно из тех составных имен», — сказал Мэтт.
«Это то, что нам дал врач. Нам лучше привыкнуть так говорить. Хорошо, Роберт ?»
«Боб. Нет, давай лучше Роб. Ты Анджела или Энджи?»
«С Энджи все в порядке».
«Хорошо», — он сделал паузу. — «Но что, если бы я оказался прав насчет соседей? Потому что однажды я обязательно окажусь прав. Ты же знаешь».
— Ну что ж, — почти смущенно сказала Кейт. — Я все-таки приняла меры предосторожности и спустила воздух из их шин.
СТАРЫЕ СОЛДАТЫ
Брендан Дюбуа
Трудолюбивый и удостоенный наград писатель Брендан Дюбуа (1959–) выпустил свой первый роман о Льюисе Коуле, « Мертвый песок» , в 1994 году. За последующие двадцать шесть лет он написал еще десять книг в этой серии, а также восемь отдельных романов, три книги из научно-фантастической серии о вторжении инопланетян « Темная победа» и три романа из серии «Империя Севера» (доступны только в электронном виде). И, да, он сотрудничал с Джеймсом Паттерсоном над двумя бестселлерами New York Times , оба опубликованы в 2019 году: «Первая леди» и «Корнуоллы исчезли».
Дюбуа достиг еще большего успеха как автор коротких рассказов, чем в написании получивших высокие оценки романов. На его счету более ста семидесяти рассказов, и он удостоен многочисленных наград. Рассказ «Темный снег», впервые опубликованный в ноябрьском номере журнала Playboy за 1996 год , был номинирован на премии Эдгара и Энтони, а также вошел в сборники « 25 лучших криминальных и детективных рассказов года» (1997), «Лучшие американские детективные рассказы 1997 года » и «Лучшие американские детективные рассказы века » (2000). Рассказ «Билет на выход», впервые опубликованный в январском номере журнала Ellery Queen's Mystery Magazine за 1987 год , был включен в сборник «Лучший американский нуар века» (2010). Два других рассказа, «Необходимый брат» и «В ярости», также были номинированы на премию Эдгара.
«День воскресения » (1999), выходящий за рамки детективного жанра и предлагающий иной исход кубинского ракетного кризиса 1962 года, был опубликован в восьми странах и признан лучшим романом в жанре альтернативной истории года на 58-м Всемирном съезде научной фантастики.
Дюбуа начал свою писательскую карьеру в качестве журналиста в Нью-Гэмпшире, где и прожил всю свою жизнь.
Он участвовал в телевизионной викторине Jeopardy!, где однажды стал чемпионом, а также выиграл викторину The Chase.
Статья «Старые солдаты» была впервые опубликована в майском номере журнала Playboy за 2000 год.
СТАРЫЕ СОЛДАТЫ
Брендан Дюбуа
Когда занимаешься скучной работой, такой как колка дров, обычно начинаешь размышлять о мелочах, чтобы скоротать время, например, о двух характерных звуках, которые слышишь во время работы. Первый — это глухой удар, когда молоток слегка вдавливается в древесину. Второй — резкий треск, когда начинаешь большую распиловку, означающую, что ты почти закончил с этим куском дров. Такие мысли крутились у меня в голове, когда я уже около часа занимался утренней заготовкой дров в одну весеннюю субботу.
Затем по моей грунтовой подъездной дорожке проехал темно-синий Ford LTD с государственными номерами, и мне стало скучно.
И когда специальный агент ФБР Кэмерон и его напарник вышли из машины, я на мгновение задумался, какой звук издаст молоток, если его воткнуть в основание черепа.
Кэмерон нес тонкий кожаный портфель, а его седые волосы были аккуратно зачесаны на затылок, словно он только что сфотографировался для официального удостоверения личности. На нем был темно-серый костюм, в отличие от его спутника, который был примерно на двадцать лет моложе и носил синие джинсы, белую рубашку-поло и темно-коричневую кожаную куртку.
«Оуэн», — сказал Кэмерон, когда я отдыхал возле поленницы.
«Я хотел бы представить г-на… Смита. Г-н Смит работает в другом правительственном учреждении».
Я протянул руку, и когда Смит подошел, чтобы пожать ее, я вытер ее платком, а Смит замер, на его лице не сходила легкая ухмылка, несмотря на мое оскорбление. Его темно-каштановые волосы были коротко подстрижены, а голубые глаза были яркими, острыми и проницательными. Под рубашкой-поло виднелись крепкие мышцы. Он выглядел как парень, который провел бы свой отпуск в Европе, повторяя маршруты высадки вермахта в Польше с улыбкой на лице.
«Правда?» — спросил я. «И это правительственное агентство — GAO? Ваша работа проверяется, агент Кэмерон?»
Кэмерон выглядел недовольным. «Нет. И эта встреча никак не связана с моими предыдущими визитами. У мистера Смита есть вопрос, который он хочет обсудить с вами наедине. Когда вы оба закончите, я отвезу его обратно в Портленд. Вот и всё».
Когда правительство оплачивает ваши счета и поддерживает вашу жизнь год за годом, после того как любой компетентный актуарий давно бы списал вас со счетов как мертвого, тогда, наверное, вежливо будет выслушать. Поэтому я пожал плечами и сказал: «Хорошо, почему бы вам обоим не зайти?»
Смит заговорил впервые. «Звучит великолепно». Он подошел ближе, но Кэмерон покачал головой. «Нет, — сказал он. — Я не хочу в этом участвовать».
Смит последовал за мной в фермерский дом, а Кэмерон побрел обратно в LTD.
—
На кухне я налила себе большой стакан лимонада, ничего не предложив незваному гостю, и мы сели за круглый дубовый стол. Возможно, я вела себя по-детски, но Смит, похоже, этого не заметил. Он откинулся на спинку стула и положил свои большие руки на плоский живот.
«Агент Кэмерон подробно проинструктировал меня по дороге сюда», — сказал он. «У вас, безусловно, захватывающее прошлое, мистер Тейлор».
«Как же мне повезло», — сказал я.
«Именно прошлое привело меня сюда, — сказал он. — Ваши таланты. Мы хотим использовать их, хотя бы ненадолго».
«Извините, я на пенсии».
Его улыбка была широкой и весёлой. «Взаимно извините. Вас вернули на службу и передали нам. И если вы не захотите сотрудничать, мы очень быстро сделаем вашу жизнь невыносимой. Я знаю, что у вас здесь есть. В обмен на определённые услуги, оказанные в прошлом, вы будете жить здесь в полной свободе, за исключением нескольких незначительных ограничений. Например, оставаться в пределах города. Что подводит меня к следующему пункту. Вы когда-нибудь слышали о Мэрион?»
Что-то застряло у меня в горле. «Тюрьма строгого режима».
Он махнул рукой в воздухе. «Нет, не тюрьма строгого режима. Тюрьмы строгого режима встречаются повсеместно. Уверен, даже в этом сельском раю есть тюрьма строгого режима. Нет, Мэрион — это самая настоящая федеральная тюрьма».
«Заключенный живет один в бетонном кубе размером восемь футов в каждом направлении. Раз в неделю его выпускают на час, чтобы погреться на солнышке и подышать свежим воздухом. И всё. Ни радио, ни телевизора, газеты и книги строго контролируются, а еда предоставляется государством. Итак, мы пришли к соглашению, всё в порядке. В противном случае, завтра в это же время вы будете смотреть на бетон».
Я старалась сохранять спокойствие. «Специальный агент Кэмерон…»
«Послушай, — перебил он. — Некоторое время назад Кэмерон совершил ошибку. Большую ошибку. В маленьком техасском городке под названием Уэйко. Ты когда-нибудь задумывался, почему он оказался так далеко, в этом районе? Причина — Уэйко. И именно поэтому Кэмерон сотрудничает. В том числе и одалживает одного из своих подопечных на некоторое время. Так что, Оуэн, что ты выберешь?»
Я спрятала руки под стол, потому что они так сильно сжались в кулаки, что я почувствовала, как ногти начинают прокалывать кожу. «Что тебе нужно?»
Он погрозил мне пальцем.
«Нет, нет, нет. Я хочу услышать от вас самих, что вы согласны. Тогда я расскажу вам о наших планах».
Я кивнул и сказал: «Хорошо, я согласен».
Улыбка Смита стала шире. «Спасибо. И я еще выиграл двадцать баксов. Кэмерон поспорил, что ты откажешься. Ладно, вот что нужно сделать». Он полез в куртку, вытащил небольшой клочок бумаги и бросил его. «Есть человек по имени Лен Моловски, он живет в Кардиффе, примерно в часе езды к северу отсюда. Ему около шестидесяти пяти лет, у него небольшая ферма. Вот его адрес».
Я взглянул на бумагу. «А что такого особенного в Лене Моловски?»
«Особенность в том, что его настоящее имя Леонид Маленков. Он — советский агент военной разведки, внедренный сюда под прикрытием почти сорок лет назад. Знаете тех японских солдат, которые жили на Гуаме и Филиппинах спустя годы после окончания войны и не сдавались? Та же история, только они здесь, и они русские».
"Так?"
Полагаю, это был не тот ответ, которого ожидал Смит, поскольку его улыбка исчезла. «Некоторые старые записи, которые мы хранили годами, нам наконец-то удалось расшифровать. Вы удивитесь, что сейчас продается в Москве. Мы нашли имя Лена и множество других имен, все из советской военной разведки, все они были внедрены в эту страну примерно в одно и то же время, в конце пятидесятых годов».
«И что он собирался делать, находясь в штате Мэн? Сжечь лес?»
«Кто знает, да и кому это важно, — сказал Смит. — Главное, что он всё ещё здесь. И поэтому я здесь с вами».
«Рискуя повториться, я так и сделаю», — сказал я. «Ну и что? До вас еще не дошли новости? Холодная война закончилась. Они проиграли. Мы победили. У нас огромный дефицит бюджета, а у них на Красной площади Макдоналдс, их атомные подводные лодки ржавеют и тонут у причала, а их солдаты проводят время, собирая картошку и пытаясь выжить. Какой смысл преследовать этого парня?»
Его взгляд метнулся ко мне. «Дело в том, что мы знаем, что выиграли холодную войну, но некоторые в Москве этого не поняли. Им не нравится, что НАТО обосновалось по соседству. Им не нравится, что рядом с могилой Ленина находится американский фастфуд. Им не нравятся американские телешоу. И мы хотим им это показать».
Я снова взяла газету. «И как Лен становится частью этого послания?»
Взгляд Смита был неподвижным, немигающим.
«Мы хотим, чтобы вы съездили на его ферму. Навестили его. Уточнили его биографию. А затем займитесь этим вопросом».
Я вдруг осознал, как сильно устал — от рубки дров и разговора с этим ужасным молодым человеком. «Как с этим справиться?»
«Не притворяйся со мной девственницей в первую брачную ночь, Оуэн. Я читала твою биографию, знаю твое прошлое. Ты прекрасно понимаешь, что я имела в виду, когда говорила про то, что нужно с этим справиться».
Я медленно кивнул. «Так и есть. Мокри дела , верно? По-русски это означает «мокрая работа». В конце концов, кровь мокрая и имеет свойство пачкать обувь и одежду. Хороший эвфемизм из V отдела старого КГБ. И, обращаясь со стариком, который, вероятно, вырезает купоны из газет и думает, как оплатить удобрения этой весной, это даст вам и вашим друзьям именно это?»
«Послание, — медленно произнес Смит. — Демонстрация. Отключив эту их старую сеть, мы проведем эффективную демонстрацию нужным людям с минимальными хлопотами. Это эффективнее и дешевле, чем лететь к госсекретарю, чтобы обсуждать торговые вопросы или какую-нибудь другую чертову чепуху».
Я скомкал бумагу. «И часть этой минимальной шумихи связана со мной, верно? Возможность отрицать свою вину на случай, если что-то пойдет не так. Если меня поймают, я окажусь профессиональным преступником с таинственными связями, который однажды без всякой причины убил фермера в штате Мэн. Верно?»
«Кто сказал, что пенсионеры сходят с ума?» — спросил Смит.
Я выглянул в окно на припаркованный LTD и мужчину внутри. «Часть моего соглашения с Министерством юстиции заключается в том, что я…»
«Знаю, знаю, — сказал он. — Тебе нельзя покидать пределы этого милого городка без предварительного разрешения, бла-бла-бла. Всё улажено. У тебя есть неделя, Оуэн. Через семь дней мы вернёмся за результатами, иначе твоя сумка должна быть собрана. И в этой сумке должна быть только зубная щётка и ничего больше. Время идёт. Понял?»
"Понял."
Смит хлопнул в ладоши и встал. «Отлично. Рад, что мы смогли прийти к соглашению».
Он вышел из кухни, и пока он шел к LTD, у меня возникла фантазия о том, как я спускаюсь вниз за одним из своих слегка нелегальных видов оружия и застреливаю мистера Смита, прежде чем его рука дотянется до дверцы машины. Я прокручивал это в голове, пока машина отъезжала от моей территории.
—
У жизни в маленьком городке есть и свои недостатки. Местный кабельный оператор считает, что один канал из Бостона выходит за рамки его культурных традиций. Нет книжных магазинов. А в ближайшем супермаркете из ассортимента деликатесов можно найти только вареную ветчину и американский сыр.
Но есть и свои преимущества, и одно из них – владение магазином Pinette General Store, где она и работает. Мириам Вудс – моя самая старая и дорогая подруга в городе, и она подмигнула мне, когда я доела свой поздний обед из томатного супа и сэндвича BLT. Она вдова, на несколько лет моложе меня, с темно-каштановыми волосами и еще более темными глазами, слегка обрамленными морщинами. Она владеет магазином, управляет городской почтой из витрины магазина сбоку, а также является одним из трех избранных членов городского совета.
Пока она собирала тарелки, ее сын Эрик расставлял товары на полках в одном из дальних рядов. Она посмотрела на него, затем на меня и понизила голос.
«В этот вторник, — сказала она, — у Эрика тренировка по баскетболу, и я подумывала зайти к тебе на ужин».
"Действительно?"
«Правда? Ужин приготовишь ты, а десерты я предоставлю. Один из них будет в контейнере из-под мороженого». Она еще больше понизила голос и снова подмигнула, начиная протирать столешницу.
Я медленно произнесла: «Но меня не будет дома».
«Ну, всегда есть вечер четверга, потому что…»
«Мириам, меня не будет дома всю следующую неделю».
Она перестала протирать столешницу.
«О?» И моя дорогая Мириам смогла вложить в это маленькое слово из двух букв целую тонну холода, разочарования и недоумения.
«Верно. У меня есть… мне нужно заняться делами».
Она сжала в кулаке тряпку для вытирания. «Понятно. Что за дело вы имеете в виду?»
«Извините, я правда не могу сказать. Это займет меньше недели, и я вернусь».
Она выдавила из себя улыбку, покачала головой и подошла к кассе, пересчитывая купюры и все это время разговаривая, словно сама с собой. «Ты ни разу не соглашалась поехать со мной куда-нибудь, даже если это всего лишь Портленд или Бар-Харбор. Ты всегда говорила, что не можешь покинуть город, что тебе будет там некомфортно».
Затем она посмотрела на меня и с грохотом захлопнула кассовый ящик. «Теперь ты говоришь, что уезжаешь из города на неделю, и не можешь объяснить почему. К черту это и к черту тебя».
Она направилась в заднюю часть магазина, и я последовал за ней, но она заперлась в своей маленькой почтовой кабинке. Полагаю, мне потребовалось бы всего тридцать секунд, чтобы открыть замок, но я знал, что буду расплачиваться за эти тридцать секунд очень долго.
Вместо этого я вышел к своему грузовику и уже собирался забраться внутрь, когда услышал знакомый голос.
«Оуэн? Есть минутка?»
Я опустила окно грузовика, когда Эрик подошел ко мне в своем белом фартуке. Он примерно моего роста, но долговязый, с подвижными конечностями пятнадцатилетнего подростка. У него такие же волосы и глаза, как у матери, и в этих глазах теперь читалась тревога.
«Конечно», — сказал я. «Больше секунды, столько, сколько вам нужно».
«Просто хотел узнать, как у вас дела с интернетом. Есть ещё вопросы?»
Я так и сделал, и мы некоторое время говорили на техническом жаргоне, он с отточенной легкостью использовал такие фразы, как HTML, ссылки и гипертекст, а я мучился, как деревенщина, которому сорок лет и который пошел в шестой класс. Эрик помог мне познакомиться с прелестями киберпространства и стал моей личной технической поддержкой. Я задал ему несколько вопросов, и он дал мне немало ответов.
Затем он кивнул в сторону магазина. «Я слышал большую часть того, что там происходило, хотя и жалею об этом».
«Жаль, что я в этом участвовал, так что не волнуйтесь».
Быстро кивнув, он разгладил переднюю часть своего фартука. «У мамы такое бывает примерно каждый год в это время. Именно тогда умер папа, и это до сих пор ее беспокоит, хотя она никогда об этом не говорит».
«Вас это беспокоит?» — спросил я.
Он пожал плечами. «Не то чтобы её это беспокоило».
«Я его плохо помню. Большую часть времени он проводил либо в лесу, либо в баре. Лучшее воспоминание — это как он лежал на диване, пытаясь удержать банку пива Coors на лбу и крича на маму, когда она не успевала принести ему другую. Вот и всё».
Я завел грузовик, и он сказал: «Не волнуйся, скоро все будет в порядке».
"Честный?"
Широкая улыбка. «Боже, не знаю, Оуэн. Просто подумала, что это тебя успокоит».
«Спасибо», — сказал я. «Да, на мгновение».
Затем я поехал домой, собрал вещи и на следующее утро уехал, чтобы убить старого советского шпиона.
—
День был тёплый, и я ехала с открытыми окнами, наслаждаясь влажным запахом весны, едва уловимым шорохом деревьев, травы и посевов, готовых к росту, готовых вернуться к жизни. Выезжая из города, я почувствовала покалывание в руках, поскольку какая-то старая и глубокая часть меня оценила то, что я покидаю резервацию. Таинственный мистер Смит был прав. Были определённые вещи, которые я не могла делать в рамках моего соглашения с Министерством юстиции, и одна из них — пересечение границ поселка Пинетт. Даже думая о предстоящих неприятностях, я не могла сдержать улыбку, наблюдая, как километры множатся на одометре. По крайней мере, сегодня я была свободна ехать куда хотела. Это было опьяняющее чувство, и если бы я нашла подходящую мелодию, я бы пела. Но по радио играла только популярная поп-музыка психолога, которая, похоже, оценивала свой успех по количеству звонивших, расплакавшихся от радости.
Примерно на полпути к Кардиффу я остановился у небольшого торгового центра и купил клубничное мороженое в рожке. Я зашел внутрь, осматривая магазины и людей, которые ходили вокруг: молодые и старые, семьи и одинокие мужчины и женщины всех возрастов и комплекций. Я сел на скамейку и доел мороженое, размышляя о критиках, которые ругали Америку за «засилье торговых центров». Уверен, это серьезная проблема, но в этот весенний день я был рад оказаться здесь, имея возможность зайти в любой из полудюжины магазинов.
Что я и сделал. Я купил дюжину новых книг в твердом переплете и погрузил их в грузовик, зашел в компьютерный магазин и купил кое-какое программное обеспечение, а затем отправился в магазин электроники, где приобрел цифровую камеру и хороший кассетный магнитофон. Кроме того, я потратил неприлично много денег на одежду, и когда я вышел из мини-торгового центра, моя кредитная карта почти тлела от непривычности такого частого использования.
Я продолжил движение на север и добрался до крошечного окружного аэропорта. На вывеске было написано « Летная служба бесстрашного Ферна» , и мне пришла в голову интересная мысль арендовать Ферна и его летную службу и отправиться в Британскую Колумбию. Вместо этого я продолжил работу.
—
День был тёплым, но ночь оказалась очень холодной, и лежа на земле и листьях в берёзовой роще возле фермерского дома в Кардиффе, я чувствовал такую сильную боль в костях, что даже задумался, будет ли она болеть вечно, или же долгая горячая ванна всё исправит. На мне был «маскировочный костюм» — камуфляжная одежда с таким разнообразием цветов и полосок сетки и ткани, что даже днём я словно растворялся на фоне леса. В хорошем маскировочном костюме и с терпением, позволяющим оставаться неподвижным, охотник может быть практически невидимым, даже если цель стоит рядом.
Однако моя цель стояла не рядом со мной. Он бродил по своему старому фермерскому дому примерно в ста футах от моего укрытия, один, если не считать старого колли, который съеживался всякий раз, когда приближался Лен Моловский — или Леонид Маленков. Мужчина выглядел лет на шестьдесят пять, с густыми седыми волосами, зачесанными набок, и очками в черной оправе. Его лицо было красным и мясистым, на нем была клетчатая фланелевая рубашка и совершенно новые синие джинсы. Я наблюдал за ним с наступления сумерек, наблюдал, как он готовит и ест ужин в одиночестве, бросает мешок с мусором на крыльцо, пинает собаку, когда она встает у него на пути, а затем садится на диван, чтобы провести несколько часов в жутком синем свете телевизора.
Были вещи, которые я не видел.
Я не видел, чтобы он чистил автомат Калашникова АК-47 при свете лампы. Я не видел флага старого Советского Союза, развевающегося на ветру на флагштоке. И я не видел ордена Ленина, прикрепленного к его внушительной груди.
Я поднял бинокль, чтобы осмотреть участок. Фермерский дом был больше моего, двухэтажный, с верандой, опоясывающей его с трех сторон. Справа стоял сарай — тоже больше моего, но я не завидовал сараю, — а дальше, к востоку, простирались поля площадью в несколько десятков акров. Дом ближайшего соседа находился примерно в полумиле. Все на участке было аккуратно, но обшарпанно, словно у него все было хорошо, но он не хотел выделяться из толпы.
Я отложил бинокль и взял ручной ночной прицел. Пейзаж, пока я осматривался, вспыхнул бледно-зеленым цветом. Два пикапа — один на бетонных блоках — и трактор с другой техникой в сарае. Ничего необычного — ничего, конечно, кроме меня самого, лежащего на холодной земле во дворе, с пистолетом Smith & Wesson Model 915 калибра 9 мм в кобуре, бутылкой воды, биноклем, ночным прицелом и несколькими леденцами — все под рукой. Если бы я был моложе и энергичнее, я бы, наверное, справился с этой работой немедленно и вернулся бы домой к утру.
Но, помимо прочего, я больше не был тем человеком. Поэтому я ждал. Ночной воздух был неподвижен и настолько тих, что я слышал гул двигателей вдалеке и бормотание телевизора Лена. Наконец, Лен встал с дивана и поднялся наверх. Наверху загорелся свет, я услышал смыв унитаза, а затем все огни погасли, и я оставался в холодном лесу еще час. Что-то зашуршало позади меня, но я проигнорировал это. Я прислушался к отчаянному «ху-ху-ху» совы, услышал треск крыльев и писк — что-то было убито всего в нескольких метрах от меня.
А потом я медленно удалился.
Выйти из этого места так же важно, как и войти.
—
В течение следующих нескольких ночей и дней я наблюдал за домом Лена и обнаружил, что у него есть определённый распорядок. По утрам он работал в сарае или выезжал в поле на тракторе, перекапывая землю. В полдень он заканчивал и ехал в город на обед в кафе «Кардифф». Поздним вечером он проводил время дома, и к вечеру всё повторялось: готовил ужин, пинал собаку, смотрел телевизор и поднимался наверх.
Я завидовал его кровати и дому. Я жил в кузове своего грузовика, потому что не хотел, чтобы мои пребывания в каком-либо отеле или мотеле в этом районе были зафиксированы. После ночей слежки у его дома я медленно и осторожно пробирался обратно через лес к своему грузовику и поехал в место, которое выбрал ранее. В этом лесу было много грунтовых тропинок и лесовозных дорог, и с одной из них, каждую ночь по-разному, я спускался в лес, пока не убеждался, что меня никто не заметит. Затем я плохо спал в кузове грузовика на поролоновом матрасе, завернутый в спальный мешок, и пока Лен уютно завтракал горячим завтраком, я довольствовался кофе из маленькой походной плитки и холодными хлопьями. Костры означают дым, а дым в лесу заметен, а это совсем не то, что я планировал для этого небольшого приключения.
Его полуденные поездки в город, время которых я засекал, длились больше часа каждая. На третий день я дождался, пока он уедет, а затем поднялся из своего укрытия. Я снял маскировочный костюм и надел то, что в этих лесах сошло бы за маскировку: пуловер (чтобы лучше скрыть мой 9-мм пистолет в кобуре), кепку с длинным клювом, бинокль на шее и орнитологическую книгу Роджера Тори Петерсона в руке. Я неторопливо прошёл во двор Лена, как будто мне там и место, подошёл к задней двери, и через несколько секунд был внутри. Лен даже не потрудился запереть дверь.
Внутри, слева, находилась большая кухня. Колли поднял голову с кухонного пола, его глаза были полны любопытства, и он цокнул хвостом, пока я тихонько что-то бормотала и гладила его по голове. Хвост цокнул еще несколько раз, он лизнул мою руку и перевернулся, пока я чесала ему живот. Бедняга. Судя по тому, как с ним обращались, я уверена, что колли помог бы мне перенести мебель в грузовик, но у меня были другие планы.
Я действовал быстро, начав с подвала. Мне потребовалось всего несколько минут, чтобы понять, что Лен — помешанный на чистоте человек: его подвал был чище, чем моя кухня. На полках были сложены коробки с одеждой и консервами, а в доме стояла масляная печь, которая выглядела так, будто питала целую Всемирную выставку 1939 года. Наверху колли снова вилял хвостом, пока я проходил через кухню, гостиную и ванную комнату внизу. В гостиной у Лена было несколько книг, недавних бестселлеров, а также обычные новостные и спортивные журналы и газеты. Никакой «Хрущёв помнит» . Никакого «Архипелага ГУЛАГ» . Никакой «Истории Коммунистической партии Советского Союза» .
На втором этаже я обнаружил его спальню и свободную комнату, и, кроме аккуратно застеленных кроватей, комодов и шкафов, заполненных одеждой, и нескольких журналов, больше ничего. Я посмотрел на часы. Я был в доме около получаса. Пора уходить.
Внизу я еще раз почесал колли за живот и вернулся в лес, чтобы надеть маскировочный костюм. Сорок пять минут спустя Лен вернулся домой. Пока я ждал его, я думал о том, чего не видел в доме. Довольно многого.
На стенах и комодах не было семейных фотографий.
Здесь нет собраний писем или альбомов с фотографиями.
Не принимаются оформленные в рамку сертификаты об участии в программах 4-H, Grange или Future Farmers of America.
Короче говоря, то, что должно было быть там, если бы Лен был обычным фермером из штата Мэн.
Изнутри дома донесся визг колли, и я снова настроил бинокль.
—
На следующий день я купил немного продуктов и быстро позвонил с таксофона на новой заправке, которая одновременно являлась и магазином, и магазином товаров первой необходимости. Я не покупал продукты в одном и том же магазине дважды, потому что не хотел, чтобы меня запомнили, ни на секунду. Когда Мириам взяла трубку, она сказала: «Оуэн, я прошу прощения».
«О, — сказал я. — Хорошо. Извинения приняты».
С другой стороны раздался вздох. «Ты даже не хочешь знать, за что я извиняюсь?»
Я обернулся и увидел, как мимо проезжает большой молочный грузовик компании AgriMark. «Вы правы. Мне следовало спросить».
Ещё один вздох, но легче первого. «Слушай, на днях у меня были неприятные ощущения. Старые воспоминания».
«Я вас слышу».
«Конечно, вы меня слышите, но я думаю, вы не понимаете. Когда вы сказали, что уходите, и не смогли мне многого рассказать… ну, мне не нравится, когда меня дважды за десятилетие оставляют в подвешенном состоянии».
"Я понимаю."
Я слышал голоса на заднем плане.
«Возможно, ты и прав, Оуэн. Хорошо?»
«Конечно, Мириам», — и я собиралась сказать что-то еще, когда услышала еще несколько голосов, а затем ее голос, который она произнесла на одном дыхании: «Мне пора — пока», — и повесила трубку.
—
Когда Лен в следующий раз вернулся в город, я, замаскированный под орнитолога, побродил по окрестностям его участка. У него было достаточно земли, чтобы один человек мог заниматься земледелием, если бы нанимал помощников весной и осенью. За краем одного из полей я обнаружил свалку, где он выбросил несколько бытовых приборов, пружинный матрас и изношенные шины от грузовика. Когда я подошел, чтобы осмотреть место, бурундук запрыгнул на ржавую стиральную машину и защебетал мне.
«Замолчи», — сказал я. — «Разве ты не видишь, что я пытаюсь разоблачить опасного советского шпиона?»
И я рассмеялся.
—
Возвращаясь, я увидел за сараем нечто, чего раньше не замечал: протоптанную тропинку, ведущую в лес. Я пошел по ней, ища ручей или место для рыбалки, но вместо этого она уходила глубже в сосновый лес, а затем поднималась по небольшому склону. Тропа была старой и ухоженной, ветки и кустарник были расчищены от стволов деревьев. Прошлогодние листья потрескивали под ногами, пока я шел. Я остановился на мгновение, чтобы заметить красный светоотражатель для подъездной дорожки, прибитый к стволу дерева. Гвозди были ржаво-красными от долгого пребывания на улице. Дальше по тропе были еще светоотражатели. Тропа была обозначена для тех, кто проезжает здесь ночью.
Подъем становился все круче, и я немного отдохнул, сделав глоток воды из бутылки, прежде чем продолжить путь по тропе, извивающейся серпантином. После нескольких минут подъема, от которого у меня дергались бедра, я оказался на вершине холма, тяжело дыша.
«Эксельсиор», — пробормотал я, садясь на упавшее бревно.
Вид оказался совсем не таким, как я ожидал. Внизу располагался аэропорт с длинной бетонной взлетно-посадочной полосой, которая тянулась под углом к холму. Вдали виднелись диспетчерская вышка и несколько ангаров, а также здания, достаточные для небольшого городка. Это был гораздо более крупный аэропорт, чем тот, мимо которого я проезжал по дороге, и гораздо больше, чем, казалось бы, необходимо для такой отдаленной и сельской местности.
Из рюкзака я достал бинокль и карту округа. Я осмотрел несколько небольших частных самолетов, припаркованных возле ангаров. Эти ангары были рассчитаны на самолеты гораздо большего размера и скорости, чем эти «Сессны» и «Пайпер Каб».
На карте рядом с маркером города Кардифф был изображен стилизованный символ самолета. Под этим мультяшным самолетом были слова:
Стратегическое командование ВВС на авиабазе Реймонд
(Закрыто, теперь доступно для гражданского использования)
Сидя там, я смотрел вниз на старую военно-воздушную базу, и проклятое весеннее солнце ничуть меня не согрело.
—
В тот вечер, в своем маскировочном костюме, я наблюдал за тем, как Лен выполнял свою обычную процедуру. Сегодняшний вечер был немного другим. За кухонным столом он залпом выпивал из прозрачной бутылки рюмку за рюмкой чего-то. Я предположил, что это водка. Затем он начал петь, какую-то мрачную мелодию, которую я не мог разобрать. Возможно, это был какой-то иностранный язык, а может быть, ветер дул от меня, смягчая звуки из дома. Я долго ждал, пока он осторожно положит голову на кухонный стол и заснет, а мои руки и ноги дрожали от холода, прежде чем он проснулся и, шатаясь, поднялся наверх.
—
Ночью после пьянки, когда Лен уехал в город, я, облачившись в костюм орнитолога, нарядился. Я насвистывал, проходя через его двор и через открытую раздвижную дверь сарая. Разве не прекрасна сельская жизнь, где люди держат свои хозяйственные постройки настежь открытыми для потенциальных убийц?
В центре сарая стоял трактор John Deere, рядом с ним — набор культиваторов, разбрасывателей удобрений и комбайнов. Всё выглядело исправным. Там же лежало несколько мешков с удобрениями и семенами, а также лестница на чердак. Я поднялся по ней, поморщившись от занозы, вонзившейся мне в руку, и на втором этаже обнаружил набор инструментов, кожаную упряжь, свёрнутые одеяла и ещё несколько мешков с удобрениями. Я спустился вниз и вышел на улицу, мимо трактора. Что-то было не так, что-то было совсем не так.
Я огляделась, ковыряя занозу в руке. Мои внутренние тревожные сигналы звенели, и всё казалось странным, словно баланс внутреннего уха вышел из строя. Я прищурилась, глядя на сарай. Снаружи он был больше, чем внутри.
Я вернулся в помещение и, считая шаги, прошелся по нему взад-вперед, а затем вышел на улицу и повторил процесс.
Размеры были неверны. Внутри что-то было спрятано.
—
И найти его не составило труда. Слева от меня, когда я вернулся, находилась пустая конюшня. Я провел пальцами по деревянной стене и быстро обнаружил рым-болт и тяжелое железное кольцо. Я повернул и потянул, что-то щелкнуло , и я смог распахнуть дверь. Внутри оказалась комната с несколькими ящиками и низким столиком.
Сверху мерцал слабый свет, и я поднял глаза, чтобы увидеть провод, идущий от светильника к автомобильному аккумулятору. Свет автоматически включался при открытии двери. Как удобно. Деревянный стол стоял вплотную к стене, а под него был задвинут старый кухонный стул. На стене висели прикреплённые кнопками фотографии, старые чёрно-белые снимки с загнутыми краями, самолётов ВВС: самолётов-заправщиков KC-135 и KC-10, а также бомбардировщиков B-47 и B-52.
Посреди стола стоял пыльный коротковолновый радиоприемник, которому, судя по всему, было лет двадцать-тридцать. Рядом лежал настольный календарь 1979 года. Позади него — небольшая коллекция книг, дешевых аптечных изданий в мягкой обложке. Я открыл одну и увидел ряды цифр, строка за строкой. Было несколько книг на русском языке, кириллица здесь выглядела странно. Также был небольшой кожаный блокнот, который я просмотрел. Первая короткая запись датирована 1959 годом, а последняя — 1981 годом. Почерк был кириллическим, плотным и почти неразборчивым.
Возможно, это была пыль или мерцающий свет, но у меня начала пульсировать сильная головная боль у основания черепа. Слева, прислонившись к стене, стоял большой каркас для рюкзака с ремнем, который, казалось, был предназначен для переноски тяжелых грузов, а рядом с каркасом — четыре деревянных ящика, примерно 60 см в глубину, 90 см в ширину и 150 см в длину. Крышки не были прибиты гвоздями; на них были застежки, позволявшие быстро открывать ящики. Я примерно представлял, что найду, открыв первый ящик.
Там, в сухом и потрескавшемся пенопластовом корпусе, лежала длинная темно-зеленая металлическая трубка с ручкой, расположенной примерно на трети длины одного конца. Также там находился прицельный механизм, несколько других мелочей и снаряд с стабилизаторами длиной около тридцати дюймов. Трубку украшали надписи кириллицей.
Я закрыл крышку.
И именно скрип пола спас меня.
—
Я резко развернулся, пригнув голову и подняв левое плечо, когда Лен Моловски ворвался в комнату, размахивая топором. Лезвие отскочило от моего поднятого плеча, вонзилось в левое ухо и ударилось о стену. Лен что-то неразборчиво кричал, и я отступил назад, споткнувшись о кухонный стул и упав плашмя на пол сарая. С торжествующим воплем он сделал три шага ко мне, высоко подняв топор, сверкнув глазами, покраснев и скривив рот от гнева, и к тому времени я уже в панике зарылся под пальто и вытащил свой 9-миллиметровый пистолет.
Я направил топор на него, крепко сжимая его обеими руками в разрешенном для стрельбы хвате, и резко взвел курок. Щелчок, казалось, эхом разнесся по крошечной комнате, и он замер, топор завис в воздухе, представляя собой портрет разочарованного лесоруба.
Мой голос был спокойнее, чем я мог себе представить. «Сейчас я истекаю кровью, Лен, а когда я истекаю кровью, я начинаю расстраиваться, а когда я расстраиваюсь, у меня начинает дрожать указательный палец. Так что выбрось топор в сарай, и я больше не буду расстраиваться. Понял?»
Он постоял там всего мгновение, тяжело дыша и задыхаясь, лицо все еще было красным. Затем он бросил топор, который с лязгом ударился о трактор John Deere, и сказал: «Вы вторгаетесь на мою территорию. Вы на моей земле. Убирайтесь отсюда, пока я не вызвал полицию».
«Конечно, — сказал я. — Звучит как хорошая идея. А когда ты им расскажешь о нарушителе в твоем сарае, я расскажу им о советском военном офицере Леониде Маленкове, которому принадлежит этот сарай с зенитными ракетами и прочими «прелестями», и который находится в этой стране нелегально уже около сорока лет. Хочешь угадать, кто их больше заинтересует?»
Его взгляд метнулся ко мне, а затем к топору, и я понял, что он сожалеет о том, что выбросил его. Потом он рухнул. Его лицо побледнело, плечи опустились, и он кивнул – резким, едва заметным движением.
«Итак, вы пришли», — сказал он. «ЦРУ? ФБР? Как вас зовут? Что вам нужно?»
Я указал на кухонный стул. «Меня зовут Оуэн. Садись на этот стул. А потом поговорим. И пожалуйста, не оскорбляй меня, думая, что я работаю в одном из этих агентств. Сейчас я независимый подрядчик, и я в особенно раздражительном настроении».
—
Через пару минут я небрежно привязал платок к левому уху, которое ужасно пульсировало и болело, но зато позволяло мне сосредоточиться. Лен сидел на стуле, сложив толстые руки на коленях. Я сел на стол рядом с рацией, осторожно поджав ноги, и держал свой 9-миллиметровый пистолет направленным в его сторону.
«Бомбардировочный разрыв, верно?» — спросил я.
Он посмотрел на меня, нахмурив брови, не моргая. «Я не понимаю, что вы имеете в виду».
«Слушай, всё пройдёт намного проще, если мы не будем играть в игры, Лен. Я знаю твоё прошлое, твоё настоящее имя». Я махнул пистолетом в сторону холма, на который забрался ранее. «У тебя полдюжины ручных зенитных ракет — они выглядят как экспериментальная версия SA-7 Grail, верно? И ты живёшь по соседству с базой Стратегического командования ВВС, которая, как говорят, битком набита бомбардировщиками B-52, вооружёнными ядерным оружием, и ждёшь, когда приказ взлететь и отправиться за Полярный круг, чтобы сжечь твою родину».
Я покачал пистолетом из стороны в сторону.
«Глубокое прикрытие, верно? Вы и, вероятно, пара десятков ваших товарищей обосновались недалеко от баз ВВС в США, возможно, даже в Великобритании, Турции и других местах. Вы ждете приказа, и когда приказ приходит, и когда эти B-52 начинают катиться по взлетно-посадочным полосам во время тревоги, вы готовы к ним. После пары зенитных ракет повсюду горящие обломки B-52. Вы и ваши товарищи справились с ситуацией прямо здесь, на заднем дворе противника».
Лен молчал, но слегка пошевелил головой, словно кивая. «Разрыв в бомбардировочной авиации», — сказал я. «В пятидесятые и начале шестидесятых годов США считали, что у вас больше и лучше бомбардировщиков, чем у нас. И знаете что? Разрыв в бомбардировочной авиации действительно был, но с другой стороны. У нас были более крупные и лучшие бомбардировщики, и ваши лидеры, должно быть, испугались. Они, должно быть, искали что-то, что могло бы склонить чашу весов в их пользу. Что-то быстрое, грязное и дешевое. И они нашли вас, верно?»
Быстрый, почти смущенный кивок, а затем он быстро заговорил, словно наконец-то обрадовался возможности рассказать кому-то о том, что он сделал. «Да. Мы были молоды, преданы своему делу, все добровольцы. Нам сказали, что это будет долгая и опасная миссия. Но мы сделали то, что должны были сделать. Вы окружили нас базами, вашими силами НАТО, вашими ракетами. Ваши генералы хвастались тем, что уничтожат нас за две недели».
Он скрестил руки и уставился на дальнюю стену. «Нас обязали хранить тайну и отвезли в отдаленный район в Советской Азии, недалеко от Алма-Аты. Нас обучали и переобучали стрельбе из ракет. Сначала мы стреляли ими в воздух, потом по беспилотникам, а затем…»
Он поднял на меня взгляд. «Трудно сказать сейчас, даже спустя годы. В конце концов, мы обстреливали ими самолеты, пилотируемые настоящими пилотами. Американскими пилотами, захваченными во время Корейской войны несколькими годами ранее. Им сказали, что если они смогут управлять этими реактивными самолетами и выжить, то смогут вернуться домой».
Пожимает плечами. «Конечно, никто этого не делал».
Я дотронулась до окровавленного платка на ухе. «Конечно. И поэтому тебя отправили сюда ждать. И ждать еще. Каково это было?»
«Я жил как фермер в штате Мэн, каждый день ненавидя это место и его жителей. Фу. Никакой культуры, никакого чувства семьи, никакой настоящей жизни. Просто кое-как выживаю на этой убогой земле и плевать на соседей».
«Почему ты не пошёл домой?»
«Домой», — сказал он, исказив лицо так, словно само это слово было для него неприятным. «Во-первых, у меня нет денег на такую поездку». Он поднял на меня взгляд, сжав кулаки. «И какой же дом меня ждет? Эти тупые ублюдки! Они все бросили. Все до единого! И без боя».
«Вы скучаете по старому Советскому Союзу?» — спросил я.
Лен испепеляющим взглядом посмотрел на меня. «Что ты думаешь, дурак? Когда-то мы были самой могущественной империей в мире. Мы начинали с нуля, с абсолютного нуля. Отсталая крестьянская страна, расчлененная войной, и менее чем за десятилетие мы заставили дрожать тебя и твоих союзников. Мы что-то значили. Мы были могущественны, мы шествовали по мировой арене, а теперь…» Он едва сдержал слова. «Потом мы все это бросили, и ради чего? У нас пьяный клоун в качестве президента. У нас проститутки на Красной площади и мафия, правящая нашими городами, и это то, что мы имеем, покидая этот век».
Я оглядел старое оборудование и радио и спросил: «Как давно у вас не было связи с домом? Пять лет? Десять?»
Пожимает плечами. «Похоже на правду».
«На случай, если вы не заметили, целевая авиабаза закрыта уже несколько лет», — сказал я. «А страны, на которую вы работали, даже не существует. Деньги есть. Почему, черт возьми, вы не собрали вещи и не уехали?»
Он скрестил руки на груди, выпятил подбородок.
«Потому что я советский солдат. Я выполняю приказы. А мой приказ — оставаться здесь и следить за этой базой. Я не могу предсказать будущее. Старые коммунисты могут вернуться к власти. Эта авиабаза может снова использоваться вашими ВВС. Я не трус и не уклоняюсь от своего долга. Я остаюсь здесь и выполняю приказы».
Я покачал головой. «Знаешь, я только что познакомился с одним парнем, с которым тебе стоит поговорить. Вы бы, наверное, поладили. Старые солдаты из старых империй, всё ещё сражающиеся посреди обломков и мусора».
«А ты разве не старый солдат?»
«Когда-то я был таким, но многое изменилось».
«Тогда зачем вы здесь? Чтобы арестовать меня? Чтобы привести меня к своим начальникам?»
Я опустил пистолет, направив его в его сторону. «Видишь ли, в этом-то и проблема. Меня послали сюда, чтобы убить тебя».
И после этого я дважды нажал на курок своего 9-мм пистолета.
—
Вернувшись домой и измученный после ночей и дней, проведенных в лесах штата Мэн, я проспал. Разгрузив новую одежду и игрушки, которые купил по дороге в Кардифф, я поднялся в свой маленький кабинет на втором этаже и, вспомнив некоторые вещи, которым меня научил Эрик, немного поискал информацию в бескрайних просторах всемирной паутины.
Мистер Смит сдержал своё слово и приехал на следующий день. Я наблюдал из своего кабинета на втором этаже, в окружении своих новых игрушек, как тёмно-синий LTD подъехал по грунтовой подъездной дорожке, и двое мужчин направились к дому. Старый хозяин и новый хозяин. Они не сильно отличались друг от друга.
Я дождался стука в дверь, прежде чем закончить дела и спуститься на кухню. В дверях стояли специальный агент Кэмерон и мистер Смит: агент ФБР выглядел так, будто собирался к стоматологу, а правительственный чиновник широко улыбался.
«Неужели мне выпала честь встретиться сегодня с вами обоими?» — спросил я.
Кэмерон сказал: «Я подожду на ступеньках».
Он осторожно сел на каменные ступеньки, ведущие к моему дому, когда Смит вошел в кухню. Мы сели за стол, и я сказал: «Сегодня утром придет кто-то откачать содержимое моего септика, и я бы предпочел потратить время на осмотр септика, чем на вас, мистер Смит, поэтому давайте поскорее закончим».
Он самодовольно улыбнулся. «Вы хорошо справились. Очень хорошо».
Я изобразил удивление.
«Слежка. Вы за мной наблюдали».
Радостный кивок. «Так и было».
«Ваши родители молодцы. Ничего не заметили».
«Они лучшие».
«И что они заметили?» — спросил я.
Смит откинулся на кухонном стуле, старая древесина заскрипела под давлением. «Они видели, как хорошо вы себя вели, три дня ведя наблюдение за территорией. Они видели, как цель вернулась рано, и слышали два выстрела. Затем они видели, как вы подъехали на пикапе цели к сараю, запихнули его в старый мешок с кормом в кузов и уехали около полуночи. На мосту через реку Куибанк вы выгрузили свой груз, вернулись на территорию. Затем уехали. Наша команда вошла, проверила пулевые отверстия в стене и кровь на полу. Мы также нашли доказательства связи цели с советской военной разведкой. Как я уже сказал, отлично справились. Там даже была машинописная записка для почтальона с просьбой позаботиться о собаке. Ты старый и добряк, Оуэн».
Я крепко держал руки на столе. «Значит, я хорошо поработал для вас и ваших правительственных друзей, убив старика, который больше не представляет угрозы для этой страны?»
глухим стуком опустился .
«Оуэн, в нашем небольшом агентстве мы решаем, кто представляет угрозу, а кто нет. А затем решаем, что делать. И в этом случае ты сделал именно то, что мы просили, убив того старика. Отлично».
«Правда?» — спросил я.
«Вполне неплохо. Более того, мы можем продлить наше небольшое соглашение с вами и поручить вам выполнение нескольких других… необычных задач».
Мой голос был ровным. «Иными словами, вы хотите нанять убийцу».
«Если говорить прямо».
Я опустила взгляд на стол и медленно покачала головой. «Извините. Я плохо себя чувствую, и мне нужно в туалет». Я подняла глаза и сказала: «На пенсии иногда организм подводит».
Он махнул рукой в воздухе. «Конечно. Иди. Поговорим через несколько минут».
Я встал из-за кухонного стола и поднялся наверх. Через десять минут я спустил воду в унитазе и подошел к лестнице. «Смит!» — крикнул я вниз. «Поднимись сюда на минутку, пожалуйста».
Я зашёл в свой кабинет и рылся в шкафу, когда он вошёл и посмотрел на мои книжные полки и мой скромный компьютер, напевающий что-то себе под нос. Я вышел из шкафа со своим 9-миллиметровым пистолетом и одним резким движением вставил ствол ему в левое ухо.
«Эй!» — сказал он, подняв руки. Свободной рукой я приложила палец к губам.
«Тише», — сказал я. «Подойди сюда и сядь. Правильно, перед компьютером».
Мы двигались медленно, и я старался сосредоточиться, потому что чувствовал от него что-то, свернувшуюся в клубок энергию, словно гремучая змея, готовая к нападению. Я сказал: «Меньше чем через пять минут, Смит, ты будешь свободен, но если попытаешься что-нибудь предпринять, хоть что-нибудь, я тебе голову снесу. Понял?»
«Вам будет очень плохо», — сказал он, больше не улыбаясь.
«Вряд ли», — сказал я. «Не думаю, что специальный агент Кэмерон сильно по вам скучал бы, а в этом округе мне пришлось бы объяснять полиции, соседям и паре адвокатов, как я оказался в ситуации, когда застрелил нарушителя в своем доме. Возможно, мне бы и пожалели, но меньше чем через месяц все вернулось бы на круги своя, разве что коммивояжеры бы не осмелились спуститься по этой подъездной дорожке. Присаживайтесь».
Он так и сделал, тяжело опустившись в кресло. Я чуть сильнее приставил пистолет к его уху для пущей убедительности и сказал: «Возьми мышку и дважды щёлкни по маленькой иконке в верхнем левом углу».
Смит так и сделал, и от удара пистолетом по его голове я почувствовал, как его тело напряглось. «Что это, черт возьми?» — потребовал он, его голос был чуть выше напряженного шепота.
«О, я очень горжусь этим», — сказал я.
«Это моя самая первая веб-страница. Видите этот симпатичный заголовок о правительственном заговоре с целью убийства старых советских чиновников? Довольно броский, не правда ли? А прямо под ним — полдюжины маленьких фотографий вас, Смит, когда вы приходили ко мне домой некоторое время назад. Цифровые фотоаппараты — это удивительно, не так ли? Фотографии можно обрабатывать и скачивать мгновенно. И вы удивитесь, что можно сделать с микрофоном, длинным проводом и кассетным магнитофоном. Видите эти маленькие значки динамиков внизу? Дважды щелкните по левому, пожалуйста».
Его рука неохотно двинулась, и после тихого щелчка мыши из двух динамиков моего компьютера раздался голос Смита: «Оуэн, в нашем небольшом агентстве мы решаем, кто представляет угрозу, а кто нет. А затем решаем, что делать. И в этом случае ты сделал в точности то, что мы просили, убив того старика. Очень хорошо».
Я глубоко вздохнула, почувствовав этот опьяняющий прилив эмоций от того, что ставишь на кон всё против опасного врага. «Повторю то, что ты сказал при нашей первой встрече: время идёт. У тебя нет времени на споры. Эта страница активна. Я разместила сообщения в десятке интернет-групп, приглашая их посетить мою веб-страницу. И каждая секунда твоих споров, каждая секунда твоих попыток выкрутиться из ситуации, означает, что десятки, сотни и тысячи посетителей увидят твоё прекрасное лицо и услышат твои проникновенные слова. Думаешь, твои начальники будут впечатлены в следующий раз, когда будут проводить оценку твоей работы?»
«Чего ты хочешь?» — спросил он, и, когда его плечи поникли, я понял, что победил.
«Я закрываю веб-страницу, вы уходите отсюда и больше никогда не возвращаетесь, и никто из ваших друзей больше меня не беспокоит. Согласны?»
«Согласен», — сказал он с таким же энтузиазмом, как человек, соглашающийся удалить ноготь на ноге с помощью стамески.
«О, — сказал я. — И ещё кое-что. Перестаньте беспокоить специального агента Кэмерона. Он мне не друг, но я к нему привык».
Я вытащил пистолет из его уха и отступил назад. Он поднялся, лицо его было покрыто пятнами, кулаки сжаты. «Согласен».
Я подошёл к компьютеру, дважды щёлкнул по этой ссылке, скачал это, и через мгновение экран погас.
Смит сказал: «Ты ублюдок».
Я улыбнулась. «Это самое приятное, что ты когда-либо мне говорил».
—
На улице, когда Смит, тяжело ступая, направился к припаркованному LTD, я сказал Кэмерону: «Уделите мне минутку, агент Кэмерон».
Он посмотрел на меня усталыми глазами, и впервые с тех пор, как он впервые пришел проведать меня, мне стало его жаль.
«Да? Что тебе нужно?»
Мне хотелось усадить его на своей кухне и поговорить с ним, узнать, что он видел мысленным взором, какие воспоминания у него остались о том ужасном времени в Уэйко и о том, что произошло, что привело к поджогу десятков людей, поджогам, унесшим жизни сотен других, и узнать, как он выживал день за днем.
Но я сказал: «Ты мне должен».
Медленный кивок. «Возможно, вы правы. Что вы имеете в виду?»
Я ему сказал. Он на мгновение задумался и наклонил голову.
«Договорились», — сказал он.
Звуковой сигнал LTD прозвучал дважды, Смит наклонился и начал сильно стучать по рулю, а Кэмерон, выдавив из себя слабую улыбку, отошел.
«Я вам не завидую, что вам придётся ехать обратно», — крикнул я.
«На самом деле, я с нетерпением жду этого», — сказал он.
—
Два дня спустя я ехала на север, Мириам ехала рядом, держа меня за руку. Она сказала: «Я знаю, что Эрик достаточно взрослый, чтобы сегодня вечером самому закрыть магазин, но, черт возьми, мне не нравится, когда меня держат в неведении».
«Через несколько минут все прояснится», — сказал я, легко управляя машиной одной рукой. «У меня есть секретный план, дорогая».
— Правда? — спросила она, в её глазах мелькнула игривая игривость. — И что же это?
Я сжала её руку. «Если бы я тебе рассказала, это уже не было бы секретом, правда?»
Она покачала головой, пробормотала «ты» и посмотрела в окно.
Но она не отпустила руку. Спустя некоторое время я свернул направо на парковку небольшого аэропорта. На знакомой вывеске было написано « Летающая служба Бесстрашной Ферн» . Она удивленно посмотрела на меня. «Что мы здесь делаем?»
«Скоро сами увидите», — сказал я.
Мы вышли из моего грузовика, и я снова взяла ее за руку, когда мы обходили небольшой ангар. Там ждала «Сессна», двигатель урчал, пропеллер вращался, а бородатый мужчина, стоявший под крылом, кивнул мне, и я кивнула в ответ. Мириам попыталась что-то сказать, но я сделала вид, что шум двигателя слишком громкий. Через несколько минут, сидя на заднем сиденье, в наушниках и с пристегнутыми ремнями безопасности, мы были в воздухе, за штурвалом сидел бородатый мужчина.
«Оуэн», — сказала она мне, ее голос, прерываемый помехами, разносился по внутренней связи. — «Что всё это значит?»
Я осторожно протянул руку и взял ее за руку. «Это значит многое. Это значит, что сегодня вечером мы с тобой поедем в Портленд, поужинаем и посмотрим мюзикл. А еще мы проведем ночь в прекрасном отеле типа «постель и завтрак» недалеко от гавани».
Наслаждаясь новым соглашением с Кэмероном, я добавил: «Почему бы нам не устраивать себе поездки хотя бы раз в месяц? И ты можешь назвать это место».
Она кивнула, несколько раз энергично моргнула, а затем посмотрела в боковое окно. Она держала меня за руку всю дорогу до самой посадки.
—
Несколько ночей спустя я сидел в своем пикапе с работающим на холостом ходу двигателем. Рядом со мной, с небольшим рюкзаком на коленях, сидел Лен Моловский — или Леонид Маленков, если хотите.
«У меня до сих пор звенит в ушах после того, как ты в меня стрелял», — сказал он, глядя на сарай, где он прожил на чердаке на втором этаже почти неделю.
«Вы фермер. Слышали когда-нибудь пословицу о том, как фермеру удается заставить мула слушаться?»
Даже в затемненной кабине грузовика я мог видеть, что он ухмыляется. «Да, бил. А ты ударь его по голове деревянной доской».
«Так что считай эти выстрелы двумя ударами по голове, Лен. Мне нужно было дать тебе понять, что тебя заметили, и что следующий парень, который приедет на твою ферму, не будет таким внимательным и обаятельным, как я. Честно говоря, все эти разговоры о том, как быть хорошим советским солдатом, были немного скучными».
Мужчина вздохнул. «Возможно, вы правы. Но после десятилетий хранения такой тайны мне нужно было говорить и говорить, и мне нужно было убедить вас и себя в том, что я поступил правильно. Мне нужно было понять, что эти годы имели смысл. Что они не были потрачены впустую».
«Получилось?»
Ещё один вздох. «Нет, я так не думаю. Когда ты размазал свою кровь по полу, велел мне притвориться мертвым, чтобы ты мог положить меня в грузовик в мешке с кормом, и когда ты бросил своё походное снаряжение в другой мешок с кормом и выбросил его в реку, я был унижен. Человек, который должен был быть моим врагом, пытался мне помочь. Зачем ты это сделал?»
Я потер руль. «Это была долгая война, холодная война. Должен был ей прийти конец, последние два старых солдата должны были прийти к взаимопониманию. Это просто логично. Больше ничего не могу сказать».
Я полез в карман пальто, вытащил толстый конверт и передал его. «Вот. Внутри приличная сумма денег. Верни мне деньги, когда сможешь. Примерно в полумиле отсюда, по этой дороге, находится центр города. Там есть автовокзал Greyhound, автобусы до Портленда отправляются через час. Оттуда… ну, ты можешь поехать куда хочешь. Но на твоем месте я бы, наверное, отправился в Нью-Йорк. В место под названием Брайтон-Бич. Там живет много русских эмигрантов. Возможно, ты найдешь способ вернуться домой, если спросишь нужных людей».
«Эти деньги — это благотворительность, и я не могу…»
«Да заткнись. Ты по-прежнему под прицелом, и в наших общих интересах, чтобы ты убирался отсюда к черту. Понятно? А теперь убирайся. Пока не опоздал на автобус».
Лен подождал немного, а затем конверт зашуршал, когда он упаковывал его в рюкзак. Он протянул мне руку. «Я никогда не забываю. До свидания ».
« Сделай и тебе свидания».
Он вышел из грузовика, чужак в чужой стране, и я смотрел, как он идет по дороге с рюкзаком за спиной. Я думал о том, что его ждет впереди. Тяжелая поездка на автобусе до Портленда. Затем еще одна долгая поездка в Нью-Йорк, в город, полный незнакомцев. А потом… кто знает. Возможно, он попытается заработать на жизнь вместе с остальными эмигрантами в этом переполненном городе. Возможно, он вернется домой, попытается приспособиться к родине, которая так сильно изменилась. Казалось неизбежным, что он столкнется с бедностью и одиночеством, и никому не будет дела до того, куда он идет и где остается.
Я завел свой грузовик и поехал домой.
Боже, как я ему завидовала.
КОНДОР В СКОПИЛАХ
ДЖЕЙМС ГРЕЙДИ
После окончания Университета Монтаны со степенью в области журналистики Джеймс Грейди (1949–), уже интересовавшийся политикой, посетил несколько съездов штата, а затем отправился в Вашингтон, округ Колумбия, чтобы работать в аппарате сенатора от Монтаны Ли Меткалфа. Затем он работал журналистом, наиболее значимым из которых была работа в качестве журналиста-расследователя, занимавшегося разоблачениями, у обозревателя Джека Андерсона в течение четырех лет. Живя на Капитолийском холме, «были посеяны семена Кондора», — сказал он в одном из интервью.
Отсылка, конечно же, шла к его самому известному роману « Шесть дней Кондора» (1974) и персонажу, ставшему центральным персонажем культовой книги и фильма 1975 года, снятого по её мотивам, « Три дня Кондора». Режиссёром фильма был Сидни Поллак, а главные роли исполнили Роберт Редфорд, Фэй Данауэй, Клифф Робертсон и Макс фон Сюдов.
В основу романа Грейди легли две идеи. Его обычный пешеходный маршрут в Вашингтоне проходил мимо таунхауса, на фасаде которого висела табличка, звучавшая для него неправдоподобно: Американская историческая ассоциация. В детстве он посмотрел сотни фильмов в стиле нуар, и его также преследовала мрачная мысль: что, если я вернусь с обеда и обнаружу, что все в моем кабинете убиты? Он объединил эти две идеи; весь секретный отдел ЦРУ, расположенный в таунхаусе, был уничтожен, пока Кондор был на обеденном перерыве, и в итоге получился роман-погоня, когда убийцы понимают, что ему удалось избежать резни.
«Шесть дней Кондора» , помимо того, что является исключительным и знаменитым триллером, также имеет историческое значение как первое крупное американское произведение, в котором собственное агентство безопасности страны изображено как злодей.
В романе Грейди «Кондор» — это общее кодовое обозначение, присвоенное нескольким разным персонажам. Молодой человек в его первом романе, похоже, не тот же самый, что и в настоящем рассказе, который тоже молод, но теперь является главным героем истории, действие которой происходит более чем через четыре десятилетия.
Рассказ «Кондор на полках» был первоначально опубликован в серии «Библиомистерии» книжного магазина «Таинственный книжный магазин» (Нью-Йорк, «Таинственный книжный магазин», 2015); впервые он был включен в сборник «Кондор: Короткие заметки» (Нью-Йорк, «Таинственное издательство», 2019).
КОНДОР В СКОПИЛАХ
ДЖЕЙМС ГРЕЙДИ
«Вы доставляете неприятности?» — спросил мужчина в синем костюме в тонкую полоску, сидящий за своим столом в Вашингтоне в понедельник утром в марте, во втором десятилетии первой войны Америки в Афганистане.
«Будем надеяться, что нет», — ответил седовласый мужчина, сидевший в кресле для посетителей.
Они стояли лицом к лицу в роскошном кабинете директора специальных проектов (DOSP) Библиотеки Конгресса (LOC). Стены были заполнены книжными полками из красного дерева.
Сотрудник DOSP нервно теребил перьевую ручку.
«Смотри, как я воткну эту ручку тебе в глаз» , — подумал его седовласый посетитель.
Подобные обыденные мысли нисколько не беспокоили седовласого мужчину в синем спортивном пиджаке, новой бордовой рубашке и поношенных черных джинсах.
Его беспокоило ощущение, будто он оказался в ловушке в сером туманном туннеле оцепенения.
Должно быть, это новая таблетка , зеленая таблетка, которую ему дали, когда везли его от штаб-квартиры ЦРУ по шоссе Джорджа Вашингтона, по тому самому маршруту, по которому летели угонщики самолетов 11 сентября, врезавшиеся в Пентагон.
Автомобиль ЦРУ перевез его через Потомак. Мимо мемориала Линкольна. Вверх по «Холму», мимо трех мраморных крепостей, служивших палатой представителей Конгресса, где в 1975 году он выследил шпиона из Южной Кореи, союзника США, который работал под прикрытием, внедряясь в Америку под видом члена мессианского корейского культа, который предоставлял последних сторонников президенту Никсону, подвергнутому импичменту.
его седовласого коллегу в Библиотеку Конгресса.
Его начальник из Департамента государственной безопасности сказал ему: «Мне всё равно, насколько вы «секретны». Выполняйте свою работу и не создавайте проблем, иначе вы ответите передо мной».
Сотрудник DOSP положил перьевую ручку на стол.
Положил руки на клавиатуру: «Как тебя зовут?»
«Вин», — сказал седовласый незнакомец.
"Фамилия?"
Вин солгал ему.
Сотрудник Департамента социальных служб напечатал это на компьютере. Принтер тихонько печатал на тёплых бумажных бланках. Он подписал все необходимые строки перьевой ручкой.
«Ну же, — сказал он Вину, бросив на стол эту устаревшую письменную технику прошлого века. — Давай доставим тебя в твою нору».
Он направился к двери кабинета, отделанной красным деревом.
Я не видел, как его ручка исчезла в руке Вина.
Дверь из красного дерева распахнулась, когда двадцатилетняя секретарша зевнула, не обращая внимания на пистолет под весенней курткой своей гостьи Эммы. Эмма встала, когда дверь открылась, уверенная, что ей не придётся применять оружие, но готовая схватить его, не в силах пожать руку, как бы давно это ни происходило .
Департамент государственной службы организовал эти беспорядки , переведя сотрудников другого ведомства через два соединенных туннелями библиотечных здания размером с городской квартал к подвалу, обшитому желтыми шлакоблоками, и к зеленой металлической двери с кодовым замком, которую охраняла женщина средних лет смуглой внешности.
«Это мисс Дойл, — сказал представитель Департамента государственной службы Вину. — Одна из наших. Она с оптимальными результатами выполняет только что порученные вам функции, а также превосходно справляется со всей остальной работой».
Женщина-коричневая птица сказала Вину: «Зовите меня Фрэн».
Фрэн подняла пластиковое ламинированное удостоверение сотрудника библиотеки, висевшее на шнурке у нее на шее. «Мы воспользуемся моим, чтобы зарегистрироваться».
Она провела своей идентификационной картой через замок. Нажала на экран клавиатуры.
«Теперь введите свой пароль», — сказала Фрэн.
«Во-первых, — сказала Эмма из ЦРУ сотрудникам библиотеки , — вы двое: пожалуйста, встаньте ко мне лицом».
Сотрудники Департамента полиции и Фрэн повернулись спиной к мужчине у зеленой металлической двери.
Вин набрал шесть букв на клавиатуре. Нажал ENTER.
Зелёная металлическая дверь щёлкнула. Пусть он её откроет.
В продуваемом влагой помещении стоял бледный свет. Напротив открытой двери стоял стандартный металлический стол 1984 года выпуска, выданный правительством. Почти такой же старый компьютерный монитор занимал место за столом перед креслом на колесиках. У задней стены были сложены грубые сосновые ящики, достаточно большие, чтобы вместить спящего ребенка.
Как гробы.
«Пустые ящики ввозятся, — сказала Фрэн, — полные ящики вывозятся. Их забирают и оставляют в коридоре. Ваша задача — доставить их туда и обратно. Используйте эту платформу-тележку».
Она открыла на компьютере электронную таблицу, в которой были указаны количество доставленных, заполненных и вывезенных ящиков: идеально сбалансированные цифры.
«Отдел технического обслуживания занимается вводом данных, за исключением случаев, когда нужно зарегистрировать уведомление о вывозе. Они оставляют инвентаризационную ведомость снаружи, в коридоре», — Фрэн указала на кучу картонных коробок. «С закрывающихся военных баз. Посольств. И других… охраняемых объектов».
«Распакуйте книги, — сказала Фрэн. — Проверьте их на предмет нарушений безопасности. Например, не забыл ли какой-нибудь офицер ВВС в одной из наших ракетных шахт спрятать какой-нибудь секретный план в книге из библиотеки базы. Или не написал ли он секретные заметки, которые ему не следовало писать».
Вин сказал: «Какая разница? Книги все равно сожгешь».
« Измельчите их в пульпу», — заявили в Департаменте санитарии и гигиены. «Мы соблюдаем правила переработки отходов».
Сотрудница ЦРУ Эмма сказала: «Вин, это одна из тех работ, где нужны глаза, которую необходимо выполнить в любой момент ».
«Конечно, — сказал Вин. — И вы будете точно знать, где я нахожусь, пока я это делаю».
Представитель Департамента социальных служб резко заявил: «Просто делайте все правильно. Книги кладут в ящики, ящики вывозят, книги перерабатывают в целлюлозу».
Вин сказал: «За исключением тех, кого мы спасаем».
« В ваши должностные обязанности не входит работа спасателя », — заявили в Департаменте социальных служб. «Вы можете отправлять в хранилище не более одной тележки материалов в неделю . Вы занимаетесь только обработкой художественной литературы».
Сотрудник отдела кадров посмотрел на часы. «На вашем столе лежит папка с документами нового сотрудника. Мы ее распечатали. Ваш компьютер не подключен к принтеру и интернету».
«Политика безопасности, — сказала Эмма из ЦРУ. — Не только для вас».
«Правда?» — улыбка сотрудника DOSP изогнулась, словно ятаган. — «Что ж, как и настаивало ваше ведомство, это единственный библиотечный компьютер, который принимает его код доступа. Немного изолирует, я думаю, но пока это политика безопасности , а не личная инициатива » .
Он и бурая птица Фрэн спустились по подземному желтому коридору.
Вин стоял у стального стола.
Эмма стояла у двери. Осмотрела своего испытуемого, подлежащего повторной интернализации. «Вы в порядке?»
«Эта зелёная таблетка свела на нет всё, что означает «ОК».»
«Я сообщу об этом, но послушайте : вы ведь всего лишь недавно покинули учреждение в штате Мэн…»
«Психиатрическая лечебница», — перебил он. «Секретная психиатрическая лечебница ЦРУ».
«Дайте себе передышку. Вас отпустили всего одиннадцать дней назад, и после того, что случилось в Нью-Джерси, когда вас везли сюда…»
«Слушай, — сказала она, — это твоя новая работа, первый день. Поздний обед. Давай прогуляемся до одного из тех кафе, которые мы видели, когда ты переезжала в свой дом. Помнишь, как добраться домой?»
"У вас есть дети?"
Ее взгляд говорил ему «нет».
«Это как отвести ребенка в детский сад», — сказал Вин. «Идите».
Эмма спросила: «Ты установила кодовое имя для дверного замка?»
«Да, — сказал он. — Кондор».
Его улыбка была проникнута тоской: «От этого никуда не деться».
«Зови меня Вин, зови меня Кондор, по крайней мере, у тебя есть имя. У тебя есть мой номер?»
Он поднял свой устаревший кнопочный телефон, запрограммированный специалистом из Агентства.
Она оставила его одного в той подземной пещере.
Зовите его Вин. Зовите его Кондор.
Уродливый свет. Старый компьютерный блок, похожий на жабу, присел на корточки на сером стальном столе. Куча провисших картонных коробок. Стена позади него, заваленная деревянными ящиками — гробами.
Густой, тяжелый воздух пах… гнилью из подвала, бумагой, камнями, старой изоляцией, картоном, изношенным металлом, паром от отопления. Чувствовался легкий запах нелакированной сосны, из которой были сделаны гробы.
Он, вращаясь на офисном кресле, промчался через всю комнату. Пошатываясь, вернулся к светящемуся монитору настольного компьютера, на котором отображалась электронная таблица с девятью делами — сосновыми гробами — девятью делами, доставленными в этот Центр проверки. Он щелкнул мышкой на мониторе, и на темном экране появилось его отражение, а позади него были сложены семь гробов.
В ящиках по обе стороны от ниши стола поджидала лишь пыль. Инструкция для сотрудников призывала работников библиотеки прятаться в своих нишах во время террористических или психопатических атак. Как во время учений по подготовке к апокалипсису с применением атомной бомбы, когда я был ...
И он вспомнил! Выписанная ЦРУ горстка таблеток, принимаемых ежедневно, действовала не идеально: он, в общем-то, помнил!
Никому не говорите.
Он открыл средний ящик стола. Нашёл три скрепки и одну монетку.
Из бокового кармана синей спортивной куртки он достал украденную перьевую ручку.
Иногда нужно просто делать то, что делаешь, чтобы оставаться собой.
Он спрятал украденную ручку в средний ящик своего письменного стола.
Заметил отражение семи гробов на мониторе.
ЖДАТЬ.
Я что, сошёл с ума?
Да, это была правда, но не ответ.
Он обернулся и пересчитал гробы, сложенные у задней стены: семь.
Открыл электронную таблицу на компьютере, чтобы проверить поставку товара: девять.
Почему отсутствуют два гроба?
Мобильный телефон ЦРУ лежал у него на столе.
Теперь это ваша работа. Нет работы — нет свободы.
Кондор положил мобильный телефон в нагрудный карман рубашки, прижав его к сердцу.
Внезапно ему стало не до этого, потому что именно туда его привезли , словно в товарном вагоне, полном обреченных книг. Он пересчитал гробы: их по-прежнему семь. Вышел за дверь, захлопнув ее со щелчком и выключив свет.
Широкий зал из желтого кирпича уходил вдаль, в темноту слева от него. Справа от него туннель тянулся примерно на тридцать ступеней, пока не разветвлялся у кирпичной стены.
Он повернул налево, выбрав самый длинный путь, который позволял ему оглянуться назад и увидеть, где он был. Каждый шаг он делал, словно паря перед собой, без всякого веса, как учил его Виктор в психиатрической лечебнице: эстетически правильное тайцзицюань плюс техника боевых искусств, которая сбивала с толку ниндзя, подсекающих ногами, и спасала, если пол под вашей обувью исчезал.
Шаги! Идем по этому пересекающемуся туннелю.
Он поспешил на звуки чей-то голоса, чтобы спросить дорогу.
Шаги участились.
Не пугайте никого: покашляйте, чтобы они знали, что вы здесь.
Шаги раздались.
Кондор рванулся вперед, сердце бешено колотилось в груди.
Идите направо — налево не верните , двадцать шагов до следующего разветвления туннелей.
Шум открывающихся раздвижных дверей.
Мчась за угол, обнесенный желтой кирпичной стеной…
Лифт — двери закрываются! Он резко дернул левой рукой в сторону дверей — они распахнулись, и его швырнуло в блестящую металлическую клетку.
КУЛАК!
Не задумываясь, осознавая силу десяти тысяч тренировок, он нанес удар правой рукой по руке кулака не для того, чтобы заблокировать удар, а чтобы слиться с этой силой и отвлечь ее от цели.
Кулак принадлежал женщине.
И в тот самый миг, когда она попыталась восстановить потерянное равновесие, ладонь левой руки Кондора резко подбросила ее вверх и назад, так что она отскочила от задней стенки лифта, когда металлические двери закрылись за ним.
Клетка со стоном устремилась к поверхности.
«Оставьте меня в покое!» — закричала она.
«Ты меня ударил!»
Нападавшая сверлила его взглядом сквозь очки в черной оправе. Короткие темные волосы. Тонкая серебряная петля пронзала правый уголок нижней губы. Черное пальто. Руки сжаты вдоль тела, не подняты в болевой позе. У нее хватало смелости сопротивляться, но не хватало навыков.
«Ты загнал меня сюда!» — закричала она. «Не отрицай! Я наконец-то тебя поймала! Прекрати! Ты все время смотришь на меня! Делаешь всякое!»
«Я ничего не делаю!»
«Вечно подстерегает. Прячется. Крадется. Наводит порядок на моем столе в читальном зале. ПРЕКРАТИ! Ты этим занимаешься уже несколько недель, в следующий раз я тебя не потерплю…»
— Несколько недель? — перебил он. — Я тут уже несколько недель чем-то занимаюсь ?
Лифт резко остановился.
Двери за Кондором раздвинулись.
Он стоял между пристально смотрящей на него женщиной и единственным выходом из этой клетки.
Двери лифта со свистом захлопнулись.
Клетка с грохотом поднялась вверх.
Он засунул правую руку в спортивную куртку, и она отпустила её, подтвердив, что она не профессиональная убийца. Вытащил свой пропуск в Библиотеку Конгресса и показал ей.
«Сегодня моя первая смена здесь, дата активации. Не могу ли я быть тем, кто тебя преследовал?»
Лифт резко остановился.
Двери за Кондором раздвинулись.
«Ох». Она кивнула в сторону открытых дверей лифта. Он вышел из кабины. Она последовала за ним в коридор с гладкими стенами, когда двери лифта закрылись. « Э-э , извините».
«Нет. Ты сделал всё возможное, чтобы не сожалеть. Умно».
«Почему ты меня преследовал?»
«Я пытаюсь найти выход».
«Это выход», — сказала она и провела его через замок. «Меня зовут Ким».
Он сказал ей, что его зовут Вин.
«Вы, должно быть, думаете, что я сошёл с ума».
«У каждого из нас свой путь через Город Сумасшествия».
Она рассмеялась над тем, что ей показалось шуткой, но не смогла удержаться от радости.
«Я не знаю, что делать, — сказала Ким. — Иногда мне кажется, что я все это себе надумываю. Я чувствую, что кто-то наблюдает за мной, но когда я резко оборачиваюсь, никого нет».
«В китайских боевых искусствах говорят, что глаза имеют вес», — сказал ей Вин.
«Я из Небраски, — сказала она. — Не из Китая».
Ким посмотрела на него, действительно посмотрела на него.
«Наверное, ты замечательный отец», — вздохнула она. «Я скучаю по папе и по дому, хотя жить там я бы не хотела».
«Но зачем здесь жить?»
«Вы шутите? Здесь я могу быть частью того, что люди могут использовать, чтобы сделать мир лучше, жить лучше, стать чем-то большим, чем они были, какими родились».
Она нахмурилась: «Почему вы здесь живете?»
«Я не готов умирать, — сказал он. — Ни здесь, ни где бы то ни было».
«Ты забавный парень, Вин. Не то чтобы смешной в смысле «ха-ха» , но и не в смысле «ой-ой ».»
Они прошли мимо полицейского в синей рубашке у металлодетектора у входа. У полицейского в кобуре был пистолет той марки, которую Вин когда-то знал.
Сразу за пунктом досмотра стояла пластиковая емкость под серьезным, написанным от руки чернилами плакатом:
СТАРЫЕ МОБИЛЬНЫЕ ТЕЛЕФОНЫ НА БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОСТЬ!
Весёлый парень Вин представил себе, как выбрасывает старый кнопочный телефон ЦРУ в тот пластиковый контейнер. Бросив взгляд на дюжину мобильных телефонов, ожидающих благотворительной утилизации, он понял, что это было бы жестоко: его старый кнопочный телефон был настолько немодным и старым, что все остальные телефоны будут над ним издеваться.
На улицу в мартовскую прохладу под голубым небом вышел не его дочь , а Кондор .
Она застегнула черное пальто. «Не могли бы вы оказать мне услугу? Вы новенькая, так что вы не можете быть тем, кто это говорит. Зайдите завтра около полудня ко мне за стол в читальный зал Адамса. Пойдите со мной в мой кабинет. Посмотрите, о чем я говорю, даже если этого там нет».
Стоя на прохладном солнце на улице Капитолийского холма, Кондор услышала эхо из Департамента общественных работ: «Спасение не входит в ваши должностные обязанности».
Иногда нужно просто делать то, что делаешь, чтобы оставаться собой.
«Хорошо», — сказал Кондор.
Ким дала ему свою визитку из LOC, поблагодарила и попрощалась, после чего вышла на улицы Вашингтона, полные людей, направлявшихся куда-то, куда им, судя по всему, было нужно.
«Помнишь, как добраться домой?» — спросила Эмма.
Пройдя одиннадцать минут мимо кирпичного амбара Восточного рынка, где столетие назад Дж. Эдгар Гувер работал разносчиком, Кондор прогуливался мимо прилавков, где продавались свежие фрукты и выдержанный сыр, куски рыбы и красного мяса, цветы. Он встал в очередь к рыночному гриль-бару, купил сэндвич с крабовой котлетой и лимонад, поел за одним из высоких столиков и понаблюдал за потоком покупателей в полдень, домохозяек и нянь, двадцатилетних, которые подрабатывали на ноутбуках, чтобы оплатить бананы и разделанную курицу.
Он жил в узком пятикомнатном таунхаусе из синего кирпича на Одиннадцатой улице, северо-восток, с полутора ванными комнатами. Никто не подкараулил его, когда он вошел в гостиную. Никто не порвал зубную нить, которую он натянул на лестнице, ведущей к кровати, на которой он спал во сне. Плоский телевизор отражал его отражение, когда он плюхнулся на диван, переводя дыхание в этой новой жизни, где ничто, абсолютно ничто не было неправильным.
В 8:57 следующего утра он включил свет в своей рабочей мастерской.
Пересчитал гробы: семь.
Проверил электронную таблицу на компьютере: девять.
Безумие это или нет, но подсчет все равно остается верным.
Иногда безумие — это правильный путь.
По крайней мере, так он говорил себе, когда на рассвете смыл зеленые таблетки в унитаз синего таунхауса. Эмма сообщит о его побочной реакции, так что, вероятно, не будет никакой тревоги второго уровня, если это лекарство не будет обнаружено в следующем анализе мочи Кондора.
Тринадцать других таблеток выстроились на кухонном столе, словно солдаты.
Кондор держал в руках кухонный нож, похожий на тот, что носил легендарный Джим Боуи в Аламо. Он почувствовал, как глубоко погрузился в стойку, согнув руки перед грудью. Нож Боуи вращался, пока обух лезвия не уперся во внутреннюю сторону его правого предплечья, а острое как бритва лезвие не высунулось наружу, словно его этому учили десятилетия назад морской пехотинец из секретной тюрьмы в Нижнем Ист-Сайде Манхэттена.
Кондор выдохнул в своё настоящее, с помощью ножа сбрил порошок с пяти таблеток, прописанных ему для защиты от самого себя, от того, чтобы видеть, чувствовать или думать то, что не является частью официально одобренной разумной реальности. Он сказал себе, что немного неодобренного безумия, возможно, будет разумным решением, потому что, стоя в своём кабинете-пещере на второе утро работы, он не понимал, почему количество одобренных гробов (всё ещё) не соответствует действительности на два.
Он с трудом затащил картонную коробку, полную книг, на коричневую металлическую тележку высотой по пояс, откатил нагруженную тележку к семи пустым гробам и лишился девственности.
Его самая первая книга. Первая книга, которую он вытащил из коробки, доверху набитой книгами, собранными на закрытой американской авиабазе недалеко от города, когда-то опустошенного нацистскими отрядами чистильщиков, а затем разрушенного бомбардировщиками союзников. Первый том, судьбу которого он решил: « Список Адриана Мессенджера» Филипа Макдональда.
Фрэнк Синатра сыграл цыгана в черно-белом фильме.
Это должно было оправдать его сохранение, верно ? Он пролистал роман. Заметил только официальные печати на страницах. Положил этот том на тележку для хранения в архиве.
Вторую книгу спасти было еще проще: потрепанная книга в мягкой обложке. На титульном листе синими чернилами курсивом кто-то из читателей написал: « Никогда не знаешь, где ты на самом деле находишься». Это не выглядело как код и не было секретом, так что никакого нарушения безопасности не было. Это была « Бойня номер пять» Курта Воннегута. Конечно, нужно сохранить ее на тележке.
И так продолжалось. Он нашел туалет возле своей пещеры — поход в него был бы гораздо чаще, если бы там же находил и кофе. Книги, которые он вытаскивал из коробок, он тряс, перелистывал и бегло просматривал, пока тележка Preserve не заполнилась до предела.
Все семь сосновых ящиков были пусты, в них лежали гробы, ожидающие своих погибших.
Невозможно встретиться с Ким, не обрекая себя на повторное прочтение хотя бы одной книги.
Из черного пластикового пакета выпал увесистый роман автора, окончившего известную магистерскую программу по литературе и покорившего сердца критиков. Эта книга наскучила Кондору. Он бросил ее в светлый сосновый гроб. Убедил себя, что просто делает свою работу.
Убрался оттуда.
Он стоял в желтом шлакоблокном коридоре перед запертым кабинетом.
Если бы я был шпионом, у меня были бы карты в мобильном телефоне. У меня был бы план с запасным вариантом и какой-нибудь план, как скрыться . Если бы я был шпионом, агентом, оперативником, чьим-то агентом, моя активность имела бы значение для кого-то, кому я небезразличен, для кого-то, кроме целей , тех, кто пытается меня уничтожить , и противников , никто из которых не должен знать, что я реален, жив и нахожусь у них. Если бы я всё ещё был шпионом, у меня была бы миссия.
Кажется, прошло уже лет 40 с тех пор, как я был просто собой.
Ужасно.
Неудивительно, что я сумасшедший.
На улице, где обычно шел дождь, три замка Библиотеки Конгресса возвышались через открытые улицы от купола Капитолия и колонн Верховного суда, потому что знания, несомненно, жизненно важны для того, как мы создаем законы и вершим правосудие.
И да , величественный замок Джона Адамса в стиле ар-деко, где работал Кондор, просто великолепен: повсюду фрески, бронзовые двери и изображения сов в качестве произведений искусства.
И правда , высокотехнологичный концертный зал имени Джеймса Мэдисона, расположенный в замке Конгресса и возвышающийся через улицу от старейшей крепости Палаты представителей, когда-то едва удерживал свое дорогостоящее здание, специально построенное для нужд Конгресса, от захвата жаждущими власти конгрессменами, которые пытались замаскировать свою попытку завладеть офисными помещениями под финансовую ответственность.
Но на самом деле жемчужиной империи Библиотеки Конгресса с ее полумиллиардным глобальным бюджетом и 3201 сотрудником является здание Библиотеки Конгресса имени Томаса Джефферсона: серые мраморные колонны, возвышающиеся на сотни футов в воздух, где на зеленом металлическом куполе находится медная статуя «Факел знаний», а над замком, полным величественных мраморных лестниц, чудесных фресок и картин, позолоты и темного дерева, люстр, главного читального зала, столь же великолепного, как собор, и повсюду, повсюду , книги, слова мужчин и женщин, написанные на обломках мертвых деревьев.
В подвале замка, в желтых туннелях, Кондор шел под трубами, электропроводами и проводами, мимо запертых дверей и шкафчиков. Он поднялся на первом попавшемся лифте, пока стальная клетка не звенела, оставив его в пещере, полной книг — ряды полок, забитых книгами, книги в коробках в проходах, книги повсюду.
Он бродил среди затхлых стеллажей, книги касались тыльной стороны его ладоней, глаза его затуманивались рядами томов, каждый с номером, каждый с именем, личностью, предназначением. Он обошел один ряд стеллажей и увидел его стоящим там.
Том Джоуд. Потрёпанная шляпа, обветренное худое лицо оклахомца, рубашка без пуговицы, запятнанные штаны, потные ботинки, покрытые пылью от многолетнего пота.
«Где ты был?» — прошептал Кондор.
«Я искал. А вы?»
«Мы пытались», — сказал Кондор.
В проход вышла темнокожая женщина в блузке с разноцветным узором под синим халатом из LOC, увидела только Кондора и спросила: «Вы обращались ко мне?»
Седовласый мужчина отмахнулся от нее улыбкой. «Похоже, я разговаривал сам с собой».
«Сладкая моя, — сказала она, — все с кем-то разговаривают».
Он пошёл, словно знал, что делает и куда идёт, увидел дверь в конце очередного ряда книг и шагнул сквозь неё…
БАМ!
В результате столкновения Кондор ударяется о бедра, сильный удар по нему причиняет боль пальцам ног — Тележка!
Металлическая стальная тележка, нагруженная книгами, врезается в «Кондора», когда его толкают…
Коричневая птица Фрэн. Толкает металлическую тележку, накрытую синим халатом LOC.
«О, Боже мой, мне так жаль!» — прошептала Фрэн, когда Кондор поморщился. — «Я тебя там не видела! Я никого не ожидала!»
Она моргнула, чтобы восстановить равновесие, и снова погрузилась в себя. Ее взгляд пронзил его грудь.
« Вин , не так ли? Почему у тебя нет удостоверения личности? Согласно правилам LOC, удостоверение личности должно быть видно. Департамент полиции будет недоволен».
Она наклонилась ближе: «Я не скажу ему, что мы виделись, если ты тоже не скажешь».
«Конечно», — сказал он. Так и зародился заговор.
«Так лучше». Она поправила синий халат, которым он был прикрыт на тележке с книгами. «В любом случае, его стоит надеть. Если ты покажешь удостоверение личности, ты сможешь пойти куда угодно и делать почти все что угодно. По крайней мере, для своей работы».
Он вытащил свой документ, удостоверяющий личность, из-под невзрачного синего спортивного пиджака, выданного ему специалистом по одеванию из ЦРУ , который одевал американских шпионов. Спросил у нее, как пройти в читальный зал.
«О боже: вы на этаж выше. Над тем читальным залом, в ту сторону, откуда я пришла, находится галерея. Вы её точно не пропустите». Она попыталась привлечь его внимание улыбкой. «Как скоро вы обработаете следующую партию товара?»
«Вы имеете в виду упаковывать книги в гробы, чтобы их переработали в макулатуру? Это всего лишь мой второй день».
«О, боже мой. Вам действительно нужно придерживаться графика и быть в курсе событий. Есть потребности, которые необходимо удовлетворить. У Департамента государственной службы есть свои ожидания».
«Должно быть, это приятно, — сказал Кондор. — Иметь ожидания».
Он поблагодарил её и направился в том направлении, куда она сказала.
Прошёл через дверь с надписью «Галерея».
Эта дверь открывалась в ряд книжных полок, которые были выше его ростом. Он прошел через один из шести узких проходов, ведущих к ограждению над читальным залом с его причудливым карточным каталогом XX века и рабочими столами для исследований.
Отличное место для разведки. Прокрадитесь в любой проход. Чарли Шугар (отдел контрнаблюдения) не будет знать, какой проход вы выберете. Хорошая оптика. Цель должна резко повернуть голову, чтобы посмотреть вверх. Скорее всего, вы заметите это движение вовремя, чтобы сделать полшага назад и скрыться.
Кондор приблизился к ограждению балкона. С каждым шагом его обзор расширялся.
Ким сидела за исследовательским столом, делая заметки на iPad, пока изучала книгу бежевого цвета, изданную еще до того, как человек в защитных очках совершил полет над Китти-Хоук. На Ким был красный кардиган. Черные очки. Серебряная петля для губ. Сияние целеустремленности и сосредоточенности. Она подняла голову, чтобы…
Кондор отступил назад, так что он не мог её видеть, и поэтому она не видела его. Он прошёл за книжные полки и нашёл верхнюю ступеньку винтовой стальной лестницы.
Винтовые стальные лестницы – это просто чудо.
Стальной поручень скользнул сквозь его руку, когда мир, который он видел, повернулся вокруг оси его стремительного спуска. Читальный зал. Исследователи за столами. Ким склонилась над своей работой. Уличный агент по имени Квиллер из романа, который Кондор сохранил, слонялся у картотеки вместе с охотником на кротов в очках по имени Смайли. Лестница спиралью вела Кондора к фреске, кружила вокруг него, но этих двух британцев уже не было, когда он сошел с последней ступеньки.
Ким подзывает его поближе: «Он здесь! Я только что почувствовал, как он смотрит на меня!»
«Это был я».
"Вы уверены?"
«Два тактических варианта», — ответил он. На ее встревоженном лице появилось новое любопытство при виде слов этого седовласого мужчины. «Сохранить статус или инициировать перемены».
«Как именно изменить?»
Кондор почувствовал, как его окутывает прохладное солнце Кабула, и увидел кафе на открытом рынке, где то, что должно было произойти, не случилось. Сказал: «Мы могли бы переехать».
Ким провела его вглубь здания Адамса, в укромный уголок закусочной с торговыми автоматами, стойкой обслуживания и миской яблок. Они купили кофе в огромных бумажных стаканчиках с плотно закрывающимися крышками и сели так, чтобы оба могли смотреть в открытый дверной проем.
«О боже мой, — прошептала Ким. — Это вполне может быть он!»
В закусочную вошел мужчина старше и чуть ниже ее ростом, коренастый, с растрепанными каштановыми волосами и усами, в спортивном пиджаке и начищенных до блеска туфлях.
«Я не знаю его имени», — прошептала Ким. «Кажется, он однажды пытался пригласить меня на свидание! И, может быть, он специально проходит мимо меня! Когда я чувствую на себе взгляды, его там нет, никого нет, но это может быть он, это точно он».
Продавщица налила горячий кофе в белый бумажный стаканчик для «Усатого мужчины». Он сидел за пустым столиком лицом к витрине с йогуртом. Под выбранным им углом стеклянная дверца холодильной витрины отражала размытые изображения Кондор и Ким.
Жизнь, удача или мастерство?
Кондор сказала ей: «Уходи. Иди в свой кабинет. Жди моего звонка».
«А что, если что-нибудь случится?»
«Всегда что-то случается. Не оглядывайся назад».
Ким вышла из закусочной.
Мужчина с усами не последовал за ней.
Зовите его Вин. Зовите его Кондор.
Он большим пальцем отогнул пластиковую крышку своей чашки горячего кофе.
Время замедлилось, когда он вдохнул воздух, стоя на пятках. Выдохнул тонкую струйку. Расставил ноги и бесшумно поднялся от стола, не заскрежетав стулом по кафельному полу.
Кондор вынес перед собой чашку с горячим кофе, откинутую крышку которой торчала из рук, словно пистолет.
Человек с усами был в пяти , четырех , трех шагах от меня, склонив голову над книгой.
Кондор «дернулся» — толкнул чашку кофе, которую держал в руках.
Крышка соскочила с чашки. Горячий кофе выплеснулся и забрызгал Усатого Человека.
Он и незнакомец, который его обрызгал, заскулили, как испуганные собаки. Человек с усами вскочил на ноги и потянулся на помощь пожилому джентльмену , который явно споткнулся.
«Вы в порядке?» — спросил Человек с усами, когда седовласый незнакомец, неподвижно стоя, слегка положив правую руку на ребра над испуганным сердцем Человека с усами.
«Простите!» — солгал Кондор.
« Нет , нет : это, вероятно, моя вина».
Вин моргнул: «Просто сидел и это была твоя вина?»
«Наверное, я переехал и тебя сбил с толку, или что-то в этом роде».
«Или что-то в этом роде». Лицо мужчины совпадало с лицом на удостоверении личности, висящем у него на шее.
Мужчина с усами вытер тёмные пятна на своей книге салфеткой. «Всё в порядке. Это моя книга, а не библиотека».
«Вы приносите свою книгу туда, где можно достать любую книгу в мире?»
«Я не хочу беспокоить отдел тиражирования».
Вин перевернул книгу, чтобы прочитать название.
«Мужчина с усами, не моргнув глазом, позволил этому совершенно незнакомому человеку взять все под свой контроль и сказал: «Ли По — мой самый любимый китайский поэт».
«Интересно, читали ли его в Небраске?»
И тут вспыхнул чей-то миг: «Почему именно Небраска?»
«Почему бы и нет?» — спросил Кондор.
Другой мужчина пожал плечами. «Я из Миссури».
«Есть два типа людей, — сказала Кондор. — Те, кто хочет рассказать свою историю, и те, кто никогда этого не сделает».
"Действительно?"
«Нет, — сказал Вин. — Мы все разные. Я не узнал твоего имени».
«Я Рич Бехтель».
Кондор сказал Человеку с усами/Ричу Бехтелю — то же имя, что и в его удостоверении личности — что он новенький и не знает, как вернуться в свой офис.
«Позвольте мне показать вам», — как раз вовремя вызвался Рич.
Они вышли из закусочной, где влево и вправо тянулись длинные коридоры.
«В любом случае», — сказал Рич седовласому мужчине, имя которого он так и не спросил.
«Выбирайте сами», — сказал Кондор.
«Извините, я работаю в CRS». CRS : Служба исследований Конгресса , которая выполняет свою функцию, как и следует из её названия. «Я привык находить варианты, позволяя кому-то другому принимать решения».
«Это как раз тот случай, когда ты главный», — солгал Кондор.
Он контролировал их темп движения по подземным туннелям. К тому времени, как они добрались до офиса Кондора, тот уже знал, где, по словам Рича , он живет, как долго он находится в Вашингтоне и что он любит кататься на велосипеде. Он также любил свою работу, хотя, будучи руководителем специалистов по охране окружающей среды, «видеть, с чем им приходится иметь дело, может затруднить поддержание хорошего настроения».
«Тяжело ли это вашей жене и детям?» — спросил Кондор.
«Не замужем. Нет семьи». Он пожал плечами. «Она сказала нет » .
«Это тебя злит?»
«Я всё ещё ищу, если вы это имеете в виду. Но я в ярости : как это вообще может работать?»
«Скажи мне сам». Он протянул правую руку. Получил ответный хват с такой силой, которую Рич даже не пытался доказать. «Меня зовут Вин. На всякий случай, можно мне одну из ваших карточек?»
Эта карточка отправилась в нагрудный карман рубашки Вина, где лежала рядом с карточкой Ким, которую Кондор вытащил, как только вошел в свою звукоизолированную пещеру. Он позвонил ей в офис по мобильному телефону.
Услышал щелчок ответившего звонка. Человеческого голоса не было.
Сказал: «Это…»
«Пожалуйста!» — раздался голос Ким: «Пожалуйста, пожалуйста, подойдите сюда, посмотрите, что… Помогите мне! »
Кондор резко захлопнул старый телефон. Схватил со стола карту здания.
Не удержался и пересчитал сложенные друг на друга гробы.
По-прежнему семь там, где должно быть девять.
Время сжато. Размыто. Мчится по туннелям и коридорам. Лестница. Лифт. Ее кабинет в коридоре, полном исследовательских кабинетов. Не пытайся открыть дверь: это еще больше ее напугает. В любом случае, дверь должна быть заперта. Его стук заставил запотеть мутное стекло ее двери.
Ким цокнула замками и открыла дверь, потянулась, чтобы втащить его внутрь, но, проскользнув мимо, лишь пустила воздух, прижавшись спиной к стене и оглядев ее кабинет.
Никакой засады. Окно слишком маленькое для любого ниндзя. На стенах плакаты: репродукция из Национальной галереи с изображением французской сельской местности, фотография Смитсоновского института с голубой шарообразной землей, цветной портрет Мэрилин Монро в полный рост с алыми губами и искренностью в глазах. Компьютер Ким светился. На ее столе стояла черно-белая фотография морского пехотинца, патрулирующего джунгли: Отец? Дедушка? Вьетнам?
«Думала, я в безопасности», — пробормотала Ким. «Все хорошо, ты тут разбираешься со всем этим, а я открыла дверь в кабинет. Она была заперта — клянусь, заперта! Огляделась и… Средний ящик моего стола был приоткрыт. Совсем чуть-чуть».
Белый палец Кима, словно копье, был направлен в широко открытый ящик стола.
Внутри своего плоского деревянного корпуса Кондор увидел:
БЛУДНИЦА
Красная помада размазана, буквы выцарапаны неразборчивым почерком, размером больше его ладони.
Ким прошептал: «Как он сюда попал? Как он это сделал? Разве ты не был с ним?»
«Раньше такого не было. И вас тогда тоже здесь не было».
В ящике стола рядом с граффити лежал тюбик губной помады, отполированный до блеска и без следов отпечатков пальцев. Кондор указал на тюбик: «Твой?»
Она посмотрела ему прямо в глаза. «Иногда я наношу помаду».
«Так что он не принес это и не взял. Но это не имеет значения».
«Посмотрите под помадой, — сказал он. — Там вырезаны буквы. Правила библиотеки запрещают приносить ножи, так что тот, кто это делает, очень серьезно относится к своему оружию».
«Меня сейчас вырвет».
Но она этого не сделала.
«Вызовите полицию», — сказал Кондор.
«И что им сказать? Кто-то, кого я не знаю, не уверен, что это он, каким-то образом проник в мой запертый кабинет и… и сделал это ? Они подумают, что я сошёл с ума!»
«Могло быть и хуже. Вызовите полицию».
«Хорошо, они придут, им будет не всё равно, они будут присматривать за мной, пока не останется ничего, на что у них не будет времени посмотреть, а потом они уйдут, и что потом ? Потом ещё больше всего этого?»
Она покачала головой. «Я аналитический исследователь. Это моя работа. Сначала нам нужно найти больше доказательств, чтобы полиция поняла, что мы не сумасшедшие!»
«Сначала позвоните в полицию. А потом уже проверяйте. Безумие не означает неправильность».
«Что ещё у тебя есть?» — Она окинула взглядом его шрамы.
«Бери всё, что тебе нужно, — сказал он. — Работай там, где я тебя нашёл, в читальном зале, на публике, не в одиночестве. Не знаю, что будет потом, когда ты вернёшься домой».
«Там никогда ничего не казалось неправильным. К тому же у меня есть сосед по комнате».
«То же самое сделала и героиня в фильме «Терминатор »» .
«Жизнь — это не научная фантастика».
«Правда?» — Кондор постучал костяшками пальцев по монитору её компьютера.
Он заставил её сфотографировать Харлотту на мобильный телефон и отправить фотографии себе по электронной почте, прежде чем закрыть ящик стола. «У тебя есть парень, муж или кто-нибудь из бывших?»
«Последний мой парень был в Сан-Франциско, и он меня бросил. Мужа у меня никогда не будет. Наверное, и не будет. Видимо, меня привлекают одни психопаты. Или, может, это всё, что есть на свете. Почему я не могу найти хорошего парня, который не знает, что я особенная?»
«Вам нравятся усы?»
«Привет, я ношу пирсинг в губе».
«Вы когда-нибудь кому-нибудь говорили об усах?»
Она отрицательно покачала головой .
«Тогда, возможно, он болеет этим уже давно».
Ким вздрогнула.
Он проводил ее обратно к тому же столу в читальном зале.
Оставила её там, где её коллеги из LOC могли слышать её крики.
Поднявшись по винтовой стальной лестнице, он вышел из галереи и пошёл обратно тем же путём, через ряды книг, расставленных на полках. В одном из проходов он заметил комика в плаще Дэшила Хэммета, похожего на Хамфри Богарта ещё до того, как узнал, что его мечтой была Лорен Бэколл.
Кондор крикнул: «Какой мой ход?»
Шмус долго смотрел на него и сказал: «У тебя есть работа, ты должен её выполнять».
Его работа.
Снова в подвальной пещере. Наедине с оставшимися семью гробами. Наедине с тележкой, доверху нагруженной теми немногими книгами, которые ему удалось спасти от ожиданий Департамента полиции.
Гнев охватил его. Безумие. Он запихнул книги в гробы. Заполнил все семь сосновых ящиков, поставил их на тележку, выкатил ее из кабинета, поставил гробы к желтой стене из шлакоблоков, затолкал пустую тележку обратно в свою берлогу, ввел в компьютер «ЗАБРАТЬ», выключил свет, запер дверь, вернулся домой до пяти, закончив работу и дрожа от незнания, что делать дальше.
Дрожь заставила его вернуться на работу еще до рассвета. Пройдя мимо полицейских и металлодетекторов, он спустился на лифте в подземное свечение за углом от своего офиса и неожиданно услышал грохот катящихся колес.
Кондор поспешно выскочил из-за угла…
…и к нему приближалась тележка с гробами из соснового дерева, которую толкал мускулистый мужчина с короткой светлой стрижкой и узким бритым лицом. У этого светловолосого мускулистого мужчины был бейджик на шнурке и глубокие синие глаза.
«Подождите!» — крикнул Кондор.
Тяжеловесная тележка с гробом резко остановилась.
«Что ты делаешь?» — спросил Кондор. «Это мои гробы — ящики».
Не смог удержаться и прошептал: «Девять».
Он посмотрел вниз по коридору, туда, где вчера он сложил семь гробов.
Блондинка с гантелями сказала: «Ты, должно быть, новенький. Я слышала, ты странный».
«Меня зовут Вин, а вас…?»
Голубоглазый блондин с гантелями сказал: « Как и Джереми».
«Джереми, ты прав, я новичок, но у меня есть идея, которая, типа , поможет нам обоим».
Быстро проведите аферу, чтобы у Джереми не было времени, например, дать неправильный ответ.
«Я облажался, извините , положил не ту книгу в ящик, поэтому нам нужно, мне нужно отнести их все обратно в свою пещеру, открыть и найти книгу, которая должна быть на тележке для спасения. Тогда вы сможете забрать ящики».
«Я этим сейчас и занимаюсь. Это моя работа. И я решаю, когда » .
«Вот почему это нам подходит. Потому что именно ты решаешь, когда . И пока я исправляю ошибку, ты идёшь в буфет, покупаешь нам обоим — не знаю, как тебе, а мне нужна чашка кофе. Я покупаю, ты приносишь, и к тому времени я уже закончу с ящиками».
«В это раннее время закусочная не работает. Работают только торговые автоматы».
Ничего не говори. Подожди. Дай время, чтобы идея сама собой возникла.
«Нуждаться в кофе — это слабо», — сказал Джереми.
«В моем возрасте слабость дается легко».
Джереми улыбнулся. «У них, возможно, есть горячий шоколад».
«Думаю, да». Вин вытащил из черных джинсов последние несколько долларов из выделенных на освобождение купюр. «Если у них есть кнопка для крема, нажми ее для меня, пожалуйста?»
Джереми взял деньги. Исчез в желтом коридоре из шлакоблоков.
Вин закатил тележку в свою пещеру. Отпер первый гроб и обнаружил беспорядочную кучу книг, одна из которых была с разорванной обложкой, так что над именем автора остались только слова: «…ЛЕЖАЛА УМИРАЮЩЕЙ».
Запомни это, я это помню.
Во втором ящике обнаружилась еще одна знакомая похламленная куча книг, сплошные романы, на некоторых были марки с какого-то острова, острова Париж. Да, это еще один ящик, который я упаковал, один из семи. Таким же был и третий, и четвертый ящик, которые он открыл.
Но не номер пять.
Аккуратно сложенные книги заполняли этот сосновый ящик. Семьдесят или больше книг.
Но всего три названия.
«Дельта Венеры» Анаис Нин. Никогда не читала, может быть, треть книг из этого сборника.
Остальные книги в гробу отступника представляли собой издания « Саквояжников » Гарольда Роббинса, многие из которых были снабжены обложками с изображением блондинки в роскошном розовом платье и меховой накидки, накинутой на плечи, в то время как позади нее возвышался какой-то мужчина.
Я помню! Роман с ключом о чудаковатом миллиардере Говарде Хьюзе, купившем Лас-Вегас у мафии, но больше всего Вин запомнил, как ждал, пока родители выйдут из дома, и только потом листал эти страницы.
В то утро в своей запертой пещере в подвале Библиотеки Конгресса в Вашингтоне, округ Колумбия, Вин перерыл гроб с выброшенными томами «Саквояжников» и не нашел ничего, кроме этих книг, с печатью, принадлежащих публичным библиотекам от Нью-Мексико до Нью-Джерси, ничего спрятанного в них, ничего спрятанного под ними в сосновых ящиках, ничего о них…
Какие запахи?
Подобно ищейке, Вин обнюхал весь этот гроб обреченных романов.
Пахнет… миндалем.
Он швырнул по бетонному полу по одному экземпляру каждой книги, спрятав их под стол, и закрыл крышку гроба, из которого они были извлечены.
В шестом ящике находился его хаос из набитых книг, но седьмой ящик показал ту же аккуратную упаковку, что и пятый: еще несколько экземпляров «Анаис Нин» и «Ковровые мешки» , а также экземпляры двух других романов: «Сторожа» , вызвавшего новые воспоминания о тайном перелистывании страниц, и три экземпляра « Назови меня грешником» Алана Маршалла, о которых Вин никогда не слышал. Плюс запах миндаля. Он закрыл этот ящик. В двух последних ящиках лежали книги, которые он отправил на верную смерть, и пахли они только сосной.
Выкатите тележку, доверху заваленную гробами, обратно в зал.
Вот что вам известно:
В отличие от книг, которыми были заполнены семь из тех самых гробов, которые, как предполагалось, всегда были под рукой , тома в двух гробах, названия которых так и не были найдены, были аккуратно упакованы, расположены в алфавитном порядке и, следовательно, систематически сгруппированы по категориям C и D, и все они, ну , эротического характера.
И пахло миндалем.
Помни, я не помню, что это значит.
Джереми протянул Кондору чашку кофе из торгового автомата. «Ты нашла то, что искала?»
«Да», — ответил Кондор, и в его словах не было ни правды, ни лжи.
Джереми скомкал свой бумажный стаканчик, испачканный шоколадом, и бросил его на ящики.
«Я пойду с тобой». Вин шагнул рядом с мужчиной, толкавшим тяжелую тележку.
«Ты странный. Нажми кнопку лифта».
Металлическая клетка медленно поднимала двух мужчин и тележку с гробом все выше и выше.
«Вы часто видите здесь странных людей?» — спросил Кондор.
«Некоторые используют этот путь как короткий маршрут, чтобы пообедать или выпить кофе получше».
На протяжении всего оставшегося пути до погрузочной платформы единственным звуком было вращение колёс. Джереми ввёл свой код в дверях платформы, выкатил тележку наружу на погрузочную площадку рядом с припаркованным пикапом.
Подошел полицейский из LOC с планшетом, взглянул на ящики, открыл один и увидел кипы книг, как и было указано в накладной. Он посмотрел на Кондора.
«Старик со мной», — сказал Джереми.
Полицейский кивнул и ушёл.
Небо порозовело. Джереми поднял девять ящиков — девять , а не семь — и сбросил их в грузовой отсек пикапа, чтобы отвезти на свалку для переработки.
«На этом твои возможности заканчиваются», — сказал Джереми странному пожилому мужчине.
Кондор вернулся внутрь через дверь погрузочной платформы.
Дрожащая металлическая решетка опустила свою стальную стенку.
Светящиеся стрелки его черных часов морского пехотинца пробили семь утра. Кондор побрел обратно тем же путем, словно, восстанавливая географию, он мог бы переписать время, вернуться в прошлое и сделать все правильно. Добравшись до книжных стеллажей, где он заблудился раньше, в промежутке между двумя рядами, забитыми книгами, он заметил мышку по имени Стюарт, уезжающую на крошечном автомобиле в поисках севера, который приведет его к настоящей любви.
Кондор прошептал: «Удачи тебе, приятель».
Голос позади вас! «Вы…»
Взмахните руками вверх и наружу, ощущая вращение защитных конструкций —
Женщина в коричневой одежде, глаза широко раскрыты —
Фрэн , заикаясь, добавила: «Я как раз собиралась сказать: „ Ты что, сама с собой разговариваешь ?“»
Кондор опустил руки вниз, постепенно выходя из боевой стойки.
«Что-то вроде того».
«Извините, что прервала». Она улыбнулась, как женщина на церковном собрании методистов, куда его когда-то водила мать. Или как бритая налысо буддийская монахиня в бордовой рясе, которую он видел в Сайгоне после того, как город сменил название. «Но приятно было вас видеть».
Кондор нахмурился. «Куда бы я ни пошёл, ты всегда рядом».
«О боже мой, — прощебетала Фрэн. — Разве это не так? И хорошо, что ты здесь. Кто рано встает, тому Бог помогает. Поверь мне, червей полно. Червей повсюду».
Щелчок — мимолетное движение, что-то — кто-то прячется за полкой в проходе между стеллажами, где когда-то далеко, там, где ехал Стюарт.
«Кстати, — услышал он слова Фрэн, — отличная работа. Департамент государственной службы будет доволен».
"Что?"
«Ваш первый перевод на другую должность с допуском к секретной информации».
«Откуда вы знали, что я отправляю партию гробов?»
Ее улыбка стала шире. «Должно быть, это был Джереми».
Среди множества книжных полок, заставленных книгами, Кондор напряженно вслушивался в шелест шагов женщины, чей голос, словно щебетание бурой птицы, доносился издалека.
«Просто проходя мимо его магазина в подвале, дверь, должно быть, была открыта, я имею в виду, я раньше работал у него, как ты».
Покалывание кожи : Что-то — кто-то — скрытый от их глаз в каньонах скал, шевелил воздух.
«Вин, ты в порядке?»
«Просто отвлёкся».
«Ах». Фрэн резко удалилась и вышла одна через дверь.
«В одиночестве », — телепатически передал Кондор тому, кто прятался в этой пещере, образованной рядами книг на полках. «Теперь только ты и я. Совсем одни».
Где-то поджидал нож.
Пройдясь между тесными рядами книжных полок, забитых томами расшифрованных радиопередач Королевских ВВС за 1939–1941 годы, он мог слышать позывные, болтовню летчиков, гул двигателей самолетов, взрывы бомб и грохот пулеметов прошлых лет.
Сегодняшний день – это то, что у тебя есть. И то, что тебя завладело.
Что его так поразило, он так и не понял — звук, покалывание, движение краем глаза, что угодно : он резко повернулся налево к стене с полками книг, ударил ладонями по полудюжине томов, так что они соскочили с полок и сбили книги, стоящие в соседнем ряду, образовав щель в книжной стене, сквозь которую он увидел…
Рич Бехтель с усами и широко раскрытыми от удивления глазами.
«Ой!» — воскликнул Кондор. — «Похоже, я снова споткнулся » .
Он грациозно перемещался вокруг полки, словно в боевом балете, проносясь в проход, где Рич — в костюме, галстуке, с усами — стоял у груды сдвинутых на пол книг.
Кондор улыбнулся: «Удивлены, что видите меня здесь?»
«Удивлён, почему?..»
«Да, а зачем вы здесь?»
Мужчина с усами пожал плечами. «Это проход, чтобы сходить за хорошим кофе».
«Вы прошли мимо балкона читального зала?»
«Ну, конечно, вы можете пройти через эту дверь».
«Так почему же ты прятался здесь?» — спросил Кондор.
Рич пожал плечами. «Я просто старался не называть меня Фрэн».
Признание без возражений: как будто мы друзья , подумал Кондор.
«Некоторое время назад, — продолжил Рич, — я был здесь, в Адамсе, и работал над исследованием Конгресса подходов к управлению государственной политикой. Одна из книг, которая лежала у меня на столе, была редким ранним переводом « Дао дэ цзин» , знаете ли…»
«Китайский Макиавелли».
«Более того, да , это руководство о том, как работает власть, которое цитировал Рональд Рейган. Фрэн приняла его за что-то вроде Корана. Она прошла мимо моего рабочего стола, заметила название и набросилась на меня с упреками за то, что я смею питать такие мысли. Ситуация вышла из-под контроля. Возможно, она случайно сбросила мои книги со стола, а может, и нет…»
«Но что?»
«Я ушёл. Теперь, когда я её вижу, я иду дальше. Или стараюсь не попадать под глаза».
Кондор сказал: «Никто не смог бы выдумать эту историю».
Пойманный мужчина нахмурился. «Зачем мне придумывать какую-либо историю?»
«Мы все придумываем истории. И иногда мы представляем себе реальных людей в этих историях. Это может быть… запутанно».
«Я и так уже достаточно запутался», — рассмеялся Рич. «А ты что делаешь?»
«Ухожу. В какую сторону вы направляетесь?»
Рич указал в ту сторону, откуда пришел Кондор, помахал рукой и улыбнулся, а затем ушел.
Дыхание поезда, стуки и стуки .
В соседнем ряду, между стенами, заставленными книгами, железнодорожные пути проходили через пышную зелень где-то к востоку от Эдема, стальные рельсы шли под приближающимся товарным поездом, а на крыше одного из металлических вагонов сидел обеспокоенный Джеймс Дин.
Кондор вышел из этого хранилища книг и направился в Галерею, откуда мог видеть пустые столы исследователей на полу читального зала внизу. Посмотрел на часы. Надеялся, что ему не понадобится в туалет. Некоторые системы слежки запрещают использовать картонные коробки из-под молока.
Что означает запах миндаля?
Не думай об этом. Скройся среди книжных полок. Стань частью того, чего люди никогда не замечают.
Как и было запланировано, Ким с серебряной петлей на губе и женщина в скучном деловом костюме вошли в читальный зал. Соседка по комнате ушла. Ким устроилась за своим столом. Он дал контрнаблюдению еще двадцать минут и пошел в свой кабинет. Никаких гробов, доставленных Джереми, не было снаружи у желтой стены: следите за этим.
Поэтому Кондор оставил дверь своего кабинета открытой.
Он опустился в кресло за рабочим столом.
Шаги : за открытой дверью в холле – твердые ботинки по бетонному полу желтого подземного туннеля. Шаги становились все громче по мере приближения…
Она скользит мимо его открытой двери тремя уверенными шагами, сильные ноги и пальто королевского синего цвета. Окрашенные в светлый цвет волосы с серебристой окантовкой ниспадают на плечи, губы сочные, с высокими скулами. Космическая гравитация притягивает его кости, и затем она исчезает, стук ее высоких каблуков поворачивает за угол подвала, возможно, к лифту, и она выходит выпить утренний кофе.
Не стоит вписывать в свой рассказ какую-нибудь случайную чудесную женщину.
Не будь сталкером.
Но он не хотел этого делать, он только смотрел, ему не терпелось смотреть дальше, у него не было времени думать о ней, о том, что, возможно, ее зовут Лулу, что, возможно, она пользуется мускусной косметикой…
Миндаль.
Встал из-за стола, выскочил через запертую дверь и исчез , поднимаясь по лестнице по две ступеньки за раз, мимо охранников у двери, на улицу, набрав номер с мобильного телефона ЦРУ. Нейтральный голос ответил, Кондор вальсировал и повесил трубку. Он вошел в свой синий таунхаус, девятнадцать минут смотрел на закрытую бирюзовую дверь, пока не раздался тихий стук.
мужчин в куртках с пулевидными глазами .
Эмма появилась час спустя и отпустила их.
Он сидел на стуле напротив того места, где Кондор плюхнулся на диван.
Сказал: «Что ты сделал?»
«Я вызвала полицию», — ответил седовласый мужчина, за которого она несла ответственность.
«Ваш старый номер горячей линии ЦРУ. Потому что вы говорите, что нашли пластиковую взрывчатку C4. Но вы не знаете, где. Вы просто почувствовали запах, запах миндаля».
«В Библиотеке Конгресса».
«Их очень много . И C4 уже не так популярен, как раньше».
«Всё ещё работает. Мощный взрыв. Отличная зона поражения».
«Если вы знаете, как это достать или изготовить, и что вы делаете».
«Вы когда-нибудь слышали об этой штуке, которая называется Интернет?»
Она подкинула ему неожиданный вопрос: «Расскажи мне про грязные книги».
«Вы знаете всё, что знаю я, потому что я рассказал этим людям в куртках , а они рассказали вам. Звучит безумно, правда? И поскольку я сумасшедший, это почти верно. Или я ошибаюсь?»
Эмма наблюдала за его лицом.
«Они ведь ничего не собираются делать, правда? ЦРУ. Министерство внутренней безопасности».
«О, они что-то предпримут», — сказала Эмма. «Больше никакого пятого уровня, теперь за тобой будут следить на третьем уровне. Увеличат количество внезапных случайных визитов на дом. Буду следить за тобой, вдруг я накосячу, смягчусь и не порекомендую повторное лечение вовремя, чтобы избежать неловких ситуаций».
«Как тебе удалось удержать их от того, чтобы они меня забрали?»
«Я им сказал, что вы, возможно, слишком рано начали употреблять алкоголь, что противоречит назначению ваших лекарств».
«Выпили?»
«Завтра День Святого Патрика». Она покачала головой. «Я верю, что ты веришь. Но ты пытаешься быть тем, кем был тогда. А тот парень превратился в тебя».
«Вин, — сказал он. — Не Кондор».
«И то, и другое, но в правильной перспективе».
«Ах, — сказал Кондор. — Перспектива».
«А как у тебя? Ты уже давно на свободе. Как здесь дела?»
«Полный ответов и боящийся вопросов».
Она смягчилась. — Как насчет галлюцинаций?
«Они не вмешиваются в…»
— при условии, что вы функционируете в реальном мире?
«Реальный мир», — улыбнулся он. — «Я буду следить за этим. А что насчет преследователя Ким?»
«Если это преследователь, вы правы. Ей следует позвонить в полицию».
«Да. Точно так же, как и я. Это всё решит».
«Вот что у нас получилось», — сказала Эмма.
«Ещё кое-что у нас есть, — сказал Вин. — На работе я не могу выносить упаковку гробов».
«У тебя болит спина?» — спросила Эмма. «Тебе нужно…»
«Мне нужно больше тележек для сбора книг в Preserve. Мне нужно иметь возможность спасать больше книг».
Эмма расспрашивала. Психотерапевт. Наблюдатель. Возможно, друг. «Для тебя это не просто книги. Те, что на работе. Романы».
Кондор пожал плечами. «И короткие рассказы тоже».
«Это вещи, которые дошли бы до конца и без тебя. Ты ведёшь себя так, будто ты нацист, поджигающий книги. Ты не нацист. Почему тебя это так волнует?»
«Мы продаем свои души историям, которые знаем, — сказал Кондор. — Чем больше разных историй, тем мы популярнее. Тем лучше, правдивее и круче история…»
Его пожатие плечами отразило логику, промелькнувшую у неё в голове.
«Посмотрю, что смогу сделать», — сказала Эмма. — «Насчет тележки».
«Тележки», — поправил Кондор.
«Только если нам повезёт».
Она ушла из его арендованного дома.
Оставил его сидеть там.
Один.
Иногда нужно просто делать то, что делаешь, чтобы оставаться собой.
На следующее утро он оделся по-военному.
Черные кроссовки отлично подходят для бега. Свободные черные джинсы вряд ли зацепят ногу. Его рубашка цвета «оксфордский синий» может порваться, если ее схватить. Он сменил спортивный пиджак мастера по уборке на черную кожаную куртку на молнии , которую купил еще тогда, когда бывший агент ЦРУ, торговец кокаином, застрелил его в Кентукки. Черная кожаная куртка позволяла ему двигаться, а также создавала иллюзию защиты от ножевого ранения или взрыва бомбы.
Кроме того , он подумал, увидев свое отражение рок-н-роллера в стекле двери здания Адамса: « Если уж мне суждено пасть, то я буду выглядеть как я».
Семь ящиков из-под сосновой древесины были сложены у желтой стены снаружи его пещеры.
Кондор ласкал гробы, словно вампир. Вдыхал их аромат. Поднимал крышки, открывая большой ящик с пустыми стенками : гладкие стенки, днище из деревянных планок, образующих ложе из прямоугольных пазов, на которых могли лежать книги и умирать. Его лицо обнюхивало каждый из семи пустых гробов, но только в одном уловил запах миндаля.
Он бросился в свой кабинет. Компьютер показывал, что у стены стоят девять гробов. Ящики стола: по-прежнему пусты, оружия нет. Перьевая ручка Департамента внутренних дел заполнила его глаза. Используй то, что есть. Он сунул ручку в свою черную кожаную куртку.
Две женщины, работавшие за столиком у читального зала здания Адамса, заметили идущего к ним седовласого мужчину. На них были зеленые свитера. У младшей на левой щеке был нарисован зеленый клевер. Она улыбнулась и направилась прямо к Кондору.
«С Днём Святого Патрика! Тебе нужна праздничная зелень. Хочешь пожертвовать доллар библиотеке и сделать татуировку в виде клевера? Удачи и защитит от укуса. А как насчёт татуировки на руке? Если, конечно, не хочешь совсем уж сойти с ума. На щеке или…»
Седовласый незнакомец прижал указательный палец к середине лба.
«О, круто! Как третий глаз!»
«Или пулевое отверстие».
Её улыбка померкла.
Он торжественно вошел в читальный зал. За стойкой сидели клерки. За рабочими столами — ученые. Там , на своем обычном месте, сидела Ким.
Она сохраняла спокойствие. Не отрывала глаз от старой книги. Держала мобильный телефон на виду на столе — легко достать, не опасаясь, что с ним придется связываться . Он держался на небрежной дистанции между собой и ее местом, направляясь к подножию винтовой лестницы.
Играя роль старика, он не спеша поднимался по этим серебристым стальным ступеням, спирально взбираясь по кругу к небу. Первый поворот к читальному залу позволял ему наблюдать за головами незнакомцев, любой из которых мог оказаться его противником. Лестница вела его к задней стене, которая исчезала в черно-белой ночи Алабамы, где шестилетняя девочка на улице маленького городка оборачивается, чтобы посмотреть на свой дом, и слышится голос, зовущий: « Скаут ». Стальная лестница Кондора, ведущая в небо, извивалась…
Фран.
Стоя в дальнем углу читального зала, Кондор почувствовала, как ее пальцы сжимают ручку тележки, покрытой синим халатом. Увидела ее пылающее лицо.
Она яростно бросилась через всю комнату на Ким с серебряным пирсингом в губах.
Вы сразу поймете, что такое безумие. Когда безумие постоянно повторяется там, где оно произошло.
Одержимость. Назовите это похотью, которую Фрэн не смел назвать. Назовите это ужасной ненавистью ко всему этому. Назовите это возмущением по поводу серебряной серьги Ким и того, как Ким олицетворяет собой наглость по отношению к тому, как всё должно быть. Назовите это завистью или гневом, потому что эта проклятая молодая женщина с мягкими изгибами, к которой Фрэн никогда бы не попросили прикоснуться, получила возможность делать то, чего Фрэн никогда не делала. Или не могла. Или не хотела. Получила возможность чувствовать, иметь, быть. Похоть, зависть, ненависть: сложности, не поддающиеся расчету, слились в яростную одержимость и превратили Фрэн не в щебечущую коричневую птичку, а в шакала, жаждущего плоти и крови.
Для Ким.
Ким сидела за своим столом между тем местом, где Фрэн кипела от ярости, и тем местом, где Кондор стояла на винтовой серебряной лестнице, ведущей в небо. Ким перевернула страницу в своей книге.
Взгляд Фрэн оторвался от навязчивых мыслей — она увидела Вина. Увидела, как он увидел её настоящую. Зарычала, резко развернула тележку и помчалась к главным дверям читального зала.
Прекратите с ней всякое общение! У вас ничего нет! У неё нож!
Кондор с грохотом спустился по винтовой стальной лестнице и поспешил через читальный зал. У него не было доказательств. Не было законного права кричать «СТОП!» или вызывать полицию — а любая полиция спровоцировала бы появление людей в жилетах, которые схватили бы его и отвезли в мягкую камеру секретной больницы в штате Мэн или в тот крематорий в пригороде Вирджинии, где ни одна честная душа не увидела бы и не почувствовала бы запаха дыма, поднимающегося в ночное небо.
Он затаил дыхание, сидя за столом Ким: «Не усы, а она!»
Ким посмотрела на главную дверь, куда он указал, но, помимо Вина, мчащегося туда, она увидела лишь силуэт человека, толкающего тележку в лифт.
Вин подбежал к лифту и увидел светящуюся стрелку: ↓
Вон там, спустись по лестнице, доберись до подвального этажа —
Он услышал, как за тем углом катятся колёса .
В Кондоре врезалась телега, обвешанная синим плащом.
Он схватил её обеими руками — и потянул ещё сильнее. Вывел Фрэн из равновесия. Толкнул тележку с книгами сильнее, чем когда-либо толкал сани для отработки ударов в школьном футболе. Ударил её позвоночником о жёлтую шлакоблочную стену. Прижал её к земле: у Сталкера был нож, а такая женщина, как Фрэн, в туфлях с ножевидными наконечниками, однажды чуть не убила Джеймса Бонда.
Кондор крикнул: «Почему, Ким?»
«Она не имеет права быть собой! Я должен быть ею, заполучить её, остановить её!»
Между ними завязалась ожесточенная борьба за тележку. Ее синий плащ сполз.
Книги падали с тележки. Книги, доставленные из библиотек центральных регионов страны в наше крупнейшее культурное хранилище, исчезали по служебным делам. Компания Condor зарегистрировала дюжину вариантов одного и того же названия, запрещенных в средних школах по всей Америке, потому что...
«Ты заполнила гробы! Обманула библиотеки по всей стране, заставив их отправлять свои экземпляры определённых книг сюда, в главную библиотеку! Ты убила эти книги!» Кондор повернул тележку, чтобы прижать Фрэн к стене. «Ты тоже чистильщик!»
«Книги внушают людям грязь! Идеи!»
«В наших головах могут быть любые идеи, какие захотят!»
«Только не в моём мире!» Фрэн резко вывернула тележку, вытащив её из-под толчка Кондора. Тележка рухнула на бок. Он споткнулся и упал на неё.
Он размахивал кулаками, вскочил на ноги и оттолкнул её.
Закричал: «Где гробы?! Где взрывчатка C4?!»
«Я тебя вижу!» — закричала она, когда брошенная ею книга попала ему в нос.
Вспышка боли! Он почувствовал её удар ногой, сжал бедра, но её туфля всё равно ударила его в пах. Он пошатнулся, ударился о каменную стену, и его руки резко поднялись, чтобы отразить её атаку…
Этого не произошло.
Исчезла. Шакал Фран исчез и убежал в подвальный туннель.
Достаньте свой мобильный телефон.
«Ким!» — воскликнул он, обращаясь к женщине, ответившей на его зов. «Берегись, женщина моего возраста, Фрэн! И она не коричневая птица, она — шакал, который охотится за тобой!»
«Не разговаривайте! Читальный зал, верно? Оставайтесь на виду, но подойдите к стойке выдачи… Да… Библиотечный компьютер… Найдите в базе данных сотрудников — Нет, не Фрэн , а Джереми ! »
Призрак Фрэн прошептал: «Раньше я работала на твоей работе, вместе с ним».
По телефону поступила информация: номер двери офиса/магазина, какое-то убежище в замке.
Этот номер был вытатуирован ручкой сотрудником Департамента государственной службы на тыльной стороне его левой руки.
Он повесил трубку и, пошатываясь, пошёл по подземному туннелю.
Просканируйте номера на закрытых дверях, ища цифры с префиксом SB или что-то в этом роде… Подвал! Как мой офис! Еще один этаж вниз.
На лестничной площадке он открыл свой старый телефон и набрал другой номер: «Рич, это Вин, тебе нужно срочно кому-нибудь помочь! Защити её. Скажи ей, что я тебя послал. В читальном зале Адамса, её зовут Ким, с серебряной петлёй на губах… Я думал, ты её заметил! И это нормально, ты просто… ладно, но когда ты не смог подобрать нужные слова, ты ушёл, верно? Уходи сейчас же!… Не волнуйся, никто ничего не знает. Действуй, используя то, что у тебя есть».
Он пробежал по желтым туннелям, словно крыса, бегущая по лабиринту, — я слишком стар для этого , — шатаясь, направился к закрытой коричневой металлической двери, верхняя половина которой была покрыта запотевшим стеклом.
Кондор затаил дыхание у той двери. Дверная ручка не поворачивалась. Он увидел дверной звонок, нажал на кнопку и услышал жужжание.
Щелчок магнитного замка. Дверь распахивается.
Заходите.
Джереми делает десять шагов вглубь этого подземного логова, садится рядом с верстаком и держит в руках пульт дистанционного управления. Дверь захлопывается за Кондором.
«Что вам нужно?» — спросил смотритель этого правительственного замка.
Смотрительница , как в романе, который Фрэн пыталась убить, какая-то история о сексе, психиатрической лечебнице и о том, кто был сумасшедшим. Придерживайтесь здравого смысла. Кондор сказал: «Гробы».
«Они уже здесь?»
Осмотрите мастерскую: никаких следов пропавших гробов. Холодильник. Настенная раковина. Мусорное ведро с пустыми пластиковыми бутылками из-под воды. Задняя панель открытого ноутбука была обращена к Кондору с верстака, где стоял технический гений этой пещеры. Джереми бросил пульт дистанционного управления рядом с iPhone, подключенным к ноутбуку кабелем.
«Ах», — сказал Джереми. — «Ты имел в виду ящики для книг».
Он сделал шаг ближе. «А тебя это волнует?»
«Есть кое-что, о чём вы даже не подозреваете».
«Я знаю достаточно».
Слева от Джереми стоял прозрачный пластиковый контейнер на колесиках, в котором хранилось полдюжины мобильных телефонов, а на цветном принтере была напечатана табличка с надписью «СТАРЫЕ ТЕЛЕФОНЫ НА БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОСТЬ!».
Одно сердцебиение. Два.
«Я не знала, что это вы собираете телефоны для благотворительных целей».
«Что ты знаешь?» — Джереми сделал еще один шаг ближе.
Иногда безумие — это правильный путь.
Голубые глаза Джереми сузились, он сжал кулаки.
Почувствуйте атмосферу. Посмотрите фильм.
Солнечное голубое небо за белым куполом Капитолия США. Через дорогу возвышается замок с зеленым металлическим куполом и гигантскими серыми бетонными стенами, колоннами и величественными лестницами, за окнами, за которыми работают люди, и фонтаном перед ним, где бронзовые зеленые статуи греческих богов кокетливо изображают свою непоколебимую волю.
Дрожь/грохот! Здание Джефферсона в Библиотеке Конгресса содрогается, из него вырывается пыль от взрыва бетона, как после 11 сентября, как в Оклахома-Сити. Огненные шары проносятся сквозь залы замка, отделанные деревянными панелями, деревянными полками, книгами, которые больше никто не увидит. Эти стены рассыпаются в обломки. Последний миг, когда замок перестал функционировать, — это какофония криков.
Вы никогда не доберетесь до двери. Она все равно заперта. А он стоит между вами и пультом дистанционного управления на верстаке рядом с компьютером, подключенным к ультрафону.
Воплотите это в реальность: «Ты и Фран».
«Она просто женщина, — сказал Джереми. — Полезнее осла, но не так легко поддается дрессировке. Как будто заблуждающаяся. Как и все женщины в этом Вавилоне, которые не знают своего места».
«О, мне нравятся все места, куда они отправятся», — сказал Кондор, цитируя книгу, которую он слышал миллион миллиардов раз, прочитанную испуганному ребенку, ехавшему рядом с матерью в автобусе темной техасской ночью. «Куда Фрэн отнесла эти два гроба — ящики , которые вы с ней используете для контрабанды взрывчатки C4?»
«Место для её глупого крестового похода».
Ради её глупого крестового похода. Не для нас.
Через Крейзитаун проходит множество дорог.
Джереми сделал шаг ближе.
Кондор, словно по кругу, обвёл себя элементами багуа — техники боевых искусств .
В воздухе сильно чувствовался запах миндаля , того, что было здесь скопилось в больших количествах.
«Она даже подкупила тебя», — предположил Кондор, когда Джереми повернулся, чтобы не дать седовласому мужчине обойти его сзади.
«Она финансировала волю Божью».
«Фрэн думала, что финансирует только своего Бога. А о твоем не знала».
«Мой Бог — единственный Бог».
«Вы все так говорите».
Почему на полу лежит плоская, бесформенная красная резиновая бутылка с водой?
додзё в торговом центре или после многочасового просмотра на YouTube видео, где звезды джихада показывают своим подражателям из числа доморощенных воинов, как перерезать горло.
«Решки!» — сказал Кондор. «На внутренней стороне дна ящиков. Укрепляющие рейки, они образуют узкий желоб. Где-то снаружи, после того как вы высыплете книги, вы вплавите в эти рейки взрывчатку C4 — она станет кремового цвета, если охранник снаружи проверит. Скорее всего, охранник не будет проверять все ящики каждый раз, вы используете только два, и даже если кто-то проверит, никто ничего не заметит».
«Фрэн заплатила тебе, чтобы ты вырезал для неё пару ящиков, прежде чем доставить их. Это дало тебе время, чтобы с помощью ящиков вытащить то, что ты спрятал, передать ей, а она вернёт их, наполнив тем, что тебе не интересно, чтобы ты потом добавил это в подсчёт содержимого гроба».
«Молодец, ковбой!» — сказал Джереми с характерным для Огайо, недалеко от реки, ровным акцентом. «Тебе выпала честь стать свидетелем разрушения храма еретической мысли Великого Сатаны».
«Ух ты, они тебе сценарий прислали по электронной почте?»
«Вы думаете, я был бы настолько неосторожен, чтобы позволить АНБ поймать меня на контакте с моими настоящими братьями на Ближнем Востоке, прежде чем я докажу свою состоятельность?»
Джереми сделал выпад, и Кондор резко повернул влево, затем вправо, нанеся змеиный удар в трехтактной контратаке Син-и …
Перцовый баллончик обжег лицо Кондора.
Дышать нельзя, глаза горят!
Святой воин ударил другим кулаком в живот седовласого мужчины.
Кондор уже задыхался и плакал из-за перцового баллончика. Удар штангой согнул его, отбросил к верстаку, он пошатнулся, споткнулся и рухнул на пол.
Вставай! Вставай! Вставай на колени!
Голубоглазый фанатик ударил Вина по лицу, это был скорее акт неуважения, чем акт разрушения.
Кондор увидел, как медленно падает на пол. Он, задыхаясь, стоял на коленях на твердом полу. Его руки, размахивающие по бокам, не могли ни унести его прочь, ни дать отпор убийце.
Белый кабель соединяет ноутбук с iPhone: Джереми отрывает этот провод.
Она набрасывает свою удавку на шею стоящего на коленях мужчины.
Бульканье, словно царапание пуповины, перекрывающей кровоснабжение мозга и легких, глаза, обрызганные перцовым баллончиком, затуманиваются, в ушах рев, свист, он не может…
БЗЗЗЗ!
Звук дверного звонка пугает душителя и ослабляет его хватку.
Прилив крови к мозгу, воздух!
БЗЗЗЗ!
Душитель резко дергает удавку.
Стекло дребезжит, когда кто-то снаружи стучит в дверь.
Здесь нельзя кричать, меня тошнит, помогите мне сюда, заходите сюда!
Джереми развернул Кондора и швырнул его грудью на верстак.
Руки, ваши руки на верстаке, цепляются за…
За семь секунд до потери сознания он увидел...
Пульт от двери. Шатается на верстаке. Неуклюже тянется, хватается…
Боец джихада резко оттолкнул булькающего отступника от высокотехнологичного оборудования.
Нажмите на кнопку пульта.
Дверь издает жужжащий звук — и распахивается.
Фран.
Крики и стремительный натиск !
Джереми бьет Кондора коленом, бросает его на пол и применяет удавку…
Удавка ослабевает на шее Кондора , но не разматывается с рук душителя , удерживая его руки низко.
«Прекрати!» — кричит Фрэн на предателя, пытающегося украсть её судьбу. «Он мой, и я могу его убить!»
С небес спускается ее серый металлический нож с пружинным лезвием, конфискованный у туриста и найденный на складе сотрудником Лондонского конгресса, который мог украсть любой ключ от замка.
Фрэн вонзила украденный ею клинок в горло Джереми.
Задыхаясь, он схватился руками за шею/что там торчит.
С широко раскрытыми глазами он хватает ее руками, слабость пронизывает его тело от ног, лежащей Вин, вверх по ногам Джереми, он падает, держась за Фрэн, смерть сжимает ее блузку, которая рвется, когда сила его рывка, умноженная на падение, резко дергает ее вперед.
Фрэн спотыкается о распластавшегося Кондора.
Свон ныряет в воздух над падающим мужчиной, которого она ударила ножом.
ударилась головой об острый угол верстака.
Судороги обрушиваются на мужчину, которого она ударила ножом, и его тело прижимает Кондор к полу.
Тишина. Тишина.
Выползи из-под мертвецов.
Руками, локтями и коленями отталкиваясь от бетонного пола, напрягаясь, тяня…
Свободен. Жив. Лежит лицом вниз на полу, вдыхая запахи цемента и пыли, пота и теплого аромата ветчины и капусты, запаха растерзанного мяса. Легкий запах миндаля.
Отбойный молоток у него в груди:
Сердечный приступ не случился, не после всего этого. Ну же: хоть немного справедливости.
Кондор перевернулся на спину.
Видел только плоский потолок замка.
Опираясь на локти, он сел. Головокружение. Боль от ударов, коленей, удушения. Перцовый баллончик, слезы, грязь с пола, пот: лицо было покрыто толстым слоем кожного сала. Должно быть, выглядит ужасно.
Никто не позволит вам от этого отказаться.
Миндаль, С4: где же С4?
Верстак, ноутбук, светящийся экран, полный…
План этажа. Жемчужина Библиотеки Конгресса, главный замок Джефферсон-билдинг.
На карте мелькнула всплывающая реклама: улыбающийся продавец на фоне потока текста.
«Поздравляем с новым базовым бизнес-тарифом на мобильную связь. Теперь подумайте о том, чтобы перейти от простых сетевых телеконференций к…»
Белый провод от компьютера, словно удавка, лежал на полу, как дохлая змея.
«Змея», которая когда-то соединяла ноутбук с iPhone.
iPhone, способный активировать все мобильные телефоны в подключенной к нему сети.
Благотворительный контейнер , который собирает пожертвованные старые мобильные телефоны от наших лучших душ.
На экране iPhone засветилась карта замка Лиги Наций с красными точками, намеченными пользователем.
Головокружение: он пошатываясь направился к раковине у стены, плеснул себе водой в лицо, а пустые пластиковые бутылки из-под воды бросил в ванну рядом с тем странным красным резиновым пакетом, которому здесь не место.
В кадре: Джереми, улыбаясь своей типичной огайской улыбкой, проходит через металлодетекторы, при этом в мешковатой промежности его штанов спрятана красная резиновая бутылка, наполненная какой-то субстанцией, которая не является водой.
Возьмите контейнер на колесиках для пожертвованных мобильных телефонов. Закройте ноутбук, положите его в контейнер рядом с iPhone. На телефоне засветилась карта замка.
Трупы, скрестившись на полу, неподвижно лежали.
Сколько времени пройдет, прежде чем вас кто-нибудь найдет?
Нажимаешь на пульт, дверь распахивается. Толкаешь пластиковый контейнер на колесиках в коридор. Кондор вытаскивает синюю рубашку из-за пояса, использует ее, чтобы отполировать отпечатки пальцев с пульта, а затем бросает его обратно через закрывающуюся дверь в подвальную мастерскую, пластик скользит по бетонному полу к месту, где лежат мертвецы.
Идти!
Прокатитесь на грохочущей пластиковой ванне на колёсах по туннелям здания Адамса к главному замку Джефферсона, спуститесь в его недра и, следуя карте на экране iPhone, доберитесь до гигантской водопроводной трубы. На противоположной стороне входящей водопроводной трубы — серая изолента: мобильный телефон, заряженный в качестве детонатора, в бежевом комке липкой массы размером с книгу.
Бум , а воды для автоматических спринклеров, пытающихся бороться с пожаром, нет.
Бум и вода затопили американский замок.
Вытащите провода из кучи взрывчатки C4. Вытащите их из телефона. Выньте батарею телефона. Выбросьте неисправную электронику в ванну.
Что делать с горстью взрывчатки C4?
Пуля не вызовет взрыва. А взрывчатка C4 горит. Только электричество может вызвать взрыв!
Спрессуйте взрывчатку C4 в комок липкой массы и засуньте его в карман черной куртки.
Кондор прикрепил пластиковый контейнер на колесах к следующей точке на карте iPhone: бомба у бетонной несущей стены. iPhone привел его к еще трем бомбам. Каждый раз он вырывал электронику и сжимал липкую массу, придавая ей форму, которую можно было спрятать в карманах куртки, а когда карманы наполнялись, он засовывал взрывчатку C4 в трусы.
Бум.
Беги, успей на лифт, вкатись внутрь с ванной. С тобой едут мужчина и женщина. На нём кричащий зелёный галстук ко Дню Святого Патрика. Она выглядит уставшей. Никого из них не волнует, что с тобой произойдёт, если в лифте вдруг возникнет статическое электричество.
Следующий план этажа в iPhone.
Ряды деревянных полок и горючих книг, а там , под книжной полкой, еще один шарик из липкой массы, прикрепленный к проводу от мобильного телефона. Резинками это приспособление прикреплено к прозрачной пластиковой бутылке с водой, наполненной серым гелем, который при взрыве бомбы превратится в огненный шар.
Положите бутылку с напалмом на мобильные телефоны в кузове на колёсах.
Твои трусы полны.
Затяните резинки от бомбы вокруг лодыжек штанов. Пропустите змею из взрывчатки C4 вдоль голой ноги в черных джинсах.
Катись очень медленно.
На это у него уходят часы, и этот процесс замедляется с каждой порцией взрывчатки C4, которую он засовывает себе в штаны, под синюю рубашку, в рукава своей черной кожаной куртки.
Он часами колесит по зданию Джефферсона, следуя картам, созданным на iPhone одержимым фанатиком. Проезжает мимо экскурсоводов, мимо мужчин и женщин с бейджами. Грохочет по офисным коридорам, через главный читальный зал с позолоченным купольным потолком, пока последний красный крестик на последней пройденной странице загруженных на iPhone карт не окажется лишь очередной разобранной бомбой.
В офисном коридоре дверь: МУЖСКОЙ ТУАЛЕТ.
Держите все бутылки с напалмовой водой в руках.
Туалетная комната светлая, с зеркалами, словно бушует лимонный аммиак.
И пусто.
Положите в раковину завинченные бутылки с водой, чтобы они плескались в слив.
Одна бутылка не поместится. Засуньте её в серебристый металлический ящик.
Не могу остановиться, измучен, обессилен, сползаю вниз по стенке кабинки, плюхаюсь на пол, обнимаю унитаз, как какой-то подросток, выпивший слишком много пива .
Из-за взрывчатки C4, которой он обшит, ему трудно двигаться, но он выливает последнюю неперерабатываемую бутылку с водой в унитаз. Серебряная ручка со свистом опускается вниз .
Мир не взрывается.
Он вылез из кабинки. Убедился, что бутылки с водой в раковине пусты. Оставил их там. Оставил контейнер с мобильными телефонами и проводами в коридоре, чтобы уборщики могли над ним поразмышлять. Выбросил ноутбук Джереми в мусорный бак. Заковылял к лифту, затем по коридору, по узким проходам и вниз по туннельному склону к зданию Адамса, к своему кабинету.
Продолжали идти.
Наверх, на первый этаж, блондинка пошла сюда, там дверь, ведущая на улицу, вы можете…
Мужской голос за спиной Кондора кричит: «Ты!»
Костюм в синюю полоску. DOSP. Кто моргает? Откидывается назад от запаха пота и каких-то орехов, назад от изможденного мужчины с безумным взглядом в черной кожаной куртке.
«С вами всё в порядке, мистер… Вин ?»
«А это имеет значение?» — спрашивает этот жалкий подобие государственного служащего, навязанное Министерству государственной службы другим ведомством.
Затем он расстегивает свою черную кожаную куртку, шарит внутри и вытаскивает…
Вин вручает DOSP перьевую ручку и говорит: «Похоже, я больше люблю мечи».
Вин, неуклюже переваливаясь с ноги на ногу, отошел от своего убитого горем и молчаливого босса из LOC.
Вышел в сумеречный город.
Они никогда не позволят вам сойти с рук это.
Тротуар Капитолийского холма. Люди в костюмах и галстуках, с портфелями и рюкзаками, набитыми работой, дети на самокатах. Женщина выгуливает собаку. Прохладный воздух предвещает весну. Зонтик ночи окутывает мраморный город. Какой-то парень возле бара на Пенсильвания-авеню поет « Дэнни Бой». Распускающиеся деревья вдоль тротуара образуют навес, защищающий от света уличных фонарей, и продолжают расти, шаг за шагом.
Двигайтесь медленно, чтобы ничего не вытряхнулось из одежды.
Говорящие головы болтают без умолку перед экраном телевизора, настаивают на том , что знают, что знают , и продают всё что угодно.
На стене трехэтажного таунхауса в переулке танцуют волны света. Музыка витает в воздухе, доносясь из струящегося света внутреннего дворика. Смех.
ещё не достигших тридцати лет, на вечеринку в честь Дня Святого Патрика . Они всё подготовили заранее, заверили соседей: « Приходите , мы купим пару бочек пива, вёдра льда для колы и белого вина, крафтовое или импортное пиво для тех, чьи вкусы стали более привередливыми со времён колледжа». Был накрыт стол для закусок. Приглашения были разосланы в 4:20, прежде чем «все» отправились в праздничные бары после работы. Зак подключил свой ноутбук и колонки, играл роль диджея, так что любой женщине, желающей послушать песню, приходилось обращаться к нему и его приятелю, который был гением в анализе избирательных участков, но никогда не мог разглядеть след от помады.
В переулке было полно трупов.
Все тщательно продумывали свой образ, крутую позу, как поворачивать лицо, чтобы оглядеть толпу, и правильную улыбку. Много дешевых костюмов и рабочих комплектов, хаки и спортивных пиджаков, джинсы, которые сидели лучше, чем выпирающие штаны Кондора. Экраны гаджетов светились в толпе, словно звезды вселенной, центром которой был тот, кто держал в руках мобильный телефон. Гормоны и тестостерон в клубах дыма из двух корыт, сделанных из пятидесятигаллонной бочки, разрезанной вдоль давно ушедшим арендатором. Эти две бочки для барбекю начали вечер, наполненные угольными брикетами и жидкостью для розжига . К тому времени, как Кондор пробрался в центр бурлящей толпы, пара парней из таунхауса на той же улице подбросили дрова на угли, так что пламя взметнулось высоко и отбрасывало тени на стены двора в переулке. Толпа хлынула, когда Зак включил на полную громкость хедбэнгер-песню, звучавшую в безумном состоянии их родителей.
Кто был ровесником Кондора?
Или моложе.
«Ненавижу эту песню», — подумал он.
Он достиг внутреннего края толпы, которая в мерцающем свете старалась не замечать долги, навалившиеся на них, и загрязнение от костров, улавливающих завтрашнее солнце. Они добрались до этого города, этого места, этой идеи. Они работали на героя, который привёл их в город, на Конгресс, конечно же, это имело значение , как и группа/проект/комитет/фракция/ассоциация/веб-сайт, в котором они работали, цирковая арена администрации, позволявшая им выставлять напоказ львов, тигров или медведей, о боже , фирма в центре города, которая дергала за рычаги, агентство или департамент, которые они приводили в движение своим потом, и поэтому они могли, они должны были потеть здесь и сейчас, в мерцающем свете огня в дворике переулка. Колеблясь. Смотрив. Надеясь на связь — сердце, разум, тело, сообщество: получить всё, что можешь, хотя бы контакт, шаг к большему. Музыка зазвучала громче. В этой толпе, состоящей из белых и чернокожих, латиноамериканцев и азиатов, мужчин и женщин, а может быть, и других, царил знакомый всем американский ритм. Люди приехали из величественных фиолетовых гор и плодородных равнин, чтобы заявить о своей мечте и стремлении завладеть столицей, получить шанс построить карьеру, что-то сделать или заключить сделку, что-то осуществить или кем-то стать — вот в чем истинный вопрос этого города, и они, о, они , они теперь были ответом .
Возле горящих бочек дюжина пар прыгала и отплясывала под музыку своего поколения, доносившуюся из динамиков. В толпе мелькали светящиеся мобильные телефоны и зелёный цвет — котелки, цилиндры. Вон там стояла женщина в зелёном фольгированном боа. Эта женщина дула в хлопушку, пританцовывая и перебирая ногами — не одна, нет, она не была одна, пусть никто не смеет думать, что она одна. Она увидела его, мужчину, достаточно взрослого, чтобы быть её отцом, с избитым лицом, застывшим в пространстве, и услышала, как сама выкрикнула вопрос, который всегда задают в Вашингтоне: «Чем вы занимаетесь?»
Он почувствовал жар пламени.
«Эй, старик!» — крикнул Зак, обхватив шею наушниками диджея, словно руками душителя. — «Это для тебя. Моему папе очень нравится».
Зак играл на клавишных во время записанного на YouTube живого концерта, на котором Брюс Спрингстин исполнял песню Badlands.
Как и везде в этом ночном Имперском городе, Ким, с серебристыми губами, застенчиво поблагодарила мужчину с усами за то, что он был рыцарем рядом с ней, за ужин – конечно , за кофе на работе завтра утром, за все остальное, что у них может быть.
Но в том переулке, в той ночи, когда гремели барабаны и гремели гитары, такие влюбленные становились лишь частью всей этой напряженности, словно отдельные книги в библиотечных стопках историй, уходящих корнями в нашу дикую вечность.
Зовите его Вин. Зовите его Кондор.
В той кромешной дымной ночи его руки устремились к небу, он шаркал в такт громкой музыке, размахивая руками и скользя ногами в танцующую толпу.
Гуляющих охватил оглушительный рёв. Рёв, который взметнул руки к небу, рёв, который превратился в топот всей толпы, пританцовывающей в такт музыке, в неудержимый, незримый гимн.
«Вперёд, старик!» — кричит кто-то.
Седовласый безумец в черной коже и джинсах проносится сквозь молодую толпу к горящим бочкам, к самому огню, достает что-то из куртки, бросает что-то в пламя, что-то, что разлетается искрами, шипит и потрескивает, и так далее, он танцует, вытаскивая все больше этого волшебного топлива из куртки, из рукавов, из… О боже! Он вытаскивает что-то из штанов и бросает это в огонь! Каждый бросок делает его легче, безумнее, затем он танцует без рук в воздухе, топая ногами, а толпа подпрыгивает вокруг него. «Старик! Старик!» Полицейские машины прорезают ночь вращающимися красными и синими огнями. Толпа пульсирует. «Старик! Старик!» Горящий миндаль и дрова, барбекю и манящий аромат, безрассудный запах бунтарской травы, которая к концу десятилетия станет легальной и корпоративной. «Старик! Старик!» В подвале лежат трупы, разгадываются тайны, вопросы не оставляют следов его пальцев, хранятся книги, которые нужно беречь. В нашем мраморном городе влюбленные делят мгновения, мечтатели танцуют в ночи, безумцы, и среди тех, кто не его дети, сквозь туман его безумия, вихрь его призраков, тяжесть его заточенных лет, в Кондоре бурлит уверенность, что это, о это , это — реальный мир.
МИСС БЬЯНКА
САРА ПАРЕЦКИ
Взлет популярности женщин -писательниц детективного жанра в последней четверти ХХ века — одно из самых значительных изменений в жанре той эпохи, и никто не сыграл в этом движении большей роли, чем Сара Парецки (1947–). Ее героиня, жесткий частный детектив Виктория Ифигения (обычно и понятно известная как VI, но друзья называют ее «Вик») Варшавски, более трех десятилетий была одной из самых известных и популярных вымышленных детективов в Америке, а Парецки сыграла ведущую роль в создании организации «Сестры в преступлении» (Sisters in Crime), весьма успешной организации, занимающейся привлечением большего внимания к женщинам-писательницам детективного жанра.
Ее образование указывало на политическую или социологическую карьеру (она получила степень бакалавра политологии в Канзасском университете, докторскую степень по истории в Чикагском университете и степень магистра делового администрирования, также в Чикаго), и она занималась общественной работой в Чикаго, прежде чем обратиться к написанию детективных романов. Первый роман о В. И. Варшавски, « Только компенсация », был опубликован в 1982 году, и с тех пор Парецки написала более двадцати книг, во всех, кроме двух, фигурирует ее жесткий частный детектив.
Ви получила юридическое образование и некоторое время работала государственным защитником, но вскоре начала работать частным детективом, специализирующимся на экономических преступлениях, часто перерастающих в насилие. Она физически бесстрашна, имеет опыт занятий карате и уличными боями (не говоря уже о её автомате Smith & Wesson), приобретенный в юные годы в неблагополучном районе на юге Чикаго.
Среди многочисленных наград Парецкого — три премии за достижения всей жизни: бриллиантовый кинжал Cartier, врученный Ассоциацией писателей криминального жанра (Великобритания) в 2002 году; премия «Гранд-мастер», присужденная Ассоциацией писателей детективного жанра Америки в 2011 году; и премия Энтони от Bouchercon в 2011 году.
Рассказ «Мисс Бьянка» был впервые опубликован в журнале Ice Cold (Нью-Йорк, Grand Central, 2014).
МИСС БЬЯНКА
САРА ПАРЕЦКИ
Эбигейл обошла клетки, наливая воду во все поилки. С кормлением было сложнее, потому что не все мыши получали одинаковую порцию. Ей было десять лет, и это была ее первая работа; она отнеслась к своим обязанностям серьезно. Она читала этикетки на клетках и тщательно отмеряла корм из разных мешков. На спинах всех животных черными чернилами были написаны номера; она сверила их со списком, который ей дал Боб Фаррис вместе с инструкциями по кормлению.
«Это всё равно что быть рабом», — сказала Эбигейл, когда Боб показал ей, как сопоставлять номера мышей с инструкциями по кормлению. «Несправедливо называть их по номерам, а не по именам, и жестоко писать на их прекрасной шерсти».
Боб лишь рассмеялся. «Это единственный способ отличить их друг от друга, Эбби».
Эбигейл ненавидела имя Эбби. «Это потому, что ты не смотришь на их лица. Все они разные. Я начну называть тебя Номер Три, потому что ты третья ученица доктора Кила. Как тебе это понравится?»
«Номер девятнадцать», — поправил её Боб. «Я его девятнадцатая ученица, но остальные шестнадцать уже получили докторские степени и отправились на тот свет. Не давай мышам имена, Эбби: ты к ним слишком привяжешься, а живут они недолго».
На самом деле, на следующей неделе, когда Эбигейл начала кормить животных самостоятельно, некоторые мыши исчезли. Других переместили в комнату для дезинфекции, куда ей ходить было запрещено. Мыши там были заражены опасными болезнями, которые могли убить её, если бы она до них дотронулась. Туда заходили только аспиранты или профессора, в перчатках и масках.
Эбигейл начала тихонько давать имена некоторым мышам. Свою любимицу, мышь номер 139, она назвала «Мисс Бьянка» в честь белой мышки из книги «Спасатели». Мисс Бьянка всегда сидела рядом с дверцей клетки, когда появлялась Эбигейл, вылизывая свои изящные усики маленькими розовыми лапками. Она наклоняла голову и смотрела на Эбигейл своими яркими черными глазами.
В книге мисс Бьянка руководила группой по спасению заключенных, поэтому Эбигейл посчитала справедливым, чтобы она в свою очередь спасла мисс Бьянку или, по крайней мере, дала ей немного времени на свежем воздухе. Сегодня днем она огляделась, чтобы убедиться, что никто не наблюдает, затем вытащила мисс Бьянку из клетки и сунула ее в карман платья.
«Вы можете послушать, как я тренируюсь, мисс Бьянка», — сказала ей Эбигейл. Она прошла в нишу за клетками, где находились большие раковины.
Доктор Киль считал, что игра Эбигейл на скрипке добавляет изысканности лаборатории, по крайней мере, так он сказал матери Эбигейл. Но мать Эбигейл ответила, что и так тяжело быть матерью-одиночкой, а тут еще и увольнение, поэтому Эбигейл следует заниматься там, где она не будет мешать занятиям в лекционных залах и раздражать других профессоров.
Эбигейл приходилось приходить в лабораторию прямо из школы. Она делала домашнее задание за прикроватным столиком рядом с маминым столом, а затем кормила животных и репетировала на скрипке в нише в комнате для животных.
«Сегодня мисс Эбигейл Шервуд сыграет для вас Баха», — торжественно объявила она мисс Бьянке.
Она настроила скрипку как могла и начала упрощенную версию первой сонаты для скрипки. Мисс Бьянка высунула голову из кармана и вопросительно посмотрела на инструмент. Эбигейл подумала, что бы сделала мышь, если бы она посадила ее внутрь. Мисс Бьянка, вероятно, смогла бы протиснуться через резонаторное отверстие, но вытащить ее было бы трудно. Мысль о ярости матери, не говоря уже о докторе Киле или даже Бобе Фаррисе, заставила ее отказаться от этой затеи.
Она снова взяла свой лук, но услышала голоса у клеток. Выглянув наружу, она увидела Боба, разговаривающего с незнакомкой, невысокой женщиной с темными волосами.
Боб улыбнулся ей. «Это Эбби; её мама — секретарь доктора Кила. Эбби помогает нам, кормя животных».
«Это Эбигейл», — чопорно ответила Эбигейл.
«А одна из мышек, Эбигейл, живет у вас… у вас…» — женщина указала на мисс Бьянку.
«Эбби, верни мышку в клетку», — сказал Боб. «Если ты будешь с ними играть, мы не позволим тебе их кормить».
Эбигейл нахмурилась, глядя на женщину и на Боба, но затем посадила мисс Бьянку обратно в клетку. «Простите, мисс Бьянка. Мамелук наблюдает за мной».
«Мамелук?» — спросила женщина. «Мне кажется, вас зовут Боб?»
Мамелук Железнопалый был злым котом, работавшим на тюремщика в «Спасателях» , но Эбигейл не сказала этого, а лишь каменным взглядом посмотрела на женщину, которая была слишком глупа, чтобы знать, что множественное число от слова «мышь» — это мыши, а не «мыши».
«Это Елена, — сказал Боб Эбигейл. — Она новая посудомойщица у доктора Киля. Можешь ей помочь, когда не будешь заниматься на скрипке или изучать геометрию».
«Разрешено ли детям работать в лаборатории?» — спросила Елена. «В моей стране правительство не разрешает детям работать».
Хмурое выражение лица Эбигейл стало еще более мрачным: Боб проверял ее домашнее задание, пока она была здесь с мышами. «В Америке существует рабство, — заявила она. — Мыши тоже рабы».
«Эбигейл, я думал, тебе нравится кормить животных». Доктор Киль вошёл в комнату с животными незаметно для всех троих.
Он носил туфли на креповой подошве, которые позволяли ему бесшумно передвигаться по лаборатории. Невысокий, коренастый мужчина с карими глазами, он мог смотреть на вас с такой теплотой, что вам хотелось рассказать ему свои секреты, но как только вы думали, что можете ему доверять, он приходил в ярость из-за пустяков, которые Эбигейл не могла разгадать. Она слышала, как он кричал на Боба Фарриса, и это ее пугало. Кроме того, доктор Киль был начальником ее матери, а это означало, что она НИКОГДА не должна вести себя с ним дерзко.
«Простите, доктор Киль, — сказала она, покраснев. — Я всего лишь хотела сказать Бобу, что мне не нравится, когда мышей клеймят, они все разные, их можно отличить по внешнему виду».
« Вы можете отличить их друг от друга, потому что они вам нравятся и вы их знаете», — сказал доктор Киль. «Остальные из нас не так проницательны, как вы».
«Долан, — добавил он, обращаясь к прохожему в коридоре. — Познакомьтесь с моей новой посудомойщицей — Еленой Мировой».
Доктор Долан и доктор Киль недолюбливали друг друга. Доктор Киль всегда был громким и жизнерадостным, разговаривая с доктором Доланом, изо всех сил стараясь не показывать свою неприязнь. Доктор Долан же рыскал по лаборатории, выискивая ошибки, допущенные студентами доктора Киля. Он доносил на них с притворной шутливостью, словно считал смешным оставлять немытые пипетки в раковине, хотя на самом деле это его злило.
У доктора Долана было лицо, как у большого младенца: маленький, приплюснутый нос, круглые и румяные щеки. Когда Боб Фаррис вынес из лаборатории доктора Долана два стакана, он зашел в лабораторию доктора Кила и сказал: «Мне жаль, что вы сломали обе руки, Фаррис, и не можете сами помыть свое оборудование».
Он вошёл в комнату для животных и улыбнулся так, что его глаза сузились до узких щелей. Прямо как у кошки. Он поздоровался с Еленой, но добавил доктору Килю: «Я думал, твоя новая девочка начала работать на прошлой неделе, Нейт».
«Она приехала неделю назад, но чувствовала себя неважно; вы бы никогда не дали мне забыть, если бы она заразила ваши бутерброды с ветчиной — я имею в виду ваши чашки Петри».
Доктор Долан нахмурился, но сказал Елене: «Слухи ходят по зданию весь день. Правда ли, что ты из Восточной Европы?»
Голос Долана был тихим, и всем приходилось наклоняться к нему, чтобы его услышать. Эбигейл с трудом понимала его, и она видела, что Елена тоже, но Эбигейл знала, что было бы ошибкой просить доктора Долана говорить медленнее или громче.
Лицо Елены было печальным. «Это правда. Я беженка из Чехословакии».
«Как вы сюда попали?» — спросил Долан.
«Как и ваши предки, Пэт, — сказал доктор Киль. — Ваши родные прибыли на корабле в трюме. Елена летала на самолете в трюме. Мы поднимаем лампу у золотых ворот для чехов так же, как и для ирландцев».
«А что насчет русских?» — спросил Долан. «Разве не оттуда твои люди, Нейт?»
«Русским бы хотелось так думать, — сказал Киль. — Это была Польша, когда мой отец уехал».
«Но вы же говорите на этом языке, не так ли?» — настаивал Долан.
Наступила короткая пауза. Эбигейл видела, как пульсирует вена на правом виске доктора Кила. Долан тоже это заметил и довольно усмехнулся.
Он повернулся к Елене. «Как ты оказалась в Канзасе? От Праги досюда очень далеко».
«Я встречаюсь с доктором Килем в Братиславе», — сказала Елена.
«Я был там в 66-м, знаете ли, — сказал доктор Киль. — Муж Елены редактировал Чешский журнал вирусологии и бактериологии , и советским властям не нравилась их редакционная политика — журнал решил принимать статьи только на английском, французском или чешском языках, а не на русском».
Боб рассмеялся. «Дерзко. Это потребовало немалой смелости».
Эбигейл шептала себе под нос слова, чтобы спросить у матери за ужином: проницательная, редакционная политика, дерзкая.
«Возможно, это не очень хорошая идея. Когда в прошлом году пришли российские танки, они посадили моего мужа в тюрьму», — сказала Елена.
«Что ж, добро пожаловать на борт», — сказал доктор Долан, протягивая Елене свою мягкую белую руку.
Она держала руки прижатыми к бокам, но когда пожала руку, Эбигейл увидела огромный синяк на внутренней стороне предплечья: зеленый, фиолетовый, желтый, расходящийся в большой овал вверх и вниз от локтя.
«Они избили вас перед тем, как вы ушли?» — спросил доктор Долан.
Глаза Елены широко раскрылись; Эбигейл подумала, что она испугалась. «Это только я, — сказала она, — я… не знаю, как меня зовут по-английски».
«Что сегодня в программе?» — резко спросил доктор Киль у Эбигейл, указывая на ее скрипку.
«Бах».
«Тебе нужно перестать быть занудой. Бетховен. Я же тебе говорю, начни играть сонаты Бетховена, они оживят тебя». Он взъерошил ей волосы. «Кажется, я видел, как твоя мать накрывала пишущую машинку чехлом, когда спускался вниз».
Это означало, что Эбигейл должна была уйти. Она посмотрела на мисс Бьянку, которая пряталась в опилках в задней части клетки. « Хорошо, что ты боишься» , — мысленно сказала ей Эбигейл. « Не дай им поймать тебя, они причинят тебе вред или заразят тебя какой-нибудь опасной болезнью».
—
Муж Ронды Шервуд работал менеджером по работе с клиентами в компании по производству поздравительных открыток в этом городе. Его зона ответственности охватывала Западное побережье. Когда он влюбился в женщину, владевшую сетью сувенирных магазинов в Сакраменто, он оставил Ронду и Абигейл, чтобы начать новую жизнь в Калифорнии.
Развод родителей был очень неловким событием; некоторые дети в пятом классе, где училась Абигейл, над ней издевались. Мать её лучшей подруги больше не пускала её к себе домой поиграть, словно развод был чем-то вроде болезни, описанной докторами Килем и Доланом, — заразным, передающимся от человека к человеку.
Когда муж ушел, Ронда подтянула свои навыки стенографии и машинописи. В мае, как раз когда закончился учебный год, ей посчастливилось устроиться на работу к доктору Килю в университет. Ронда печатала все его письма и научные статьи. За ужином она заставляла Эбигейл проверять ее знания сложных терминов, которые та изучала: Coxiella burnetii, цитобласты, вакуоли. Ронда освоила даже такие необычные понятия, как окрашивание по Граму, центрифугирование. Доктор Киль, как правило, был недобрым человеком, Ронда это знала, но к ней, матери-одиночке, он относился хорошо. Доктор Киль разрешал Ронде приводить Эбигейл в лабораторию после занятий.
В отделе доктора Киля работало восемь ученых. У всех были аспиранты, все они преподавали студентам в университете, но и Эбигейл, и Ронда знали, что никто из других ученых не работал так усердно, как доктор Киль. Он постоянно путешествовал, посещал различные научные конференции или ездил за границу. Ронда не работала у него, когда он три года назад ездил в Чехословакию, но сейчас она занималась организацией его поездки. Он собирался в Вашингтон, в Сан-Франциско, а затем в Израиль.
Несмотря на вспыльчивый характер доктора Кила, он обладал чувством товарищества, которого не хватало его коллегам. Его увлеченность работой передавалась и его студентам и сотрудникам. От студентов и лаборантов ожидалось, что они будут работать сверхурочно, в ночные смены, посещать вечерние семинары, но он проявлял личный интерес к их семьям, хобби, водил своих студентов-мужчин на рыбалку, дарил студенткам пластинки или книги на дни рождения. Когда он ездил в Нью-Йорк в августе, он привёз Ронде шарф из сувенирного магазина в Метрополитен-музее. У доктора Кила была жена и пятеро неуклюжих, угрюмых детей: Эбигейл познакомилась с ними, когда доктор Кил собрал всех сотрудников кафедры у себя дома на пикник сразу после начала учебного года. Казалось, он никогда не думал о своих детях так, как о своих сотрудниках и студентах.
Именно доктор Киль предположил, что кормление животных может помочь Эбигейл почувствовать себя частью команды. Казалось, он чувствовал её одиночество; он проверял её знания по учёбе, по музыке. Он понимал, что не стоит дразнить десятилетнюю девочку из-за мальчиков, как это делал доктор Долан.
Когда Ронда забеспокоилась о болезнях, которыми были заражены животные, доктор Киль заверил ее, что Эбигейл не пустят в комнату для заражения. «А если какой-нибудь микроб лихорадки Ку осмелится проникнуть внутрь и заразить ее, у нас всегда есть тетрациклин под рукой». Он показал Ронде бутылочку с оранжевыми таблетками в одном из своих шкафов со стеклянными дверцами. «Я болел, и Боб Фаррис тоже. Следите за высокой температурой и сухим кашлем, а также за болями в суставах; дайте мне знать, если у кого-нибудь из вас появятся симптомы».
«Высокая температура, сухой кашель», — повторяла про себя Эбигейл. Каждый день, заходя кормить животных, она проверяла мисс Бьянку на наличие температуры или кашля. «У тебя болят суставы?» — спрашивала она мышку, ощупывая ее голову так же, как Ронда ощупывала свою голову, когда болела.
—
Приезд Елены Мировой всколыхнул лабораторию. Она была тихой, эффективной, делала все, что от нее требовалось, и даже больше. Она работала с Бобом и двумя другими аспирантами доктора Киля, часто давая им советы по настройке экспериментального оборудования или помогая им интерпретировать изучаемые ими препараты.
«Чешские мойщики посуды знают больше науки, чем наши в Америке», — сказал однажды Боб, когда Елена листала последние страницы «Журнала клеточной биологии» , чтобы показать ему статью, объясняющую апоптоз у риккетсий рода Rickettsia prowazekii.
Елена застыла, лицо ее побледнело, затем она поспешно вышла из комнаты, сказав, что слышала звонок автоклава.
«Это коммунисты», — объяснила Ронда своей дочери, когда Эбигейл рассказала ей об этом инциденте.
«Это было так странно, — сказала Эбигейл. — Казалось, она думала, что Боб обвиняет ее в преступлении. К тому же, она лгала, сигнал автоклава не звенел».
«Русские посадили ее мужа в тюрьму, — сказала Ронда. — Она боится, что они попытаются найти ее здесь».
Это напугало Эбигейл. Все знали, насколько злы коммунисты; они хотели захватить Америку, они хотели захватить весь мир. Америка олицетворяла свободу, а коммунисты хотели уничтожить свободу.
«А что, если они придут в лабораторию за Еленой и убьют тебя вместо неё?» — спросила она Ронду. «Мыши в безопасности? Им понадобятся мыши?»
В этот момент в кабинет доктора Кила вошёл доктор Долан. «Конечно, им нужны мыши; мыши — это наш самый важ секрет».
Эбигейл бросилась в комнату с животными, чтобы убедиться, что мисс Бьянка в безопасности. Мышка грызла кусочек еды, но как только Эбигейл пришла, она подошла к передней части клетки. Эбигейл уже собиралась вытащить ее, когда увидела, что Боб находится в комнате для дезинфекции.
Вместо этого она погладила мышку по голове через дверцу клетки. «Как бы я хотела забрать тебя домой, мисс Бьянка», — прошептала она.
Когда Боб вышел и пошёл в заднюю комнату, чтобы умыться в большой раковине, Эбигейл последовала за ним.
«Ты думаешь, Елена — коммунистическая шпионка?» — потребовала она ответа.
«Откуда у тебя берутся эти идеи, коротышка?» — спросил Боб.
«Доктор Долан сказал, что коммунисты хотят заполучить наших мышей, потому что это наша важнейшая тайна».
«Доктор Долан несёт чушь», — сказал Боб. «В мышах нет ничего секретного, и Елена не коммунистка. Она сбежала от коммунистов».
«Но она солгала насчет автоклава. Ей не понравилось, что ты говорила, какая она умная».
Боб перестал вытирать руки и уставился на нее. «Ты такая же маленькая, как мышки, поэтому мы тебя не замечаем под ногами. Послушай: в наших мышках нет ничего секретного. Мы получаем грант — знаешь, что это? Деньги. Мы получаем деньги от армии, поэтому выполняем для нее кое-какую работу. Болезнь, с которой работает доктор Киль, может очень сильно осложнить жизнь людям. Если бы наши солдаты заболели во Вьетнаме, они не смогли бы воевать, поэтому доктор Киль, я и другие его студенты пытаемся найти способ предотвратить их заболевание».
«Но у него есть этот наркотик, он показал его моей маме», — сказала Эбигейл.
«Это замечательно, если вы уже больны, но если вы находитесь в разгаре боя, лучше вообще не болеть. Армии будет трудно доставить достаточное количество лекарства нашим солдатам в джунглях и рисовых полях, пока вьетконговцы обстреливают их ракетами».
«О, — сказала Эбигейл. — Ты пытаешься сделать укол, например, от полиомиелита».
«И мыши нам помогают. Мы заражаем их болезнью доктора Киля, а затем изучаем, удалось ли нам найти способ предотвратить их заболевание».
После того как Боб вернулся в лабораторию, Эбигейл вынула мисс Бьянку из клетки и посадила её себе в карман, где у неё лежал кусочек сахара. «Даже если мыши помогут выиграть войну с коммунистами, я думаю, лучше бы ты не заболела».
Она полчаса репетировала на скрипке. Скрипучие звуки, которые издавали струны, больше напоминали писк мышей, чем музыку Баха, но ни она, ни животные не возражали. Закончив, она достала из кармана мисс Бьянку и посадила её себе на плечо. Услышав голоса за дверью комнаты для животных, она присела на корточки, держа мисс Бьянку на руках.
«Мамелук здесь», — прошептала она. «Не пища».
Это был не Мамелук, а доктор Киль с Еленой. Лицо Елены было совершенно бледным, таким же, каким оно было, когда она впервые вошла в лабораторию. Она порылась в сумочке и достала банку с чем-то красным, что, как была уверена Эбигейл, было кровью.
«Надеюсь, она бесплодна. Сложная работа — заботиться о себе. О себе самой», — сказала Елена.
Эбигейл склонила голову над коленями, чтобы мисс Бьянке не пришлось видеть такое ужасное зрелище. После того как доктор Киль и Елена покинули помещение для животных, она долго оставалась в согнутом положении, но наконец поднялась на этаж, где находились лаборатории и кабинеты.
Ее матери не было в приемной, но пишущая машинка все еще была открыта, а это означало, что она либо записывала под диктовку доктора Киля, либо находилась в женском туалете. Дверь во внутренний кабинет доктора Киля была закрыта не до конца; Эбигейл подошла и заглянула в щель.
Доктор Долан был там. У него было отвратительное выражение лица. Вена на лбу доктора Кила пульсировала, что всегда является плохим признаком.
«Мне удалось добиться от библиотеки заказа экземпляров «Чешского журнала вирусологии и бактериологии» , и ни одного человека по имени Миров не оказалось на страницах редакции», — сказал доктор Долан.
«Я не знала, что ты умеешь читать по-чешски, Патрик, — сказала доктор Киль. — Я думала, ты шевелишь губами, когда читаешь по-английски».
Эбигейл хотелось рассмеяться, это было такое смешное оскорбление. Может, она сможет использовать его в следующий раз, когда Сьюзи Кэмпбелл будет дразнить её по поводу развода родителей.
«Не пытайтесь сменить тему, Киль, — сказал доктор Долан. — Вы здесь укрываете коммуниста или нет? Какую проверку вы провели в отношении своей протеже, прежде чем пустить ее в лабораторию для выполнения секретной работы на правительство?»
«Я познакомился с ее мужем в Братиславе три года назад, — холодно сказал доктор Киль. — Мы были корреспондентами, пока в прошлом году не пришли танки, и советские войска не посадили его в тюрьму как врага государства. Елена приехала сюда, рискуя жизнью».
«Корреспонденты? Или любовники?» — усмехнулся доктор Долан.
Эбигейл прикрыла рот рукой. Любовники, вроде ее отца и новой миссис Шервуд из Калифорнии. Неужели Елена собирается превратить миссис Киль в мать-одиночку для пятерых неуклюжих детей Киль?
«Возможно, вы выросли в свинарнике, — сказал доктор Киль. — Но в моей семье…»
«Ваша коммунистическая семья».
«Кто ты, Долан? Марионетка Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности?»
«ФБР имеет право знать, чем вы на самом деле занимались в Братиславе три года назад. Вы работаете с организмом, обладающим оружейным потенциалом, говорите по-русски, путешествуете…»
«Ключевое слово здесь — работа », — сказал доктор Киль. «Если бы вы работали над изучением листерии с той же энергией, с какой вы шпионите за моей лабораторией, вы бы уже давно получили Нобелевскую премию».
В этот момент в приемную вошла мать и потащила Абигейл в коридор. «С каких это пор ты подслушиваешь, юная леди?» — потребовала она объяснений.
«Но, мама, дело в Елене. Она все время лжет, ее муж не работал в том журнале в Чехословакии, — сказал доктор Долан. — Он говорит, что она отбирает доктора Киля у миссис Киль, как та женщина, которая украла у нас папу. А Елена только что дала доктору Килю что-то странное в комнате для животных. Это выглядело как кровь, но, может быть, это волшебное зелье, чтобы он забыл миссис Киль».
Ронда с раздражением, но и с грустью посмотрела на дочь. «Эбигейл, я не уверена, что тебе стоит приходить сюда после школы. Ты слышишь вещи, которые тебе незнакомы, и потом расстраиваешься. Уверяю тебя, Елена не разрушит брак доктора Кила. Давай посмотрим, смогу ли я найти кого-нибудь, кто останется с тобой после школы, хорошо?»
«Нет, мама, нет, я должен прийти сюда, я должен присмотреть за мисс Бьянкой».
Елена вошла в коридор, где они стояли. Она была в лаборатории, но они её не видели. Ронда и Эбигейл обе покраснели.
«Простите», — пробормотала Елена. — «Я всем усложняю жизнь, но не понимаю, почему доктор Долан не такой, как я?»
Ронда покачала головой. «Думаю, он завидует доктору Килю, поэтому и пытается нападать на тех, кто на него работает. Старайся не обращать на него внимания».
«Но доктор Долан сказал, что имени вашего мужа нет в… чешском каком-то журнале», — раздраженно добавила Эбигейл.
Елена на мгновение замолчала; ее лицо снова побледнело, и она схватилась за дверной косяк, чтобы не упасть. «Нет, он ученый, он читает статьи, решает, хороша наука или нет? Он говорит об этом редактору, но в журнале есть только имя редактора, а не мужа».
Доктор Долан выбежал из кабинета доктора Киля, его круглые щеки распухли от гнева. «Вы были очень преданной женой, Елена, если так много изучали работу своего мужа, что понимаете, как происходит деградация риккетсий лизосомальными ферментами», — саркастически заметил он.
«Я замужем уже много лет, я многому научилась, — сказала Елена. — Сейчас я учусь жить с мужем в тюрьме. А еще я учусь ополаскивать стеклянную посуду кислотой, простите меня».
Она прошла мимо Долана и направилась по коридору в автоклавную комнату, где аппарат высокого давления мыл стеклянную посуду при температуре, достаточно высокой, чтобы уничтожить даже самые надоедливые бактерии.
—
В выходные Боб и другие аспиранты ухаживали за животными. В понедельник Эбигейл, после занятий, в тревоге побежала обратно в лабораторию. Боб был в помещении для животных со странным мужчиной в темно-синем костюме и белой рубашке. Никто из ученых никогда так не одевался: они постоянно проливали кислоты, которые разъедали их одежду. Даже матери приходилось быть осторожной, когда она заходила в лабораторию — однажды Боб случайно капнул ей кислотой на ногу, и ее нейлоновые чулки растворились.
«Но у неё же есть доступ к животным?»
Боб неуверенно переминался с ноги на ногу. Он не видел Эбигейл, но она была уверена, что мужчина в костюме говорил о ней. Она прокралась за клетки в нишу, где стояли большие раковины.
Боб надевал маску и перчатки, чтобы войти в дезинфекционную комнату, но человек в защитном костюме, похоже, боялся микробов; он сказал, что ему не нужно заходить в комнату.
«Я просто хочу знать, обеспечиваете ли вы безопасность. Там много уязвимостей, которые в чужих руках могут нанести большой ущерб».
«Чтобы войти, вам нужен ключ», — заверил Боб мужчину, показывая, что дверь заперта.
Когда двое мужчин ушли, Эбигейл вышла к клеткам. Клетка мисс Бьянки была пуста. Казалось, ее сердце остановилось. Она испытывала то же странное чувство пустоты под ребрами, что и тогда, когда папа сказал, что уезжает начать новую жизнь в Калифорнию.
Эбигейл поняла, что многие клетки пустуют, и не только клетка мисс Бьянки. Боб и доктор Киль дождались выходных, чтобы украсть мисс Бьянку и сделать ей укол, полный микробов, пока Эбигейл не будет рядом, чтобы защитить её.
Доктор Киль дал матери связку ключей, когда она начала у него работать. Эбигейл поднялась по лестнице в лабораторию доктора Киля. Мать работала над отчетом о расходах доктора Киля за его последнюю поездку в Вашингтон. Эбигейл делала вид, что изучает испанских исследователей 1500-х годов, сидя так тихо, что люди приходили и уходили, включая Боба и человека в костюме, не обращая на нее внимания.
Доктор Киль находился в своей лаборатории, разговаривая с Еленой, пока они стояли над микроскопом. Лаборатория находилась через коридор; Эбигейл не слышала, что говорили другие, но вдруг доктор Киль громко крикнул: «Ронда!», и мама поспешила к нему со своим блокнотом для стенографии.
Как только она ушла, Эбигейл подошла к ящику, где мама хранила свою сумочку. Она нашла ключи и побежала обратно в комнату с животными. Перчатки и маски она не стала надевать. В любой момент кто-нибудь мог войти, или мама могла заметить, что ключей нет.
На связке ключей было столько ключей, что ей потребовалось пять попыток, прежде чем она нашла нужный. В комнате для дезинфекции мисс Бьянку нашли довольно быстро: к каждой дверце клетки были прикреплены листочки бумаги с номером мыши и датой инъекции. 139. Мисс Бьянка. Бедная мышь съежилась в глубине клетки и дрожала. Эбигейл положила её себе в карман.
«Я достану тебе одну из этих специальных таблеток. Тебе станет лучше в мгновение ока», — пообещала ей Эбигейл.
Когда она вернулась наверх, мама и доктор Киль были в его кабинете. Он говорил с ней обеспокоенным голосом. Елена и Боб были в лаборатории. Эбигейл достала из шкафчика бутылочку с таблетками. На бутылочке было написано «четыре таблетки в день в течение десяти дней для взрослых», но мисс Бьянка была такой миниатюрной, может быть, одну таблетку разрезать на четыре части? Эбигейл взяла десять таблеток и убрала бутылочку как раз в тот момент, когда мама вышла.
Пока мама готовила ужин, Абигейл соорудила гнездо для мисс Бьянки в коробке из-под обуви, выстланной одной из её футболок. Она взяла нож из ящика в столовой, чтобы проделать в коробке вентиляционные отверстия, а затем разрезала им таблетки на четыре части. С ними было трудно обращаться, и они постоянно выскальзывали из рук ножа. Когда она наконец разрезала их, мисс Бьянка не смогла взять ни одной. Та просто лежала в коробке, не поднимая головы.
«Ты должна это принять, иначе умрешь», — сказала ей Эбигейл, но мисс Бьянке, похоже, было все равно.
Эбигейл наконец раздвинула маленький ротик мышки и засунула туда таблетку. Мисс Бьянка резко пискнула, но проглотила таблетку.
«Молодец, девочка», — сказала Эбигейл.
За ужином Эбигейл спросила мать, кто был тот мужчина в костюме. «Он был с Бобом в комнате для животных, — сказала она. — Он что, шпионит за животными?»
Ронда покачала головой. «Это агент ФБР по имени мистер Берроуз. Кто-то прислал анонимное письмо, в котором просил ФБР проверить лабораторию доктора Кила».
«Потому что Елена — коммунистическая шпионка?» — спросила Эбигейл.
«Не говори таких вещей, Эбигейл. Особенно агенту Берроузу. Елена не шпионка, и если бы только доктор Долан…» — она прикусила губу, не желая сплетничать о Долане со своей дочерью.
«Но она все-таки дала доктору Килю зелье», — настаивала Эбигейл.
«Всё, что вы видели, вас не касается!» — сказала Ронда. «Уберите со стола и положите посуду в посудомоечную машину».
Если мама злилась, она с меньшей вероятностью замечала, что делает Эбигейл. Пока мама смотрела «Вор нужен» , Эбигейл убирала кухню, затем принесла блюдце из чайного сервиза своей куклы и намазала в него арахисовое масло. Перед сном она намазала арахисовое масло на другой кусочек таблетки и заставила мисс Бьянку проглотить его. Когда она чистила зубы, она наполнила одну из чашек своей куклы водой. Мышка не хотела пить, поэтому Эбигейл принесла влажную тряпочку и засунула её в рот мисс Бьянке.
Услышав, как мама идет по коридору укладывать ее спать, она быстро засунула коробку из-под обуви под кровать.
—
Эбигейл плохо спала. Она переживала, что произойдет, когда доктор Киль обнаружит, что мисс Бьянка пропала из лаборатории: ей следовало забрать всех мышей, понимала она. Тогда ФБР могло бы подумать, что это коммунист, укравший их секретных мышей. Что же случится, когда мама обнаружит, что одной из футболок Эбигейл нет?
Утром она проснулась раньше мамы. Она дала мисс Бьянке еще одну таблетку, замешанную на арахисовом масле. Мышке становилось лучше: она взяла таблетку в свои маленькие лапки, слизнула с нее арахисовое масло, а затем погрызла таблетку. Эбигейл взяла ее с собой в ванную, и мисс Бьянка пила воду из крана в раковине.
Всё это было хорошо, но Эбигейл не переставала тошнить при мысли о том, как сильно разозлится доктор Киль. Мама потеряет работу; она никогда не простит Эбигейл. Она посадила мышку себе на плечо и потёрлась мордочкой о её мягкий мех. «Вы можете мне помочь, мисс Бьянка? Можете ли вы позвать Общество помощи заключённым теперь, когда я спасла вам жизнь?»
В этот момент зазвонил дверной звонок, громкий пронзительный звук, который напугал и девочку, и мышку. Мисс Бьянка спряталась под пижамной кофточкой Эбигейл. К тому времени, как Эбигейл удалось вытащить мышку, вся она была в царапинах. Если бы мама их увидела…
Дверной звонок снова зазвонил. Мама вставала. Эбигейл побежала обратно в свою спальню и уложила мисс Бьянку в коробку из-под обуви. Она выглянула из комнаты. Мама завязывала халат вокруг талии и открывала входную дверь. Там стоял доктор Киль, у него пульсировала вена на лбу.
«Это ты сделала?» — потребовал он, тряся газетой перед лицом матери.
Мать отступила назад. «Доктор Киль! Что вы… я только что встала… Эбигейл! Одевайся!»
Эбигейл забыла застегнуть верхнюю часть пижамы. Она проскользнула обратно в свою комнату, сердце бешено колотилось. Доктор Киль пришел уволить мать. У нее стучали зубы, хотя был теплый осенний день.
Она прижалась к стене и ждала, что доктор Киль потребует, чтобы мать сдала дочь полиции. Вместо этого мать с недоумением смотрела на газету.
«„Красные в лаборатории“? Что это значит, доктор Киль?»
«Вы не сказали газете, что вчера в лаборатории были сотрудники ФБР?» — потребовал он объяснений.
«Конечно, нет. Честное слово, доктор Киль, вы должны знать, что можете мне доверять».
Он так сильно ударил бумагой по руке, что это прозвучало как удар мяча о биту. «Если это сделал Боб Фаррис…»
«Доктор Киль, я уверена, что никто из ваших студентов не позвонил бы в газету с таким сообщением. Возможно…» — она замялась. — «Мне не хотелось бы это говорить, это не совсем мое дело, но вы знаете, что доктор Долан обеспокоен состоянием Елены Мировой».
Доктор Киль выглядел спокойнее, но теперь его челюсть снова сжалась. «Елена — беженка от коммунизма. Она приехала сюда, потому что я думал, что здесь она будет в безопасности. Я не позволю, чтобы ее преследовали как ведьму».
«Проблема в том, что мы ничего о ней не знаем, — сказала мама. — Похоже, она очень много знает о вашей работе, больше, чем может знать посудомойщик, даже тот, чей муж был ученым».
Доктор Киль огрызнулся. «Патрик Долан точит свой меч, надеясь вонзить его в меня, с того самого дня, как он сюда приехал. Его не волнуют шпионы, он изучает лучшие способы выставить меня в плохом свете».
Он посмотрел в конец коридора и, казалось, впервые увидел Эбигейл. «Одевайся, Эбигейл; я подвезу тебя в школу».
Доктор Киль ехал на кабриолете. Сьюзи Кэмпбелл бы упала в обморок от зависти, увидев Эбигейл в машине. Когда Эбигейл начала одеваться, она поняла, что ее руки покрыты синяками от царапин мисс Бьянки. Она нашла блузку с длинными рукавами, чтобы надеть ее с красной юбкой. К тому времени, как она расчесала волосы и убедилась, что у мисс Бьянки есть вода, мама уже оделась. Доктор Киль спокойно пил кофе.
Эбигейл посмотрела на газету.
Вчера ФБР совершило неожиданный визит в кампус Канзасского университета в связи с сообщением о том, что в лаборатории кафедры бактериологии работают коммунисты. Несколько сотрудников кафедры занимаются изучением микроорганизмов, которые могут быть использованы в бактериологической войне. Исследования должны тщательно контролироваться, но в последнее время возникли опасения, что в кафедру проник советский агент.
И газета, и ФБР считали Елену шпионкой. Возможно, так оно и было, а может, она действительно дала доктору Килю волшебное зелье, которое ослепило его и не позволило увидеть, кто она на самом деле.
«Ронда, нам позвонят все репортеры Америки по поводу этого дела. Лучше надень боевую раскраску и приготовься к битве», — сказал доктор Киль, вставая из-за стола. «Ну же, Эбигейл. Иди учиться. Ты должна узнать как можно больше, чтобы такие идиоты, как этот болван Берроуз из ФБР, не смогли тебя обмануть».
Эбигейл провела очень напряженный день, боясь того, что произойдет, когда она придет в лабораторию, и Боб Фаррис обвинит ее в краже мисс Бьянки. Она все надеялась, что ее стошнит. На перемене она упала на детской площадке, но лишь ободрала колени; школьная медсестра не отпустила ее домой за такую пустяковую травму.
Она шла из школы в бактериологический отдел как можно медленнее. Тем не менее, она пришла слишком рано. Она задержалась у лифта, размышляя, не стоит ли ей просто пойти к доктору Килю и признаться. Боб Фаррис высунул голову из лаборатории.
«А, это ты, коротышка. Весь день мы в осаде — твоя мама отвечает на два телефона одновременно — даже кто-то звонил из Би-би-си в Лондоне. Сегодня утром какой-то парень пытался проникнуть в комнату с животными — я вышвырнул его голыми руками, и на этот раз доктор Киль считает, что я чего-то стою». Он усмехнулся. «Номер 19 не может получить докторскую степень, но у него есть будущее в качестве вышибалы».
Эбигейл попыталась улыбнуться, но боялась, что следующим его замечанием будет то, что он видел, что номер 139 пропал, и Эбигейл немедленно передаст её ему.
«Не волнуйся, Эбби, всё уляжется», — сказал Боб, возвращаясь в лабораторию.
Доктор Киль кричал; его голос доносился из коридора из лаборатории доктора Долана. Она прокралась по коридору и заглянула внутрь. Там был агент Берроуз, этот болван из ФБР, вместе с доктором Килем и доктором Доланом.
«Что вы с ней сделали?» — спросил доктор Долан. «Дали ей билет обратно в Россию вместе с вашей мышью?»
Сердце Эбигейл болезненно колотилось.
«Бюро просто хочет поговорить с ней, — сказал агент Берроуз. — Куда она делась?»
«Спросите Долана, — сказал доктор Киль. — Именно он видит Редс под кроватью. Вероятно, он воткнул ей пипетку и бросил в реку Канзас».
Агент Берроуз сказал: «Если вы, доктор Киль, скрываете коммуниста, у вас могут быть серьёзные проблемы».
«Что это, опять история с Джо Маккарти?» — спросил доктор Киль. «Обвинение по принципу "вины по ассоциации"? Елена Мирова бежала из Чехословакии, потому что ее муж был заключен в тюрьму. Пока она находилась в Братиславе, они могли пытать его, угрожая причинить вред его жене. Она пряталась здесь, чтобы защитить своего мужа. Ваши грязные ноги теперь подвергли опасности не только его, но и ее жизнь».
«В Чехословакии не было Елены Мировой, — сказал Берроуз. — В Чехии нет учёных по фамилии Миров или Мирова».
«Что? Вы знаете имена и местонахождение всех жителей Чехословакии, Берроуз?» — резко спросил доктор Киль. «Как вы это узнали, удобно устроившись в кресле в Вашингтоне?»
«Глава нашего бюро в Восточной Европе провел расследование», — сказал Берроуз. «В Братиславском институте пропал один из ученых, эксперт по биологическому оружию Магдалена Спирова; она исчезла шесть недель назад. Вам что-нибудь о ней известно?»
«Я не такой, как ты, Берроуз, который следит за всеми за железным занавесом, — сказал доктор Киль. — Я всего лишь простой исследователь из Канзаса, пытающийся найти лекарство от лихорадки Q. Если бы ты вернулся в ту крысиную нору, из которой вылез, я бы смог вернуться к работе».
«Ваша посудомоечная машина пропала, как бы её ни звали, и одна из ваших заражённых мышей тоже исчезла», — сказал Берроуз. «Держу пари, Мирова-Спирова заносит вашу заразу обратно к дяде Ивану, и в итоге каждый солдат, находящийся ниже демилитаризованной зоны, заразится лихорадкой Q».
Рюкзак Эбигейл выскользнул из ее руки и с оглушительным грохотом упал на пол. Мужчины посмотрели на нее.
Доктор Киль сказал: «Что случилось, Абигейл? Думаешь, ты сможешь стать Давидом для всех нас, разгневанных Саулов? Сыграй немного Баха и успокой нас?»
Эбигейл не понимала, о чём он говорит, просто видела, что он не сердится на неё за то, что она стоит там. «Простите, доктор Киль, я волновался из-за мыши».
«Эбигейл — самый молодой член моей команды, — сказала доктор Киль Берроузу. — Она заботится о наших здоровых животных».
Сотрудник ФБР набросился на Эбигейл, засыпая ее вопросами: Замечала ли она Елену, которая крутилась возле комнаты с зараженными животными? Насколько сложно было попасть в эту комнату? Как часто Эбигейл кормила мышей? Когда она заметила, что одной из мышей не стало?
«Оставьте её в покое, — сказал доктор Киль. — Эбигейл, возьми свою скрипку и сыграй мышам. Сегодня в нашей лаборатории полно фашистов, которые могут заразить тебя чем-то хуже, чем лихорадка Q, а именно — намёками и клеветническими уловками».
«Вы принесли присягу на верность, доктор Киль, — сказал агент Берроуз. — Ваши оскорбления заставляют меня усомниться в вашей преданности Америке».
Доктор Киль выглядел таким кровожадным, что Эбигейл сбежала в комнату для животных со своей скрипкой и рюкзаком. Она чувствовала себя виноватой за то, что забрала мисс Бьянку, чувствовала себя виноватой за то, что не спасла других мышей, она беспокоилась о том, что мисс Бьянка одна дома не получит всех необходимых ей таблеток. Ей было так плохо, что она села на пол в комнате для животных и заплакала.
Плач её измотал. Голова болела, и ей казалось, что у неё нет сил даже встать. Пол был прохладным, обволакивая её разгорячённую голову, а запахи животных и дезинфицирующих средств были настолько знакомы, что успокаивали её.
Шум у двери камеры для проверки на наличие загрязнений разбудил ее. Странный мужчина в коричневом костюме, который ему не очень подходил по размеру, пытался открыть замок. Должно быть, это репортер, пытающийся пробраться в лабораторию. Эбигейл села. Голова все еще болела, но ей нужно было найти Боба.
Мужчина услышал ее, когда она поднялась на ноги. Он резко обернулся, выглядя испуганным, а затем, увидев, что это ребенок, улыбнулся так, что Эбигейл испугалась.
«Итак, у доктора Киля есть маленькие девочки, которые работают с его животными. Он даст вам ключ от этой комнаты?»
Эбигейл осторожно направилась к двери. «Я кормлю только здоровых мышей. Больных мышей нужно брать у Боба Фарриса».
Как только она это сказала, Эбигейл пожалела об этом; а вдруг этот мужчина напишет об этом в своей газете, и у Боба будут проблемы?
«Здесь нет иностранцев, работающих с животными? Иностранных женщин?»
Хотя Эбигейл и боялась, что Елена — шпионка, ей было неловко говорить об этом вслух, особенно после того, как она услышала, как доктор Киль говорил об охоте на ведьм.
«В нашей лаборатории работают только иностранные ведьмы, — сказала она. — Они варят волшебные зелья, чтобы доктор Киль влюбился в них».
Мужчина сердито нахмурился, но вместо этого решил рассмеяться, показав золотой зуб во рту. «Ты маленькая девочка с богатым воображением, не так ли? Кто эта чужеземная ведьма?»
Эбигейл ненавидела, когда её называли маленькой девочкой. «Не знаю. Она прилетела на метле и не сказала нам своего имени».
«Вы слишком взрослы для таких детских игр», — сказал мужчина, наклоняясь над ней. «Как её зовут, и что она делает с животными?»
«Мамелук. Ее зовут Мамелук».
Мужчина схватил её за руку. «Ты же знаешь, что это не её имя».
В этот момент в комнату с животными вошел Боб. «Эбби, доктор Киль сказал, что послал тебя… какого черта ты здесь делаешь? Я же тебе сегодня утром говорил, что ты не можешь заходить в лабораторию без разрешения доктора Киля, и я чертовски хорошо знаю, что он этого не говорил. Убирайся отсюда, пока я не вызвал полицию».
Боб выглядел почти таким же свирепым, как доктор Киль. Мужчина в коричневом костюме отпустил руку Эбигейл.
Он остановился в дверном проеме и сказал: «Я ищу только ту иностранку, которая здесь работает. Магдалену, не так ли?»
Эбигейл начала говорить: «Нет, это…», но Боб нахмурился, и она замолчала.
«Я думала , ты знаешь, девочка. Что случилось?»
«Мамелук, — сказала Абигейл. — Я же тебе уже говорила».
«Теперь ты знаешь, Бастер. Вперёд!»
Боб вместе с Эбигейл подошёл к лифту и вызвал машину. Он стоял, прикрыв дверь ногой, пока мужчина не вошёл в лифт. Они наблюдали, как цифры на табло опускаются до «1», чтобы убедиться, что он доехал до самого низа.
«Может, мне стоит спуститься вниз и вышвырнуть его из здания, — сказал Боб. — Он был здесь, когда я открывал магазин. Елена взглянула на него и исчезла, так что я не знаю, пристает ли он к ней дома или у нее аллергия на репортеров».
Он посмотрел на Эбигейл. «Ты в порядке, коротышка? Ты выглядишь какой-то бледной — вся эта драма тебя выматывает, да? Может, доктор Киль разрешит твоей маме отвезти тебя домой. Она даже обеда сегодня не сделала».
Когда они добрались до офиса, Боб зашел рассказать доктору Килю о мужчине в комнате для животных, но Ронда, взглянув на Эбигейл, прервала разговор на полуслове.
«Дорогая, у тебя жар», — объявила она, потрогав лоб Эбигейл. «Надеюсь, ты не подхватила лихорадку Q».
Она зашла в кабинет доктора Киля. Он вышел, чтобы осмотреть Эбигейл, потрогал ее лоб, как это сделала Ронда, и согласился. «Вам нужно, чтобы ее осмотрел лечащий врач, но я могу дать вам тетрациклин, чтобы вы взяли его с собой домой».
Ронда покачала головой. «Спасибо, доктор Киль, но лучше пусть педиатр выпишет ей рецепт».
Мать подобрала рюкзак и скрипку, которые Абигейл уронила на пол в помещении для животных. «Мне никогда не следовало позволять тебе работать с животными. Я все время боялась, что это небезопасно».
Ночью у Абигейл поднялась температура. Она дрожала, у нее болели суставы. Она знала, что у нее лихорадка Q, но если она расскажет матери, та не позволит ей остаться у мисс Бьянки.
Мать приложила к голове Эбигейл холодные влажные полотенца. Пока она была вне комнаты, Эбигейл заползла под кровать и достала мышку. Мисс Бьянке нужны были еще таблетки, но Эбигейл была слишком больна, чтобы ее кормить. Она положила Мисс Бьянку в карман пижамы и надеялась, что та больше не заразит мышку.
Мать приходила и уходила, у Абигейл поднялась температура, зазвонил дверной звонок.
Эбигейл едва слышно услышала голос матери, словно та находилась в конце улицы, а не в конце коридора. «Что ты здесь делаешь? Я думала, это врач! Эбигейл очень больна».
В ответ раздался ещё более тихий голос: «Прости, Ронда. Мужчины смотрят на меня, я не знаю, как я с этим справляюсь».
Она была ужасной шпионкой; она не говорила по-английски достаточно хорошо, чтобы кого-либо обмануть. Эбигейл лежала неподвижно, хотя голова у нее так сильно болела, что ей хотелось плакать. Она не могла ни спать, ни плакать; матери, возможно, понадобится, чтобы она вызвала полицию.
«Ты не можешь здесь оставаться!» — говорила мать. «Доктор Киль — агент ФБР…»
«А ещё КГБ, — сказала Елена. — Они меня разыскивают. Сейчас они находят меня благодаря новостному сюжету».
«КГБ?»
«Российская тайная полиция. Я вижу этого человека утром, понимаю, что он из КГБ, разыскивает меня, узнает обо мне из новостей».
«Но зачем КГБ вас ищет?»
Елена грустно улыбнулась. «Я… ой, как это слово? Человек против собственной страны».
«Предательница, — сказала Ронда. — Ты предательница? Но… доктор Киль сказал, что тебе нужно прятаться от коммунистов».
«Да, это правда, я прячусь. Они забрали моего мужа, посадили его в тюрьму, пытали, но за что? За то, что он пишет в книгах. Он пишет о свободе, о независимости, за эти слова он враг государства. Я — учёный, меня зовут Магдалена Спирова. Я создаю ту же болезнь, что и доктор Киль. Почти то же самое, есть небольшие отличия. Русским нужна моя риккетсия Provazekii для бактериологических войн, я её создаю, никаких проблем. Пока они не посадят моего мужа в тюрьму».
Ронда вывела Елену из дверного проема в гостиную. Эбигейл их не слышала. Она ужасно замерзла, зубы стучали, но она выскользнула из постели и вышла в коридор, где могла слышать Елену.
Елена рассказывала, что, узнав о пытках мужа со стороны властей, она сделала вид, что ей всё равно. Она дождалась возможности съездить в Югославию. Незадолго до отъезда из Братиславы в Сараево она вколола себе риккетсии, над которыми работала. В Сараево Елена сбежала от следящей за ней тайной полиции и автостопом добралась до Вены. Из Вены она вылетела в Канаду. В Торонто она позвонила доктору Килю, с которым познакомилась, когда он приезжал в Братиславу в 1966 году. Он приехал в Торонто и спрятал её на заднем сиденье своей машины, чтобы переправить в Канзас. Он дал ей таблетки тетрациклина, но она не приняла их, пока не взяла у доктора Киля заражённую кровь. Это было то самое волшебное зелье, которое Эбигейл видела в комнате для животных; именно поэтому её рука была вся в синяках — взять образец крови из собственных вен непросто.
«Теперь, когда у доктора Киля обнаружена риккетсия prowazekii , он, возможно, найдет вакцину, так что биологическая война окажется бесполезной».
Слова то появлялись, то исчезали. У мисс Бьянки была ужасная русская инфекция, теперь она подхватила Эбигейл, может, она умрет за то, что подумает, будто Елена-Магдалена — коммунистическая шпионка.
Входная дверь снова открылась. Эбигейл увидела человека в коричневом костюме. «Осторожно», — попыталась она сказать, но зубы у нее так сильно стучали. Слова не выходили.
Коричневые ноги двинулись по коридору. «Да, девочка. Ты именно та, кого я хочу».
Он обнял её и поднял на ноги. Мать услышала стук в дверь; она выбежала в коридор и закричала, увидев человека в коричневом костюме с Эбигейл. Она бросилась к нему, но он махнул ей рукой, и она остановилась: в его руке был пистолет.
Он выкрикнул что-то на языке, которого Эбигейл не понимала, но тут в зал вошла Елена-Магдалена.
«Я говорю доктору Спировой, что застрелю вас и девочку, если она не пойдет со мной сейчас же», — сказал мужчина Ронде. Его голос был спокойным, словно он читал книгу вслух.
«Да, ты опускаешь маленькую девочку на пол». Голос Елены звучал так, словно у неё изо рта был полный мел. «Я иду с тобой. Понятно, на этом история заканчивается».
Елена медленно подошла к нему. Мужчина ухмыльнулся и крепче сжал Эбигейл. Ронде и Елене потребовалось мгновение, чтобы понять, что он собирается оставить Эбигейл у себя, возможно, используя её в качестве заложницы, чтобы получить безопасный выезд из Канзаса. Ронда бросилась вперёд, но Елена оттолкнула её на землю и схватила мужчину за руку.
Он выстрелил, и Елена упала, истекая кровью, но ему пришлось ослабить хватку на Эбигейл.
«Мисс Бьянка, спасите нас!» — закричала Эбигейл.
Она бросила мышь за рубашку мужчины. Мисс Бьянка в ужасе вбежала внутрь. Мужчина начал размахивать руками, хлопая себя по груди, затем по подмышкам, пока мышь отчаянно пыталась вырваться. Он завыл от боли: мисс Бьянка укусила его. Ему удалось достать мышь из-под рубашки, но к тому времени Ронда выхватила у него пистолет. Она побежала к входной двери и начала кричать о помощи.
Эбигейл, с лицом, пылающим от жара, изо всех сил пыталась вырвать мышь из его руки. Наконец, в отчаянии, она укусила его за руку. Он ударил ее по голове, но она успела поймать мисс Бьянку, когда та упала с его открытого кулака.
Приехала полиция. Они забрали сотрудника КГБ. Приехала скорая помощь и отвезла Елену в больницу. Пришёл врач; у Эбигейл высокая температура, ей нельзя вставать с постели, нельзя держать мышей в грязных коробках под кроватью, строго сказал он Ронде, но Эбигейл впала в истерику, когда он попытался забрать мисс Бьянку, поэтому он просто отчитал Ронду за её плохие родительские решения. Он сделал Эбигейл укол и сказал, что ей нужно оставаться в постели, пить много сока и держаться подальше от грязных животных.
На следующее утро доктор Киль приехал с большим букетом цветов для Эбигейл. Ронда заставила Эбигейл признаться доктору Килю во всем: как она украла мисс Бьянку, как украла тетрациклин из его кабинета. Она боялась, что он придет в ярость, но вена на его лбу не сдвинулась с места. Вместо этого он улыбнулся, его карие глаза были мягкими и даже довольно любящими.
«Ты вылечила мышь, обмакнув четверть таблеток тетрациклина в арахисовое масло, хм?» — спросил он, показывая нарезанные Эбигейл кусочки. «Думаю, нам придётся повысить тебя с должности кормильца животных до полноправного члена исследовательской группы».
—
Несколько месяцев спустя доктор Долан уехал из Канзаса преподавать в Оклахому. Еще позже Боб получил докторскую степень. Он был хорошим и добрым преподавателем, хотя и не добился больших успехов в научных исследованиях. Магдалена оправилась от пулевого ранения и получила работу в Национальных институтах здравоохранения в Вашингтоне, где проработала до падения железного занавеса, после чего ее муж был освобожден из тюрьмы.
Мисс Бьянка осталась с Эбигейл и дожила до почтенного возраста трех лет. Хотя Ронда продолжала работать на доктора Киля, она не пускала Эбигейл обратно в лабораторию с животными. Тем не менее, Эбигейл выросла и стала врачом, работающим в организации «Врачи за социальную ответственность», пытаясь положить конец пыткам. Что касается пятерых неуклюжих детей Киля, один из них вырос и стал писать о частном детективе из Чикаго по имени В.И. Варшавски.
ПРЕДАННЫЙ
РОНАЛЬД Г. СЕРКОМБ
рассказами , писал короткие рассказы как для бульварных журналов, так и для так называемых «глянцевых» из-за использования высококачественной глянцевой бумаги.
Серкомб писал рассказы для «Аргоси» и «Либерти» (популярная серия о Бесси Арбрустер; в одном из рассказов очаровательная молодая леди отправляется на рыбалку и ловит немецкую подводную лодку), а также более двух десятков рассказов для «The Saturday Evening Post» , одного из самых популярных и высокооплачиваемых журналов двадцатого века.
Серкомб также написал сценарий для эпизода «Четыре часа в белом» высоко оцененного телесериала «Кульминация!». Режиссером выступил Базз Кулик, это была часовая программа, вышедшая в эфир на канале CBS 6 февраля 1958 года. Эта получившая признание драма разворачивается в больнице, где хирург и администратор больницы вступают в борьбу, в которой две влиятельные фигуры противостоят друг другу в ситуации, затрагивающей этику, риск, гуманность, трусость и браваду.
Однояйцевые близнецы попали в серьёзную аварию, в которой один практически не пострадал, а другой почти наверняка обречён на гибель, если один из братьев не согласится на пересадку почки другому — относительно новая и всё ещё опасная процедура в 1958 году, которая также подвергнет его жизнь риску. Хирург хочет продолжить операцию, в то время как администратор предпочитает более безопасный и консервативный подход — ничего не делать.
Вполне понятно, что эта программа была создана в то время, которое часто называют золотым веком телевидения, поскольку она хорошо написана, отлично срежиссирована и в ней снялись такие звезды, как Дэн Дьюри (в роли принципиального хирурга), Энн Разерфорд и Стив МакКуин (сыгравший обоих близнецов).
Рассказ «Предательство» был впервые опубликован в апрельском номере журнала Argosy за 1964 год.
ПРЕДАННЫЙ
РОНАЛЬД Г. СЕРКОМБ
«Констелляция», уставшая и немного пошатывающаяся после тринадцатисемильного перелета из Нью-Йорка с лишь короткой остановкой в Майами для дозаправки, едва коснулась увитой бегониями вершины Голубой горы, пробираясь сквозь туманные спирали почти в полутора милях над бесплодными равнинами Ямайки. Затем начался тряский, заложенный ушами спуск к аэропорту Палисадос. «Вот он», — сказал Артур Андерс, толкнув правой рукой спящую жену Линду. «Вот Ямайка — страна сверкающих папоротников и вечного солнца. Вон там — Кингстон». Она ненадолго открыла глаза. Они были слишком ярко-голубыми, на фоне неискреннего лица, увенчанного растрепанной копной окрашенных в рыжий цвет волос. Она зевнула. «Мне все равно», — сказала она. «Я хотела в Рио. Я все еще хочу в Рио». Артур Андерс вздохнул. «Сколько раз мне нужно объяснять? В Рио это подразумевало бы документы, удостоверяющие личность, паспорта, кучу бюрократии. Вероятно, это было бы сообщение, записанное на телетайп, или звонок в Центральное разведывательное управление». Он говорил тихо. Тишина была уместна, потому что у него были мягкие карие глаза, слегка загорелое лицо и даже волосы постепенно поседели. Мало кто заподозрил бы, что у него есть допуск Q для работы в сфере атомной безопасности. Но это вполне соответствовало политике Центрального разведывательного управления — отбирать на высшие должности в сфере безопасности людей, которые казались никому не известными.
Огромная птица со сверкающими крыльями направилась к взлетно-посадочной полосе. Она дважды подпрыгнула на асфальте, и ее шины с визгом оставили за собой пушистый след из едкой, тлеющей резины. Подобно побитому орлу, самолет вырулил на рампу, дрожал, чихал и визжал, когда его четыре пропеллера перестали бить по воздуху.
Возле аэродрома стояло полдюжины старых такси. Соль, солнце и пыль давно стерли с них блеск — за одним исключением. «Шевроле» Дадли 1942 года выпуска выглядел почти так же ярко, как в день, когда он сошел с конвейера. Причина была очевидна. Даже сейчас, когда пот стекал с его лба, Дадли наносил воск и энергично полировал гладкий капот старой машины. В багажнике у него было несколько банок краски для подкраски, бутылки с густым маслом, банки со смазкой и пластиковые контейнеры с водой. «Шевроле», купленный у туриста в 1947 году за двести фунтов, заработанных тяжелым трудом на сборе бананов — или около пятисот шестидесяти американских долларов — был его гордостью и радостью. Пока он натирал, Дадли тихо, ритмично напевал:
Carry me ackee gone o' Linstead Market,
Не продаётся ни одного квадриглицеринового растения;
Жир, вот это ночь, ни одного укуса!
Какой замечательный субботний вечер!
Он пересчитал пассажиров, когда они спускались по трапу. Их было сорок семь. Более половины из них явно были туристами, что делало этот рейс очень удачным для августовского дня в межсезонье. Пассажиры выглядели неловко, выходя из кондиционированного салона в раскаленную до девяноста градусов печь, в солнцезащитных очках и с вытертыми лбами.
Дадли прикрыл глаза ладонью. Полуденное солнце, отражаясь от бетонного покрытия, подчеркивало красноватый оттенок его темной кожи. Он скромно гордился этим цветом, потому что он указывал на то, что он настоящий ямаец, потомок араваков и член гордого, но одержимо примитивного племени маронов. Однако Дадли, в отличие от большинства своих друзей и родственников, предпочел встретиться лицом к лицу с цивилизацией и ее сложными проблемами, а не укрыться в странных горных хижинах близ Аккомпонга.
Теперь пассажиры забирали свой багаж, а большинство таксистов, с глазами, блестящими, как свежеотчеканенные серебряные доллары, с энтузиазмом торговались с туристами, предлагая «специальные» почасовые, дневные или недельные тарифы.
Но Дадли был не таким. Он просто стоял, выпрямившись, рядом со своей блестящей машиной, у которой были открыты две двери. Он улыбался и кивал всем прибывшим, которые оказывались в пределах досягаемости, но, как всегда, отказывался участвовать в безумной гонке за пассажирами.
Скромный мужчина, протискиваясь сквозь толпу и держась за руку женщины с рыжими волосами и голубыми глазами, заметил сверкающее такси. В руках у мужчины был кожаный портфель.
«Ты свободен?» — спросил он, быстро взглянув на Дадли.
«Да, сэр», — вежливо ответил Дадли. «Проходите, сэр. Где ваши сумки?» Он говорил с отчетливым британским акцентом.
«На полке, — сказал мужчина, — два больших коричневых чемодана. На каждом из них инициалы АА».
Дадли протянул руку за портфелем, но мужчина покачал головой. «Я всегда ношу его с собой. Запомните это».
Дадли взял сумки и положил их в багажник кабины. Он закрыл двери со стороны тротуара, забрался за водительское сиденье, нажал на педаль стартера, и двигатель заурчал, плавно заработав.
«Отель «Миртл Бэнк», сэр?» — спросил Дадли, бросив взгляд через правое плечо. Практически все туристы останавливались в отеле «Миртл Бэнк» в Кингстоне, чтобы освежиться и составить маршрут.
«Ужасно жарко», — раздраженно сказала женщина. «Уходите».
Дадли начал ехать, а мужчина ответил: «Просто покатайтесь немного по Кингстону, пока мы не определимся. Мы забыли забронировать места. Как вы думаете, есть ли свободные места в хороших горных домиках — примерно на высоте трех тысяч футов, выше уровня жары и комаров?»
Дадли кивнул. «Осмелюсь предположить, сэр. Сегодня утром я привёз четырёх отъезжающих гостей из Casa Carib. Он находится примерно на высоте четырёх тысяч футов в Голубых горах. Условия проживания превосходные, еда очень вкусная, а вид потрясающий. Температура в среднем около шестидесяти шести градусов. Это идеальное место для того, чтобы мужчина и женщина заблудились».
«Что значит — заблудился?» — спросил мужчина, в его голосе слышалось удивление.
Дадли лаконично махнул левой рукой. «Из всего этого, сэр. Толпы людей, пробки, полицейские свистки и гудки».
«Вы очень хорошо говорите по-английски». Теперь голос мужчины звучал с облегчением. «Вы, должно быть, учились в школе».
Дадли кивнул, и его грудь расширилась. «Спасибо, сэр. Мои родители были крестьянами. У них ничего не было. Очень неприятно ничего не иметь».
«Значит, вы решили что-то с этим сделать?» — спросил мужчина.
«Да, сэр. В детстве я ездил в аэропорт с дружелюбным таксистом. Я перепробовал много разных подработок. Когда в 1949 году был основан Университет Вест-Индии, я стал одним из первых студентов вечерних курсов». Дадли усмехнулся. «А ещё я стал первым уборщиком».
—
Женщина, бросив взгляд из окна такси на переполненную Харбор-стрит, ледяным тоном произнесла: «Через эти острова произошла интеграция. Полагаю, вы тоже принадлежите к загородному клубу».
Дадли тихо произнес: «Вряд ли, госпожа».
«Не называй меня госпожой!» — воинственно воскликнула женщина, протягивая правую руку. На ней сверкнул бриллиант. «Мы женаты уже семь глупых лет».
«Спокойно, Линда, — сказал мужчина. — Это островной обычай. Замужних женщин называют любовницами».
Она резко сказала: «К чёрту эти островные обычаи! К чёрту и сам остров! Что же нам теперь делать? Поехать сидеть на вершине горы и бездельничать пару месяцев?»
Артур Андерс, заметив вздутые вены на шее Дадли, тихо, но твердо сказал: «Возможно, вам бы больше понравилось заниматься стиркой в Ливенворте. Я еще раз предупреждаю вас, Линда, будьте осторожны в своих словах. Вы находитесь на британской земле, а ямайцы, по большей части, очень лояльные подданные. Я уверен, что у вас достаточно ума, чтобы понимать, что, будучи моей хозяйкой и доверенным секретарем, вы участвуете в этом как соучастница до и после».
Дадли откашлялся. «Простите, сэр-мисс. Мы проезжаем мимо правительственных зданий на Дьюк-стрит. Вон там, где высоко растут кокосовые пальмы, находятся офисы консульского представителя Соединенных Штатов. Почти по соседству расположены офисы консульских представителей Кубы и Колумбии».
«Интересно», — сказал Артур Андерс, усмехнувшись. — «И скажите, где находится клуб Хрущёва?»
«Насколько мне известно, сэр, на Ямайке нет консульского представительства для русских».
Андерс снова усмехнулся. «Значит, ты играешь в карты с Фиделем, а Никита всего лишь наблюдатель? Так было всегда».
«Боюсь, я не понимаю».
«Как тебя зовут?» — спросил Андерс.
«Дадли, сэр».
«Дадли что?»
«У Куаши редко бывают вторые имена, сэр. Это не имеет большого значения. Иногда они берут фамилию владельца банановых или сахарных плантаций, где работают. В моем случае, мои родители и я работали на сэра Эдварда Дадли».
«Понятно», — Андерс немного помедлил. «Дадли, вы могли бы мне помочь. Мы планируем пробыть здесь шесть недель. Сколько бы вы взяли за круглосуточное обслуживание в качестве нашего личного шофера?»
«Пятнадцать фунтов в неделю, сэр. Плюс топливо, проживание и питание в помещениях для прислуги, где бы вы ни остановились».
«Мне нравится работать с круглыми суммами, — ответил Андерс, — без лишних шиллингов за то и фартингов за это. Я буду платить вам пятьдесят американских долларов в неделю в течение шести недель. Договорились?»
«Это вполне устроит вас, сэр».
«Меня зовут Андерс. Артур Андерс.»
«Да, сэр, мистер Андерс. А теперь, не хотели бы вы с госпожой Андерс посетить рынок соломы или насладиться высокими пуншами в одном из лучших пабов?»
Линда злобно произнесла: «Вывезите нас из этого вонючего городка в горы. Немедленно!»
«Да, госпожа», — тихо произнес Дадли. «Простите, пожалуйста, но в городе не воняет. Наш остров в целом — бедный. Здесь царит нищета и высокая безработица. Но наши люди чистые и порядочные. И, смею сказать, терпеливые тоже».
«Отвези нас в Casa Carib, Дадли», — приказал Андерс. «Миссис Андерс устала и нервничает. У нас был турбулентный полет».
Дадли резко повернул налево на асфальтированную дорогу. Он быстро, но профессионально проехал по городу, нажимая локтем на кнопку звукового сигнала на каждом перекрестке. Дважды Андерс закрыл глаза и сжал кулаки, ожидая столкновения. Затем он понял, что в Кингстоне успешно проехал тот, у кого был самый громкий гудок и самый быстрый пикап.
Они проехали несколько небольших, обветшалых деревень. Асфальтированная дорога резко закончилась, и теперь они круто поднимались в гору по извилистой известняковой дороге, настолько узкой, что две машины не могли разъехаться, за исключением участков примерно в милю, где дорога ненадолго расширялась. Время от времени они проносились сквозь темные туннели, по-тропически прекрасные, с пышной растительностью из аллювиальных отложений, и слышали дикий, странный, ритмичный звук воды, ниспадающей с высоких скал.
«Вон там, — сказал Дадли, указывая на великолепное дерево с декоративными свисающими гроздьями плодов, — одно из наших деревьев аки. Очень хорошие плоды. В пюре из говядины, свинины и лука из них получается очень вкусный суп».
«Как далеко еще идти?» — спросила женщина.
«Четыре, может быть, пять миль, госпожа. Голубые горы очень крутые. Нам нужно обойти их и подняться вверх».
—
Через полчаса они выехали на ровную поляну, где воздух был прохладным и бодрящим, а вид на Кингстон и его оживленную гавань был просто захватывающим. Дадли резко затормозил перед ступенями здания, которое было архитектурно типично для Великобритании, но напоминало американский двухуровневый дом в стиле ранчо, встроенный в склон горы.
Высокий, худой, проворный мужчина, несущий охапку поздноцветущих кассий, беззаботно спустился по ступенькам с широкой веранды и поприветствовал своих новых гостей.
«Гарри Чалмерс к вашим услугам», — весело сказал он, открывая дверцу машины. «Добро пожаловать. Я взял с собой бинокль, пока вы поднимались по тропе. Извините, что миссис Чалмерс со мной не может. Немного неважно себя чувствую, знаете ли».
Он помог Линде выйти из машины и вручил ей букет. Она тихонько поблагодарила его. Затем он крепко пожал руку Андерсу, который сказал: «Моя жена, Линда, мистер Чалмерс. Я Артур Андерс. Надеюсь, у вас есть вакансия».
Чалмерс энергично кивнул. «О, да. Да, именно так. Не в сезон, понимаете. Четыре гостя уехали сегодня утром. Здесь только две другие пары. Молодожены». Чалмерс усмехнулся. «Мы их почти не видим. У нас есть хорошее шале с видом на город, с двумя односпальными кроватями, ванной и принадлежностями для приготовления закусок. Дадли, отнеси их багаж в шале «Манго». Дверь открыта. Миссис Андерс, мистер Андерс, следуйте за мной. Я закажу свежий чайник чая, пока вы регистрируетесь».
«Дадли, — резко сказал Андерс, — портфель. Я возьму его. Он всегда со мной. Помнишь?»
«Да, сэр», — ответил Дадли.
Линда зевнула. «Я не люблю чай. Мне кажется, мне нужно выпить чего-нибудь и принять душ. Выберу Дадли».
Чалмерс выглядел извиняющимся.
«Душ?» — спросил он. «К сожалению, мы никогда не устанавливали душевые кабины. Какая жалость. Но я немедленно попрошу Матильду, нашу домработницу, набрать вам теплую ванну».
«У тебя есть бассейн?» — раздраженно спросила Линда.
Чалмерс кивнул. «Да, конечно. Очаровательный бассейн. Питается горными источниками». Он улыбнулся. «Немного прохладновато для вас, американцев. Примерно шестьдесят градусов. Но бодрит. Безусловно».
«Ещё бы», — сказала Линда, идя вслед за Дадли. — «Бодрит, как ледяной кубик, стекающий по спине».
«Не обращайте на неё внимания», — сказал Андерс, когда Линда и Дадли скрылись за углом. «Долгий перелёт. Попали в шквал — всё в таком духе».
«Понимаю», — любезно сказал Чалмерс. «Понимаю совершенно точно, старик. Внезапные перепады высоты тоже, знаете ли. Иногда это временно доставляет неудобства новичкам. Завтра она почувствует себя совершенно другим человеком… Вот — вон там. Вот регистрационная книга. Стоимость проживания в шале «Манго» при двухместном размещении составляет десять фунтов в день. В эту цену входит ужин около семи вечера в главном доме. Большинство гостей готовят завтраки сами. Холодильник, как вы увидите, вполне укомплектован. Затем они осматривают остров, посещают наши исторические места и возвращаются на ужин».
Андерс лишь хмыкнул. Он внимательно регистрировался. В нью-йоркской гостинице он совершил опасную ошибку, правильно подписавшись: «Мистер и миссис Эндрю Андерсон».
«Я заплачу вам за две недели вперед», — четко сказал Андерс, положив на стол четыре стодолларовые купюры. Чалмерс внимательно изучил его подпись, дважды пересчитал купюры и дал ему восемь американских долларов сдачи.
«А теперь, мистер Андерс, выпьем чаю?» — предложил Чалмерс, быстро потирая руки. «Или, может быть, вы предпочтете виски с содовой?»
Андерс покачал головой. «Спасибо. Я отложу это на потом».
Чалмерс выглядел озадаченным.
«То есть, — сказал Андерс, смеясь, — я приму приглашение после того, как приведу себя в порядок и обсужу планы с женой».
«Конечно», — сказал Чалмерс. «Буду рад видеть вас в любое время. Кстати, «Манго Шале» получило свое название потому, что расположено под большим манговым деревом. Если ночью вы услышите стук по крыше, не пугайтесь. Иногда, когда дует ветер, манго падают».
«Хорошо, что это не кокосовая пальма», — весело сказал Андерс.
Когда Андерс вошел, из шале выходила невозмутимая горничная из Ямайки в униформе. Она склонила голову.
«Хозяйка в ванной, сэр, — сказала она. — Дадли ушел в комнату для прислуги. На столе в уголке для завтрака стоят два ручных колокольчика. Все, что вам нужно сделать для службы, это выйти на веранду и позвонить в маленький колокольчик для меня, а в большой — для Дадли».
«Спасибо», — сказал Андерс, любуясь ее фигурой, когда она уходила. Внутри шале он услышал, как Линда плещется в ванне и поет. Слова были слегка невнятными. Андерс заподозрил, что у нее в ванне компания: бутылка. В последние годы ее способность к употреблению алкоголя притупила ее щедрость в будуаре, не говоря уже о ее деловой надежности. Они двигались, как часто думал Андерс, к точке невозврата.
«Линда», — позвал Андерс. «Ты в порядке? Это Артур».
Он услышал её смешок. «Какая же это досада. Я думал, это Дадли. Он ведь похож на Белафонте, правда?»
«Я хочу с вами поговорить», — сказал Андерс.
«Заходите. Приводите Белафонте, мистера Чалмерса и Матильду. Устроим грандиозное веселье!»
—
Андерс в гневе открыл дверь ванной. Место было, мягко говоря, причудливо оформлено. Кто-то переделал старый ромовый чан в ванну. Линда сидела в ванне, вся в пене и бурбоне. Полупустая бутылка неустойчиво стояла на краю ванны.
«На вершине Старого Смоки», — пела она. «Вся в выпивке…»
«Черт возьми, Линда! Ты снова начнешь эту чепуху?»
Она посмотрела на него невинными голубыми глазами и надула пузырь из-под алкоголя. «Что же нам ещё остаётся делать, дорогой, на вершине Старого Дымчатого? Сидеть сложа руки, собирать ананасы или чистить бананы? Скажи мне сам».
«Послушай, — сказал он, сдерживая гнев, — у нас почти всё получилось. Это почти идеальное убежище. Примерно через месяц, когда я убежусь, что за нами никто не следит, мы полетим в Каракас».
«Каракас, — сказала она, передразнивая его. — Полли хочет Каракас. Но Линда хочет уехать — обратно в Нью-Йорк, где огни ярче, а мартини суше».
«Вам понравится Каракас, — тихо сказал он. — Там много жизни и смеха. И, насколько я понимаю, к тому времени, как мы туда доберемся, коммунисты будут править в Венесуэле. Я буду у власти. Мы будем отдыхать в Мехико и Акапулько».
«Ты собрала что-нибудь еще, например, тесто?» — с горечью спросила Линда.
«Я действую осторожно. Наши деньги — сто тысяч долларов — лежат всего в четырех тысячах футов под нами в хранилище Банка Новой Шотландии. В ближайшие несколько дней я свяжусь с сеньором Кабрерой из кубинского консульства. Я передам ему документы. Он передаст их советскому агенту. Мы получим наши деньги, и после некоторого затишья отправимся в Южную Америку».
Она надула губы. «Линде не нравится Ямайка. Линда не хочет в Южную Америку. Линда хочет в Нью-Йорк — и убираться оттуда».
«Ты зашёл слишком далеко, чтобы из него выбраться», — яростно заявил он.
Она рассмеялась и погрозила ему розовым пальцем. «Артур был непослушным мальчиком, — сказала она. — Что бы они сказали на Пенсильвания-авеню, если бы Линда вернулась и рассказала им, как он был непослушным?»
Андерс пожал плечами. «Как я и говорил. Если тебе нравится идея отмывать деньги в Ливенворте, возвращайся в Штаты. Ты точно попадёшь в ловушку. Не забывай об этом».
Он вышел из ванной.
«Не споткнись и не упади со скал, дорогая», — услышал он голос Линды, и одновременно кто-то тихо постучал в переднюю дверь. Он резко распахнул её.
«Простите, сэр», — сказал Дадли, протягивая ему меховое ожерелье. «Хозяйка оставила это в машине».
«Спасибо», — невежливо ответил Андерс, бросив ожерелье на стул. Но когда Дадли собрался уходить, он снова заговорил: «Дадли, я так понимаю, здесь есть несколько горных троп для туристов. Не могли бы вы показать мне, где они начинаются?»
«С удовольствием, сэр. Просто следуйте за мной».
Они прошли за шале и через лес из манговых и эбеновых деревьев. Они вышли на узкую известняковую тропу, с которой открывался захватывающий вид на британский военный городок Ньюкасл, расположенный высоко в горах. Тропа опасно вилась вплотную к обрыву, и часть её была прочно огорожена оградой из древесины лигнум витае. Андерс облокотился руками на ограду.
«Значит, в этой стране довольно сложно сводить концы с концами?» — спросил он Дадли.
«Это непросто, сэр».
«Вот», — сказал Андерс, порывшись в кармане. — «Я заплачу тебе за три недели вперед». Он протянул Дадли три новенькие пятидесятидолларовые купюры и, как ему показалось, заметил блеск в глазах ямайца.
«В этом нет необходимости, сэр. Я вам доверяю».
«Хорошо. Я вам тоже доверяю. Так что берите деньги… А теперь, как насчет того, чтобы заработать еще пятьсот долларов?»
«Безусловно, сэр. Мой автомобиль быстро приходит в негодность».
Андерс откашлялся. «Хорошо. Как я уже сказал, я вам доверяю. И, думаю, мы понимаем друг друга». Он жестом указал на шале. «Миссис Андерс стала очень сложной. По сути, невыносимой. Она заядлая пьяница». Андерс достал из куртки бумажник. Он вынул пять стодолларовых купюр. «Эти тропы опасны. Подозреваю, что сейчас мы смотрим через ущелье глубиной не менее тысячи футов. Не может ли произойти несчастный случай?» Он передал купюры Дадли.
Дадли оглянулся через плечо. Его лицо оставалось бесстрастным, когда он принял купюры и спрятал их в карман.
«Я сам такими вещами не занимаюсь, сэр. Но это не исключает возможности нанять… э-э… надежного помощника».
Андерс улыбнулся. «Хорошо. И еще один вопрос. Вы знакомы с сеньором Кабрерой из кубинского консульства?»
Дадли кивнул. «Много раз я был его шофером».
Андерс снова улыбнулся. «Сегодня днем вы поедете в Кингстон. Я напишу записку. В этой записке я сообщу сеньору , что хочу встретиться с ним в уединенном месте, чтобы передать ему важные документы. Вы знаете такое место?»
Дадли кивнул. «Харбор-Хаус. Есть задний вход в отдельные комнаты».
«Хорошо. Завтра предоставьте отчёт.»
«Очень хорошо, сэр», — сказал Дадли. Он быстро удалился и исчез в зелени — Андерс подумал, что он почти как индеец.
Андерс рассчитывал, вернувшись в шале, обнаружить Линду, лежащую без сознания на кровати. Однако, судя по всему, теплая ванна и расслабление оказали отрезвляющее действие.
«Привет», — небрежно сказала она. «Мне захотелось выйти. Я бы хотела прокатиться на вершину горы Олд Смоки».
— Давай, — категорично ответил Андерс. — Я хочу помыться, побриться и устроиться поудобнее. Позвони в большой колокол, и появится Дадли.
Она рассмеялась. «Ты доверяешь мне остаться наедине с Белафонте?»
«Я доверяю тебе только себя и никого больше».
«Дипломат, где же ваше обаяние?»
«Оно сорвалось с обрыва, дорогая».
«Жаль, что тебя оставили позади». Она вышла за парадную дверь.
Пять минут спустя, когда старый «Шевроле» с трудом поднимался по крутому склону, Дадли сказал Линде: «Дорога не доходит до самой вершины горы, госпожа. Она становится слишком опасной. Последние полмили придется пройти пешком».
«Всё в порядке», — сказала Линда, сидя на переднем сиденье рядом с ним. «Можешь остановиться прямо здесь, Дадли». Она улыбнулась.
«Прошу прощения, госпожа?»
«Я сказал остановиться здесь».
Он подчинился.
«Как насчет того, чтобы заработать тысячу долларов, Дадли?»
Он пожал плечами. «Деньги всегда пригодятся».
Она полезла в карман шорт и достала пять стодолларовых купюр. Она передала их Дадли.
«Мой муж, Артур, через день-два попросит вас отвезти его в Кингстон. После конференции он рассчитывает вернуться сюда с портфелем, полным денег. Однако он не вернется. Произойдет… ну… какая-то авария. Вы вернетесь с портфелем и получите еще пятьсот долларов. Согласны?»
«Такие вещи, — сказал Дадли, принимая счета, — я сам не делаю, госпожа. Но я уверен, что это можно устроить».
«Хорошо. Теперь отведите меня обратно в шале. Мне нужно выпить».
—
Поздним вечером того же дня Дадли в одиночку поехал в Кингстон. Он припарковался перед кубинским консульством. Затем он медленно и осторожно, пройдя по нескольким переулкам, направился к офису торгового представителя Соединенного Королевства в здании Королевской почты. Он вошел через заднюю дверь и поднялся по лестнице. В отдельной комнате он подал заявление мужчине средних лет с простодушными голубыми глазами, расположенными на лице, напоминающем цвет прожаренной говядины.
«Опишите портфель, Дадли», — приказал мужчина.
Дадли так и сделал. Мужчина подошел к шкафчику, достал портфель и показал его Дадли.
«Что-то вроде этого?»
«Практически идентичны, мистер Бартлетт».
«Хорошо». Мистер Бартлетт набил чемодан газетами и запер его. Он улыбнулся и закурил сигару.
«Поздно вечером, Дадли, — сказал мистер Бартлетт, — вы найдете себе замену. Как у вас дела? Тогда принесите сюда портфель Андерса. Я сообщу об этом консульскому представителю США, и мы встретимся здесь около полуночи. Пока что, Дадли, все хорошо».
«Спасибо, сэр».
—
В шале Casa Carib люди редко запирали окна или двери, потому что ночной ветерок был успокаивающим, а заведение пользовалось отличной репутацией. Для босоногой Матильды было сравнительно просто обменяться портфелями, пока Андерс и его жена спали той ночью. Однако, когда она закрыла дверь, раздался легкий стук, и она услышала, как Линда испуганным тоном сказала: «Артур, Артур, проснись! Я что-то слышала».
Андерс пробормотал: «Иди спать. Это манго падают на крышу».
Ровно в полночь представители британского и американского правительств вскрыли и осмотрели содержимое портфеля Андерса, в то время как Дадли стоял рядом.
«Ей-богу!» — воскликнул Бартлетт в какой-то момент. — «Посмотрите на это. Подлинный доклад Пентагона о точном местоположении всех ваших шахт «Минитмен», последних разработках ваших ракет «Титан», «Атлас», «Хаунд Дог» и «Сержант», оперативных данных Стратегического авиационного командования, местоположении ваших донных радиолокационных детекторов, самом последнем докладе о развертывании и местоположении подводных лодок, оснащенных системой «Поларис», районах, контролируемых вашими сторожевыми кораблями, — и многом другом. Боже мой!»
«Это крайне тревожно», — сказал мужчина из США.
«Отличная работа, Дадли, — сказал мистер Бартлетт. — Дальше мы сами справимся, не волнуйтесь».
Дадли порылся в кармане. «У меня есть для тебя тысяча долларов — деньги, которые мне дали за то, что мы друг друга уничтожили».
Мистер Бартлетт улыбнулся. «Положите это в банк. Я обсуждал этот вопрос со Скотланд-Ярдом. Мы все согласны, что вы это заслужили».
«Большое вам спасибо, сэр».
Примерно в девять часов утра следующего дня Дадли прибыл в шале Андерсов.
«Доброе утро, Дадли», — сказал Андерс. Он, казалось, был в отличном настроении. «Мы с миссис Андерс решили немного попутешествовать по островам. Желательно, чтобы они были в стороне от проторенных туристических маршрутов. Согласны?»
«Я подготовлю машину через полминуты, сэр», — ответил Дадли.
Они ехали почти час по диким и удивительным горным тропам и, наконец, добрались до странной, бесплодной местности, из которой возвышались фантастические известняковые пирамиды и конусы, а также густые леса.
«Мы находимся на территории маронов, — тихо объяснил Дадли. — Это территория Кокпита в Трелони, недалеко от Аккомпонга. Говорят, что мароны изначально были рабами, бежавшими от своих испанских хозяев. У них есть собственное правительство и вождь племени. Их редко можно увидеть, даже среди наших коренных жителей».
«Они опасны?» — спросил Андерс.
Дадли слегка улыбнулся. «Все зависит от обстоятельств. Они стремятся к миру. Но мароны очень проницательны. Они инстинктивно распознают зло и борются с ним в соответствии со своими законами».
Он остановил старую машину и открыл двери. «Пойдемте, — сказал он. — Я покажу вам самое старое и самое большое хлопковое дерево на острове. Его видели лишь немногие туристы».
Они следовали за ним по крутому склону, через лес из кассий, кокосовых пальм и кедров. Андерс, тяжело дыша, взглянул на наручные часы. Они шли уже около сорока пяти минут. Он посмотрел на Линду. Она тоже тяжело дышала.
«Дадли, — резко сказал Андерс. — Я думаю, мы…»
Он огляделся. Дадли исчез.
«Я, Джейн, ты — Тарзан», — сказала Линда.
«Совершенно не смешно», — сказал Андерс. «Сядьте. Я устал».
—
На следующую полночь Дадли снова встретился с представителями британского и американского правительств в задней комнате здания Королевской почты. Мистер Бартлетт говорил строго.
«Каким-то образом мистер и миссис Андерс сбежали с острова, — сказал он. — Вам следовало немедленно связаться со мной, Дадли».
Дадли улыбнулся. «Они не сбежали. Их захватили мароны».
Мистер Бартлетт нахмурился. «Нам придётся отправиться за ними».
Дадли покачал головой. «Я бы не советовал этого делать, сэр. В окрестностях Аккомпонга процветает кипрей . Говорят, среди маронов буйно размножается эпидемия».
«Боже мой!» — воскликнул мистер Бартлетт. — «Если среди маронов свирепствует желтая лихорадка, мы должны отправить им медицинскую помощь».
Дадли покачал головой. «Врач может и не вернуться, сэр. И наши лекарства не будут использованы. У маронов есть свои знахари. А предательство, сэр, заслуживает предательства».
«Крайне необычно», — сказал мистер Бартлетт, кашляя. «Вам следовало меня предупредить. А что насчет их домовладельца, мистер Чалмерс?»
«Я сообщил мистеру Чалмерсу, — ровно произнес Дадли, — что мистера и миссис Андерс внезапно отозвали в Штаты. Я доставлю их багаж в ваш офис, сэр».
Мистер Бартлетт встал. Он обратился к своим друзьям. «Что касается меня, — сказал он, — то этот конфиденциальный вопрос закрыт. Я предполагаю, конечно, что в Пентагон будет отправлена закодированная телеграмма. На этом пока всё, Дадли».
Вернувшись в свою старую машину, Дадли пел песню, поднимаясь в горы:
Вниз по дороге, где горят яркие огни,
И солнце ежедневно светит на вершину горы…
После ночного отдыха и дня расслабления он собирался отвезти Матильду в Монтего-Бей на танцевальное свидание на площади. Они могли бы даже сходить в кино. Там показывали фильм, который он давно хотел посмотреть. Он назывался «Контрразведка».
ТОЛЬКО ДЛЯ ВАШИХ ГЛАЗ
ИАН ФЛЕМИНГ
После оглушительного успеха телевизионной адаптации романа «Казино Рояль» (1953) для эпизода сериала «Кульминация!» в 1954 году, CBS связалась с Яном Ланкастером Флемингом (1908–1964), пытаясь уговорить его создать сериал по мотивам своего персонажа Джеймса Бонда, попросив написать тридцать два эпизода в течение двух лет. Флеминг предложил семь новых сюжетных идей, а также использовал уже написанные эпизоды из своих ранее опубликованных романов. Однако, заявив, что не хочет заключать контракт на «написание эпизодов или иную работу в качестве раба», сериал так и не был запущен.
Позже в том же году, по-видимому, испытывая трудности с придумыванием сюжетов для новых книг, Флеминг собрал идеи из оригинальных эпизодов в сборник рассказов; «Только для ваших глаз» был одним из них. Для телесериала он предварительно назывался «Суровое правосудие», но при адаптации для печати сначала назывался «Смерть оставляет эхо», затем «Человеческий труд», прежде чем Флеминг остановился на нынешнем названии. Красный штамп «Только для ваших глаз», который присутствует внутри и на обложке первого издания, взятый непосредственно из опыта автора в военно-морской разведке, использовался на секретных документах.
Флеминг, родившийся в Лондоне, начал свою карьеру журналистом и, будучи официально корреспондентом лондонской газеты «Таймс» в Москве , неофициально работал на Министерство иностранных дел. Хотя он написал и другие книги, в частности, детскую классику «Чити-Чити-Бэнг-Бэнг » (1964), наибольшую известность ему принесло создание Джеймса Бонда, самого известного шпиона в литературе и, вероятно, самого известного литературного персонажа двадцатого века. Он написал двенадцать книг о харизматичном агенте 007, начиная с «Казино Рояль» , и пользовался скромным, но не впечатляющим успехом, пока президент Джон Ф. Кеннеди публично не выразил свою любовь к этим книгам.
Рассказ «Только для ваших глаз» был впервые опубликован в номере журнала Weekend от 1 июня 1960 года ; впервые он был включен в сборник « Только для ваших глаз» (Лондон, издательство Jonathan Cape, 1960).
ТОЛЬКО ДЛЯ ВАШИХ ГЛАЗ
ИАН ФЛЕМИНГ
Самая красивая птица на Ямайке, а некоторые и вовсе считают её самой красивой в мире, — это колибри с длинным хвостом, или колибри-доктор. Длина самца составляет около девяти дюймов, но семь дюймов приходится на хвост — два длинных чёрных пера, которые изгибаются и перекрещиваются, а их внутренние края имеют зубчатый узор. Голова и хохолок чёрные, крылья тёмно-зелёные, длинный клюв алый, а глаза, яркие и выразительные, чёрные. Тело изумрудно-зелёное, настолько ослепительное, что когда солнце светит на грудь, это самое яркое зелёное явление в природе. На Ямайке любимым птицам дают прозвища. Trochilus polytmus называют «колибри-доктором», потому что его два чёрных пера напоминают людям чёрный фрак старинного врача.
Миссис Хэвлок была особенно предана двум семействам этих птиц, потому что наблюдала за ними, как они пьют мед, дерутся, гнездятся и занимаются любовью, с тех пор как вышла замуж и переехала в Контент. Ей было уже за пятьдесят, так что многие поколения этих двух семейств сменялись с тех пор, как первые две пары получили от свекрови прозвища Пирам и Тисба, а также Дафнис и Хлоя. Но последующие пары сохраняли свои имена, и миссис Хэвлок теперь сидела за своим элегантным чайным сервизом на широкой прохладной веранде и наблюдала за Пирамом и свирепым пикирующим Дафнисом, который доел мед на своем огромном кусте японской шляпки и прокрался к соседнему кусту овсянки, который был вотчиной Пирама. Две крошечные черно-зеленые кометы кружились над прекрасными лужайками, усеянными яркими зарослями гибискуса и бугенвиллии, пока не скрылись из виду в цитрусовых рощах. Они скоро вернутся. Непрекращающаяся борьба между двумя семьями была игрой. В этом большом, прекрасно ухоженном саду меда хватало на всех.
Миссис Хэвлок поставила чашку чая и взяла бутерброд с патумом пепериумом. Она сказала: «Они действительно ужасные хвастуны».
Полковник Хэвлок посмотрел поверх своей газеты «Дейли Глинер». «Кто?»
«Пирам и Дафнис».
«О, да». Полковник Хэвлок посчитал эти имена идиотскими. Он сказал: «Похоже, Батиста скоро сбежит. Кастро неплохо держит давление. Парень из Barclay's сказал мне сегодня утром, что сюда уже поступает много денег. Сказал, что Белэр продан подставным лицам. Сто пятьдесят тысяч фунтов за тысячу акров земли, заражённой клещами, и дом, который красные муравьи снесут к Рождеству! Кто-то вдруг купил этот ужасный отель Blue Harbour, и даже ходят слухи, что Джимми Фаркуарсон нашёл покупателя для своего поместья — пятнистость листьев и панамская болезнь, полагаю, в придачу».
«Это будет хорошо для Урсулы. Бедняжка здесь терпеть не может. Но мне не нравится идея, что весь остров скупают эти кубинцы. Но Тим, откуда у них вообще берутся все эти деньги?»
«Рэкет, профсоюзные фонды, государственные деньги — кто знает. Это место кишит мошенниками и гангстерами. Должно быть, они хотят как можно быстрее вывезти свои деньги из Кубы и вложить их во что-нибудь другое. Ямайка сейчас ничем не хуже любой другой страны, благодаря возможности конвертации доллара. По-видимому, человек, купивший Белэр, просто вытряхнул деньги из чемодана на пол в кабинете Ашенхайма. Полагаю, он подержит это место год-два, а когда все проблемы утихнут или когда Кастро придет к власти и закончит наводить порядок, он снова выставит его на продажу, понесет разумные убытки и переедет куда-нибудь еще. В каком-то смысле жаль. Белэр когда-то был прекрасным местом. Его можно было бы восстановить, если бы кто-нибудь из семьи проявил заботу».
«Во времена деда Билла это было десять тысяч акров. Раньше лесорубу требовалось три дня, чтобы проехать вдоль границы».
«Толстяку Биллу не все равно. Держу пари, он уже забронировал билет до Лондона. Еще одна старая семья ушла. Скоро от них не останется никого, кроме нас. Слава богу, Джуди нравится это место».
Миссис Хэвлок спокойно ответила: «Да, дорогая», и позвонила в звонок, чтобы убрать чайные принадлежности. Агата, огромная сине-черная негритянка в старомодном белом головном платке, вышедшем из моды на Ямайке, за исключением внутренних районов, вышла из бело-розовой гостиной, за ней следовал Фейпринс, симпатичный молодой квартерон из Порт-Марии, которого она обучала в качестве второй горничной. Миссис Хэвлок сказала: «Пора начинать консервировать, Агата. Гуавы в этом году созрели рано».
Лицо Агаты оставалось бесстрастным. Она сказала: «Да, мэм. Но нам не нужно больше бутылок».
«Почему? Ведь всего год назад я купил тебе две дюжины лучших, что смог найти в Энрикесе».
«Да. Кто-то принял пять, шесть доз».
«О боже. Как это произошло?»
«Не смогла сказать». Агата взяла большой серебряный поднос и стала ждать, наблюдая за выражением лица миссис Хэвлок.
Миссис Хэвлок прожила на Ямайке почти всю свою жизнь, не забыв, что картофельное пюре — это пюре, и что искать виновника бесполезно. Поэтому она просто весело сказала: «Ну ладно, Агата. Я возьму еще, когда поеду в Кингстон».
«Да, мэм». Агата, а за ней и юная девушка, вернулись в дом.
Миссис Хэвлок взяла кусочек ткани для вышивки и начала вышивать, ее пальцы двигались автоматически. Ее взгляд снова остановился на больших кустах японской шляпки и рябины. Да, два самца вернулись. С изящно поднятыми хвостами они двигались среди цветов. Солнце низко висело над горизонтом, и время от времени вспыхивала почти пронзительно красивая зелень. Пересмешник на самой верхней ветке франжипани начал свой вечерний репертуар. Звон ранней древесной лягушки возвестил о начале коротких фиолетовых сумерек.
Поместье Контент, занимавшее двадцать тысяч акров земли в предгорьях Кэндлфлай-Пик, одной из самых восточных гор Голубых гор в округе Портленд, было подарено одним из первых жителей Хэвлока Оливером Кромвелем в награду за то, что он был одним из подписантов смертного приговора королю Карлу. В отличие от многих других поселенцев тех и более поздних времен, Хэвлоки поддерживали плантацию на протяжении трех столетий, пережив землетрясения и ураганы, а также взлеты и падения производства какао, сахара, цитрусовых и копры. Теперь же здесь выращивали бананы и разводили скот, и это было одно из самых богатых и хорошо управляемых частных поместий на острове. Дом, отремонтированный или перестроенный после землетрясений или ураганов, представлял собой гибрид — двухэтажный центральный блок с колоннами из красного дерева на старом каменном фундаменте, по бокам которого располагались два одноэтажных крыла с широко выступающими плоскими скатными крышами в ямайском стиле, покрытыми серебристой кедровой черепицей. Теперь Хэвлоки сидели на просторной веранде центрального корпуса, выходящей в пологий сад, за которым простирался обширный, ниспадающий лесной массив, уходящий в двадцать миль до моря.
Полковник Хэвелок опустил свой «Глинер». «Мне показалось, я услышал машину».
Миссис Хэвлок твердо сказала: «Если это эти ужасные Феддены из Порт-Антонио, то от них просто необходимо избавиться. Я больше не могу терпеть их нытье по поводу Англии. А в прошлый раз они оба были изрядно пьяны, когда уходили, и ужин был холодным». Она быстро встала. «Я скажу Агате, чтобы она сказала, что у меня мигрень».
Агата вышла через дверь гостиной. Она выглядела взволнованной. За ней следовали трое мужчин. Она поспешно сказала: «Джеммун из Кингстона. К полковнику».
Главный герой проскользнул мимо экономки. На нем все еще была шляпа — панама с короткими, сильно загнутыми полями. Он снял ее левой рукой и прижал к животу. Лучи солнца сверкали на жирных волосах и на белоснежных, улыбающихся зубах. Он подошел к полковнику Хэвлоку, протянув руку прямо перед собой. «Майор Гонсалес. Из Гаваны. Рад(а) познакомиться, полковник».
Акцент был притворным американским акцентом ямайского таксиста. Полковник Хэвлок поднялся на ноги. Он коротко коснулся протянутой руки. Он взглянул через плечо майора на двух других мужчин, которые расположились по обе стороны двери. Оба несли новую тропическую сумку — дорожный рюкзак Pan American. Сумки выглядели тяжелыми. Теперь мужчины вместе наклонились и поставили их рядом со своими желтоватыми ботинками. Они выпрямились. На них были белые кепки с прозрачными зелеными козырьками, отбрасывавшими зеленые тени на скулы. Сквозь зеленые тени их умные, звериные глаза устремились на майора, читая его поведение.
«Это мои секретарши».
Полковник Хэвлок достал из кармана трубку и начал набивать её. Его прямые голубые глаза скользили по строгой одежде, элегантным туфлям, блестящим ногтям майора и синим джинсам и рубашкам в стиле калипсо двух других. Он задумался, как бы ему заманить этих людей в свой кабинет и поднести их к револьверу в верхнем ящике стола. Он спросил: «Чем могу помочь?» Закуривая трубку, он сквозь дым наблюдал за глазами и губами майора.
Майор Гонсалес развел руками. Ширина его улыбки оставалась неизменной. В его почти золотистых глазах читались веселье и дружелюбие. «Это дело бизнеса, полковник. Я представляю одного джентльмена в Гаване», — он сделал небрежный жест правой рукой. «Влиятельный человек. Очень хороший парень». Майор Гонсалес принял искреннее выражение лица. «Он вам понравится, полковник. Он попросил меня передать ему привет и узнать цену вашей собственности».
Миссис Хэвлок, наблюдавшая за происходящим с вежливой полуулыбкой на губах, подошла и встала рядом с мужем. Она ласково, чтобы не смутить беднягу, сказала: «Какая жалость, майор. Всю эту дорогу по пыльным дорогам! Вашему другу следовало сначала написать или спросить кого-нибудь в Кингстоне или в резиденции губернатора. Видите ли, семья моего мужа живет здесь почти триста лет». Она посмотрела на него с нежностью и извинением. «Боюсь, о продаже Контента и речи быть не может. Никогда не было. Интересно, откуда у вашего важного друга могла взяться эта идея?»
Майор Гонсалес коротко поклонился. Его улыбающееся лицо снова обратилось к полковнику Хэвелоку. Он сказал, как будто миссис Хэвелок и не открыла рта: «Моему господину сказали, что это одна из лучших усадьб на Ямайке. Он очень щедрый человек. Можете назвать любую разумную сумму».
Полковник Хэвлок твердо заявил: «Вы слышали, что сказала миссис Хэвлок. Недвижимость не продается».
Майор Гонсалес рассмеялся. Смех прозвучал вполне искренне. Он покачал головой, словно объясняя что-то довольно недалёкому ребёнку. «Вы меня неправильно поняли, полковник. Мой господин желает приобрести именно эту недвижимость, и никакую другую на Ямайке. У него есть определённые средства, дополнительные средства, которые он хочет инвестировать. Эти средства ищут место для инвестиций на Ямайке. Мой господин хочет, чтобы это стало его домом».
Полковник Хэвлок терпеливо сказал: «Я вас прекрасно понимаю, майор. И мне очень жаль, что вы потратили время зря. Контент никогда не будет продаваться при моей жизни. А теперь, если вы меня простите, мы с женой всегда ужинаем рано, а вам еще далеко». Он жестом указал налево, вдоль веранды. «Думаю, это самый быстрый путь к вашей машине. Позвольте мне показать вам».
Полковник Хэвелок приветливо двинулся вперед, но когда майор Гонсалес остановился, он замер. Голубые глаза словно застыли.
Возможно, в улыбке майора Гонсалеса стало на один зуб меньше, и его взгляд стал более настороженным. Но манера поведения оставалась весёлой. Он весело сказал: «Одну минутку, полковник». Он отдал короткий приказ через плечо. Оба Хэвлока заметили, как весёлая маска спала с несколькими резкими словами, произнесёнными сквозь зубы. Впервые миссис Хэвлок выглядела немного неуверенно. Она подошла ещё ближе к мужу. Двое мужчин взяли свои синие сумки Pan American и шагнули вперёд. Майор Гонсалес по очереди потянулся к молнии на каждой из них и потянул. Напряжённые рты распахнулись. Сумки были доверху наполнены аккуратными, плотными пачками американских денег. Майор Гонсалес раскинул руки. «Все стодолларовые купюры. Все настоящие. Полмиллиона долларов. То есть, в ваших деньгах, скажем, сто восемьдесят тысяч фунтов. Небольшое состояние. В мире есть много других хороших мест для жизни, полковник. И, возможно, мой господин добавит еще двадцать тысяч фунтов, чтобы получилась круглая сумма. Вы узнаете через неделю. Мне нужна всего лишь половина листа бумаги с вашей подписью. Юристы сделают все остальное. Итак, полковник, — улыбка покоряла, — скажем, да, и пожмем друг другу руки? Тогда сумки останутся здесь, а вас мы оставим обедать».
Теперь Хэвлоки смотрели на майора с тем же выражением лица — смесью гнева и отвращения. Можно было представить, как миссис Хэвлок рассказывала эту историю на следующий день: «Какой же это был обычный, мерзкий человечек. И эти грязные пластиковые пакеты, полные денег! Тимми был просто чудесен. Он просто велел ему убираться и забрать с собой эту гадость».
Полковник Хэвлок презрительно скривил губы. Он сказал: «Я думал, что ясно выразился, майор. Имущество не продается ни за какую цену. И я не разделяю всеобщей жажды американских долларов. Теперь я должен попросить вас уйти». Полковник Хэвлок положил свою холодную трубку на стол, словно собираясь засучить рукава.
Впервые улыбка майора Гонсалеса потеряла свою теплоту. Губы продолжали изящно улыбаться, но теперь на их лице появилась сердитая гримаса. Его золотистые, словно жидкость, глаза внезапно стали дерзкими и жесткими. Он тихо произнес: «Полковник. Это я не выразился ясно. Не вы. Мой господин поручил мне сказать, что если вы не примете его самых щедрых условий, мы должны будем перейти к другим мерам».
Миссис Хэвлок внезапно испугалась. Она положила руку на руку полковника Хэвлока и сильно надавила. Он успокаивающе положил свою руку поверх её. Сквозь сжатые губы он сказал: «Пожалуйста, оставьте нас в покое и уходите, майор. В противном случае я свяжусь с полицией».
Розовый кончик языка майора Гонсалеса высунулся и медленно скользнул по губам. Весь свет погас на его лице, оно стало напряженным и жестким. Он резко произнес: «Значит, эта собственность не будет продана при вашей жизни, полковник. Это ваше последнее слово?» Он завел правую руку за спину и тихонько щелкнул пальцами. Позади него руки с пистолетами скользнули в разрезы их ярких рубашек выше пояса. Острые звериные глаза следили за пальцами майора за спиной.
Миссис Хэвлок поднесла руку ко рту. Полковник Хэвлок попытался сказать «да», но у него пересохло во рту. Он с трудом сглотнул. Он не мог поверить своим ушам. Этот паршивый кубинский мошенник, должно быть, блефует. Он с трудом выдавил из себя: «Да, это так».
Майор Гонсалес коротко кивнул. «В таком случае, полковник, мой господин продолжит переговоры с новым владельцем — с вашей дочерью».
Пальцы щёлкнули. Майор Гонсалес отступил в сторону, чтобы обеспечить беспрепятственный обстрел. Коричневые обезьяньи руки высунулись из-под геевских рубашек. Уродливые куски металла, похожие на сосиски, плюлись и стучали снова и снова, даже когда два тела уже падали на землю.
Майор Гонсалес наклонился и проверил, куда попали пули. Затем трое невысоких мужчин быстро прошли обратно через розово-белую гостиную, через темный резной холл из красного дерева и вышли через элегантную входную дверь. Они неторопливо сели в черный седан Ford Consul с ямайскими номерами и, под управлением майора Гонсалеса и с двумя стрелками, сидящими прямо на заднем сиденье, неспешно поехали по длинной аллее Роял Палмс. На пересечении подъездной дороги и дороги на Порт-Антонио перерезанные телефонные провода свисали сквозь деревья, словно яркие лианы. Майор Гонсалес осторожно и умело лавировал на машине по неровной проселочной дороге, пока не выехал на асфальтированную полосу у побережья. Затем он прибавил скорость. Через двадцать минут после убийства он прибыл на окраину небольшого бананового порта. Там он вытолкнул угнанную машину на травяную обочину дороги, и трое мужчин вышли и прошли четверть мили по слабо освещенной главной улице до банановых причалов. Их ждал скоростной катер, из выхлопных труб которого доносилось бульканье. Трое мужчин сели в него, и катер помчался по спокойным водам того, что американская поэтесса назвала самой красивой гаванью в мире. Якорная цепь уже наполовину поднята на сверкающем пятидесятитонном «Крискрафте». На нем развевался американский флаг. Две изящные антенны глубоководных удочек указывали на то, что это туристы — возможно, из Кингстона или из Монтего-Бей. Трое мужчин поднялись на борт, и скоростной катер был запущен. Две лодки кружили вокруг, выпрашивая деньги. Майор Гонсалес бросил каждой из них по пятьдесят центов, и раздетые мужчины нырнули. Два дизельных двигателя разбудили прерывистый рев, и «Крискрафт» немного опустил корму и направился в глубокий канал ниже отеля «Тичфилд». К рассвету она вернется в Гавану. Рыбаки и портовые рабочие на берегу наблюдали за ее уходом и продолжали спорить о том, кто из кинозвезд, отдыхающих на Ямайке, мог это быть.
На широкой веранде Контента последние лучи солнца сверкали на красных пятнах. Одна из птиц-докторов пронеслась над балюстрадой и зависла совсем рядом с сердцем миссис Хэвлок, глядя вниз. Нет, это было не для него. Он весело заигрывал и улетел на свою насест среди распускающихся гибискусов.
Послышался звук, как кто-то из маленького спортивного автомобиля резко меняет направление движения на повороте подъездной дорожки. Если бы миссис Хэвлок была жива, она бы уже собиралась сказать: «Джуди, я всегда говорю тебе, чтобы ты так не делала на повороте. От этого гравий разлетается по всему газону, и ты же знаешь, как это портит газонокосилку Джошуа».
—
Прошёл месяц. В Лондоне октябрь начался с недели великолепного бабьего лета, и шум газонокосилок доносился из Риджентс-парка через широко открытые окна кабинета М. Это были моторизованные газонокосилки, и Джеймс Бонд подумал, что один из самых прекрасных звуков лета, сонная железная песня старых машин, навсегда исчезнет из мира. Возможно, сегодня дети испытывают те же чувства по поводу пыхтения и щебетания маленьких двухтактных двигателей. По крайней мере, запах скошенной травы останется прежним.
У Бонда было время на эти размышления, потому что М., казалось, с трудом переходил к сути дела. Бонда спросили, есть ли у него сейчас какие-нибудь дела, и он радостно ответил, что нет, и ждал, когда для него откроют ящик Пандоры. Его слегка заинтриговало, что М. обратился к нему как к Джеймсу, а не по номеру — 007. Это было необычно во время дежурства. Казалось, что в этом задании может быть какой-то личный подтекст — как будто его подали ему скорее как просьбу, чем как приказ. И Бонду показалось, что между его морозными, чертовски ясными серыми глазами зародилась какая-то дополнительная нотка беспокойства. И три минуты — это, безусловно, слишком долго, чтобы тратить их на то, чтобы закурить трубку.
М. развернул свой стул ровно к столу и швырнул коробку спичек так, что она соскользнула по красной кожаной столешнице в сторону Бонда. Бонд подобрал её и вежливо отнёс обратно к середине стола. М. коротко улыбнулся. Казалось, он принял решение. Он мягко сказал: «Джеймс, тебе когда-нибудь приходило в голову, что каждый человек во флоте знает, что делать, кроме командующего адмирала?»
Бонд нахмурился. Он сказал: «Мне это не приходило в голову, сэр. Но я понимаю, что вы имеете в виду. Остальным нужно только выполнять приказы. Адмирал должен принимать решения по этим приказам. Полагаю, это то же самое, что сказать, что должность в Верховном командовании — самая одинокая из всех».
М. резко дернул трубку в сторону. «Такая же идея. Кто-то должен быть жестким. Кто-то должен в конце концов принять решение. Если ты подаешь сигнал Адмиралтейству, тебя следует отправить на берег. Некоторые люди религиозны — переложите решение на Бога». Взгляд М. был оборонительным. «Я иногда пытался так поступать на службе, но Он всегда перекладывал ответственность обратно — говорил мне самому принимать решения. Для кого-то это хорошо, наверное, но жестко. Проблема в том, что очень немногие люди остаются жесткими после сорока. Жизнь их изрядно потрепала — у них были проблемы, трагедии, болезни. Все это закаляет». М. резко посмотрел на Бонда. «Как твой коэффициент жесткости, Джеймс? Ты еще не достиг опасного возраста».
Бонду не нравились личные вопросы. Он не знал, что ответить, и не знал, в чём правда. У него не было жены и детей — он никогда не переживал трагедии личной утраты. Ему не приходилось противостоять слепоте или смертельной болезни. Он совершенно не представлял, как справится со всем этим, что требовало от него гораздо большей стойкости, чем ему когда-либо приходилось проявлять. Он нерешительно сказал: «Полагаю, я смогу выдержать большинство вещей, если придётся и если я буду считать это правильным, сэр. Я имею в виду» — он не любил использовать такие слова — «если дело… э-э… в какой-то степени справедливо, сэр». Он продолжил, испытывая стыд за то, что перебил М.: «Конечно, нелегко понять, что справедливо, а что нет. Полагаю, я предполагаю, что когда мне поручают неприятную работу на службе, дело справедливое».
«Черт возьми», — глаза М. нетерпеливо заблестели. — «Вот именно это я и имею в виду! Ты на меня полагаешься. Ты сам никакой ответственности не возьмешь». Он прижал мундштук трубки к груди. «Это я должен это делать. Это я должен решать, правильно это или нет». Гнев угас в глазах. Мрачные губы скривились от злости. Он мрачно произнес: «Ну что ж, полагаю, за это мне платят. Кто-то же должен управлять этим чертовым поездом». М. снова вставил трубку в рот и глубоко затянулся, чтобы успокоить свои чувства.
Теперь Бонду стало жаль М. Он никогда прежде не слышал, чтобы М. использовал такое сильное слово, как «чертов». М. никогда не давал ни одному из своих сотрудников ни малейшего намека на то, что чувствует тяжесть бремени, которое он несёт с тех пор, как предложил стать Пятым морским лордом, чтобы возглавить Секретную службу. У М. возникла проблема. Бонд задавался вопросом, в чём она заключается. Проблема не связана с опасностью. Если М. сможет более или менее правильно рассчитать шансы, он рискнёт чем угодно, где угодно в мире. Это не политика. М. было наплевать на уязвимость какого-либо министерства, и он без колебаний действовал за их спинами, чтобы получить личное решение от премьер-министра. Это может быть моральный вопрос. Это может быть личный вопрос. Бонд спросил: «Могу ли я чем-нибудь помочь, сэр?»
М. коротко и задумчиво взглянул на Бонда, а затем повернул кресло так, чтобы посмотреть в окно на высокие летние облака. Он резко спросил: «Вы помните дело Хэвлока?»
«Только то, что я прочитал в газетах, сэр. Пожилая пара на Ямайке. Дочь вернулась домой однажды вечером и обнаружила их, обстрелянных. Ходили слухи о гангстерах из Гаваны. Домработница сказала, что приехали трое мужчин на машине. Она подумала, что это могли быть кубинцы. Оказалось, что машину угнали. В ту ночь из местной гавани отплыла яхта. Но, насколько я помню, полиция ничего не добилась. Вот и все, сэр. Я не видел никаких сигналов по этому делу».
М. грубо сказал: «Вы бы не стали. Это было личным делом для меня. Нас не просили заниматься этим делом. Так уж получилось», — М. откашлялся: это частное использование Службы лежало на его совести, — «Я знал Хэвлоков. Более того, я был шафером на их свадьбе. Мальта. 1925 год».
«Понятно, сэр. Это плохо».
М. коротко сказал: «Хорошие люди. В общем, я сказал станции С разобраться в этом. С людьми Батисты у них ничего не получилось, но у нас есть хороший человек на другой стороне — с этим парнем Кастро. И, похоже, разведчики Кастро довольно хорошо проникли в правительство. Я узнал всю историю пару недель назад. Суть в том, что некий Хаммерштейн, или фон Хаммерштейн, приказал убить эту пару. В этих банановых республиках много немцев, хорошо укрепившихся. Это нацисты, которые вырвались из сети в конце войны. Этот — бывший гестапо. Он устроился главой контрразведки Батисты. Заработал кучу денег на вымогательстве, шантаже и крышевании. Он был обеспечен на всю жизнь, пока Кастро не начал добиваться успехов. Он был одним из первых, кто начал постепенно уходить. Он пожертвовал своей добычей одному из своих офицеров, человеку по имени Гонсалес, и этот человек путешествовал по Карибскому бассейну. С парой вооруженных головорезов для защиты он начал складывать деньги Хаммерштейна за пределами Кубы — вкладывал их в недвижимость и тому подобное под чужими именами. Покупал только лучшее, но по самым высоким ценам. Хаммерштейн мог себе это позволить. Когда денег не хватало, он прибегал к силе — похищал ребенка, сжигал несколько акров земли, делал все, чтобы заставить владельца одуматься. Так вот, Хаммерштейн услышал о собственности Хэвлоков, одной из лучших на Ямайке, и велел Гонсалесу пойти и забрать ее. Полагаю, его приказ был убить Хэвлоков, если они не продадут, а затем оказать давление на дочь. Кстати, дочь есть. Ей сейчас лет двадцать пять. Сам я ее никогда не видел. В общем, вот что произошло. Они убили Хэвлоков. Затем две недели назад Батиста уволил Хаммерштейна. Возможно, он слышал об одном из этих ограблений. Не знаю. Но, в любом случае, Хаммерштейн сбежал, забрав с собой свою небольшую команду из трех человек. Все было довольно удачно спланировано. Ну, я бы сказал, что похоже, что Кастро может попасть в команду этой зимой, если продолжит оказывать давление.
Бонд тихо спросил: «Куда они делись?»
«Америка. Прямо на севере Вермонта. У самой канадской границы. Таким мужчинам нравится быть поближе к границам. Место называется Эхо-Лейк. Это какое-то ранчо миллионера, которое он арендовал. На фотографиях выглядит красиво. Спрятано в горах, с этим небольшим озером на территории. Он определенно выбрал себе место, где его не будут беспокоить посетители».
«Как вы до этого дошли, сэр?»
«Я отправил отчет по всему делу Эдгару Гуверу. Он знал этого человека. Я так и предполагал. У него были большие проблемы с контрабандой оружия из Майами в Кастро. И он интересовался Гаваной с тех пор, как большие деньги американских гангстеров начали следовать за местными казино. Он сказал, что Хаммерштейн и его сообщники приехали в Штаты по шестимесячным гостевым визам. Он был очень любезен. Хотел узнать, достаточно ли у меня доказательств для возбуждения дела. Хочу ли я, чтобы этих людей экстрадировали на суд в Ямайку? Я обсудил это здесь с генеральным прокурором, и он сказал, что надежды нет, если мы не сможем получить свидетелей из Гаваны. Это невозможно. Только благодаря разведке Кастро мы вообще знаем столько, сколько знаем. Официально кубинцы и пальцем не пошевелят. Затем Гувер предложил аннулировать их визы и снова отправить их в путь. Я поблагодарил его и сказал «нет», и на этом все закончилось».
М. на мгновение замолчал. Его трубка погасла, и он снова зажег ее. Он продолжил: «Я решил поговорить с нашими друзьями, канадскими конными полицейскими. Я связался с комиссаром на самолете. Он меня еще ни разу не подводил. Он направил один из своих самолетов пограничного патруля за границу и провел полную аэрофотосъемку этого места, Эхо-Лейк. Сказал, что если мне понадобится какая-либо другая помощь, он ее окажет. И теперь, — М. медленно повернул стул обратно к столу, — мне нужно решить, что делать дальше».
Теперь Бонд понял, почему М. был обеспокоен, почему он хотел, чтобы решение принял кто-то другой. Потому что это были друзья М. Потому что в деле фигурировал личный элемент, и М. работал над ним в одиночку. И теперь дело дошло до того момента, когда справедливость должна восторжествовать, и эти люди должны быть привлечены к ответственности. Но М. думал: это справедливость или месть? Ни один судья не возьмется за дело об убийстве, если он лично знал убитого. М. хотел, чтобы кто-то другой, Бонд, вынес приговор. У Бонда не было никаких сомнений. Он не знал Хэвлоков и ему было все равно, кто они такие. Хаммерштейн применил закон джунглей к двум беззащитным старикам. Поскольку другого закона не существовало, закон джунглей должен был быть применен к Хаммерштейну. Иначе справедливость невозможна. Если это месть, то это месть всего сообщества.
Бонд сказал: «Я бы ни минуты не колебался, сэр. Если иностранные гангстеры обнаружат, что им это сходит с рук, они решат, что англичане такие же изнеженные, как некоторые другие считают. Это дело о суровом правосудии — око за око».
М. продолжал смотреть на Бонда. Тот не выражал никакого одобрения, ничего не говорил.
Бонд сказал: «Эти люди не могут быть повешены, сэр. Но их следует казнить».
Взгляд М. перестал фокусироваться на Бонде. На мгновение он стал пустым, устремленным внутрь себя. Затем он медленно потянулся к верхнему ящику своего стола слева, открыл его и достал тонкую папку без обычного названия и без секретной красной звезды. Он положил папку прямо перед собой и снова порылся в открытом ящике. Рука достала резиновый штамп и подушечку с красными чернилами. М. открыл подушечку, прижал к ней резиновый штамп, а затем аккуратно, так чтобы он был правильно выровнен по верхнему правому углу папки, прижал его к серой обложке.
М. положил штамп и чернильную подушечку обратно в ящик и закрыл его. Он перевернул документ и осторожно подвинул его по столу к Бонду. Красными буквами без засечек, еще влажными, было написано: ТОЛЬКО ДЛЯ ВАШИХ ГЛАЗ .
Бонд ничего не сказал. Он кивнул, взял дело и вышел из комнаты.
—
Два дня спустя Бонд отправился в Монреаль на самолете «Friday Comet». Ему он не понравился. Самолет летел слишком высоко и слишком быстро, и пассажиров было слишком много. Он пожалел о тех временах, когда летал на старом «Стратокрюзере» — этом добротном, неповоротливом старом самолете, который летел через Атлантику десять часов. Тогда можно было спокойно поужинать, поспать семь часов в удобной койке и проснуться вовремя, чтобы спуститься на нижнюю палубу и позавтракать этим нелепым «загородным» завтраком BOAC, пока рассвет заливал салон первым ярким золотом Западного полушария. Теперь все происходило слишком быстро. Стюардам приходилось подавать все почти в два раза быстрее, а затем оставалось всего два часа сна перед стомильным снижением с высоты сорока тысяч футов. Всего через восемь часов после вылета из Лондона Бонд ехал на седане «Плимут» Hertz U-drive по широкой трассе 17 из Монреаля в Оттаву и пытался не забывать держаться правой стороны дороги.
Штаб-квартира Королевской канадской конной полиции находится в здании Министерства юстиции, рядом со зданием парламента в Оттаве. Как и большинство канадских общественных зданий, Министерство юстиции представляет собой массивный блок серой каменной кладки, построенный так, чтобы выглядеть солидно и внушительно, и чтобы выдерживать долгие и суровые зимы. Бонду было сказано обратиться на ресепшене к комиссару и представиться как «мистер Джеймс». Он так и сделал, и молодой, свежий капрал Королевской канадской конной полиции, который выглядел так, будто ему не нравилось находиться в помещении в теплый солнечный день, поднял его на лифте на третий этаж и передал сержанту в большом аккуратном кабинете, где находились две девушки-секретарши и много тяжелой мебели. Сержант говорил по внутренней связи, и последовала десятиминутная задержка, в течение которой Бонд курил и читал вербовочную брошюру, в которой Королевская канадская конная полиция звучала как смесь ранчо, Дика Трейси и Роуз Мари. Когда его провели через соединяющую дверь, высокий молодой человек в темно-синем костюме, белой рубашке и черном галстуке отвернулся от окна и направился к нему. «Мистер Джеймс?» — мужчина слабо улыбнулся. «Я полковник, скажем так… э-э… Джонс».
Они пожали друг другу руки. «Проходите и садитесь. Комиссар очень сожалеет, что не может лично вас встретить. Он сильно простудился — знаете, такой, какой бывает у дипломатов». Полковник «Джонс» выглядел довольным. «Думал, что лучше взять выходной. Я всего лишь один из помощников. Я сам пару раз ездил на охоту, и комиссар поручил мне заняться вашим небольшим отпуском», — полковник сделал паузу, — «только мной. Верно?»
Бонд улыбнулся. Комиссар был рад помочь, но собирался действовать очень осторожно. Никакого отпора его ведомству не грозило. Бонд подумал, что тот, должно быть, очень осторожный и рассудительный человек. Он сказал: «Я прекрасно понимаю. Мои друзья в Лондоне не хотели, чтобы комиссар лично вмешивался во все это. И я не видел комиссара и не был рядом с его штаб-квартирой. Так что, можем ли мы поговорить по-английски минут десять — только вдвоем?»
Полковник Джонс рассмеялся. «Конечно. Мне было велено произнести эту небольшую речь, а затем перейти к делу. Вы понимаете, командир, что мы с вами собираемся вступить в сговор с целью совершения различных преступлений, начиная с получения канадской охотничьей лицензии обманным путем и соучастия в нарушении законов приграничных территорий, и заканчивая более серьезными вещами. Никому не принесет никакой пользы, если от нас отскочат какие-либо обвинения. Понимаете?»
«Мои друзья тоже так чувствуют. Когда я отсюда уеду, мы забудем друг друга, и если я окажусь в Синг-Синге, это меня очень беспокоит. Ну и что?»
Полковник Джонс открыл ящик стола, достал набитую бумагами папку и открыл её. На верхнем документе был список. Он положил карандаш на первый пункт и посмотрел на Бонда. Он окинул взглядом старый черно-белый твидовый костюм Бонда в клетку «гусиная лапка», белую рубашку и тонкий черный галстук. Он сказал: «Одежда». Он отстегнул от папки чистый лист бумаги и подвинул его по столу. «Вот список того, что, как мне кажется, вам понадобится, и адрес большого магазина подержанной одежды здесь, в городе. Ничего особенного, ничего броского — рубашка цвета хаки, темно-коричневые джинсы, хорошие альпинистские ботинки или туфли. Видите, они удобные. А вот адрес аптеки, где продается морилка для грецких орехов. Купите галлон и хорошенько в ней повозитесь. Сейчас в горах много коричневых деревьев, и вам точно не захочется надевать парашютную ткань или что-то, что пахнет камуфляжем. Верно? Если вас остановят, вы окажетесь англичанином на охоте в Канаде, который заблудился и по ошибке пересёк границу. Винтовка. Я сам съездил туда и положил её в багажник вашего Плимута, пока вы ждали. Одна из новых Savage 99F, прицел Weatherby 6 × 62, пятизарядный магазин с двадцатью патронами высокоскоростного калибра .250–3.000. Самая легкая винтовка с рычажным затвором для охоты на крупную дичь». Рынок. Всего шесть с половиной фунтов. Принадлежит другу. Рад, что когда-нибудь вернет его, но если он не найдется, то не будет по нему скучать. Проверено, вес до пятисот фунтов в порядке. Лицензия на оружие, — полковник Джонс подвинул ее, — выдана здесь, в городе, на ваше настоящее имя, так как оно соответствует вашему паспорту. Охотничья лицензия тоже, но только на мелкую дичь, вредителей, так как сезон охоты на оленей еще не начался, а также водительские права взамен временных, которые я приготовил для вас в компании Hertz. Рюкзак, компас — подержанные, в багажнике вашей машины. Ах да, кстати, — полковник Джонс поднял взгляд от списка, — у вас есть личное оружие?
«Да. Пистолет Walther PPK в кобуре Burns Martin».
«Хорошо, дайте мне номер. У меня тут пустой бланк водительского удостоверения. Если он мне перезвонит, это будет вполне нормально. У меня есть история на этот счёт».
Бонд достал пистолет и зачитал номер. Полковник Джонс заполнил бланк и отдал его.
«Итак, карты. Вот местная карта заправки Esso, этого достаточно, чтобы добраться до этого района». Полковник Джонс встал, обошел Бонда с картой и разложил ее. «Вы едете по маршруту 17 обратно в Монреаль, затем выезжаете на 37 через мост в Сент-Энн, а затем снова через реку на 7. Следуйте по 7 до Пайк-Ривер. Выезжайте на 52 в Стэнбридже. Поверните направо в Стэнбридже в сторону Фрелигсбурга и оставьте машину в гараже. Там хорошие дороги. Вся поездка не должна занять больше пяти часов, включая остановки. Хорошо? Теперь вот где нужно все сделать правильно. Сделайте так, чтобы вы добрались до Фрелигсбурга около трех часов утра. Работник гаража будет полусонным, и вы сможете достать вещи из багажника и уехать, не привлекая его внимания, даже если бы вы были двуглавым китайцем». Полковник Джонс вернулся на свое место и взял еще два листа бумаги из папки. Первый лист представлял собой обрывок карты, нарисованный карандашом, второй — фрагмент аэрофотоснимка. Он, серьезно глядя на Бонда, сказал: «Вот единственные легковоспламеняющиеся вещи, которые вы будете везти, и я должен рассчитывать на то, что вы избавитесь от них сразу после использования, или немедленно, если есть вероятность, что у вас возникнут проблемы. Это, — он подвинул лист, — приблизительный набросок старого контрабандного маршрута времен сухого закона. Сейчас он не используется, иначе я бы его не рекомендовал». Полковник Джонс кисло улыбнулся. «Навстречу могут попасться грубияны, и они, скорее всего, будут стрелять и даже не задавать вопросов — мошенники, наркоторговцы, работорговцы, — но сейчас они в основном едут через Виконта. Этот маршрут использовался для беглецов между Франклином, расположенным сразу за линией Дерби, и Фрелигсбургом. Вы идете по этой тропе через предгорья, сворачиваете с Франклина и попадаете в начало Зеленых гор. Там сплошные вермонтские ели и сосны с небольшим количеством клена, и вы можете месяцами находиться в этом лесу и не встретить ни души. Здесь вы пересекаете местность, пересекаете пару шоссе и оставляете Эносбург-Фоллс на западе. Затем вы преодолеваете крутой горный хребет и спускаетесь в вершину нужной вам долины. Крест — это озеро Эхо, и, судя по фотографиям, я бы, пожалуй, спустился к нему с востока. Понятно?»
«Какое расстояние? Примерно десять миль?»
«Десять с половиной. Если не заблудитесь, дорога от Фрелигсбурга займет около трех часов, так что вы окажетесь в поле зрения примерно в шесть, и у вас будет около часа светлого времени, чтобы преодолеть последний отрезок пути». Полковник Джонс подвинул фрагмент аэрофотоснимка. Это был центральный фрагмент того, который Бонд видел в Лондоне. На нем был виден длинный невысокий ряд ухоженных зданий из тесаного камня. Крыши были покрыты шифером, и мельком виднелись изящные эркерные окна и крытая терраса. Пыльная дорога проходила мимо входной двери, а с этой стороны находились гаражи и, по-видимому, собачьи будки. Со стороны сада располагалась вымощенная каменными плитами терраса с цветочной клумбой, а за ней два-три акра аккуратно подстриженного газона простирались до края небольшого озера. Озеро, по-видимому, было создано искусственно с помощью глубокой каменной плотины. Там, где плотина отходила от берега, стояла группа кованой садовой мебели, а посередине стены — трамплин для прыжков в воду и лестница, чтобы выбраться из озера. За озером круто поднимался лес. Именно с этой стороны полковник Джонс предложил подход. На фотографии людей не было, но на каменных плитах перед патио стояло множество дорогой на вид алюминиевой садовой мебели и центральный стеклянный стол с напитками. Бонд вспомнил, что на большой фотографии в саду был изображен теннисный корт, а по другую сторону дороги — аккуратные белые заборы и пасущиеся лошади конезавода. Эхо-Лейк выглядел так, как и должен был выглядеть — роскошное убежище в глуши, вдали от целей атомной бомбардировки, принадлежащее миллионеру, который ценил уединение и, вероятно, мог компенсировать большую часть своих текущих расходов за счет конезавода и случайной удачной сдачи в аренду. Это было бы прекрасным убежищем для человека, пережившего десять бурных лет карибской политики и нуждающегося в отдыхе, чтобы восстановить силы. Озеро также было удобно для того, чтобы смыть кровь с рук.
Полковник Джонс закрыл свою теперь уже пустую папку, разорвал напечатанный список на мелкие кусочки и бросил их в мусорную корзину. Двое мужчин поднялись на ноги. Полковник Джонс проводил Бонда до двери и протянул руку. Он сказал: «Ну, думаю, это всё. Я бы многое отдал, чтобы поехать с вами. Разговоры обо всём этом напомнили мне пару снайперских операций в конце войны. Тогда я служил в армии. Мы были под командованием Монти в Восьмом корпусе. На левом фланге в Арденнах. Это была примерно та же местность, что и у вас, только деревья другие. Но вы же знаете, как это бывает на таких полицейских работах. Куча бумажной работы, и нужно держать нос чистым ради пенсии. Что ж, до свидания и удачи. Без сомнения, я всё это прочитаю в газетах, — улыбнулся он, — как бы там ни было».
Бонд поблагодарил его и пожал руку. Ему пришел в голову последний вопрос. Он сказал: «Кстати, Savage стреляет одинарным или двойным выстрелом? У меня не будет возможности это выяснить, да и времени на эксперименты, когда появится возможность, может и не остаться».
«Один выстрел — и курок мгновенно срабатывает. Держите палец подальше, пока не убедитесь, что поймали его. И по возможности держитесь подальше от трехсот человек. Думаю, эти парни сами по себе неплохи. Не подходите слишком близко». Он потянулся к дверной ручке. Другая рука легла на плечо Бонда. «У нашего комиссара есть девиз: «Никогда не посылай человека туда, куда можно пустить пулю». Возможно, вы его помните. До свидания, командир».
—
Бонд провел ночь и большую часть следующего дня в мотеле KO-ZEE Motor Court под Монреалем. Он заранее оплатил три ночи. День он провел, рассматривая свое снаряжение и разнашивая мягкие резиновые альпинистские ботинки, купленные в Оттаве. Он купил таблетки глюкозы, копченую ветчину и хлеб, из которых сделал себе бутерброды. Он также купил большую алюминиевую флягу, наполнил ее на три четверти бурбоном и на четверть кофе. С наступлением темноты он поужинал, немного поспал, а затем разбавил морилку из грецкого ореха и умылся ею до самых корней волос. Он вышел оттуда, выглядя как индеец с сине-серыми глазами. Незадолго до полуночи он тихо открыл боковую дверь в гараж, сел в «Плимут» и отправился в последний круг на юг, во Фрелигсбург.
Мужчина в круглосуточной мастерской оказался не таким сонным, как предсказывал полковник Джонс.
«Собираетесь на охоту, мистер?»
В Северной Америке можно далеко продвинуться, используя лаконичные хрипы. «Ха-ха», «хун» и «привет!» в различных вариациях, вместе с «конечно», «наверное», «так что?» и «черт возьми!» подойдут практически для любой ситуации.
Бонд, перекинув ремень винтовки через плечо, сказал: «Хун».
«В субботу мужчина добыл отличного бобра в районе Хайгейт-Спрингс».
Бонд равнодушно спросил: «Вот как?», оплатил две ночи и вышел из гаража. Он остановился на другом конце города, и теперь ему оставалось пройти всего сто ярдов по шоссе, прежде чем справа от него появится грунтовая дорога, уходящая в лес. Через полчаса дорога закончилась у полуразрушенного фермерского дома. Прикованная цепью собака начала бешено лаять, но в доме не было света, и Бонд обошёл его, сразу же найдя тропинку у ручья. Ему предстояло пройти по ней три мили. Он ускорил шаг, чтобы оторваться от собаки. Когда лай прекратился, наступила тишина, глубокая бархатная тишина леса в безветренную ночь. Ночь была тёплой, с полной жёлтой луной, которая освещала густые ели достаточно светом, чтобы Бонд мог без труда идти по тропинке. Упругие, мягкие подошвы альпинистских ботинок были чудесны для ходьбы, и Бонд, получив второе дыхание, понял, что движется в правильном направлении. Примерно в четыре часа деревья начали редеть, и вскоре он шел по открытым полям, а справа от него мерцали огни Франклина. Он пересек второстепенную асфальтированную дорогу, и теперь через лес вела более широкая тропа, а справа от него мерцало бледное озеро. К пяти часам он пересек черные реки американских шоссе 108 и 120. На последнем стоял знак с надписью « ЭНОСБУРГ-ФОЛЛС 1 МИЛЯ» . Теперь он был на последнем круге — небольшой охотничьей тропе, которая круто поднималась вверх. Далеко от шоссе, он остановился, переложил винтовку и рюкзак, выкурил сигарету и сжег схематическую карту. Уже на небе появилось слабое потемнение, и в лесу послышались тихие звуки — резкий, меланхоличный крик незнакомой птицы и шорохи мелких животных. Бонд представил себе дом глубоко в небольшой долине по другую сторону горы впереди. Он увидел пустые занавешенные окна, скрюченные спящие лица четырех мужчин, росу на лужайке и расширяющиеся кольца раннего восхода на металлической поверхности озера. А здесь, по другую сторону горы, из-за деревьев поднимался палач. Бонд отключился от этой картины, втоптал остатки сигареты в землю и пошел дальше.
Это был холм или гора? На какой высоте холм превращается в гору? Почему бы им не сделать что-нибудь из серебристой коры берез? Она выглядит такой полезной и ценной. Лучшие вещи в Америке — это бурундуки и устричный суп. Вечером темнота не спускается, а поднимается. Когда сидишь на вершине горы и наблюдаешь, как солнце садится за горой напротив, темнота поднимается к тебе из долины. Неужели птицы когда-нибудь перестанут бояться человека? Должно быть, прошли столетия с тех пор, как человек убил маленькую птичку ради еды в этих лесах, но они все еще боятся. Кто был этот Итан Аллен, командовавший «Зелеными горными парнями» из Вермонта? Теперь в американских мотелях рекламируют мебель Итана Аллена как достопримечательность. Зачем? Он что, мебель делал? Армейские ботинки должны иметь резиновые подошвы, как эти.
С этими и другими случайными мыслями Бонд неуклонно поднимался всё выше и упорно отгонял от себя мысль о четырёх лицах, спящих на белых подушках.
Круглая вершина находилась ниже линии деревьев, и Бонд ничего не мог разглядеть в долине внизу. Он отдохнул, затем выбрал дуб и забрался на него, держась за толстую ветвь. Теперь он мог видеть всё — бескрайнюю панораму Зелёных гор, простирающуюся во всех направлениях, насколько хватало глаз, на востоке — золотистый шар солнца, только что взошедший во всей красе, а внизу, на высоте двух тысяч футов, по длинному пологому склону, заросшему верхушками деревьев, лишь изредка прерываемому широкой полосой луга, сквозь тонкую завесу тумана — озеро, лужайки и дом.
Бонд лежал на ветвях и наблюдал, как полоса бледного утреннего солнца медленно опускается в долину. До озера оставалось четверть часа, и казалось, что оно одновременно затопило сверкающую лужайку и мокрую шиферную черепицу крыш. Затем туман быстро рассеялся над озером, и целевая зона, вымытая, яркая и новая, лежала, ожидая, словно пустая сцена.
Бонд вытащил из кармана оптический прицел и внимательно осмотрел местность. Затем он осмотрел склон под собой и прикинул расстояния. От края луга, который был бы его единственным открытым полем огня, если бы он не спустился через последнюю полосу деревьев к берегу озера, до террасы и патио оставалось бы около пятисот ярдов, а до трамплина и берега озера — около трехсот. Чем эти люди занимались в свободное время? Каков был их распорядок дня? Мылись ли они когда-нибудь? Было еще достаточно тепло. Что ж, впереди был целый день. Если к концу дня они не доберутся до озера, ему останется лишь рискнуть и выйти на патио и пройти пятьсот ярдов. Но с незнакомой винтовкой это был бы невыгодный шанс. Стоит ли ему сразу спуститься к краю луга? Это был широкий луг, примерно пятьсот ярдов без укрытия. Лучше пройти его до того, как проснется домочадцы. Во сколько эти люди встают по утрам?
Словно в ответ на его просьбу, в одном из небольших окон слева от главного корпуса поднялась белая штора. Бонд отчетливо услышал последний щелчок пружинного механизма. Озеро Эхо! Конечно. А эхо работает в обе стороны? Придется ли ему остерегаться ломать ветки и прутья? Вероятно, нет. Звуки в долине будут отражаться от поверхности воды. Но рисковать нельзя.
Из одной из левых дымоходных труб начала подниматься тонкая струйка дыма. Бонд подумал о беконе и яичнице, которые скоро начнут жариться. И о горячем кофе. Он осторожно спустился по ветке на землю. Он перекушит, выкурит последнюю сигарету из сейфа и отправится на огневую позицию.
Хлеб застрял у Бонда в горле. Напряжение нарастало. В своем воображении он уже слышал глубокий лай «Сэвиджа». Он видел, как черная пуля лениво, словно медленно летящая пчела, направляется вниз, в долину, к квадрату розовой кожи. При попадании раздался легкий хлопок. Кожа деформировалась, порвалась, а затем снова сжалась, оставив небольшую дырку с ушибленными краями. Пуля неторопливо двигалась к пульсирующему сердцу — ткани, кровеносные сосуды послушно раздвигались, пропуская ее. Кто этот человек, с которым он собирается это сделать? Что он когда-либо сделал с Бондом? Бонд задумчиво посмотрел на свой указательный палец. Он медленно согнул его, ощущая в своем воображении прохладный изгиб металла. Почти автоматически его левая рука потянулась к фляжке. Он поднес ее к губам и запрокинул голову назад. Кофе и виски обжигали горло. Он закрыл флягу крышкой и подождал, пока тепло виски не коснется его желудка. Затем медленно поднялся на ноги, потянулся, глубоко зевнул, взял винтовку и перекинул ее через плечо. Осмотревшись, он внимательно отметил место, куда поднимется, и медленно двинулся вниз сквозь деревья.
Теперь тропы не было, и ему приходилось медленно пробираться, высматривая на земле сухие ветки. Деревья были более разнообразны. Среди елей и серебристых берез изредка встречались дубы, буки и платаны, а кое-где пылал бенгальский огонь клена в осеннем наряде. Под деревьями рос редкий подлесок из молодых деревьев и много сухой древесины от старых ураганов. Бонд осторожно спускался вниз, его шаги почти не издавали звука среди листьев и покрытых мхом камней, но вскоре лес узнал о нем и начал передавать новости. Крупная лань с двумя похожими на Бэмби детенышами первой увидела его и с ужасным грохотом умчалась прочь. Впереди него пролетел великолепный дятел с алой головой, каждый раз пронзительно крича, когда Бонд его догонял. И всегда рядом были бурундуки, вытягивая шею на задних лапах, поднимая свои маленькие мордочки, пытаясь учуять его запах, а затем убегая в свои каменные норы с щебетанием, которое, казалось, наполняло лес страхом. Бонд умолял их не бояться, что пистолет, который он нес, не предназначен для них, но с каждым тревогой он задавался вопросом, увидит ли он на лужайке, когда доберется до края луга, человека в очках, который наблюдал за испуганными птицами, убегающими с верхушек деревьев.
Но когда он остановился за последним широким дубом и посмотрел вниз, через длинный луг, на последнюю полосу деревьев, озеро и дом, ничего не изменилось. Все остальные жалюзи по-прежнему были опущены, и единственным движением был тонкий столбик дыма.
Было восемь часов. Бонд посмотрел вниз, на луг, на деревья, ища подходящее для своих целей. Он нашел его — большой клен, ярко-рыжий и багровый. Он идеально подойдет для его одежды: ствол достаточно толстый, и он немного отступает от стены елей. Оттуда, стоя, он сможет видеть все, что ему нужно, — озеро и дом. Бонд постоял немного, прокладывая свой маршрут через густую траву и золотарник луга. Ему придется идти на животе и медленно. Поднялся легкий ветерок и пронесся по лугу. Если бы только он продолжал дуть и окутывал его путь!
Где-то неподалеку, слева на опушке леса, треснула ветка. Треск был отчетливым, и больше не было слышно ни звука. Бонд опустился на одно колено, навострив уши и обострив чувства. Он оставался в таком положении целых десять минут, неподвижная коричневая тень на широком стволе дуба.
Животные и птицы не ломают ветки. Сухая древесина, должно быть, служит для них особым сигналом опасности. Птицы никогда не садятся на ветки, которые могут сломаться под ними, и даже такое крупное животное, как олень с рогами и четырьмя копытами, передвигается в лесу довольно бесшумно, если только не находится в бегстве. Неужели эти люди всё-таки выставили охрану? Бонд осторожно снял винтовку с плеча и положил большой палец на сейф. Возможно, если бы люди ещё спали, один выстрел с высоты леса принял бы за выстрел охотника или браконьера. Но затем, примерно между ним и местом, где сломалась ветка, два оленя выскочили из укрытия и неторопливо пробежали по лугу налево. Правда, они дважды останавливались, чтобы оглянуться, но каждый раз щипали несколько глотков травы, прежде чем двинуться дальше и уйти на дальнюю окраину нижнего леса. Они не проявляли ни страха, ни спешки. Несомненно, именно они стали причиной поломки ветки. Бонд вздохнул. Вот и всё. А теперь пора идти дальше через луг.
Ползание на пятьсот ярдов сквозь высокую, скрывающую траву — долгое и утомительное занятие. Это тяжело для коленей, рук и локтей, перед глазами виднеется лишь трава и стебли цветов, а пыль и мелкие насекомые попадают в глаза, нос и шею. Бонд сосредоточился на том, чтобы правильно расположить руки и поддерживать медленный, равномерный темп. Ветер не стихал, и его след в траве, безусловно, не будет заметен из дома.
Сверху казалось, будто по лугу спускается какое-то крупное наземное животное — возможно, бобр или сурок. Нет, это был не бобр. Они всегда передвигаются парами. И все же, возможно, это был бобр — потому что сейчас, с высоты луга, что-то, кто-то еще вошел в высокую траву, а позади и над Бондом в густом травяном массиве прокладывался второй след. Казалось, что это существо медленно догонит Бонда, и два следа сойдутся как раз у следующей линии деревьев.
Бонд полз и скользил неуклонно, останавливаясь лишь для того, чтобы вытереть пот и пыль с лица, и время от времени, чтобы убедиться, что он движется в сторону клена. Но когда он приблизился достаточно близко, чтобы линия деревьев скрывала его от дома, примерно в шести метрах от клена, он остановился и немного полежал, массируя колени и разминая запястья перед последним кругом.
Он не услышал ничего, что могло бы его предупредить, и когда всего в нескольких футах от него, в густой траве слева, раздался тихий угрожающий шепот, его голова так резко повернулась, что позвонки в шее издали треск.
«Сдвинься на дюйм, и я тебя убью». Это был девичий голос, но голос, который с невероятной силой выражал то, что говорил.
Сердце Бонда бешено колотилось, он смотрел на древко стальной стрелы, чей закаленный до синего цвета треугольный наконечник раздвинул стебли травы примерно в восемнадцати дюймах от его головы.
Лук лежал боком, плашмя в траве. Суставы смуглых пальцев, державших обмотку лука под наконечником стрелы, были белыми. Затем виднелась блестящая сталь, а за металлическими перьями, частично скрытые колышущимися травинками, виднелись мрачно сжатые губы под двумя свирепыми серыми глазами на фоне обгоревшей на солнце кожи, влажной от пота. Это всё, что Бонд смог разглядеть сквозь траву. Кто это, чёрт возьми? Один из охранников? Бонд собрал слюну с пересохшим ртом и медленно начал осторожно поднимать правую руку, скрытую от глаз, к поясу и пистолету. Он тихо сказал: «Кто ты, чёрт возьми?»
Наконечник стрелы угрожающе взмахнул. «Прекрати эту правую руку, или я проткну тебе плечо этим. Ты один из охранников?»
«Нет. А вы кто?»
«Не будь дураком. Что ты здесь делаешь?» Напряжение в голосе спало, но он всё ещё был жёстким, подозрительным. В нём чувствовался какой-то акцент — какой именно, шотландский? Валлийский?
Пришло время обсудить все детали. В синем наконечнике стрелы было что-то особенно смертоносное. Бонд спокойно сказал: «Убери свой лук и стрелы, Робина. Тогда я тебе все расскажу».
«Вы клянетесь не доставать пистолет?»
«Хорошо. Но ради бога, давайте убираться с середины этого поля». Не раздумывая, Бонд поднялся на четвереньки и снова пополз. Теперь он должен перехватить инициативу и удержать её. Кем бы ни была эта проклятая девчонка, с ней нужно быстро и незаметно избавиться, прежде чем начнётся перестрелка. Боже, как будто и так мало проблем!
Бонд добрался до ствола дерева. Он осторожно поднялся на ноги и быстро огляделся сквозь пылающую листву. Большинство жалюзи были подняты. Две медленно передвигающиеся темнокожие служанки накрывали большой завтрак на террасе. Он был прав. Поле зрения над верхушками деревьев, которые теперь резко спускались к озеру, было идеальным. Бонд снял винтовку и рюкзак и сел, прислонившись спиной к стволу дерева. Девушка вышла из-за края травы и встала под кленом. Она держалась на расстоянии. Стрела все еще была в луке, но лук не был натянут. Они настороженно посмотрели друг на друга.
Девушка выглядела как прекрасная, неопрятная дриада в рваной рубашке и брюках. Рубашка и брюки были оливково-зеленого цвета, помятые, забрызганные грязью и пятнами, местами порванные, а ее светлые волосы были перевязаны золотой нитью, чтобы скрыть их блеск, пока она ползла по лугу. Красота ее лица была дикой и довольно звериной, с широким чувственным ртом, высокими скулами и серебристо-серыми, презрительными глазами. На предплечьях и на одной щеке виднелись следы крови от царапин, а на той же скуле образовался синяк, слегка почернивший ее. Над левым плечом виднелись металлические перья колчана, полного стрел. Помимо лука, у нее на поясе был только охотничий нож, а на другом бедре — небольшой коричневый брезентовый мешок, в котором, вероятно, хранилась еда. Она выглядела как красивая, опасная особа, знающая дикие места и леса и не боящаяся их. Она будет идти по жизни в одиночестве и мало нуждается в цивилизации.
Бонд подумал, что она чудесная. Он улыбнулся ей. Тихо, ободряюще сказал: «Полагаю, вы Робин Гуд. Меня зовут Джеймс Бонд». Он потянулся за своей флягой, открутил крышку и протянул её. «Садитесь и выпейте этого — огненной воды с кофе. А у меня есть немного вяленого мяса. Или вы питаетесь росой и ягодами?»
Она подошла чуть ближе и села в метре от него. Она сидела, как индейка, широко расставив колени и подтянув лодыжки к бедрам. Она потянулась за флягой и сделала большой глоток, запрокинув голову. Она вернула ее без комментариев. Она не улыбнулась. Она неохотно сказала «Спасибо», взяла стрелу и перекинула ее через спину, чтобы присоединиться к остальным в колчане. Она сказала, внимательно наблюдая за ним: «Полагаю, вы браконьер. Сезон охоты на оленей открывается только через три недели. Но здесь вы не найдете оленей. Они опускаются так низко только ночью. Вам следует быть выше днем, намного выше. Если хотите, я скажу вам, где они есть. Довольно большое стадо. Уже поздно, но вы все еще можете до них добраться. Они находятся с подветренной стороны отсюда, и вы, кажется, знаете, как охотиться с подхода. Вы не шумите».
«Вы здесь занимаетесь охотой? Покажите вашу лицензию».
У ее рубашки были нагрудные карманы на пуговицах. Без возражений она достала из одного из них белый лист бумаги и протянула ему.
Лицензия была выдана в Беннингтоне, штат Вермонт, на имя Джуди Хэвелок. В ней был указан список типов разрешений. Были отмечены пункты «Охота для нерезидентов» и «Использование лука и стрел для нерезидентов». Стоимость составляла 18,50 долларов, подлежащих оплате Службе рыболовства и охоты, Монпелье, штат Вермонт. Джуди Хэвелок указала свой возраст как двадцать пять лет и место рождения как Ямайка.
Бонд подумал: «Боже мой!» Он вернул бумагу. Так вот как всё закончилось! Он с сочувствием и уважением сказал: «Ты молодец, Джуди. До Ямайки далеко. А ты собиралась сразиться с ним с луком и стрелами. Знаешь, что говорят в Китае: „Прежде чем мстить, вырой две могилы“. Ты так и сделала, или рассчитывала избежать наказания?»
Девушка пристально смотрела на него. «Кто ты? Что ты здесь делаешь? Что тебе об этом известно?»
Бонд задумался. Из этой передряги был только один выход — объединить силы с девушкой. Вот это да! — обреченно сказал он. — Я назвал вам свое имя. Меня послали из Лондона, э-э, Скотланд-Ярд. Я знаю обо всех ваших проблемах и приехал сюда, чтобы отомстить и убедиться, что вас не беспокоят эти люди. В Лондоне мы считаем, что человек в этом доме может начать оказывать на вас давление из-за вашей собственности, и другого способа остановить его нет.
Девушка с горечью сказала: «У меня был любимый пони, паломино. Три недели назад его отравили. Потом застрелили мою немецкую овчарку. Я вырастила её с щенка. Потом пришло письмо. В нём говорилось: „У смерти много рук. Одна из них сейчас поднята над тобой“. Мне нужно было разместить объявление в газете, в разделе „Знакомства“, в определённый день. Мне нужно было просто сказать: „Я подчинюсь. Джуди“. Я пошла в полицию. Всё, что они сделали, это предложили мне защиту. Они подумали, что это люди на Кубе. Больше они ничего не могли сделать. Поэтому я поехала на Кубу, остановилась в лучшем отеле и играла по-крупному в казино». Она слегка улыбнулась. «Я была одета не так. Я надела свои лучшие платья и фамильные драгоценности. И люди мне помирились. Я была к ним добра. Мне приходилось быть такой. И все это время я задавала вопросы. Я притворялась, что ищу острых ощущений — что хочу увидеть преступный мир и настоящих гангстеров, и так далее. И в конце концов я узнала об этом человеке». Она указала на дом. «Он уехал из Кубы. Батиста узнал о нем или что-то в этом роде. И у него было много врагов. Мне много о нем рассказывали, и в конце концов я встретила человека, вроде высокопоставленного полицейского, который рассказал мне остальное после того, как я…» — она замялась и избегала взгляда Бонда, — «после того, как я ему помирилась». Она сделала паузу. Она продолжила: «Я уехала в Америку. Я где-то читала о Пинкертонах, детективах. Я обратилась к ним и заплатила за то, чтобы они нашли адрес этого человека». Она положила руки ладонями вверх на колени. Теперь в ее глазах читалась вызывающая решимость. "Вот и все."
«Как вы сюда попали?»
«Я прилетел в Беннингтон. Потом шел пешком. Четыре дня. Через Зеленые горы. Я старался не мешать людям. Я к такому привык. Наш дом находится в горах на Ямайке. Там гораздо сложнее, чем здесь. И там больше людей, крестьян. Здесь же, кажется, никто никогда не ходит пешком. Все ездят на машинах».
«И что же ты собирался делать дальше?»
«Я собираюсь застрелить фон Хаммерштейна и пешком вернуться в Беннингтон». Голос звучал так же непринужденно, как если бы она сказала, что собирается сорвать полевой цветок.
Из долины доносились голоса. Бонд поднялся на ноги и быстро огляделся сквозь ветви. На террасу вышли трое мужчин и две девушки. Они разговаривали и смеялись, отодвигая стулья и садясь за стол. Одно место во главе стола между двумя девушками оставалось пустым. Бонд достал свой оптический прицел и посмотрел в него. Трое мужчин были очень маленькими и темноволосыми. Один из них, постоянно улыбавшийся и одетый в самую чистую и нарядную одежду, был, вероятно, Гонсалесом. Двое других были простыми крестьянами. Они сидели вместе у изножья продолговатого стола и не принимали участия в разговоре. Девушки были смуглыми брюнетками. Они выглядели как дешевые кубинские проститутки. На них были яркие купальники и много золотых украшений, они смеялись и болтали, как милые обезьянки. Голоса были почти понятны, но они говорили по-испански.
Бонд почувствовал, что девушка находится рядом. Она стояла в метре позади него. Бонд протянул ей стакан. Он сказал: «Этого стройного мужчину зовут майор Гонсалес. Двое внизу стола — боевики. Я не знаю, кто эти девушки. Фон Хаммерштейна там еще нет». Она быстро взглянула в стакан и без комментариев вернула его. Бонд подумал, понимает ли она, что видела убийц своих отца и матери.
Две девушки повернулись и смотрели в сторону двери дома. Одна из них что-то крикнула, возможно, приветствие. На солнце вышел невысокий, квадратный, почти голый мужчина. Он молча прошел мимо стола к краю выложенной плиткой террасы, выходящей на лужайку, и приступил к пятиминутной программе физических упражнений.
Бонд внимательно осмотрел мужчину. Ростом около пяти футов четырех дюймов, с плечами и бедрами боксера, но животом, который вот-вот должен был стать толстым. Грудь и лопатки были покрыты копной черных волос, руки и ноги были толстыми. В отличие от них, на лице и голове не было ни единого волоска, а череп был сверкающе-бело-желтого цвета с глубокой вмятиной на затылке, которая могла быть раной или шрамом от трепанации. Костная структура лица соответствовала типичному прусскому офицерскому типу — квадратная, жесткая и выразительная, — но глаза под голыми бровями были близко посажены и свинские, а большой рот имел отвратительные губы — толстые, влажные и багровые. На нем была только полоска черной ткани, едва больше спортивного поддерживающего пояса, обмотанная вокруг живота, и большие золотые наручные часы на золотом браслете. Бонд передал стакан девушке. Он почувствовал облегчение. Фон Хаммерштейн выглядел почти так же неприятно, как и было указано в досье М.
Бонд наблюдал за лицом девушки. Ее рот выглядел мрачным, почти жестоким, когда она смотрела сверху вниз на человека, которого пришла убить. Что ему делать с ней? От ее присутствия он видел лишь череду неприятностей. Она могла даже помешать его планам и настоять на том, чтобы сыграть какую-нибудь глупую роль со своим луком и стрелами. Бонд принял решение. Он просто не мог позволить себе рисковать. Один короткий удар по затылку — и он заткнет ей рот и свяжет ее до тех пор, пока все не закончится. Бонд осторожно потянулся к прикладу своего автоматического пистолета.
Девушка небрежно отступила на несколько шагов назад. Так же небрежно она наклонилась, поставила стакан на землю и взяла свой лук. Она потянулась назад за стрелой и небрежно вставила её в лук. Затем она посмотрела на Бонда и тихо сказала: «Не питай глупых идей. И держись на расстоянии. У меня так называемое широкоугольное зрение. Я не для того проделала весь этот путь, чтобы меня ударил по голове какой-нибудь неуклюжий лондонский полицейский. С этим луком я не промахнусь с пятидесяти ярдов, а птиц в полёте я убивала с расстояния в сто. Я не хочу прострелить тебе ногу стрелой, но сделаю это, если ты вмешаешься».
Бонд проклял свою прежнюю нерешительность. Он яростно воскликнул: «Не будь глупой сукой. Опусти эту проклятую штуку. Это мужское дело. Как, черт возьми, ты думаешь, что сможешь справиться с четырьмя мужчинами с луком и стрелами?»
Глаза девушки упрямо сверкали. Она отвела правую ногу назад, приняв стрелковую стойку. Сквозь сжатые, гневные губы она произнесла: «Иди к черту. И держись подальше от этого. Они убили моих родителей. Не твоих. Я здесь уже день и ночь. Я знаю, что они делают, и знаю, как добраться до Хаммерштейна. Мне плевать на остальных. Без него они ничто. Ну что ж». Она наполовину натянула лук. Стрела указывала на ноги Бонда. «Либо ты сделаешь, что я скажу, либо пожалеешь. И не думай, что я несерьёзно говорю. Это личное дело, которое я поклялась сделать, и никто меня не остановит». Она властно вскинула голову. «Ну?»
Бонд мрачно оценил ситуацию. Он оглядел с ног до головы эту невероятно красивую, дикую девушку. Это был крепкий английский кабан, приправленный острым перцем тропического детства. Опасная смесь. Она довела себя до состояния контролируемой истерики. Он был совершенно уверен, что она без колебаний выведет его из строя. А у него не было абсолютно никакой защиты. Ее оружие бесшумно, его же вызовет тревогу во всем районе. Теперь единственная надежда — сотрудничать с ней. Дать ей часть работы, а остальное он сделает сам. Он тихо сказал: «Послушай, Джуди. Если ты настаиваешь на участии в этом деле, нам лучше сделать это вместе. Тогда, возможно, мы сможем добиться успеха и остаться в живых. Это моя профессия. Мне приказали это сделать — близкий друг твоей семьи, если тебе интересно. И у меня есть подходящее оружие. Оно как минимум в пять раз длиннее твоего. Я мог бы рискнуть убить его сейчас, на террасе. Но шансы не очень высоки. Некоторые из них в купальных костюмах. Они спустятся к озеру. Тогда я это сделаю. Ты можешь обеспечить огневую поддержку». Он неуверенно закончил: «Это будет очень полезно».
«Нет». Она решительно покачала головой. «Извините. Можете, если хотите, вести так называемый огневой огонь. Мне все равно. Вы правы насчет купания. Вчера они все были на озере около одиннадцати. Сегодня так же тепло, и они снова будут там. Я заберу его с опушки леса у озера. Я нашла идеальное место прошлой ночью. Телохранители берут с собой оружие — что-то вроде автоматов. Они не моются. Они сидят и несут караул. Я знаю момент, когда нужно забрать фон Хаммерштейна, и я буду далеко от озера, прежде чем они поймут, что произошло. Говорю вам, у меня все спланировано. Ну что ж. Я больше не могу задерживаться. Мне уже давно пора было на своем месте. Извините, но пока вы не скажете «да» сразу, другого выхода нет». Она приподняла нос лодки на несколько дюймов.
Бонд подумал: «Черт возьми эту девчонку!» Он сердито сказал: «Хорошо. Но могу сказать, что если мы выберемся отсюда, тебя так отшлёпают, что ты неделю не сможешь сидеть». Он пожал плечами. Смиренно сказал: «Иди. Я присмотрю за остальными. Если тебе удастся выбраться, встретимся здесь. Если нет, я спущусь и соберу обломки».
Девушка расстегнула тетиву лука. Она равнодушно сказала: «Рада, что вы одумались. Эти стрелы трудно вытащить. Не беспокойтесь обо мне. Но держитесь подальше от глаз и следите, чтобы солнце не освещало ваш бокал». Она коротко, сочувственно и самодовольно улыбнулась Бонду, как женщина, которая сказала последнее слово, повернулась и скрылась за деревьями.
Бонд наблюдал за изящной темно-зеленой фигурой, пока она не скрылась среди стволов деревьев, затем нетерпеливо поднял стакан и вернулся на свое место. К черту ее! Пора выкинуть эту глупую стерву из головы и сосредоточиться на деле. Мог ли он сделать что-то еще — какой-нибудь другой способ справиться с ситуацией? Теперь ему предстояло ждать, пока она сделает первый выстрел. Это было плохо. Но если он выстрелит первым, то никто не сможет предсказать, что сделает эта вспыльчивая стерва. Бонд на мгновение предался мыслям о том, что он сделает с девушкой, когда все это закончится. Затем перед домом что-то зашевелилось, и он отложил волнующие мысли в сторону и поднял стакан.
Две горничные убирали посуду после завтрака. Ни девушек, ни боевиков нигде не было видно. Фон Хаммерштейн откинулся на подушках уличного дивана, читал газету и время от времени что-то комментировал майору Гонсалесу, который сидел верхом на железном садовом стуле у его ног. Гонсалес курил сигару, и время от времени он деликатно прикрывал рот рукой, наклонялся набок и сплевывал немного листа на землю. Бонд не слышал, что говорил фон Хаммерштейн, но его комментарии были на английском, и Гонсалес отвечал на английском. Бонд взглянул на часы. Было десять тридцать. Поскольку обстановка казалась статичной, Бонд сел спиной к дереву и внимательно осмотрел «Дикаря». В то же время он думал о том, что вскоре придется с ним сделать.
Бонду не нравилось то, что он собирался сделать, и всю дорогу из Англии ему приходилось постоянно напоминать себе, что это за люди. Убийство Хэвлоков было особенно ужасным. Фон Хаммерштейн и его боевики были особенно ужасными людьми, которых многие люди во всем мире, вероятно, были бы очень рады уничтожить, как и эта девушка собиралась сделать из личной мести. Но для Бонда все было иначе. У него не было личных мотивов против них. Это была просто его работа — как и работа сотрудника службы по борьбе с вредителями — убивать крыс. Он был государственным палачом, назначенным М. для представления интересов общества. В каком-то смысле, рассуждал Бонд про себя, эти люди были такими же врагами его страны, как и агенты СМЕРШ или других вражеских секретных служб. Они объявили и вели войну британцам на британской земле и сейчас планируют еще одно нападение. В голове Бонда роились новые аргументы, чтобы укрепить свою решимость. Они убили пони и собаку девушки двумя небрежными взмахами руки, словно это были мухи. Они…
Очередь из автомата из долины подняла Бонда на ноги. Его винтовка была поднята и прицеливалась, когда раздался второй залп. За резким грохотом последовали смех и хлопки в ладоши. Зимородок, сгорбившись в куче потрепанных сине-серых перьев, с глухим стуком упал на лужайку и затрепетал. Фон Хаммерштейн, из ствола его автомата все еще шел дым, сделал несколько шагов, поставил пятку босой ноги на землю и резко развернулся. Он убрал пятку и вытер ее о траву рядом с кучей перьев. Остальные стояли вокруг, смеясь и подобострастно аплодируя. Красные губы фон Хаммерштейна усмехнулись от удовольствия. Он произнес что-то, в чем-то содержащее слово «меткий стрелок». Он передал автомат одному из стрелков и вытер руки о свои толстые ягодицы. Он резко приказал двум девушкам, которые убежали в дом, затем, а остальные последовали за ним, он повернулся и неспешно направился вниз по покатой лужайке к озеру. Тут же девушки выбежали из дома. Каждая несла пустую бутылку шампанского. Болтая и смеясь, они поскакали вслед за мужчинами.
Бонд приготовился. Он прикрепил телескопический прицел к стволу «Сэвиджа» и занял позицию, прислонившись к стволу дерева. Он нашел в дереве уступ, чтобы опереть левую руку, навел прицел на 300 метров и широко прицелился в группу людей у озера. Затем, держа винтовку не слишком крепко, он прислонился к стволу и стал наблюдать за происходящим.
Это должно было стать своего рода соревнованием по стрельбе между двумя стрелками. Они вставили новые магазины в свои пистолеты и по приказу Гонсалеса заняли позиции на плоской каменной стене плотины примерно в двадцати футах друг от друга по обе стороны от трамплина. Они стояли спиной к озеру, держа оружие наготове.
Фон Хаммерштейн занял свое место на травяной обочине, держа в каждой руке по бутылке шампанского. Девушки стояли позади него, закрыв уши руками. Раздавался возбужденный говор по-испански и смех, к которому двое вооруженных людей не присоединялись. В прицеле их лица были напряжены и сосредоточены.
Фон Хаммерштейн рявкнул, и воцарилась тишина. Он взмахнул обеими руками назад и отсчитал: «Уно… Дос… Трес». С «трес» он подбросил бутылки шампанского высоко в воздух над озером.
Двое мужчин развернулись, словно марионетки, с пистолетами, прижатыми к бедрам. Завершив поворот, они выстрелили. Грохот выстрелов нарушил мирную картину и поднялся из воды. Птицы с криками разлетелись с деревьев, а несколько маленьких веток, срезанных пулями, упали в озеро. Левая бутылка рассыпалась в пыль, правая, пораженная всего одной пулей, через долю секунды раскололась надвое. Осколки стекла образовали небольшие брызги посреди озера. Стрелок слева победил. Дымовые облака над ними слились и рассеялись над лужайкой. Эхо тихо затихло. Двое стрелков шли вдоль стены к траве, задний выглядел угрюмым, передний — с хитрой ухмылкой на лице. Фон Хаммерштейн подозвал двух девушек вперед. Они неохотно пошли, волоча ноги и надув губы. Фон Хаммерштейн что-то сказал, задал вопрос победителю. Мужчина кивнул девушке слева. Она угрюмо посмотрела на него в ответ. Гонсалес и Хаммерштейн рассмеялись. Хаммерштейн протянул руку и похлопал девушку по крупу, как будто она была коровой. Он сказал что-то, что Бонд расслышал: «una noche» (одна ночь). Девушка посмотрела на него и послушно кивнула. Группа разошлась. Девушка, завоевавшая приз, быстро побежала и нырнула в озеро, возможно, чтобы скрыться от мужчины, завоевавшего её расположение, а другая девушка последовала за ней. Они поплыли через озеро, сердито перекликаясь друг с другом. Майор Гонсалес снял пальто, положил его на траву и сел на него. На нём была кобура на плече, из которой виднелся приклад автоматического пистолета среднего калибра. Он наблюдал, как фон Хаммерштейн снял часы и пошёл вдоль дамбы к трамплину. Боевики отошли от озера и тоже наблюдали за фон Хаммерштейном и двумя девушками, которые теперь находились посреди небольшого озера и направлялись к дальнему берегу. Боевики стояли, держа оружие на руках, и время от времени кто-то из них оглядывал сад или поглядывал в сторону дома. Бонд считал, что у фон Хаммерштейна были все основания оставаться в живых так долго. Он был человеком, который прилагал усилия, чтобы этого добиться.
Фон Хаммерштейн добрался до трамплина. Он прошел до конца и остановился, глядя вниз на воду. Бонд напрягся и поднял сейф. Его глаза сузились до свирепых щелей. Это может случиться в любую минуту. Палец почесал спусковую скобу. Чего, черт возьми, ждет девушка?
Фон Хаммерштейн принял решение. Он слегка согнул колени. Руки вернулись на место. Через телескопический прицел Бонд увидел, как густые волосы над лопатками дрожат от легкого ветерка, который слегка взволновал поверхность озера. Теперь его руки двигались вперед, и на долю секунды его ноги оторвались от доски, а он все еще был почти в вертикальном положении. В эту долю секунды на его спине мелькнуло серебро, а затем тело фон Хаммерштейна нырнуло в воду в изящном нырке.
Гонсалес стоял на ногах, неуверенно глядя на турбулентность, вызванную пикированием. Его рот был открыт, он ждал. Он не знал, увидел он что-нибудь или нет. Двое вооруженных людей были более уверены. Их оружие было наготове. Они присели, переводя взгляд с Гонсалеса на деревья за плотиной, ожидая приказа.
Постепенно турбулентность стихла, и рябь распространилась по озеру. Нырок стал глубоким.
У Бонда пересохло во рту. Он облизнул губы, осматривая озеро в бинокль. В глубине виднелось розовое мерцание. Оно медленно поднималось на поверхность. Тело фон Хаммерштейна вынырнуло. Оно лежало головой вниз, мягко барахтаясь. Примерно фут стального стержня торчал из-под левой лопатки, и солнце мерцало на алюминиевых перьях.
Майор Гонсалес выкрикнул приказ, и два автомата заревели и загорелись. Бонд слышал скрежет пуль среди деревьев внизу. «Сэвидж» содрогнулся, ударившись о его плечо, и правая рука медленно упала лицом вниз. Теперь другой мужчина бежал к озеру, его автомат все еще стрелял короткими очередями от бедра. Бонд стрелял, промахивался и стрелял снова. Ноги мужчины подкосились, но инерция все еще несла его вперед. Он рухнул в воду. Сжатый палец продолжал бесцельно стрелять из автомата вверх, в голубое небо, пока вода не задушила механизм.
Потраченные на дополнительный выстрел секунды дали майору Гонсалесу шанс. Он забрался за тело первого стрелка и теперь открыл огонь по Бонду из автомата. Видел ли он Бонда или просто стрелял по вспышкам из «Сэвиджа», у него всё получалось. Пули свистели в клёне, и осколки дерева разлетались по лицу Бонда. Бонд выстрелил дважды. Твёрдое тело стрелка дёрнулось. Слишком низко! Бонд перезарядил оружие и прицелился заново. Сломанная ветка упала на его винтовку. Он отряхнул её, но теперь Гонсалес уже бежал вперёд к группе садовой мебели. Он швырнул железный стол набок и спрятался за ним, когда два выстрела Бонда выбили куски травы у его пяток. Благодаря этому надёжному укрытию его стрельба стала точнее, и очередь за очередью, то справа от стола, то слева, врезалась в клён, в то время как одиночные выстрелы Бонда звенели о белое железо или со свистом разносились по лужайке. Быстро перемещать оптический прицел с одной стороны стола на другую было непросто, и Гонсалес хитро менял прицел. Снова и снова его пули с глухим стуком попадали в багажник рядом с Бондом и над ним. Бонд пригнулся и быстро побежал вправо. Он собирался стрелять стоя с открытого луга и застать Гонсалеса врасплох. Но даже во время бега он увидел, как Гонсалес выскочил из-за железного стола. Он тоже решил положить конец тупиковой ситуации. Он бежал к плотине, чтобы перебраться через неё в лес и догнать Бонда. Бонд встал и поднял винтовку. В этот момент его увидел и Гонсалес. Он опустился на одно колено на стену плотины и выпустил очередь в Бонда. Бонд замер, ледяным взглядом слушая выстрелы. Прицельная линия совпала с грудью Гонсалеса. Бонд нажал на курок. Гонсалес пошатнулся. Он почти поднялся на ноги. Он поднял руки и, продолжая стрелять из ружья в воздух, неуклюже нырнул лицом вперед в воду.
Бонд наблюдал, поднимется ли лицо. Оно не поднялось. Медленно опустив винтовку, он провел тыльной стороной руки по лицу.
Эхо, эхо множества смертей, разносилось по долине. Справа, в деревьях за озером, он мельком увидел двух девушек, бегущих к дому. Скоро они, если служанки еще этого не сделали, доберутся до полицейских штата. Пора было двигаться.
Бонд вернулся через луг к одинокому клену. Девушка была там. Она стояла, прислонившись к стволу дерева, спиной к нему. Голова была прижата к дереву руками. Кровь стекала по правой руке и капала на землю, а высоко на рукаве темно-зеленой рубашки было черное пятно. Лук и колчан со стрелами лежали у ее ног. Ее плечи дрожали.
Бонд подошёл к ней сзади и, защищая её, обнял за плечи. Он тихо сказал: «Успокойся, Джуди. Всё уже позади. Насколько сильно болит рука?»
Она сказала приглушенным голосом: «Ничего страшного. Меня что-то ударило. Но это было ужасно. Я не знала, что всё будет так».
Бонд ободряюще пожал ей руку. «Это нужно было сделать. Иначе они бы тебя поймали. Это были профессиональные убийцы — самые худшие. Но я же говорил тебе, что это мужское дело. Ну что ж, давай посмотрим на твою руку. Нам нужно ехать — через границу. Полицейские скоро будут здесь».
Она повернулась. Красивое, дикое лицо было покрыто потом и слезами. Теперь серые глаза стали мягкими и послушными. Она сказала: «Как мило с вашей стороны так себя вести. После того, как я себя вела... Я была как-то... как-то взвинчена».
Она протянула руку. Бонд потянулся к охотничьему ножу на её поясе и отрезал рукав её рубашки у плеча. На мышце виднелась кровоточащая рана от пули. Бонд достал свой хаки-платок, разрезал его на три части и соединил их. Он промыл рану кофе и виски, затем достал из рюкзака толстый кусок хлеба и перевязал им рану. Он разрезал рукав её рубашки, превратив его в повязку, и завязал узел за её шеей. Её губы были всего в нескольких сантиметрах от его. Запах её тела имел тёплый животный оттенок. Бонд нежно поцеловал её в губы, а затем ещё раз – крепко. Он завязал узел. Он посмотрел в серые глаза, которые были близко к его. Они выглядели удивлёнными и счастливыми. Он снова поцеловал её в каждый уголок рта, и губы медленно улыбнулись. Бонд отошёл от неё и улыбнулся в ответ. Он мягко взял её правую руку и вставил запястье в повязку. Она покорно спросила: «Куда вы меня ведёте?»
Бонд сказал: «Я везу тебя в Лондон. Там есть один старик, который захочет тебя увидеть. Но сначала нам нужно добраться до Канады, и я поговорю с другом в Оттаве и улажу твой паспорт. Тебе нужно будет купить кое-какую одежду и вещи. Это займет несколько дней. Мы остановимся в местечке под названием мотель KO-ZEE».
Она посмотрела на него. Это была совсем другая девушка. Она тихо сказала: «Это будет здорово. Я никогда не останавливалась в мотеле».
Бонд наклонился, поднял винтовку и рюкзак и перекинул их через одно плечо. Затем он повесил лук и колчан на другое, повернулся и двинулся вверх по лугу.
Она последовала за ним, и, идя, вытащила из волос потускневшие пряди золотарника, расстегнула ленту и позволила бледно-золотистым волосам ниспадать до плеч.
КРАСНЫЕ, КРАСНЫЕ ЦВЕТЫ
МЕ ЧАБЕР
Как и многие другие авторы бульварной литературы, Кенделл Фостер Кроссен (1910–1981) был невероятно плодовит: на его счету около двухсот пятидесяти рассказов и более сорока романов. Но по-настоящему впечатляет количество сценариев для радио и телевидения — более четырехсот, включая сценарии к таким популярным сериалам, как «Святой» , «77 Сансет Стрип» и «Перри Мейсон».
Родившись в Огайо, он играл в американский футбол в колледже Рио-Гранде, занимался любительским боксом и сменил множество колоритных профессий, включая зазывалу на карнавале и страхового следователя — именно такой карьерой славится его самый известный детектив Майло Марч, появившийся более чем в двадцати романах, написанных под одним из его многочисленных псевдонимов, М. Э. Чабер. Марч, любитель мартини, также работал частным детективом и часто вмешивался в дела правительства, в том числе в шпионские дела для ЦРУ. Он — крутой парень, хотя и не любит насилие, и гедонист, который обожает хорошие рестораны, щедрые расходы и, по крайней мере, одну красивую женщину в каждой книге.
Помимо работы в бульварных журналах, Кроссен также был редактором Detective Fiction Weekly , одного из ведущих бульварных журналов того времени.
Самым успешным персонажем Кроссена был Джетро Дюмон, который провел десять лет в Тибете, изучая секреты восточной медитации. Затем он вернулся в Нью-Йорк, чтобы бороться с преступностью, используя сверхспособности, которые он мог вызвать с помощью магического заклинания, превращавшего его в Зеленого Ламу. Его приключения публиковались в журнале Double Detective в 1940-х годах под псевдонимом Ричард Фостер, что послужило основой для серии комиксов о супергероях, вышедшей в 1940 году в журнале Prize Comics. Борец с преступностью стал настолько популярен, что получил собственный комикс «Зеленый Лама» , который вдохновил на создание радиопрограммы 1949 года, просуществовавшей всего одиннадцать эпизодов.
Рассказ «Красные-красные цветы» был впервые опубликован в февральском номере журнала Blue Book за 1961 год.
КРАСНЫЕ, КРАСНЫЕ ЦВЕТЫ
МЕ ЧАБЕР
Это было одно из тех утр, когда всё шло наперекосяк. Я пришёл в офис рано, потому что ждал звонка. Он так и не пришёл. Почта не была доставлена, поэтому я читал утреннюю газету. «Джайентс» проиграли накануне. «Янки» выиграли двойной матч у «Бостона». В такие дни всё идёт наперекосяк. С отвращением я перевернул страницу. Там дела обстояли не лучше. Русские поймали второго пилота U-2 и его самолёт и обещали быстрое судебное разбирательство над пилотом. Я отложил газету и злобно уставился на телефон, который не звонил.
Меня зовут Марч. Майло Марч. Я страховой следователь. По крайней мере, так написано в моих водительских правах и на двери моего офиса на Мэдисон-авеню. Это значит, что если вы убьёте свою жену, надеясь получить страховую выплату, чтобы потратить её на ту блондинку, с которой познакомились на днях, я, вероятно, буду искать вас. По крайней мере, такова общая идея. Но, видимо, все были под влиянием временного пристрастия к доброте. У меня не было работы уже две недели.
Почта пришла. Все счета. Так что день был ничем не отличался от предыдущих. Потом дверь открылась, и появился еще один почтальон, на этот раз с заказным письмом. Я расписался за него, и он ушел. Я открыл письмо, и день закончился. В нем говорилось, что майор Марч, резервист армии США, был призван на действительную службу. Мне нужно было явиться по адресу в Вашингтоне. Это было в тот же день. Время было 16:00, или 4 часа. Это означало, что у меня было около шести часов, чтобы добраться.
Я подумывал проигнорировать всё это, притворившись, что письма не получал. Но оно было отправлено заказным письмом, а когда тебя запрашивает армия, у тебя есть только два варианта: прийти лично или тебя силой затащат. Поэтому я договорился с другим следователем, чтобы он занимался всеми поступающими ко мне звонками, и уведомил свою автоответчик о переадресации звонков ему. Затем я отправился в центр города, в свою квартиру в Гринвич-Виллидж. Я достал свою форму и обнаружил, что ей ничего не нужно, кроме глажки. Я отнёс её к портному и, пока меня гладили, зашёл в «Блю Милл» выпить пару мартини.
В два часа дня, выглядя как настоящий хорошо одетый армейский офицер, я был на аэродроме ЛаГуардия, садясь на самолет до Вашингтона. Час спустя я говорил вашингтонскому таксисту, куда меня отвезти, но не назвал адрес из приказа, а указал угол улицы неподалеку. Когда я вышел из такси, у меня оставалось еще около получаса. Я провел его в ближайшем баре, выпивая еще один мартини. Полагаю, в правилах указано, что офицер не должен пить во время дежурства, но тогда я бы фактически не был на дежурстве до тех пор, пока не явился бы на службу. Наконец я пошел по улице, ища адрес. В середине квартала было три пустыря, где строители только начали земляные работы. За ними стояло несколько старых домов из коричневого камня, которые в последние годы заняли правительственные учреждения. Я прошел мимо пустырей и дошел до первого здания. Я посмотрел на номер. Он был слишком высоким. Я повернулся и вернулся назад. Но, сделав несколько шагов, я понял, что номер в моих приказах, если он когда-либо существовал, находился там, где сейчас расположен один из пустырей. Я выругался про себя. Если раньше у меня и были какие-то сомнения относительно того, кто виновен в моем возвращении на действительную службу, то теперь они исчезли.
Стоя на тротуаре с заказом в руке, я услышал шаги. Огляделся. Навстречу мне шел молодой человек с приятным лицом. Я почти проигнорировал его, но потом взглянул еще раз. В его непринужденности было что-то слишком нарочитое, и я понял, что прав. Я повернулся обратно к пустырю и невинно уставился на него.
«Простите, майор, — сказал молодой человек, подойдя ко мне, — что-нибудь случилось?»
Я обратила на него свою невиновность. «Почему, — сказала я, — мне, кажется, дали неверный адрес».
«Возможно, я смогу вам помочь», — сказал он. «Я довольно хорошо знаю этот район. Какой адрес вас интересует?» Он немного сдвинулся со мной назад, словно заглядывая мне через плечо. Краем глаза я заметил легкое движение его правой руки и услышал скрежет чего-то о ткань.
«Вот этот», — сказал я, поднимая лист бумаги.
Я знал, что это движение привлечет его внимание хотя бы на пару секунд. Я поднял левую ногу и резко опустил её на его правый подъем. Он ахнул от боли. Я уронил бумагу и развернулся, нанеся ему удар правой рукой в живот, достаточно сильный, чтобы согнуть его пополам. Я ударил его по шее краем левой руки, и он упал. Он был без сознания — именно таким, каким я его и хотел. Рядом с ним на тротуаре лежал тонкий дубиночный кувалда. Я оставил его и кувалду там, где они упали. Я поднял свой заказ, сложил бумагу и положил её обратно в карман. К счастью, улица была ещё пуста, поэтому некому было поднять шум по поводу человека на улице. Я вернулся к первому дому за участками. Это казалось логичным местом.
На этот раз я заглянул внутрь. Там был крошечный вестибюль с внутренней дверью, но в нем не было ни почтовых ящиков, ни табличек с именами, ни звонков. За второй дверью я увидел длинный коридор с дверями по обеим сторонам. Примерно посередине коридора стоял солдат, очевидно, на посту. Я мог бы просто войти, предъявить приказы, и он, вероятно, проводил бы меня в кабинет. Но у меня болело всё тело, и я не хотел, чтобы так получилось.
Я снова вышел на улицу. Молодой человек всё ещё лежал на тротуаре. Я обошёл дом сбоку и пошёл назад. Там была парковка с четырьмя машинами. Одна из них была армейской машиной с тремя звёздами. Это подтвердило мою правоту.
Я обыскал задний двор, пока не нашел замасленную тряпку, которой протирали одну из машин. Я подошел к задней двери и попробовал открыть ее. Она была заперта, но мне потребовалось всего мгновение, чтобы взломать ее. Я приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы просунуть скомканную тряпку между ней и подоконником внизу. Я чиркнул спичкой и поднес ее к тряпке. Как только она начала тлеть, я поспешил обратно к передней части дома. Я проскользнул в прихожую, прислонившись к стене, и наблюдал за солдатом на посту. Через несколько секунд он начал принюхиваться и осматриваться. Он заметил дым, проникающий через заднюю дверь, и поспешил к нему.
В ту же минуту, как он двинулся, у меня открылась вторая дверь, и я тихонько пошла за ним по коридору. Он склонился над горящей тряпкой, когда я подошла к двери, которую он охранял. Я бесшумно открыла дверь и вошла. Я оказалась в небольшом пустом кабинете. Там была открытая дверь, ведущая в другой, более просторный кабинет. Из того другого кабинета доносились голоса.
«Я не понимаю, зачем вам было так поступать», — говорил мужчина. «Мы и так хорошо знаем работу Марча. Почему вы просто не отправили его сюда и не покончили с этим раз и навсегда?»
«Мне нравится проверять людей, прежде чем давать им задания», — сказал другой голос. Я его слишком хорошо знал. Он усмехнулся. «О'Коннор должен быть здесь с ним с минуты на минуту. Будет очень полезно увидеть лицо Марча, когда он придет сюда, в кабинет».
Я закурил сигарету и подошел к дверям. «Не нужно так долго ждать», — сказал я. «Посмотрите хорошенько сейчас».
Трое мужчин в комнате резко обернулись, чтобы посмотреть на меня. Я знал всех троих. Один из них — Джордж Хиллиер, гражданский руководитель Центрального разведывательного управления. Другой — его помощник Филип Эмерсон. А третий — крупный, краснолицый армейский офицер с тремя ярко сияющими звёздами на воротнике. Генерал-лейтенант Сэм Робертс. Двое гражданских быстро оправились от удивления, и я заметил, что оба ухмыляются, но стараются скрыть это от генерала. Он всё ещё смотрел на меня с открытым ртом, но его лицо начинало краснеть.
«Старый хитрый Робертс, — сказал я. — Ты ничуть не изменился со времен, когда украсть курицу, не будучи пойманным, было невозможно». Во время Второй мировой войны генерал Робертс и я вместе служили в Управлении стратегических служб (OSS), работая в тылу немцев. Но тогда он был полковником.
«Вы разговариваете с вышестоящим офицером, майор Марч», — сказал генерал. Его голос был напряженным, как накрахмаленный воротник. «Я мог бы вас за это отшлепать».
«Любого, кто осмеливается разговаривать с вышестоящим офицером, нужно сломить», — парировал я. «Не надо мне этой чепухи, генерал. Я знаю вас ещё с тех времён, когда вы были полковником-курильщиком, полировавшим этих орлов до изнеможения. У вас проблемы, иначе меня бы не призвали на действительную службу. Если вы сломите меня, кто вытащит ваши каштаны из огня?»
Его лицо побагровело. «Тишина!» — взревел он. «Как, черт возьми, вы сюда попали? О'Коннор…» — Он замолчал. «В общем, Сандерс стоял прямо за дверью с приказом никого не впускать», — закончил он.
Произошло какое-то прерывание. Внешняя дверь открылась, и в кабинет вошли двое мужчин. Первым был солдат, который стоял на страже. За ним последовал молодой человек, которого я встретил на улице. Он хромал и потирал шею.
«Прошу прощения, генерал, — сказал солдат, — но задняя дверь была не заперта, кто-то засунул туда промасленную тряпку и поджег ее. Но я никого не видел вокруг».
Генерал сердито посмотрел на меня, а я одарила его милой улыбкой. Он снова повернулся к двум мужчинам. «Что это за банда?» — сердито спросил он. «Неужели никто не может выполнить простой приказ, не испортив его?»
«Единственный, кто здесь дурачился, — сказал я, — это один трехзвездочный генерал. Сначала вы присылаете мне приказы с фальшивым адресом. Потом вы посылаете свою ручную охотничью собаку, чтобы она заманила меня в ловушку. Просто чтобы вы могли от души посмеяться, когда меня затащат за пятки».
— Что ж, — неуверенно ответил генерал, — я просто хотел посмотреть, смягчила ли вас гражданская жизнь. Он взглянул на двух мужчин в дверях. — Как вам это, О'Коннор?
Ответил молодой человек: «Я бы сказал, что нет, сэр. Я был позади него, но у меня не было ни единого шанса».
«Хорошо, иди домой, О'Коннор. Возьми пару выходных. Сандерс, возвращайся и жди меня в машине». Генерал снова перевел взгляд на меня. «Итак, ты сразу же врываешься и избиваешь одного из моих лучших людей, потом взламываешь замок на задней двери, засовываешь горящую тряпку — которая могла бы поджечь здание — чтобы отвлечь охранника, а потом устраиваешь показательный пир, ворвавшись сюда?»
«Хочешь поиграть в игры, — сказал я, — вот что получишь. Ты и представить себе не мог, что сможешь меня перехитрить. Ты много раз пытался это сделать, когда мы вместе были в тылу».
Любое упоминание о войне всегда успокаивало его. Он откинулся на спинку кресла и улыбнулся мне. «Это была великая война, не правда ли, Майло?»
«Прибереги это для своих мемуаров», — сказал я. «В какую же ты передрягу вляпаться, что снова втягиваешь меня в этот обезьяний костюм?»
«Вы правы, майор, это создаст проблемы, — сказал Джордж Хиллиер. — Мы втроем обсудили это и решили, что вы — лучший кандидат на эту должность… Вчера русские получили еще один наш самолет U-2».
«Я читал об этом сегодня утром в газете, — сказал я. — Я думал, это те самолеты, которые летают так высоко, что их никто не может сбить. У русских что, новый тип оружия?»
«Нет, — прорычал генерал. — У первого самолета отказал двигатель, и он снизился до тридцати тысяч футов. На высоте семидесяти тысяч они бы его не задели. Второй самолет снизился до двадцати тысяч футов по приказу, когда русские подбили его».
«Почему так низко?»
«Чтобы совершить сброс, — сказал Хиллиер. — Пилот должен был сбросить боеприпасы, деньги и информацию группе сопротивления внутри России. Его поймали до того, как он успел это сделать».
«Какое отношение это имеет ко мне?» — спросил я.
Ответил Хиллиер. «Вы слышали о Народном Трудовом Союзе, майор?»
Я кивнул. «Национальный альянс российских солидаристов. Это группа российских антикоммунистов».
«Верно. Их штаб находится в Западной Германии, но у них тысячи агентов внутри России. В группу допускаются только россияне. Они добились больших успехов, в основном благодаря так называемой молекулярной системе. Это что-то вроде старой коммунистической ячейки. Каждая группа агентов в России состоит из трех человек, и эти трое не знают ни одной другой группы. Если одного из них захватят и подвергнут пыткам, он сможет донести только на двух других членов. Эти люди из НТС были очень ценны для нас, предоставляя информацию. Взамен мы снабжали их деньгами и материалами. Наш пилот доставлял груз американскому агенту в Россию, который затем должен был связаться с несколькими представителями этой подпольной молекулярной системы».
«Разве не было опасно, что там находился человек, знакомый с разными группами?»
«Он их не знал. В посылке содержалось закодированное сообщение, указывающее на местоположение групп. Сообщение было спрятано за картой России, которая обычно находится в снаряжении пилота подводной лодки. Если бы с самолетом и пилотом что-то случилось, мы хотели, чтобы русские подумали, что это обычный рейс».
«Неужели?»
«Пока что им это удалось. Но эта карта — один из экспонатов, выставленных в Зале Колонн в Москве. И пилот знает, что на обороте карты есть сообщение. Мы не верим, что ему промывают мозги или что-то в этом роде, но всегда есть вероятность, что он может попытаться использовать эту информацию во время суда или позже в тюрьме для совершения сделки. Если русские получат сообщение, сотни агентов погибнут, и мы потеряем ценный источник информации».
Я начал понимать суть, и мне это не нравилось. «Вы хотите, чтобы пилота и сообщение вырвали из рук русских?»
"Точно."
«Я это предчувствовал», — сказал я. «Мне это не нравится. Знаете, я дважды был в Восточной Германии и один раз в России. У них есть мои отпечатки пальцев и немало информации обо мне. Даже попасть в страну будет непросто».
«Мы решили эту проблему», — сказал генерал. Это был первый раз за несколько минут, когда он говорил.
"Как?"
«Пока неизвестно, — сказал он, — но у нас есть самолет U-3. Он такой же, как U-2, но может перевозить двух человек. Мы доставим вас над Россией на высоте семидесяти тысяч футов, и вы прыгнете с парашютом. Совершенно безопасно».
«Всем, кроме меня», — сказал я.
«Это довольно безопасно, — сказал Хиллиер. — У нас есть несколько дней. Мы поможем вам подтянуть русский язык и убедиться, что вы получили всю необходимую информацию. Мы предоставим вам одежду и документы, всё, что нужно, чтобы доказать, что вы русский. Мы знаем, что вы достаточно хорошо говорите по-русски, чтобы их обмануть. Мы можем оказать вам ещё одну помощь. Будет одна подпольная группа — то есть три человека — которые будут помогать вам и подчиняться вашим указаниям. В остальном вы будете предоставлены сами себе».
«С высоты четырнадцати миль?» — спросил я. — «Это значит, что ты предоставлен сам себе».
Когда у армии появляется идея, всё, дело сделано. Казалось бы, идеи придумывают в Вест-Пойнте. В общем, всё прошло так, как и было сказано. Следующие несколько дней я совершенствовал свой русский язык. Каждый день я посещал специальные занятия и даже засыпал, подключившись к «урокам сна». В перерывах между занятиями меня экипировали скафандром для прыжка с парашютом и выдали полный комплект одежды, изготовленной в России. Мне выдали всевозможные удостоверения личности, включая партийный билет и подтверждение того, что я рабочий из Ростова, который проводит две недели в Москве. Мне даже дали лопату с короткой ручкой, чтобы закопать скафандр после приземления; лопата тоже была изготовлена в России. Через пять дней после прибытия на службу я уже летел на армейском самолёте в Пакистан.
После нашего приземления прошло еще три дня.
Меня представили пилоту, который должен был доставить меня над Россией — высокому светловолосому парню из Индианы — и облачили в скафандр. Я чувствовал себя, и, вероятно, выглядел, как захватчик с Марса. Меня вывели к самолету, короткокрылому, обтекаемому черному самолету с заостренным носом. Я забрался на заднее сиденье и подключил шлем к внутренней связи. Я проверил, есть ли у меня рюкзак, который должен был приземлиться со мной на парашюте.
«Вы подключились, майор?» — спросил пилот. Его голос в наушниках шлема звучал глухо и невыразительно.
«Похоже, что так и есть», — сказал я.
«Всё готово, майор?»
«Насколько это вообще возможно», — проворчал я. — «Но у меня такое чувство, что это то, что никогда не станет для меня привычкой».
«В этом нет ничего сложного, — весело сказал он. — Даже не нужно дергать за вытяжной трос. Парашют раскроется автоматически, когда вы пролетите около восьми миль».
«Мне не сказали, что здесь будут шутки, иначе я бы не пришел», — сказал я. «Куда вы меня высадите?»
«Примерно в десяти милях к юго-востоку от Москвы. Это даст вам остаток ночи, чтобы дойти до города пешком».
«Откуда ты можешь быть уверен, что высадишь меня именно там?»
«Майор, в такую погоду я мог бы сбросить тебя с этой высоты, и ты бы приземлился идеально. Мне даже не нужно ничего предполагать. Всё уже математически решено».
Следующие несколько минут мы летели в тишине. Затем он снова заговорил: «Лучше начинайте готовиться, майор. Убедитесь, что у вас есть все, что вы хотите взять с собой. Трудно вернуться за тем, что забыл. Перед вами рычаг. Видите?»
"Ага."
«Когда я скажу вам идти, отсоедините коммуникационный кабель и потяните за этот рычаг. Он сбросит вас через дно корабля, и вы отправитесь в путь. Хорошо?»
«Хорошо», — пробормотал я, но не был уверен. Я чувствовал себя так же, как во время своего первого серьезного свидания с девушкой — кружилась голова. Я проверил, надежно ли прикреплен рюкзак к моим плечам. Мне бы хотелось проверить и остальное снаряжение, но я ничего о нем не знал, поэтому подождал.
«Давайте, майор», — тихо сказал пилот. — «И удачи».
«Спасибо», — сказал я. Я потянулся и выдернул шнур из шлема. Я глубоко вздохнул и нажал на рычаг перед собой.
Спустя, как мне показалось, очень долгое время, я почувствовал, как раскрылся парашют. После этого я смутно осознавал, что качаюсь на нём, словно маятник, но это было приятное ощущение. Затем, почти прежде чем я успел что-либо понять, земля настигла меня, и я покатился по ней, пока парашют не сложился. Мне удалось расстегнуть его и снять шлем. Дуновение лёгкого ветерка и запах земли были повсюду, но света не было.
Я немного отдохнул, затем снял рюкзак. Снял перчатки и открыл рюкзак. На самом верху лежал маленький фонарик. Прикрыв его светом, я огляделся. Я оказался посреди вспаханного поля.
Я достал из рюкзака остальную одежду, быстро разделся и надел её. Взял лопату и выкопал яму в поле. Подхватил парашют, сложил его и бросил в яму вместе со скафандром. Проверил рюкзак, чтобы убедиться, что всё вынуто, затем тоже бросил его туда и загреб землю обратно. Убедившись, что это место выглядит так же, как и остальная часть поля, я с помощью фонарика проверил компас и направился в сторону Москвы. Примерно через милю пути я бросил лопату в канаву, предварительно протерев рукоятку, чтобы на ней не осталось отпечатков пальцев.
Было всего четыре часа утра, когда я приблизился к окраине города. Я уже решил, что было бы глупо начинать маршировать по улицам в такое позднее время, поэтому я нашел поле с кустами, свернулся калачиком и лег спать.
Я проснулся вскоре после восьми. На дороге уже было какое-то движение, в основном грузовики. Никто не обратил на меня внимания, когда я шел в город. Вскоре я дошел до автобусной остановки, где несколько рабочих ждали автобус, и присоединился к ним. Я был одет немного лучше, чем другие мужчины — ведь я, в конце концов, был в отпуске, — но никто на меня не обратил внимания. Я доехал на автобусе до центра Москвы и начал дышать немного легче.
Мне не потребовалось много времени, чтобы найти указанный адрес. Это был один из новых многоквартирных домов на Котельничской набережной. Он находился в блоке D, вход C. Я пробирался по коридорам, пока не нашел квартиру. Я постучал в дверь, надеясь, что кто-то есть дома.
Дверь открыла девушка. Она была невысокого роста, темноволосая и симпатичная. Даже свободная одежда не могла скрыть ее пышные формы.
«Dobroe utro», — сказал я. «U vas est mesto dlae mene?» Это была часть опознавательного кода.
В Москве в это время года чудесно» , — ответила она.
«Да, — ответил я. — Я любовался красными-красными цветами, которые растут вокруг Кремля».
Она улыбнулась и отступила назад, распахнув дверь шире. «Входите», — сказала она.
Я вошёл в квартиру, и она закрыла дверь. Я огляделся. Там было две комнаты, небольшие, но привлекательные. Я повернулся к девушке.
«Мы ждали вас сегодня», — сказала она. «Меня зовут Наташа Наристова».
«Меня зовут Майло Марч, — сказал я, — но здесь меня будут звать Михаил Михайлович». Я показал ей своё удостоверение личности.
«Всё сделано хорошо», — сказала она, просмотрев документы. «У вас не возникло проблем с поиском квартиры?»
«Нет. Я уже был в Москве».
«Я знаю, — сказала она. — Помню, читала о капиталистическом шпионе Майло Марче. Но ваша страна доказала, что вы не могли здесь находиться, не так ли?»
Я кивнул. «Вы здесь живете одна?»
«Нет, с моим братом. Он один из нас. Сейчас он на работе».
«Вы не работаете?»
«Ах, да. Я работаю в газете «Правда» . У меня сегодня выходной. Какие у вас планы? Нам сказали только, что прибудет агент, и мы должны оказать ему любую необходимую помощь».
«Я хочу завтра присутствовать на открытии суда над американским пилотом. Мне нужно вывезти его и часть его имущества из страны. Оба представляют угрозу для вашей группировки».
«Это будет сложно, — серьезно сказала она. — Я не представляю, как это можно сделать вчетвером».
«Я постараюсь сделать большую часть работы сама», — сказала я ей. «Я не хочу подвергать тебя большему риску, чем необходимо».
«Мы сделаем всё необходимое. Сегодня вечером здесь будет третий член нашей группы, и мы сможем это обсудить. Вы останетесь здесь столько, сколько потребуется. Есть ли что-нибудь, что вы хотели бы сейчас?»
«Немного поспать», — сказал я. «Сегодня утром я провел в поле всего три или четыре часа».
Она провела меня во вторую комнату и показала на две кровати. Я вытянулся на одной из них и вскоре уснул.
Я проснулся к середине дня. Девушка была в другой комнате и читала. Она заварила чай, и мы провели остаток дня за разговорами. Примерно в пять часов приехал ее брат. Это был высокий светловолосый парень примерно моего возраста. Его звали Илья. Он, казалось, был даже больше рад, чем его сестра, узнав, что я американский агент. Во время ужина, который приготовила Наташа, он засыпал меня вопросами об Америке.
Вскоре после ужина раздался стук в дверь. Илья пошел и открыл ее. Вошедший мужчина был невысоким, темноволосым, с вечно хмурым лицом. Меня представили как третьего члена их группы NTS. Его звали Юрий Могилев. Наташа достала бутылку водки и наполнила четыре бокала. Когда бокалы передавали по кругу, она подняла свой.
«За свободную Россию!» — сказала она, и мы все выпили. Затем она достала шахматную доску и поставила её между своим братом и Юрием. Они начали расставлять фигуры на доске.
«Мы всегда достаём шахматную доску, — сказала Наташа. — Все считают, что именно поэтому Юрий так часто к нам приезжает. Поэтому, если кто-то приходит во время нашей встречи, остаётся только шахматная партия».
Мужчины несколько раз переставили фигуры, а затем снова уселись. «Теперь, — сказал Илья, — мы готовы обсудить ваши проблемы. У вас есть документы?»
Я кивнул. «Меня зовут Михаил Михайлович, я из Ростова. Там я работаю мелким делопроизводителем в Управлении внутренних дел. У меня двухнедельный отпуск, который я проведу в Москве. Все необходимые документы у меня есть».
«Хорошо. Вы, конечно, останетесь здесь. Если возникнут какие-либо вопросы, то знайте, что мы с вами вместе служили в армии, поэтому вы и приехали ко мне». Он повернулся к Юрию. «Вы знаете американского пилота, которого завтра судят? Задача – вывезти его из страны».
Юрий поджал губы и еще сильнее нахмурился. «Это серьезный заказ. Они будут использовать его в пропагандистских целях, и он будет хорошо охраняться. У тебя есть план?»
Я покачал головой. «Постараюсь наверстать упущенное по ходу дела. Не возникнет ли у меня проблем с тем, чтобы попасть на завтрашнее судебное заседание?»
«Нет. Это будет открыто для публики».
«Кто-нибудь из вас знает, где находится пилот в плену?»
Илья взглянул на Юрия, который кивнул. «Волдовнская тюрьма. Сюда доставляют важных политических заключенных перед судом».
«Не могли бы вы предоставить мне хотя бы приблизительный план тюрьмы и местоположение камеры пилота?»
«Я могу это для тебя достать», — сказал Илья. «Думаю, к завтрашнему вечеру. Что-нибудь ещё?»
«Не думаю… У меня с собой значительная сумма денег, большая часть в долларах США. Вероятно, большую часть мне придётся потратить на то, чтобы уехать. Может, доллары лучше использовать для взяток?»
«Я так не думаю, — сказал Илья. — Я считаю, вам следует обменять доллары на чёрном рынке. Юрий с этим справится».
Мы вчетвером просидели допоздна, разговаривая в основном об Америке, прежде чем наконец уснули. Когда я проснулся на следующее утро, я был один в квартире. Там была записка от Наташи, в которой она указывала, где найти продукты для завтрака и как добраться до Зала Колонн. Я съел булочки, выпил чаю и ушел.
На суд уже собиралась толпа. Я вошел в здание с тремя или четырьмя другими людьми, одетыми примерно так же, как и я. В коридоре стоял длинный, закрытый стеклом ящик, а на страже стоял сотрудник МВД в форме. Мы прошли мимо и осмотрели вещи, изъятые у захваченного пилота. Там было много пистолетов с патронами, несколько часов, большая стопка рублевых банкнот, маленькая бутылочка с карточкой, на которой было указано, что это яд, все личные вещи пилота и карта. Последнее было единственным, что меня интересовало. Под видом восхищения коллекцией я изучил ящик. Он был заперт и охранялся.
Я последовал за остальными в большой зал, который когда-то был величественным бальным залом старого Клуба дворян, где должен был состояться суд. Зал был залит светом, и там было установлено несколько телекамер. Примерно половина зала была заполнена журналистами, многие из которых были из западных стран, включая Америку. К счастью, я не увидел никого, кто мог бы меня узнать. Впрочем, вряд ли, ведь это должно было быть грандиозное событие, и все взгляды будут прикованы к нему.
Судебное заседание было быстро открыто, и прокурор повернулся к подсудимому. «Как вас зовут?» — спросил он.
«Джеймс Купер», — сказал он, когда вопрос был переведен на английский.
«Какова ваша национальность?»
«Американский».
«Какова ваша профессия?»
«Пилот».
Затем зачитали длинное обвинительное заключение по делу о его преступлениях против Советского Союза. Я немного вздохнул, когда понял, что в нем нет ни слова о его намерении связаться с подпольем. В нем перечислялись оружие и боеприпасы, но лишь утверждалось, что они были у него на случай, если он потерпит крушение на территории России. Когда обвинительное заключение закончилось, Купер спросил, как он себя признаёт.
«Виновен», — сказал он твердым голосом.
Генерал-лейтенант Борисоглебский, председательствующий судья, наклонился вперед. «Разве вы не знали, что полеты над Россией являются враждебным актом?» — спросил он.
«Я об этом не думал», — сказал Купер.
«Разве вы не понимали, что ваши действия могут привести к войне?»
«Обо всём этом должны были беспокоиться те, кто меня послал».
Так продолжалось весь день, вопросы и ответы монотонно тянулись один за другим. Купер не выдавал никакой информации добровольно, хотя мне казалось, что он был более сговорчив, чем требовалось. Но, возможно, ему приказали это сделать на случай захвата.
Илья и Наташа уже были в квартире, когда я приехала. Мы вместе поужинали, и вскоре после этого приехал Юрий. Он принес с собой газету, и мы по очереди читали репортаж о судебном процессе того дня. Они выжимали из него все, что могли.
Илья принес нарисованную от руки карту тюрьмы Волдовны, на которой было отмечено местонахождение камеры Купера. Я внимательно ее изучил, но чем больше я на нее смотрел, тем более невыполнимой казалась эта задача. Чтобы добраться до тюремных блоков, нужно было пробить три наружные двери, и каждая из них была заперта и охранялась.
«Выглядит сложно», — наконец признал я.
«Я думаю, это невозможно», — сказала Наташа. Она наклонилась ко мне через плечо, рассматривая карту вместе со мной. «Нам сказали, что даже обычный посетитель, имеющий официальный пропуск для посещения заключенного, должен пройти допрос у трех охранников, и каждый охранник общается с предыдущим, прежде чем вы пройдете через дверь. Почти наверняка с американским заключенным они будут еще осторожнее».
«Самая большая проблема — это время», — пробормотал я. «Как долго, по-вашему, продлится суд?»
«Осталось ровно два дня», — сказала Наташа.
«Именно? Откуда вы это знаете?» — подумал я.
«Зал зарезервирован всего на два дня. На это время там работают писатели и операторы из „Правды“ . На третий день у них уже есть другие задания».
«По крайней мере, это позволит нам узнать, сколько у нас времени», — сказал я. «Есть ещё один способ. Он мне не нравится, но, возможно, у нас нет выбора. Илья, есть ли возможность получить полную информацию о транспортировке Купера на суд и обратно? Я имею в виду маршруты, время, способ доставки и количество охранников».
«Думаю, да», — медленно произнес он. «Есть один человек, с которым я иногда играю в шахматы за обедом. Он знает, и я думаю, его можно подкупить».
«Я дам тебе деньги, — сказал я. — Постарайся получить их завтра. Можешь взять дополнительный обеденный перерыв или отпроситься на вторую половину дня?»
«Я могу взять выходной на вторую половину дня».
«Тогда принеси всё, что у тебя есть, и я встречусь с тобой. Есть ещё пара вопросов, но сначала я хочу кое-что сделать. Скоро вернусь».
«Куда ты идёшь?» — спросила Наташа.
«Вон», — сказал я с улыбкой.
«Позвольте мне пойти с вами», — сказала она. «Я могу помочь».
«В этот раз нет», — твердо ответила я ей. «Я вернусь через час». Я улыбнулась ей и ушла.
Было ещё раннее утро, но машин было немного. Я свернул на небольшие переулки и начал идти, осматриваясь. Я искал больше получаса, прежде чем нашёл то, что мне нужно. Я оказался на узкой, тускло освещённой улице. Вдоль неё располагались два или три небольших ресторанчика и несколько магазинов, а остальное — многоквартирные дома. Впереди меня шёл мужчина; когда он подошёл к фонарному столбу, я увидел, что на нём форма МВД. Я ускорил шаг.
Я тщательно рассчитал время, чтобы не подходить слишком близко, пока он не оказался между уличными фонарями. Он начал переходить узкую улицу, сворачивая налево, и я поспешил вперед.
«Товарищ!» — крикнул я достаточно громко, чтобы до него донеслось, но недостаточно громко, чтобы привлечь внимание кого-либо в многоквартирных домах.
Он замялся и обернулся, пристально глядя на меня. «Что случилось?» — спросил он. В его голосе звучало раздражение.
«Мне нужна помощь», — сказал я. Я почти догнал его.
«Я не при исполнении служебных обязанностей», — сказал он, и по его тону было ясно, что он не хочет, чтобы его беспокоили.
«Это займет всего минуту», — сказал я. Я подошел к нему и огляделся. В радиусе двух кварталов от нас никого не было. «Мне просто нужен совет по поводу кое-чего, что я нашел на улице».
«Что это?» — спросил он.
Я полез в карман и вытащил листок бумаги. Я протянул его. «Вот», — сказал я.
Он взял бумагу и поднял её, пытаясь разглядеть её при свете. Я изо всех сил ударил его по шее. Он глубоко застонал и начал падать. Я поймал его и оттащил в глубокую тень переулка. Я вернулся за бумагой, которую ему передал. Затем я быстро снял с него форму. Я свернул её в комок, положив внутрь пистолет, и сунул всё это под мышку. На это ушло не более трёх-четырёх минут, и он всё ещё был без сознания, когда я вышел на улицу и ушёл.
Форма выглядела как обычная куча одежды у меня под мышкой, и никто из тех немногих, кого я встретил по дороге обратно в квартиру, не обратил на меня внимания. Тем не менее, мне стало спокойнее, когда Наташа открыла дверь в ответ на мой стук. Я вошёл, и она закрыла дверь.
«Я рада, что вы вернулись», — сказала она. «Что у вас там?»
Я развернул форму и улыбнулся, увидев удивление на лицах всех троих.
«Для чего это?»
«Мне также нужно что-то сделать, чтобы вернуть тот документ, который вез Купер, прежде чем они об этом узнают. Завтра это важнее всего остального. Мне не понадобится помощь. Либо все получится просто и быстро, либо не получится вовсе. Вернемся ко второй операции. Если Илья сможет получить информацию завтра, мне понадобятся две вещи. Одна будет легкой, другая — нет».
«Что тебе нужно, Майло?» — тихо спросила Наташа.
«Во-первых, немного старой одежды. Это должна быть рабочая одежда, и чем старше, тем лучше».
«У нас есть кое-что от Ильи, что вам подойдёт», — сказала Наташа.
«Есть ли какой-нибудь способ отследить их связь с ним, если что-нибудь случится?» — спросил я.
Она покачала головой. «Они пришли из государственного магазина, и таких, наверное, миллионы в России».
«Хорошо. Теперь самое сложное. Я хочу узнать, где можно угнать машину. Но не любую. Это должна быть старая машина, которая выглядит так, будто вот-вот развалится. Может быть, такую, которую хороший механик смог бы найти на свалке и починить».
«Это отдел Юрия», — сказал Илья.
Невысокий темноволосый мужчина на минуту погрузился в размышления. Затем он улыбнулся. Это была лишь вторая его улыбка. «Я знаю, что это за машина», — сказал он. «Было бы даже хорошо, если бы ее позже отследили, ведь ее владелец — информатор своих соседей. Я могу угнать ее в любой вечер».
«Завтра вечером? Или завтра днем?»
Он нахмурился. «Завтра вечером точно. Возможно, днем. Иногда он бывает дома к трем часам».
«Хорошо, — сказал я. — Посмотрим, что будет. Всё будет зависеть от информации, которую Илья получит завтра. Если это окажется возможным, то завтра днём ты покажешь мне, где машина, и я её украду и попробую».
«Если завтра вы попытаетесь спасти пилота, — сказала Наташа, — что нам делать?»
«Ты ведь уже это сделала», — сказала я ей. «Планы, машина, советы — вот и все».
Все трое начали протестовать.
«Подождите, — сказал я. — Меня послали выполнить это задание. Судя по моему плану, всё произойдёт гораздо эффективнее, если я сделаю это один. Большее количество людей только вызовет подозрения, и мы можем даже помешать друг другу. И ещё кое-что. У вас троих здесь важная работа. Мой приказ — использовать вашу помощь по мере необходимости, но не подвергать вас чрезмерному риску. Но есть ещё одна вещь, на которую вы можете обратить внимание».
"Что?"
«Если мне удастся спасти Купера, мне понадобится место, где его можно спрятать, пока мы не сможем сбежать».
«Мы могли бы оставить его здесь», — сказала Наташа.
Я покачал головой. «Слишком опасно, если только у нас нет другого выбора. Лучше выбрать другое место».
«Возможно, есть другое место, — сказала она. — Я немного знакома с одной девушкой, у которой есть однокомнатная квартира на соседнем этаже. Сейчас она в отпуске. Если бы мы могли как-нибудь попасть в её квартиру…»
«Я могу попасть внутрь», — сказал я. «Так что вопрос решен».
«Но как вы его вывезете из России?» — спросил Илья.
Я усмехнулся. «Еще одна кража, — сказал я. — Моя идея в том, чтобы добраться до какого-нибудь поля, где мы сможем угнать самолет. Быстрый. Тогда Купер сможет нас оттуда вывезти. Это рискованно, но, вероятно, безопаснее всего остального. Как только я его поймаю, можешь быть уверен в одном — ищейки будут патрулировать каждый уголок России».
«Мне нравится ход твоих мыслей», — воскликнул Юрий. «Возможно, я мог бы пойти с тобой».
«Нет, Юрий, — сказал я. — Твоя работа здесь, и, поверь мне, она гораздо сложнее».
«Мило прав, Юрий», — сказала Наташа.
«А пока, — сказал я, — вы можете подумать о том, где у нас будет больше шансов найти самолет и как лучше всего до него добраться».
Юрий кивнул, стараясь не показать своего разочарования.
Мы еще около часа просто разговаривали, потом Юрий ушел, и мы втроем легли спать.
На следующее утро я встал рано и, как только здание открылось, вернулся на судебное заседание. Пока я ждал, когда все войдут в зал суда, я еще раз взглянул на дело, которое охранял сотрудник МВД. Карта все еще была там. Я не хотел привлекать к себе слишком много внимания своим интересом к делу, поэтому я прогулялся по зданию. В другом конце здания находилось несколько кабинетов, в основном занятых либо сотрудниками МВД, либо, судя по всему, российскими высокопоставленными лицами. Я получил пару вопросительных взглядов и вскоре вернулся в зал суда.
Слушание прошло практически так же, как и накануне. Было ясно, что они больше стремились выставить Соединенные Штаты виновными, чем привлечь Купера к ответственности.
Незадолго до полуденного перерыва адвокат защиты встал, чтобы ответить на одно из резких замечаний прокурора. Он нарисовал идеализированный образ Купера как простого парня со Среднего Запада, из честной, миролюбивой семьи, который и не подозревал, во что ввязывается. Он сказал, что именно таких американцев русские понимают и любят. И закончил он словами: «Чтобы показать миру истинное значение социалистического гуманизма, отец и два брата этого мальчика прямо сейчас направляются в Россию в качестве гостей правительства. Они прибудут в Москву сегодня вечером и будут здесь, рядом с ним, завтра, когда он снова предстанет перед этим судом».
В зале раздались бурные аплодисменты, после чего заседание суда было отложено до полудня. Я поспешила обратно в квартиру. Илья уже был там. К моему удивлению, там же была и Наташа.
«Я решила взять выходной и на вторую половину дня», — объяснила она. «В моей работе это несложно».
Я кивнул и повернулся к Илье. «Как у тебя дела?»
«Хорошо», — сказал он, доставая из кармана листок бумаги. «Но это стоило пятнадцать тысяч рублей».
«Это того стоит», — сказал я. «Посмотрим».
Мы втроем склонились над листом бумаги. Илья набросал грубый маршрут между тюрьмой и Залом Колонн, обозначив все улицы. Время отправления, утром и днем, было записано, а также другая информация, которая мне была нужна. Его везли на служебном автомобиле МВД в сопровождении трех охранников, один из которых был за рулем. Водитель был сотрудником МВД, а двое других — из КГБ. Это немного усложняло задачу, но все еще казалось возможным.
«Думаю, у меня получится», — сказал я. «Обсудим это подробнее, когда я вернусь».
Мы втроем пообедали, а потом я пошел в другую комнату и переоделся в форму МВД.
К тому времени, как я добрался до Зала Колонн, суд уже шёл полным ходом — чего я и хотел. Коридор был пуст, за исключением застеклённого саркофага и одинокого охранника. Я вошёл в здание с другой стороны и прошёл по коридору к главному входу. На этот раз никто не обратил на меня внимания, когда я проходил мимо кабинетов — я был всего лишь ещё одним человеком в форме.
Охранник у витрины с любопытством поднял голову, когда я подошел. «Что это?» — спросил он. «Меня что, сменяют раньше?»
«На несколько минут, — сказал я. — Я останусь здесь, пока вы не вернетесь, если вообще вернетесь».
«Что вы имеете в виду?»
Я пожал плечами. «Возможно, вам дадут другое задание. Я знаю только, что меня вызвали в кабинет и приказали прийти сюда. Вы должны немедленно явиться туда к полковнику Сергееву».
«Кто, черт возьми, такой полковник Сергеев?» — потребовал он ответа.
«От Комитета Государственной Безопасности», — сказал я.
При упоминании КГБ он побледнел. «О чём они хотят со мной поговорить?»
«Откуда мне знать?» — возразил я. «Вы видите на моей форме какие-нибудь награды, которые должны были бы посвятить меня в свои планы? Я, как и вы, просто выполняю приказы. А ваши приказы — немедленно идти в кабинет к полковнику Сергееву. Я буду охранять вещи шпиона. Хотя я не думаю, что он будет пытаться их вернуть».
«Это правда», — сказал он, но его мысли были заняты другим. «Что ж, полагаю, мне пора идти…»
«Думаю, да», — торжественно согласился я.
Сначала на его лице появилось обеспокоенное выражение, затем он снова обернулся. «Как вас зовут, товарищ?»
«Черников, — сказал я. — Удачи, товарищ».
Он рассеянно кивнул и пошёл дальше. Я с нетерпением ждал, когда он скроется за поворотом коридора. Тогда у меня будет две минуты, максимум три, прежде чем он обнаружит, что нет ни полковника Сергеева, ни Черникова, и нет приказа явиться в кабинет. А через минуту после этого несколько человек начнут спешить по коридору в поисках меня.
Он скрылся из виду. Времени на такие мелочи, как взлом замка, не было. Я поднял пистолет и с силой ударил прикладом по стеклу. Оно разбилось с грохотом. Я протянул руку сквозь осколки стекла и схватил карту. Я быстро направился к главному входу, засунув её в карман. Даже когда я проходил через дверь, мне показалось, что я услышал крик где-то в коридоре.
Я спустился по ступенькам на улицу и огляделся. Прямо перед залом стояло несколько лимузинов марки Zim, в которых никого не было. Дальше слева, перед табачным магазином, стояла «Победа», что-то вроде небольшого «Шевроле». За рулем сидел мужчина. Я повернулся и быстро направился к ней.
«Уберите эту машину отсюда, — приказал я, — и как можно скорее».
«Но я жду там кого-нибудь», — сказал он, указывая на Зал колонн.
«Мне плевать, кого вы ждете», — резко ответил я. «Хрущев прибудет сюда с минуты на минуту, и улицу нужно расчистить. Уезжайте отсюда как можно быстрее — иначе я сам вас с улицы уберу».
Он выглядел испуганным, но подчинился. Он завел машину и поехал, изо всех сил давя на газ. Я повернулся и вошел в табачный магазин. И как нельзя кстати. Стоя у прилавка, я увидел, как из Зала Колонн выбежали семь или восемь мужчин. Они остановились, чтобы оглядеться, и увидели, как «Победа» мчится прочь. Все они забрались в «Зимбабве» и бросились в погоню, как только смогли завести машину.
Я купил пачку сигарет, дошёл до первого квартала и повернул налево. Через квартал я сел на автобус. Проехал на нём около пятнадцати кварталов и вышел. Сел на другой автобус, идущий в противоположном направлении, и проехал в нём пять кварталов. Затем взял такси.
Когда я пришла в квартиру, Юрий уже был с Ильей и Наташей. Все трое с облегчением вздохнули, когда я вошла.
«Поняла?» — взволнованно спросила Наташа, закрывая дверь.
«Да», — ответил я. Я достал карту из кармана и тут же направился к плите. Достал из шкафа сверху тарелку и поднёс спичку к карте.
«Дайте мне еще минуту», — сказал я им. Я пошел в другую комнату и переоделся. Вернувшись к ним, я нес форму.
«Это нужно уничтожить как можно быстрее», — сказал я.
«В здании есть мусоросжигатель, — сказала Наташа. — Он находится чуть дальше по коридору. Я установлю его там».
«Молодец», — сказала я, вручая ей форму. Она взяла её и поспешила за дверь. Через пару минут она вернулась.
«Оружие всё ещё может представлять опасность, — сказал я, — но оно мне понадобится, так что я возьму его. Думаю, я неплохо скрылся, но они начнут большую охоту, и, кажется, я допустил одну ошибку». Я рассказал им о такси, на котором ехал, и они подтвердили мою догадку. Сотрудники МВД обычно не платили за проезд в такси.
«Но, возможно, все в порядке, — сказал Юрий. — Водитель может быть так доволен полученной оплатой, что промолчит. И вы ведь оставили такси в трех кварталах отсюда».
«Возможно, — сказал я. — Но как только он узнает о поисках фальшивого сотрудника МВД, он может испугаться настолько, что сообщит об этом. Но на это может уйти довольно много времени. А что насчет машины, Юрий?»
«Оно там, — сказал он. — Взять его будет легко».
«А одежда?» — спросила я Наташу.
«В другой комнате. Мне следовало сказать тебе раньше, чтобы тебе не пришлось переодеваться дважды».
«Всё в порядке, — сказал я. — У меня есть немного времени. Илья, опиши ещё раз улицы на этом маршруте».
«Юрий знает их даже лучше, чем я», — сказал он.
Мы достали схему, которую нарисовал Илья, и Юрий посмотрел на нее. Затем он дал мне подробное, почти фотографическое описание маршрута машины, которая должна была отвезти Купера обратно в тюрьму. В конце концов я остановился на том месте, которое показалось мне лучшим — последние шесть кварталов перед тюрьмой. Судя по описанию Юрия, там было достаточно узко для того, что я задумал. Юрий сказал, что две машины едва могли проехать. Я определил, что это примерно середина этого участка.
«Что здесь находится, Юрий?» — спросил я.
«Рабочие квартиры, — сказал он. — Возможно, один-два небольших магазина. Вот и все».
«Склонны ли местные жители вмешиваться?»
«Если они увидят, как люди в форме дерутся с другим человеком, они запрут двери и опустят жалюзи. Они знают, что в таком случае лучше оставаться в неведении».
«В этом случае я одобряю», — сказал я. «Что ж, мы уедем примерно через полтора часа». Я пошёл в другую комнату и взял пистолет. Я хотел тщательно его проверить и убедиться, что всё в идеальном рабочем состоянии, прежде чем начать.
«Ты собираешься застрелить этих троих охранников?» — с нетерпением спросил Юрий.
«Не знаю», — признался я. «Надеюсь, мне не придётся стрелять, но, возможно, избежать этого не удастся. Посмотрим, как всё сложится».
Юри выглядел разочарованным, но мы перешли к другим деталям. Наташа проверила и подтвердила, что девушка наверху всё ещё в отпуске. Я приведу Купера обратно в эту квартиру, потом поднимусь, взломаю замок и перевезу его туда. Юри поискал информацию об аэродромах недалеко от Москвы и подумал, что нашёл небольшой, который может нам подойти. Он собирался узнать о нём побольше. Илья предложил, что лучший способ добраться до аэродрома — купить небольшую машину на чёрном рынке и доехать как можно ближе. Он считал, что одной лишь смелости может быть достаточно, особенно если мы воспользуемся популярной малолитражкой, которую многие семьи используют для отдыха. Все предложения казались вполне осуществимыми, и у нас ещё было время, чтобы выбрать лучший вариант.
Я переоделась в старую одежду, переложила документы и другие вещи. Затем мы с Юрием ушли. Мы сели на автобус, пересели на другой и, наконец, оказались в районе Москвы, где я никогда раньше не была. После выхода из второго автобуса мы прошли три квартала пешком. Юрий наконец остановился на углу улицы и указал в том направлении, куда мы смотрели.
«Вот оно», — с гордостью сказал он.
На улице стояла всего одна машина, так что ошибиться было невозможно. Юрий, безусловно, в точности следовал моим инструкциям. Я никогда не видел такой старой и обшарпанной машины. Она явно относилась к тем временам, когда русские копировали наши «Форды», и, похоже, они также переняли идею ремонта с помощью проволоки.
«Вы уверены, что он запустится?» — спросил я.
«О, она отлично работает», — сказал Юрий. «Хочешь, я тебе покажу?»
«Я украду свои собственные машины, Юрий», — сказал я. «Где хозяин?»
«На следующем квартале. Пьет водку. Он пробудет там два часа или больше. Никто не обратит на него внимания. Они его ненавидят. Настолько, что если машина сразу не заведется, они могут выскочить и помочь вам ее толкнуть».
«Итак, как мне добраться до улицы Невка?»
Его лицо озарилось. «Видите ли, я же говорил вам, что вы нуждаетесь во мне. Путь очень сложный, но я вам покажу».
«Хорошо», — сказал я, уступая. — «Но как только мы приблизимся к этому месту, тебе придётся убираться».
Он ухмыльнулся, и мы тронулись с места. Мы дошли до машины и сели. Я не совсем поверил Юрию, но, конечно, никто не поднял шума и не обратил на нас внимания. Я залез под приборную панель, отсоединил провода зажигания и соединил их вместе. Я нажал на стартер. Не думаю, что ожидал чего-то особенного, но двигатель завелся сразу. Звучало неплохо. Я включил передачу, и мы тронулись.
Мы без происшествий добрались до места недалеко от пункта назначения. Я остановил машину и сказал Юрию выйти. Он немного поспорил, но в конце концов согласился.
«Увидимся в квартире», — сказал я ему и уехал. У меня было несколько минут в запасе, поэтому я ехал медленно. Наконец, я добрался до места примерно за пятнадцать минут до прибытия машины с Купером. Юрий идеально описал улицу. Развернувшись и сдав назад, я наконец-то перевел машину прямо через дорогу. Места для проезда другой машины с обеих сторон не было. Я заглушил двигатель и вышел.
Я обошел машину спереди и поднял капот. Затем я наклонился и оторвал провода от карбюратора. Заодно я взял немного смазки и намазал ею руки и немного лицо. Я опустил капот и вернулся за руль. Я подождал, пока машина не заведется, а затем начал нажимать на стартер.
Я заметил подъехавшую машину, но не поднял глаз. Стартер издал унылый жужжащий звук. Загудел другой автомобиль. Я поднял глаза, безнадежно помахал рукой в сторону машины и продолжил нажимать на стартер.
Водитель высунулся из окна. «Уступите дорогу», — приказал он.
«Не могу», — сказал я. «Она не заводится».
«Затем отодвиньте его в сторону», — сказал он.
Я пожал плечами и перестал пытаться завести машину. Убедился, что ручной тормоз частично затянут, и вылез из машины. Подошел сзади и толкнул, но ничего не произошло. Я увидел, как мужчины в машине перебрасываются парой слов, затем водитель вышел и подошел ко мне.
«Да ладно», — грубо сказал он. — «Мы должны убрать эту кучу мусора с улицы. Мы здесь по служебным делам».
Я слабо улыбнулся и тщетно снова указал на машину. Он что-то пробормотал себе под нос, но прислонился к ней плечом. Мы оба толкали, но я не слишком старался, и машина все равно не двигалась. Мы боролись пару минут, и наконец водитель выпрямился, посмотрел на другую машину и пожал плечами. Мы еще немного поговорили, пока я затаил дыхание, затем задняя дверь машины открылась, и один из сотрудников КГБ вышел. Он оставил дверь открытой. Внутри я увидел другого охранника и Купера.
Сотрудник КГБ подошел и нахмурился. «На этот раз нам лучше убрать машину с дороги, иначе мы вас арестуем. Поняли?»
«Да, сэр», — ответил я.
Один из них встал по обе стороны от меня и прижался плечом к машине. Я сделал то же самое, повернувшись спиной к тому, кто стоял ко мне спиной. Толкая машину, я потянулся за пистолетом.
Несмотря на тормоза, машина начала медленно двигаться. Я выпрямился и повернулся лицом к мужчине позади меня. Ствол пистолета задел его лоб, прежде чем он успел что-либо понять. Не дожидаясь, пока он упадет, я резко развернулся и ударил другого мужчину. Он уже догадался, что что-то произошло, и пытался одновременно повернуться и достать пистолет. Но он был в невыгодном положении. Он потерял равновесие, и его спина была обращена ко мне. Прежде чем он успел это сделать, я опустил пистолет ему на голову. Он застонал и рухнул.
«Двое убиты», — пробормотал я себе под нос и посмотрел на машину. Другой сотрудник КГБ вытащил пистолет и нацелился на меня. Я упал на землю позади сотрудника МВД. Раздался выстрел, и я услышал пулю над головой. К тому времени он уже был у меня на прицеле. Я осторожно нажал на курок и увидел, как он откинулся на сиденье. Его пистолет выпал из машины.
Я вскочил на ноги и подбежал. Охранник не был мертв и даже не потерял сознание. Он прислонился к спинке сиденья, одной рукой держась за плечо, между пальцами текла кровь. Он сердито посмотрел на меня и напрягся.
«Не пытайся», — сказал я ему по-русски. «Я не могу промахнуться так близко».
Он боролся сам с собой и проиграл эту битву. Он остался на месте, внимательно наблюдая за мной. Я переключила внимание на Купера. Он сидел там, выглядя так, словно не верил своим глазам.
«Что это?» — спросил он, словно не ожидая ответа.
«Раньше это называлось прибытием американской кавалерии», — сказал я ему по-английски. «Современная версия старомодной спасательной операции. Давай, Купер, убирайся отсюда поскорее!»
«Я не могу в это поверить, — сказал он. — В книгах такое пишут, но на самом деле этого не бывает. Я всего лишь пилот. Никто не пришлет мне кавалерию на помощь».
«Кто-то это сделал», — нетерпеливо ответил я. «Да ладно, у нас нет целого дня. С минуты на минуту здесь полно полицейских».
Он покачал головой. «Это было очень мило с твоей стороны, что ты попыталась, но я с тобой не пойду!»
Я ожидала чего угодно, только не этого. «Что?» — спросила я.
«Я с тобой не пойду», — повторил он.
«А почему бы и нет?» — потребовал я объяснений.
«Мой отец и два брата приземлятся здесь сегодня вечером», — медленно произнес он. «Как думаешь, что с ними случится, если я сбегу?»
«Они бы ни за что им ничего не сделали», — сказал я.
Он снова покачал головой. «Я не собираюсь рисковать. Мой адвокат говорит, что мне дадут не больше семи лет. Я могу отсидеть и семь, и все равно найду свою семью живой, когда вернусь домой».
Я посмотрел на него с недоумением.
«Ты не сможешь этого сделать», — сказал он, догадываясь о моих мыслях. «Если ты попытаешься меня оглушить и утащить, у тебя ничего не получится… Возможно, так и будет, если ты не уйдешь немедленно».
Он был прав. Я это знал, но мне было ужасно неприятно, что меня обманули после всего, что произошло. Но у меня не было времени. Я пнул пистолет охранника под машину и посмотрел на двух других охранников. Они все еще были на улице. Я повернулся и побежал.
«Передайте привет Статуе Свободы, когда увидите её», — крикнул мне вслед Купер.
Я не стал отвечать. Я знал, что следующие несколько минут у меня будут заняты, по крайней мере, пока я не вернусь в квартиру и не переоденусь. Я быстро пробежал два квартала зигзагом, затем замедлил шаг. Я выбросил пистолет. Я хотел оставить его себе, но если бы его нашли, это было бы слишком неопровержимым доказательством. Еще через два квартала я увидел припаркованную маленькую машину, рядом с которой никого не было. Я сел в нее, вырвал провода зажигания и соединил их. Затем я уехал. Когда я отъехал от тротуара, услышал крик позади себя, но проигнорировал его.
Я оставил машину у обочины примерно в десяти кварталах от многоквартирного дома и прошел остаток пути пешком, внимательно высматривая полицейских. Примерно в двух кварталах от дома я вдруг увидел Наташу на улице передо мной. В тот же момент она увидела меня и бросилась ко мне так быстро, как только могла. Ее лицо побледнело от напряжения, и я понял, что что-то случилось.
"В чем дело?"
«Мы не можем здесь стоять. Мы должны уйти отсюда». Она повела их по первому перекрестку. «Илью и Юрия арестовали. Полчаса назад».
"ВОЗ?"
«КГБ, кажется. Я отсутствовал и вернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как их выводят на улицы».
«Вы знаете почему?»
«Нет. Никогда не знаешь. Возможно, мы были в списке подозреваемых, или кто-то на нас донес. Что угодно. И в квартире до сих пор охрана. Вы оставили там свои документы?»
"Нет."
«Тогда ты сможешь скрыться. Вот почему я ждал на улице. Я надеялся увидеть тебя до того, как они меня найдут».
«Теперь они тебя не найдут», — сказал я.
«Они это сделают, — сказала она. — В России нельзя жить без документов, а у меня сейчас нет документов, которые я могла бы использовать».
«Мы найдем способ, — сказал я. — Но сначала нам нужно где-нибудь переждать. Наверное, где-то уже есть мое описание. Ты знаешь какой-нибудь отель, где не осуждают, если девушка приходит к мужчине в номер?»
«Кажется, это была "Моленка". Кажется, я как-то слышал, как Юрий о ней говорил».
«Хорошо. Сначала пойдем куда-нибудь, где я смогу купить одежду».
Мы поехали на метро, выйдя на станции, которую знала Наташа. Она повела нас в небольшой магазин одежды, и мне удалось купить неплохой костюм. Я купил еще кое-что и кое-какую одежду для нее. Переодеваться там негде было, поэтому мы вернулись в метро, и я переоделся в мужском туалете. Я запихнул старую одежду под бумагу в мусорное ведро, и мы поехали в отель.
Она оказалась права насчет отеля. Администратор посмотрел мои документы, и я расписался в журнале. Я объяснил, что девушка ненадолго останется, и на мгновение мне показалось, что он собирается мне подмигнуть.
«Некоторое время мы будем здесь в безопасности, — сказала я ей, когда мы были в комнате, — но лучше не задерживаться слишком долго. Поиски меня, вероятно, будут затмеваться поисками тебя, но всегда есть вероятность, что кто-то захочет посмотреть твои документы. А в ходе поисков они могут в конце концов дойти до проверки всех постояльцев в отелях. Со мной все будет в порядке, пока они не позвонят в Ростов. Так что нам лучше сосредоточиться на том, чтобы уехать из Москвы».
«Как мне выбраться?» — спросила она. — «И куда я пойду, если выберусь?»
«В Америку, со мной», — сказал я.
"Америка?"
«Почему бы и нет? Вы член русского подполья, и вас там очень хорошо примут. Вероятно, вы сразу же найдете работу. Вы можете оказаться ценным сотрудником».
«Ты так думаешь?» — воскликнула она. Затем ее лицо помрачнело. «Ужасно даже подумать, что я могу вырваться на свободу как раз тогда, когда Илью и Юрия поймают».
«Не думаю, что мы сможем что-либо с этим сделать», — мягко сказала я. «Если бы я не подняла такой шум, возможно, мне бы это удалось, но не сейчас. Нам нужно идти, Наташа. Уверена, Илья и Юрий со мной согласятся».
Затем она бросилась мне на руки и плакала, пока не выбилась из сил.
Мы пробыли в отеле два дня, пока я придумывал способы побега, а потом отбросил их. Поиски оказались слишком масштабными, чтобы искать машину на чёрном рынке или другую украденную. Газеты были полны истории об американском агенте, который пытался спасти Купера, и это даже подтолкнуло Хрущёва к очередной серии угроз в адрес Америки. Тем временем все там отрицали, что знают что-либо об агенте.
Наконец меня осенила идея, которая, как мне показалось, могла сработать. Оставив Наташу в гостиничном номере, я провел две ночи в центре грузоперевозок в Москве. Большую часть времени я провел в маленьких кафе, попивая водку и слушая водителей грузовиков.
На третью ночь мы оба отправились туда. К этому времени я уже знал, какие грузовики за что отвечают. Стоя в тени, мы наблюдали, как загружают большой шестиколесный грузовик для Ленинграда. Когда его загрузили, два водителя зашли в кафе выпить напоследок. Мы выскользнули из тени и быстро забрались в кузов. Мы устроились как можно удобнее на ящиках, и через несколько минут уже были в пути.
Всю ночь огромный грузовик ревел, и так продолжалось до следующего дня. Я следил за временем, и когда показалось, что мы приближаемся к Ленинграду, я пересел в заднюю часть машины и стал наблюдать сквозь брезент. Когда мы наконец добрались до Ленинграда, мы стали ждать своего часа, и когда грузовик резко повернул за угол, мы сошли с него.
В Ленинграде мы доехали на трамвае до центра города, и я нашла автовокзал. Я купила два билета до Таллина, к югу от Ленинграда, покупая их по одному и в разных кассах на случай, если кому-то понадобятся документы. Но ничего не произошло, и вскоре мы уже были в автобусе, направляющемся на юг.
В Таллинне было немного сложнее. Мы провели там два дня и две ночи, и начали немного нервничать, пока я не нашел рыбака, которого смог подкупить, чтобы он перевез нас через узкое русло Балтийского моря в Финляндию. Это было не самое идеальное место, но у меня не было выбора. Той ночью рыбак отвез нас, и через пару часов мы были у американского посольства.
Потребовалось немного больше усилий, чтобы разбудить посла, но в конце концов это удалось, и красивый седовласый мужчина в нарядном халате с любопытством разглядывал нас.
«Я майор армии США, — сказал я ему. — По соображениям безопасности я не могу сообщить вам больше информации на данный момент. Я хочу позвонить генералу Сэму Робертсу в Вашингтон».
Он, должно быть, слышал о генерале, но даже глазом не моргнул. «Это весьма необычная просьба, майор. Не возражаете, если звонок будет сделан в моем присутствии?»
«Нет, сэр».
«Тогда пойдем», — сказал он. Он проводил меня в свой кабинет и указал на телефон. Я взял трубку и сделал звонок. Прошло некоторое время, прежде чем звонок дошёл, но наконец на другом конце провода оказался генерал Робертс.
«Генерал, — сказал я, — это ваш любимый сорт каштанов. Вы следите за своим чтением?»
«Да, я знаю», — сказал он. «Мы волновались за тебя, мальчик. Я понимаю, что что-то пошло не так. Насколько всё плохо?»
«Неплохо. Первая задача прошла успешно; вторая — нет, потому что лучший ученик не захотел играть».
Он присвистнул. «Где вы сейчас?»
«Американское посольство в Финляндии. И я скучаю по дому. Кстати, помнишь тех трёх друзей, которых я должен был найти?»
"Да."
«Одна из них со мной. Молодая женщина. Две другие не смогли приехать».
«Понятно», — сказал он. Помолчал минуту. «Думаю, лучший способ — самый простой. Меньше возможных сложностей. Скажите послу, чтобы он ожидал звонка из Госдепартамента. Скоро увидимся. Остались деньги?»
«Достаточно, чтобы снова сесть».
«Хорошо, парень. До свидания.»
Он повесил трубку, и я рассказал послу о предстоящем звонке. Он попросил принести бренди, и мы все вместе сели и стали ждать. Звонок раздался через полчаса. Не знаю, что ему сказали, но, похоже, это его подбодрило. «Ну, майор, — сказал он, похлопав меня по спине, — почему вы просто не рассказали мне о своих проблемах? Никаких проблем. Мы найдем вам и молодой леди пару комнат, и к утру все будет улажено».
Я не понимал, что он имел в виду, но промолчал. А узнал я об этом утром. Сразу после завтрака нам вручили два паспорта, действительных для проезда в один конец из Финляндии в Америку. Названия в них были не наши, но, очевидно, посол об этом не знал.
«Любой может потерять свой паспорт, майор Джонсон, — сказал он. — Нет необходимости звонить в Вашингтон по этому поводу».
«Я человек осторожный», — сказал я и на этом успокоился.
В тот же день после обеда мы с Наташей сели на обычный пассажирский самолет, направлявшийся в Америку. Отстегнув ремни безопасности и откинувшись назад, я закурила сигарету. «Ну, дорогая, — сказала я, — скоро ты будешь в Америке».
«Знаю», — сказала она, и в её голосе звучало волнение. «Увидимся ли мы снова, когда будем там?»
"Определенно."
«Это будет замечательно. И всё же… думаю, весной я буду скучать по Москве».
«А эти красные-красные цветы?» — спросил я, цитируя пароль, который использовал при первой встрече с ней.
«Что ж, там цветы всё ещё будут цвести, и, возможно, однажды вся страна расцветёт».
Она улыбнулась и положила голову мне на плечо. Через несколько минут она уснула.
ТОВАРИЩ 35
Джеффри Дивер
автор мировых бестселлеров и один из самых стабильно талантливых авторов остросюжетных романов в мире, родился недалеко от Чикаго. Он получил степень бакалавра журналистики в Университете Миссури, после чего стал газетчиком, а затем получил юридическое образование в Университете Фордхэма и несколько лет занимался юридической практикой. Будучи поэтом, он писал собственные песни и исполнял их по всей стране.
Он является автором более двух десятков романов и четырех сборников рассказов. Его произведения переведены на двадцать пять языков и неизменно пользуются успехом в Америке и других странах. Среди его многочисленных наград — семь номинаций на премию Эдгара Аллана По (дважды за лучший оригинальный роман в мягкой обложке, пять раз за лучший рассказ), три премии Эллери Куин за лучший рассказ года, премия WH Smith Thumping Good Read Award 2001 года за роман «Пустое кресло » (2000) и премия Яна Флеминга Steel Dagger Award 2004 года от Ассоциации писателей криминального жанра (Великобритании) за роман «Сад зверей» (2004); он также получил премию Dagger за лучший рассказ. В 2009 году он был приглашенным редактором сборника «Лучшие американские детективные рассказы года».
Он написал около дюжины самостоятельных романов, но наиболее известен своей серией о Линкольне Райме, блестящем детективе-параличе, дебютировавшем в романе «Собиратель костей » (1997), который был экранизирован компанией Universal в 1999 году с Дензелом Вашингтоном и Анджелиной Джоли в главных ролях. Другие романы о Райме: «Танцор в гробу » (1998), «Пустое кресло» (2000), «Каменная обезьяна » ( 2002), «Исчезнувший человек» (2003), «Двенадцатая карта» (2005), «Холодная луна» (2006), «Стальной поцелуй» (2016) и «Острый край» (2018). Его роман, не вошедший в серию, « Могила девы » (1995) был экранизирован HBO под названием «Мертвая тишина» (1997) с Джеймсом Гарнером и Марли Мэтлин в главных ролях. По его остросюжетному роману «Слеза дьявола » (1999) в 2010 году был снят одноименный телефильм.
Рассказ «Товарищ 35» был впервые опубликован в журнале Ice Cold (Нью-Йорк, Grand Central, 2014).
ТОВАРИЩ 35
Джеффри Дивер
ВТОРНИК
Вызов на самый верхний этаж штаб-квартиры ГРУ в Москве заставлял вас немедленно задуматься о своем будущем.
Возможны несколько вариантов развития событий.
Одна из причин заключалась в том, что вас считали контрреволюционером или приспешником буржуазных империалистов. В таком случае вашим следующим местом жительства, скорее всего, стал бы ГУЛАГ, которые оставались весьма модными даже в начале 1960-х годов, несмотря на восторженные осуждения товарища Сталина со стороны первого секретаря и премьер-министра Хрущёва.
Другая возможность заключалась в том, что вас опознали как двойного агента, крота в ГРУ — заметьте, это не было доказано, а лишь заподозрено . Ваша судьба в этой ситуации была гораздо проще и быстрее, чем поездка на трансконтинентальном поезде: пуля в затылок — способ казни, который ГРУ изначально разработало как предпочтительный, хотя конкурирующее КГБ переняло и присвоило себе авторство этой техники.
С этими тревожными мыслями в голове и явной воинской позицией майор Михаил Сергеевич Каверин направился к вызванному ему кабинету. Высокий мужчина был широкоплечим, колоннообразной комплекции. Он скорее шел, чем двигался. Главное разведывательное управление было разведывательным подразделением советских вооруженных сил; почти каждый старший агент ГРУ, включая Каверина, сражался с нацистами по метру за метром на Западном фронте, где болезни, холод и враг быстро забирали слабых и нерешительных. Выживали только самые стойкие.
Ничто так не способствует сокращению численности, как война.
Каверин слегка хромал, из-за осколка шрапнели или фрагмента пули в бедре. Это был либо преднамеренный подарок немца, либо случайная травма от сослуживца. Он не знал и не интересовался этим.
Путь от его нынешнего офиса — расположенного в британском отделе этажом ниже — занимал некоторое время. Штаб-квартира ГРУ была огромной, что соответствовало размерам крупнейшей разведывательной организации в России и, по слухам, во всем мире.
Каверин вошёл в прихожую своего начальника, кивнул адъютанту, который сказал, что генерал придёт к нему через минуту. Он сел и закурил сигарету. Он увидел своё отражение на плакате Ленина, висевшем на стекле. Худощавая фигура основателя Коммунистической партии резко контрастировала с внешностью Каверина: тот считал себя немного приземистым, с обвисшими щеками. Густые чёрные волосы товарища-майора были ещё одним отличием, резко контрастирующим с блестящей лысиной Ленина. И если у коммунистического революционера и первого премьера Советского Союза была бородка, придававшая ему — с его свирепым взглядом — демонический вид, то Каверин был чисто выбрит, и его глаза под опущенными веками были воплощением спокойствия.
Сделав глубокую затяжку, он почувствовал кислый вкус и рассеянно отмахнулся от тлеющих хлопьев дешевого табака, вылетавших из кончика. Он мечтал о лучшем, но не мог тратить время на бесконечные очереди за качественными русскими марками, да и западные сигареты на черном рынке ему не подходили. Когда сигарета была наполовину выкурена, он потушил ее, завернул остаток в платок и сунул его в свою коричневую форменную куртку.
Он вспоминал казни, свидетелем которых был и в которых участвовал. Часто это была последняя сигарета за заключенного. Он задавался вопросом, не выкурил ли он свою.
Конечно, его могла ждать и другая участь, ведь его вызвали на этот высокий этаж штаба. Возможно, его награждали . Товарищ Генерал, говоря от имени Председателя ГРУ или даже самого Президиума — всемогущего Политбюро — мог признавать его вклад в продвижение идеалов коммунизма и славы Союза Советских Социалистических Республик. В таком случае он получил бы не пулю из пистолета Макарова, а медаль, благодарность или, возможно, новое звание (хотя, конечно, не повышение зарплаты).
Однако затем его беспокойный ум, ум шпиона , предложил еще одну негативную возможность: КГБ организовал нарушение, чтобы его понизили в должности или даже уволили.
Советская гражданская разведка и ГРУ ненавидели друг друга — КГБ презрительно называл своих военных коллег «сапожниками» из-за формы, которую они носили при исполнении служебных обязанностей. ГРУ же считало КГБ группой изнеженных элитистов, которые выискивали перебежчиков среди западной интеллигенции, людей, которые могли цитировать Маркса со времен учебы в Гарварде или Кембридже, но никогда не выполняли своих обещаний по доставке ядерных секретов или формул ракетного топлива.
Поскольку ни КГБ, ни ГРУ не обладали исключительной юрисдикцией в зарубежных странах, браконьерство было обычным явлением. В течение последнего года Каверин несколько раз проводил операции в Англии и на Балканах прямо под носом у КГБ, переманивая агентов или убивая предателей еще до того, как гражданские шпионы узнавали о его присутствии в стране.
Неужели эти мерзавцы с Лубянки каким-то образом устроили скандал, чтобы опозорить его?
Но тут, когда ему уже надоели домыслы, дверь перед ним открылась, и его впустили в кабинет человека, который собирался предопределить одну из нескольких судеб.
Поездка на поезде, пуля, медаль или — еще одна привлекательная возможность в Советском Союзе — возможно, что-то совершенно неожиданное.
—
«Курить можно», — сказал генерал.
Каверин достал новую сигарету и закурил её, собирая по кусочкам вылетающие искры. «Спасибо, сэр».
«Товарищ майор, у нас возникла ситуация. Она требует немедленного внимания». Генерал был толстым, румяным и лысеющим. Ходили слухи, что однажды в 1945 году на окраине Берлина он отложил винтовку и предпочел задушить, а не застрелить нациста, напавшего на него со штыком. Достаточно было взглянуть на его руки, чтобы в это легко поверить.
«Да, сэр, что бы я ни делал».
Пока что это не выглядело как смертный приговор.
«Вы знали товарища майора Раснакова? Владимира Раснакова?»
«Да, я слышал, что у него случился сердечный приступ. Он умер практически мгновенно».
«Это должно послужить уроком для всех нас!» — генерал направил сигарету на Каверина. — «Принимайте ванны, занимайтесь спортом. Пейте меньше водки, ешьте меньше свинины».
Хриплым голосом мужчина продолжил: «Товарищ Раснаков выполнял очень важное и ответственное задание. Его гибель произошла в особенно неподходящее время, товарищ майор. Судя по вашему досье, вы идеально подходите ему на замену. Вы умеете водить машину, верно?»
"Конечно."
«И свободно говорить по-английски».
"Да."
С каждой минутой это становилось все более интригующим.
Генерал пристально посмотрел на него оценивающим взглядом. Каверин легко удержал взгляд мужчины. «Теперь позвольте мне объяснить. У товарища Раснакова была работа, жизненно важная для дела коммунистического превосходства. Он отвечал за защиту жизней определенных людей в Соединенных Штатах — людей, которых мы сочли незаменимыми для наших интересов».
Поскольку все они были обученными солдатами, агенты ГРУ часто служили в качестве телохранителей под прикрытием для ценных двойных агентов в странах противника.
«Я с радостью возьму на себя его обязанности, сэр».
Бутылка водки с глухим стуком упала на середину стола. Налили напитки, и мужчины выпили. Каверин был умерен в употреблении алкоголя — что ставило его в меньшинство среди мужчин в России. Но, как и в случае с невысказанными мыслями, никогда не отказывались от предложения выпить с вышестоящим офицером. К тому же это была настоящая водка, хорошая водка. Сделанная из кукурузы. Хотя, будучи солдатом и сотрудником ГРУ, Каверин имел некоторые привилегии, а именно: картофель без риска обморожения, мясо раз в неделю вместо каждого второго, и водка, которая, хоть и не отравляла, поставлялась в закупоренной бутылке с любопытными частичками, плавающими в воде. (В отличие от КГБ, чьи агенты, даже на передовой, имели лучшие спиртные напитки и еду и никогда не стояли в очереди.)
Голос генерала стих почти до шепота. «От надежного источника в Америке поступила информация о готовящемся там событии. Необходимо, чтобы человек, стоящий за этим событием, остался жив, по крайней мере, до тех пор, пока он не завершит задуманное».
«Кто этот человек? Наш агент? Агент другой службы?»
Генерал потушил сигарету и закурил новую. Каверин заметил, что тот оставил невыкуренным дюйм с половиной. Пепельница была полна таких окурков. Вместе они, должно быть, составляли целую пачку.
«Нет…» — его голос стал ещё тише. И, что удивительно, товарищ действительно выглядел встревоженным. Он постучал по совершенно секретному файлу перед собой. «Как вы увидите здесь, этот человек — товарищ Тридцать пятый, кодовое имя, которое мы ему дали, — не движим явным желанием помочь Советскому Союзу, но именно к этому приведут его действия, если он добьётся успеха в своей миссии». Взгляд генерала был гораздо более напряжённым, чем его шёпот, когда он произнёс: «И вам предстоит сделать всё возможное, чтобы он остался жив и смог это сделать».
"Конечно."
«Теперь товарищ Раснаков узнал, что есть два человека, которые намерены лишить жизни нашего американского товарища к концу недели. Этого нельзя допустить. Теперь, товарищ майор, прочтите этот документ. Изучите его. Но убедитесь, что он не покинет здание. Он предназначен только для ваших глаз. Возможно, это самый секретный документ, с которым вам когда-либо доведется столкнуться».
"Конечно."
«Узнайте всё, что сможете, о товарище Тридцать пятом и двух мужчинах, которые хотят причинить ему вред. Затем спланируйте немедленный отъезд в Америку. Вы встретитесь с товарищем полковником Николаем Спецки, одним из наших агентов ГРУ. Он сможет предоставить вам оружие и актуальную разведывательную информацию».
«Благодарю за предоставленную возможность, товарищ генерал». Каверин встал и отдал честь. Генерал отдал честь в ответ и сказал: «Ещё кое-что, товарищ майор».
«Да, сэр».
«Вот», — мужчина протянул ему пачку французских сигарет. — «Вы должны научиться курить что-нибудь такое, что не подожжет ковер ваших вышестоящих офицеров».
—
Каверин вернулся в свой небольшой кабинет, из которого открывался частичный вид на аэропорт; иногда он садился и наблюдал за самолетами на заключительном этапе захода на посадку. Это его успокаивало.
Он открыл файл и начал читать. Однако, прочитав не больше половины первого абзаца, он резко сел, завороженный описанием того, что будет представлять собой миссия и кто в ней будет участвовать.
Боже мой…
Каверин закурил сигарету — одну из новых — и заметил, что впервые за много лет его толстые пальцы действительно дрожат.
Но, будучи настоящим солдатом, он отбросил эмоции, вызванные важнейшими последствиями задания, и принялся за работу.
СРЕДА
Полеты были тщательно спланированы таким образом, чтобы вызвать как можно меньше подозрений у вражеских разведывательных служб.
Для поездки Каверин был одет в западном стиле — черная фетровая шляпа, поддельный костюм, белая рубашка и узкий черный галстук, как, по его мнению, работник похоронного бюро. Что, в каком-то мрачном смысле, казалось уместным. Его маршрут пролегал из Москвы в Париж на самолете Ту-124 «Аэрофлота», затем в Хитроу. Там он пересел на самолет DC-8 авиакомпании Trans-Canada Air Lines, направлявшийся в Монреаль. Наконец, он вылетел из Канады в Соединенные Штаты, первым пунктом назначения стал аэропорт Айдлвайлд в Нью-Йорке.
Четыре часа спустя он высадился в Майами.
В то время как Нью-Йорк казался твердым, как сталь, острым и непреклонным, флоридский мегаполис был мягким, пастельным, успокаиваемым ласковым ветерком.
Каверин вышла из здания аэровокзала, глубоко вдохнула ароматный воздух и остановила такси.
Огромный «Меркурий» выехал на улицу. Пока они ехали, Каверин разглядывал пальмы, бугенвиллии и растения, которых он никогда раньше не видел. Он моргнул и заметил фламинго во дворе небольшого бунгало. Он видел этих птиц в Африке и считал, что они обитают в воде. Он рассмеялся, когда понял, что это пластиковое украшение.
Он сожалел, что сумерки наступали быстро, и вскоре перед ним не оставалось ничего, кроме огней.
Через полчаса он был по нужному адресу: небольшое одноэтажное офисное здание, расположенное на песчаном участке, заросшем буйной зеленью. На витрине висела вывеска.
Ассоциация транспортных компаний Восточного побережья.
Ник Спенсер, представитель компании.
«Это вполне подходящее прикрытие для шпионской операции», — подумал он. В конце концов, компания занималась перевозкой грузов: украденных секретов и иногда трупов. А псевдоним владельца был удачной попыткой изменить настоящее имя агента ГРУ, работавшего на этом объекте.
Каверин обнаружил, что дверь заперта, и постучал. Через мгновение она распахнулась, и перед ним предстал полный, широкоплечий мужчина в бежевой рубашке с короткими рукавами и черными вертикальными полосами в виде цепочки, а также в светло-голубых брюках. Его ботинки были белыми.
«Ах, товарищ!» — воскликнул Николай Спецки, тепло пожимая ему руку.
Каверин нахмурился, услышав это слово, и огляделся, взглянув на другие офисные здания поблизости.
Впустив его внутрь и заперев за ними дверь, Спески рассмеялся, и на его загорелом лице появились морщины. «Чего ты боишься, товарищ? Микрофонов? Здесь совсем другой мир».
«Полагаю, да».
«Нет, нет, нет. Понимаете, чтобы подслушивать, правительство должно получить разрешение суда».
«И они, безусловно, так и делают».
«Ах, товарищ, не обязательно. Вы бы удивились. И, более того, ЦРУ здесь не имеет юрисдикции».
Каверин пожал плечами. Он снял свою теплую куртку — температура была около 75 градусов.
«Сидеть!» — весело сказал Спески.
Мужчины закурили сигареты. Спецки, казалось, был рад, что Каверина выбрали в качестве агента на замену товарищу Раснакову. «Вы довольно известны», — сказал Спецки, хотя и без того благоговения, которое сделало бы его комментарий неловким. «Мерзкий предатель Пенковский… Народ вам очень многим обязан, товарищ».
Пенковский был агентом ГРУ, шпионившим на британцев и американцев. Его наиболее ценным вкладом стало предоставление информации, которая помогла Кеннеди противостоять русским во время Карибского кризиса 1962 года. Как узнал Каверин, им двигала не столько идеология, сколько желание вести разгульный образ жизни на Западе. Что он и делал — пока не был пойман советскими войсками и казнен.
«Я был лишь одним из тех немногих, кто обнаружил предателя».
«Скромность, скромность… хорошее качество для шпиона. Мы должны оставаться незамеченными, анонимными, незаметными. Только так можно продвинуть торжествующее дело Матушки России и идеологию Господина Маркса и Энгельса, которую исповедовал наш благородный прародитель, товарищ Ленин, во славу нашего дела и народа!»
Каверин промолчал, услышав это заявление. Но затем, словно не в силах сдержаться, Спецки разразился смехом. «У меня очень хорошо получается пародировать премьер-министра, не правда ли?»
Хрущёв был известен своими пафосными речами, но Каверин и не подумал бы ответить на этот вопрос утвердительно, хотя Спецки был абсолютно прав.
Мужчина добродушно фыркнул. «Ах, успокойтесь, товарищ! Мы полевые агенты. Правила на нас не распространяются». Его улыбка исчезла. «Мы выполняем опасную работу, и нам положено некоторое поблажка, включая подшучивания над людьми и учреждениями, к которым у нас дома относятся слишком серьезно». Он похлопал себя по большому животу. Для Каверина это прозвучало как литавры. «Я сегодня пропустил обед, товарищ. Мне нужно что-нибудь съесть». Прищурившись, мужчина спросил: «А вы знаете что-нибудь о посылках CARE?»
«Да, действительно. Это был пропагандистский инструмент, созданный Западом после войны с целью эксплуатации обездоленных и привлечения их на сторону капитализма и империализма».
Спецки нетерпеливо махнул рукой. «Вы должны усвоить, товарищ майор, что в этой стране не каждое замечание является приглашением к политическому заявлению. Я просто поинтересовался, понимаете ли вы это понятие. Потому что я получил своего рода посылку CARE — от моей жены из Москвы, и я ждал вашего приезда, чтобы ею воспользоваться». Он поднял на стол большую картонную коробку с надписью «Бухгалтерские бланки» и, используя складной нож, разрезал крышку. Он вынул бутылку хорошей водки — «Столичная» — и банки паштета, копченой рыбы и устриц. Он развернул буханку темного хлеба и понюхал его. «Неплохо. Пока еще не слишком плесневеет».
Они выпили водку и съели хлеб и паштет, и то, и другое было превосходным. Каверину хлеб ничуть не показался заплесневелым, а он, между прочим, хорошо знал, как готовится хлеб на заключительном этапе.
Опустошив третий небольшой стакан водки, Спески сказал: «Я расскажу вам подробности этого задания». Его лицо помрачнело. «Итак, наш товарищ Тридцать пятый, человек, которого вы должны защищать, — не самый приятный человек».
«Я это читал».
«Он действует импульсивно, высказывает свое мнение, когда должен слушать. Честно говоря, я считаю его жестоким человеком и, возможно, психически неуравновешенным. Соответственно, он нажил себе врагов».
«Товарищ генерал сообщил мне, что есть два человека, представляющие непосредственную угрозу».
«Да, всё верно. Они граждане США, хотя и латиноамериканского происхождения. Товарищ Раснаков узнал, что они планируют убить его в пятницу». Он подвинул тонкую папку по потрёпанному столу. «Ваша задача — перехватить их. Затем связаться с ними».
"Общаться?"
«Да, именно так. С помощью одного из этих». Спески достал со стола два пистолета и две коробки с патронами.
«Вы знакомы с ними?»
Один из них был Colt Woodsman, малокалиберный, калибра .22, но очень точный благодаря длинному стволу. Другой был крупным Colt .45 в стиле 1911 года. «И вам понадобится машина, товарищ», — сказал ему Спески. «Я так понимаю, вы умеете водить?»
Кивок.
«Хорошо. В файле вы найдете адрес, заброшенный дом. За ним, в переулке, находится гараж — здесь под словом «гараж» подразумевают не ремонтную мастерскую, а отдельное место для хранения машины, вроде конюшни».
«Я в курсе этого».
«В гараже стоит Chevrolet Bel Air. Ключи спрятаны под передним сиденьем… А, я вижу, вы разбираетесь не только в оружии, но и в автомобилях, товарищ».
Спески, по-видимому, заметил, что Каверин улыбается при упоминании отеля «Бель Эйр».
«Вот ваши цели». Спески открыл папку и нажал на документы.
Каверин внимательно изучил досье, отмечая факты о двух мужчинах, чья миссия состояла в убийстве товарища № 35 — Луисе Суаресе и Карлосе Баркине, обоим было около тридцати пяти лет. Опасные мужчины, бывшие заключенные. Они совершали убийства и раньше. Их круглые лица — оба разделенные густыми усами — выглядели угрюмыми, а Баркин производил впечатление глупца.
Однако Каверин понимал, что недооценивать врага — ошибка; он видел слишком много солдат и агентов, погибших именно из-за этого. Поэтому он внимательно читал, изучая каждый факт о людях.
Согласно источникам Раснакова, в настоящее время они находились в пути — их местонахождение неизвестно — но они должны были прибыть в Техас послезавтра. План состоял в том, чтобы убить товарища 35 в тот же день. Спецки объяснил, что Раснаков планировал устроить засаду и убить их, когда они прибудут в пансион. Теперь это будет работа Каверина. Он отодвинул папку и положил оружие и боеприпасы в свой портфель.
Затем Спески передал ему конверт. В нем находилась тысяча долларов США и еще один авиабилет. «Ваш рейс завтра утром. Ночь вы проведете в отеле недалеко от аэропорта».
Вызвав такси, Спецки налил еще водки, и они доели остатки паштета и копченые устрицы. Спецки расспросил о жизни в Москве и о последних событиях в штаб-квартире ГРУ. Ходили слухи о том, кто стал «несуществующими лицами», и о романе на очень высоком уровне, хотя Каверин старался не называть имен. Тем не менее, Спецки был в восторге.
Однако ни один из мужчин не стеснялся рассказывать истории о последних просчетах и скандалах КГБ.
Когда подъехало такси, Спецки пожал руку Каверину. Внезапно дерзкий шпион задумчиво, почти грустно заговорил. «Вам понравятся некоторые аспекты жизни здесь, товарищ. Погода, еда, изобилие, женщины и — что немаловажно — отсутствие шпионов и доносчиков, преследующих вас повсюду. Но вы также обнаружите, что такая свобода имеет свою цену. Вы будете много времени проводить в одиночестве, и вы почувствуете последствия этого одиночества в своей душе. Некому будет о вас позаботиться, некому будет заботиться о вас свыше. В конце концов, вы будете тосковать по дому, по матушке России. Я знаю это наверняка, товарищ. У меня осталось восемь месяцев здесь, и все же я уже считаю дни до того момента, когда смогу вернуться в ее лоно».
ЧЕТВЕРГ
На следующее утро полет на винтовом DC-7 был неспокойным, самолет пробивался на запад сквозь сильный ветер. Путешествие было настолько ужасным, что стюардессы, которые были весьма красивы, не смогли подать завтрак. Каверин, скорее раздраженный этим фактом, чем испуганный, по крайней мере, сумел раздобыть водку и утешался тем, что потягивал напиток и выкуривал почти полпачки замечательных сигарет «Честерфилд» во время полета.
Погода улучшилась, и, спускаясь вниз, он мог видеть перед собой бескрайние песчаные просторы, траву, выбеленную временем года, и изредка встречающиеся рощи деревьев. Скот, много скота.
Самолет благополучно приземлился, и пассажиры вышли из него.
Он достал из багажного отделения над сиденьями в самолете портфель с оружием и боеприпасами и спустился по трапу на взлетную полосу.
Остановившись и вдохнув пропитанный бензином и выхлопными газами воздух, Михаил Сергеевич Каверин почувствовал себя довольным. Он оказался в стране, совершенно непохожей на ту, которую изображала огромная пропагандистская фабрика Советской империи. Люди были дружелюбны и учтивы, еды и сигарет было в изобилии и они стоили дешево, рабочие были довольны и жили в достатке, ничуть не угнетаемые жадными капиталистическими магнатами. И погода была гораздо лучше, чем в России в это время года. И почти у всех был автомобиль!
Каверин вошёл в вестибюль аэропорта Лав Филд в Далласе, штат Техас. Он взглянул на первую страницу сегодняшней утренней газеты, четверг, 21 ноября 1963 года.
Кеннеди посетит Даллас завтра.
Президент и первая леди присоединились к губернатору
для сбора средств в Далласском торговом центре Trade Mart
Ощущая тяжесть оружия и боеприпасов в своем кейсе, Каверин теперь испытывал неприкрытую гордость от мысли, что только он один был выбран для этой важнейшей миссии — помочь СССР расширить свое влияние во всем мире и продвинуть славные цели коммунизма.
—
Ожидая свой автобус на заросшей сорняками остановке в Далласе, Ли Харви Освальд был обеспокоен.
За ним следили. Он знал это наверняка.
Люди, которые хотели причинить ему вред.
Худой темноволосый мужчина лет двадцати пяти снова огляделся. Неужели за ним кто-то наблюдает? Да!
Но нет. Это была всего лишь тень. И все же он пожалел, что не взял с собой пистолет.
Он рано проснулся в своем пансионе на Бекли-авеню в Оук-Клиффе и сел на автобус до остановки возле ресторана «Доббс Хаус», чтобы позавтракать. Еда была невкусной, и он пожаловался. Он задавался вопросом, почему он продолжает туда ходить. Может быть, я просто человек привычки, подумал он. Он услышал эту фразу в телепередаче.
Это был сериал «Оззи и Харриет» ? — гадал он. Ему нравилось это шоу, отчасти потому, что оно перекликалось с его прозвищем в морской пехоте. Кролик Оззи.
При этих мыслях он вспомнил свои дни на службе и драку с сержантом, и это снова разозлило его.
Он был так же зол на официантку из-за еды.
«Почему я всё время туда возвращаюсь?» — снова подумал он. Ещё раз огляделся. Он не увидел никаких явных угроз, но всё равно должен был быть осторожен. Учитывая его планы на завтра. И учитывая, что он знал, что за ним охотятся, умные люди. Безжалостные люди.
Автобус подъехал, Освальд сел в него и поехал к месту своей работы — в Техасское книжное хранилище на Элм-стрит и Норт-Хьюстон, напротив площади Дили. Он вышел из автобуса и еще раз огляделся, ожидая увидеть одно из угрюмых лиц мужчин, которые, как он был уверен, следили за ним.
Возможно, это ФБР. Эти ублюдки снова преследовали Марину и их друзей.
Да, за свою жизнь он нажил немало врагов.
Но в утреннем свете — это был прекрасный осенний день — он увидел только домохозяек с колясками и нескольких продавцов, одну-две пары пенсионеров. Фермеров. Несколько мужчин латиноамериканского происхождения…
Убийцы?
Это было возможно. Освальд встревожился и прыгнул в тень здания хранилища, чтобы изучить их. Но они не проявили к нему интереса и медленно направились к грузовику для ландшафтных работ, достали грабли и пошли в парк через дорогу.
Несмотря на нервное покалывание по всей спине, Освальд заметил, что, похоже, никто им особо не интересуется. Он снова вздрогнул, хотя и от холода. На нем была лишь легкая куртка поверх футболки, а его худощавое телосложение оставляло желать лучшего.
Внутри склада он поздоровался с коллегами, кивая и улыбаясь некоторым из них. И приступил к работе. Заполняя документы для заказа книги, он случайно взглянул на шрам на запястье. Он вспомнил о своей попытке получить советское гражданство несколько лет назад. Его собирались депортировать, но он намеренно порезал себя, чтобы продлить свое пребывание после истечения срока действия визы и убедить русских принять его.
Они так и поступили, и приняли его как товарища. Но в этом полушарии предстояло проделать большую важную работу, и вместе со своей русской женой он вернулся в Соединенные Штаты, где возобновил свою прокоммунистическую и антиамериканскую деятельность. Но теперь он хотел навсегда вернуться в Россию с Мариной и двумя маленькими дочками.
Однако произошла неудача. Инцидент поставил под угрозу его планы — и его жизнь. После того, как он закончит свою задачу завтра, он хотел ненадолго отправиться на Кубу, а затем вернуться в Россию. Всего месяц назад он обращался в кубинское консульство в Мехико за визой для поездки в Гавану, но эти мерзавцы его обманули. Чиновники проверили его документы и заявили, что ему не рады на Кубе. Убирайтесь прочь. Никто из них не понимал, насколько он важный человек, важнее, чем предполагала его фигура ростом 175 см и весом 61 кг. Никто из них не понимал его грандиозных планов.
Отказ в Мехико вывел его из себя, и он сказал и сделал то, чего не должен был говорить и делать. Пришлось вызвать кубинские силы безопасности, он бежал из столицы и в конце концов вернулся домой.
«Глупо, — подумал он про себя, — устраивать такой скандал. Как будто дрался с официанткой в закусочной. — Он потерял контроль и выставил себя на посмешище».
«Глупец!» — яростно воскликнул он.
Он снова вздрогнул, на этот раз от чистой ярости, а не от страха или холода. И посмотрел в окно хранилища, выискивая людей, которые за ним шпионят.
Чёртовы кубинцы!
Что ж, пора начинать действовать осмотрительно. Он решил, что возвращаться в пансион небезопасно. Обычно он проводил там будние дни. Сегодня вечером он вернется к Пейнам в Ирвинге и переночует там. Учитывая то, что ему предстояло сделать завтра, сейчас он не мог позволить себе никаких осложнений.
К нему вернулось спокойствие — во многом благодаря воспоминанию о службе в морской пехоте в 1954 году, а именно о том дне, когда его инструктор по стрельбе проверил его результаты на стрельбище и кивнул (он никогда не улыбался). «Ты молодец, Оззи. Эти результаты? Ты только что заслужил звание меткого стрелка».
—
Энтони Бартер, высунув свою худощавую фигуру из машины, с трудом передвигался.
Он потянулся.
Тридцатиоднолетний мужчина испытывал искушение закурить сигарету «Уинстон», она ему очень нужна была , но работодатель не одобрял. Это было не то же самое, что распитие спиртных напитков — это было полностью запрещено, — но даже быстрая затяжка могла привести к неприятностям.
Поэтому он воздержался.
Старый паровоз Martin 4-0-4 с ревом пронесся над головой и, сбивчиво, выехал на взлетно-посадочную полосу аэропорта Лав Филд.
Он поправил узкий галстук и темно-серую фетровую шляпу-федору, с которой давно снял зеленое перо — очень дурной тон, не правда ли?
Бартер огляделся, сориентировался и направился к зоне выдачи багажа Eastern Airlines. Его длинные руки сжались в кулаки, затем расслабились и снова сжались.
Он обнаружил начальника, полного лысеющего мужчину, который, несмотря на приятную прохладу, весь в поту. Тот предъявил удостоверение личности.
Мужчина протяжно произнес: «Ага. Ну что ж. ФБР».
Бартер был родом из Новой Англии, но десять лет проработал в Техасе и узнал акцент, характерный для более южных регионов, вероятно, Эль-Пасо.
Он объяснил, что ему нужно узнать о пассажире, прибывшем этим утром из Майами. Начальник, казалось, даже позабавился мыслью о том, что грузчики могут узнать пассажира, но затем отправился собирать своих сотрудников.
Нью-йоркское отделение Бюро сообщило своим коллегам в Далласе-Форт-Уорте, что человек, предположительно являющийся агентом российской военной разведки, прибыл в страну вчера или сегодня и направился в Даллас. В Нью-Йорке и Вашингтоне велись дебаты о цели поездки агента и о том, действительно ли он им является.
Разумеется, встаёт вопрос о безопасности президента. Кеннеди должен был приехать в город завтра, и в последнее время угрозы в его адрес были многочисленными — во многом благодаря помощи США кубинским повстанцам во время вторжения в залив Свиней, а также поддержке Кеннеди и его брата гражданских прав. (Конечно, в прошлом году он тоже надрал задницу Советскому Союзу, введя ракетную блокаду, но никто в сфере национальной безопасности не считал, что русские настолько глупы, чтобы пытаться совершить покушение на президента.)
Нет, скорее всего, миссия шпиона была чистым шпионажем. ГРУ было разведывательным органом, специализирующимся на краже технологических секретов — в частности, тех, которые касались ядерного оружия и ракетных систем, — а в Техасе располагалось множество оборонных подрядчиков. Начальник Бартера, специальный агент, возглавлявший местное отделение, немедленно поручил ему это дело.
Единственной зацепкой была фотография предполагаемого шпиона, въезжающего в страну под видом польского бизнесмена. Всех лиц, прибывающих из стран Варшавского договора, тайно фотографировали на таможне в аэропорту Айдлвайлд. Изображение было грубым, но функциональным. На нем был изображен угрюмый мужчина, блондин крупного телосложения, в фетровой шляпе, похожей на шляпу Бартера. Мужчине было около сорока лет.
Однако, осмотрев фотографию русского, грузчики сообщили, что не заметили никого, похожего на него.
Бартер поблагодарил их и вышел на улицу, под низкое ноябрьское утреннее солнце. Разговоры с таксистами оказались более продуктивными. Ему потребовалось всего полчаса, чтобы найти водителя такси компании Prompt Ride, который узнал мужчину на фотографии. Тот отвёз его в пансион на улице Мокингберд. Мужчина вспомнил номер телефона.
Бартер снова сел в свой красно-белый Ford Galaxie. Он направился в сторону дома и припарковался чуть дальше по улице. Он подъехал осторожно, но заметил, что дом заброшен. Бартер встретил соседа, похоже, пенсионера, который мыл свою машину. Он показал удостоверение личности и спросил о доме.
После типичного удивленного взгляда на документы мужчина сказал: «Да, сэр, закрыто уже несколько месяцев. Банкротство. Конфискация имущества. Проклятые банки. С уважением».
Бартер подавил раздражение, сжав и расслабив кулаки. «Ну, я пытаюсь найти кого-нибудь, кто мог быть здесь несколько часов назад», — сказал он, показывая фотографию.
«Да. Видел его. Вышел из такси. Был впечатлен. Они стоят денег. Такси. В общем, тот парень взял машину из гаража и уехал».
«Машина?» Сердце Бартера забилось чуть быстрее.
Но мужчина только слышал звук двигателя, а не видел марку или модель.
Они подошли к небольшому отдельно стоящему строению. Бартер открыл незапертую дверь. Место было пустым.
«Извините, я не могу помочь больше».
Бартер понюхал воздух и наклонился, чтобы осмотреть пол гаража.
«Вы оказали мне большую помощь, сэр».
«Значит, я был прав? Грабитель банка? Он выглядел как настоящий грабитель».
«Хорошего вам дня, сэр».
—
Михаил Каверин заселился в мотель Dallas Rose, оставил багаж и наслаждался поездкой на своем Chevrolet Bel Air по просторным улицам Далласа.
Какая же это была замечательная машина!
Бель Эйр! Как же Каверин любил машины! Он всегда мечтал о такой, хотя, по правде говоря, не русской марки. Во-первых, ждать приходилось целую вечность, а потом брать то, что предлагало правительство — за непомерную цену (где же был коммунизм, когда он так нужен?). А в лучшем случае можно было рассчитывать на капризный, угловатый АЗЛК или чуть более стильный и популярный ГАЗ Волга (чьи надежды производителя на солидный доход от продаж на Запад так и не оправдались — поскольку единственным украшением автомобиля была большая красная советская звезда).
Руководствуясь картой и указаниями любезного работника автозаправочной станции, Каверин нашел старую восточную часть Далласа. Район был заполнен частными домами, расположенными близко друг к другу, многие из которых имели веранды, уставленные креслами-качалками, а на крышах висели качели. Он также заметил недорогие магазины и несколько небольших фирм. Он припарковался перед пансионом, куда завтра должны были прибыть Луис Суарес и Карлос Баркин со своей миссией по поиску и убийству Товарища 35. Это было одноэтажное, ничем не примечательное здание, чуть более обветшалое. Он внимательно осмотрел двери, окна и тротуары. И выяснил, кто из соседей сейчас, днем, находится дома — потенциальные свидетели.
Он спланировал стрельбу. Он будет ждать их здесь, перед домом, когда они подъедут, с открытым багажником «Бель Эйр», делая вид, что меняет колесо. Когда они выйдут из своей машины, он застрелит их, а затем бросит тела и их багаж в багажник.
Он медленно ездил взад и вперед по улице, осматриваясь, осматриваясь. Главное оружие шпиона — наблюдательность. Его первый куратор в ГРУ, человек, который позже стал «несуществующей личностью» при Сталине, настаивал на том, чтобы они с Кавериным совершали долгие прогулки по улицам Москвы. После возвращения в штаб наставник допрашивал молодого агента о том, что тот заметил. Первые поездки дали полдюжины расплывчатых наблюдений. Последующие — сотни впечатлений, каждое из которых было записано с поразительной точностью.
Сергей был доволен. Каверин представил себе неулыбчивое, но доброе лицо мужчины и почти почувствовал ласковую руку на его молодых плечах. Затем он отбросил эту неприятную мысль.
Своеобразные обстоятельства этого задания заставили Каверина быть особенно осторожным. Он снова проехал по району, выискивая тех, кто мог представлять угрозу. Через пятнадцать минут он убедился, что хорошо представляет себе местность и потенциальные риски. Он вывел свой внушительный «Шевроле» из этой части города на главную дорогу. Через десять минут он остановился на парковке большого продуктового магазина. Выйдя из машины и направившись к входной двери, он подумал: «У этого места самое нелепое название, которое я когда-либо слышал в торговом заведении».
—
Русский шпион делал покупки в магазине Piggly Wiggly.
Специальный агент ФБР Энтони Бартер сидел в своем автомобиле Galaxie, припаркованном в дальнем конце стоянки, и наблюдал, как шпион направляется к магазину.
Выследить шпиона оказалось не так уж и сложно, как он ожидал. По запаху и осмотру внушительного масляного пятна на полу гаража он догадался, что шпион едет на машине, которая протекает и сжигает масло. Поэтому Бартер поехал на ближайшую заправку, Conoco, и показал фотографию мужчины. И действительно, заправщик сказал, что мужчина, который хорошо говорил по-английски, но с акцентом, приехал на ярко-бирюзовом Chevrolet Bel Air и купил пару литров масла Pennzoil.
Русский также подобрал карту местности. Он спросил, как лучше всего добраться до Старого Восточного Далласа, а затем отправился в этом направлении на своем прожорливом автомобиле.
Бартер сам отправился в этот район и проехал по улицам, пока не нашел «Бел Эйр», остановившийся на светофоре. Трудно было сказать наверняка, но он полагал, что за рулем был тот самый человек на фотографии с камеры видеонаблюдения.
Агент ФБР едва заметно улыбнулся, наблюдая, как шпион замер на месте у входа в продуктовый магазин — вероятно, пораженный обилием товаров, раскинувшихся по рядам. Когда он скрылся внутри, Бартер вышел из машины и, надеясь, что русский ненадолго заглянет в магазин, поспешил в Бель-Эйр.
Автомобиль был зарегистрирован на компанию в Плано, которую Бартер подозревал в подделке. Куртка и шляпа русского лежали на заднем сиденье. В кармане пиджака он нашел ключ от номера 103 мотеля «Даллас Роуз» на Ист-Мейн-стрит в Гранд-Прери, примерно в десяти милях от места событий.
Бартер быстро вернулся к своему «Галакси» и выехал с парковки, прежде чем русский покинул магазин. Он понимал, что это риск, но опасался продолжать следить за своим объектом. Дж. Эдгар Гувер потребовал, чтобы все агенты бюро изучали коммунистических шпионов. Суть заключалась в том, что агенты ГРУ — лучшие из лучших. Бартер боялся, что его заметят. Поэтому он уехал и направился к парковке заправки через дорогу от мотеля «Даллас Роуз».
Он нервно ждал. А вдруг шпион выехал из мотеля и просто забыл вернуть ключ? А вдруг это была не его куртка? Неужели Бартер потерял свою единственную зацепку?
Если ему когда-либо и нужна была сигарета, то именно сейчас.
Но он сумел сдержаться, нервно сжимая и разжимая вспотевшие руки.
Прошло пять минут.
Десять.
Ах, спасибо…
Ярко-красный Bel Air, покачиваясь, въехал на подъездную дорожку и остановился перед номером 103.
Машина Бартера была припаркована спиной к мотелю, и он, пригнувшись, наблюдал за происходящим через зеркало заднего вида.
Русский вышел из машины, подозрительно огляделся, но не в сторону Бартера. Он поднял с пола пассажирского сиденья большой пакет с продуктами и исчез за дверью своей комнаты.
Бартер подошел к таксофону и позвонил в свой офис. Он спросил у коллеги о компании, на которую был зарегистрирован «Бель Эйр». Мужчина перезвонил через пять минут. Да, это была подделка. Затем Бартер приказал собрать группу наблюдения.
Через двадцать минут прибыли четыре агента ФБР на двух личных машинах, как и велел Бартер. Одна машина остановилась перед мотелем, а другая — за ним.
Какую бы игру ни велел русский, теперь она была обречена на провал.
—
Каверин действительно наслаждался временем, проведенным в мотеле, — слово, которое он никогда раньше не слышал. Это было очаровательное сочетание слов «мотель» и «отель». Как умно!
Хотя интерьер был несколько грубоват, это место было в миллион раз лучше, чем «шикарные» курорты на Черном море — эти невыносимо обшарпанные лачуги с неисправной сантехникой, вонючим ковром, грязным постельным бельем и худшими образцами дешевой мебели, которую только могли выпустить российские фабрики.
А здесь? Постельное белье было чистым, воздух ароматным, полотенец было в изобилии. Мыло даже было упаковано; на нем не было волос от предыдущих гостей. На полу не ползали никакие паразиты.
А посреди комнаты стоял телевизор! Он включил его.
Он открыл портфель, достал оружие и почистил его, переводя взгляд с экрана на оружие и обратно.
Красивый телеведущий говорил в камеру.
«Завтра около полудня президент Кеннеди прибудет в аэропорт Лав-Филд в Далласе, чтобы принять участие в обеде в Далласском торговом центре, на который все билеты распроданы. Ожидается, что более двухсот тысяч человек встретят президента, когда его кортеж будет проезжать по городу. Губернатор и миссис Джон Коннелли будут сопровождать президента и очаровательную первую леди Жаклин».
«Она действительно очаровательна», — заметила Каверин, увидев видеоролик, где она машет людям у Белого дома.
Он убрал оружие и изучил меню на прикроватной тумбочке. Он поднял бежевую трубку телефона, размышляя о том, как странно было сделать звонок — пусть даже такой безобидный, — и не беспокоиться о том, что его подслушают.
Он улыбнулся, пытаясь понять весёлый, но с сильным акцентом голос женщины, принимавшей его заказ. Он выбрал большой стейк Т-бон, печеную картофелину «техасского размера» и двойную порцию зелёной фасоли. Из напитков — большой стакан молока.
Да, это было разгулом, но Михаил Каверин усвоил, что, будучи шпионом — в полевых условиях или даже дома — никогда нельзя быть уверенным, что тот или иной прием пищи не станет последним.
ПЯТНИЦА
В 6 утра специальный агент Энтони Бартер подъехал на своем Galaxie к дальнему концу парковки Dallas Roses.
Более или менее отдохнувший после трех часов сна, он вышел из машины и неторопливо направился к седану, в котором находилась группа наблюдения ФБР. Присев на корточки, он спросил агента на пассажирском сиденье: «Что-нибудь?»
«Нет», — протянул мужчина. — «Никто не приходил и не уходил».
«Есть ли какие-либо внешние звонки, входящие или исходящие?»
Это тоже было отрицательно. Шпион также не пользовался таксофоном в холле. Он не выходил из номера с тех пор, как вернулся из магазина "Piggly Wiggly".
Бартер сжал кулаки, а затем расслабил их. Он посмотрел на отель "Бель-Эйр".
«Что нам делать, Тони?»
«Мы ждём, пока он выйдет, а затем следуем за ним, чтобы узнать, с кем он собирается встретиться».
Бартер надеялся, что шпион сотрудничает с сотрудниками LTO Inc. или одной из других крупных оборонных компаний, инженеры которых разрабатывали сложное вооружение для армии и военно-воздушных сил. Он надеялся разоблачить целую ячейку предателей, шпионивших в пользу Советского Союза.
Он вернулся к своему «Галакси», моргнув, когда заметил, как к нему на большой скорости приближается черный седан и резко затормози неподалеку. Бартер был раздражен; русский не мог видеть это место из своего окна, но визг тормозов мог бы насторожить его.
Водитель выскочил из машины и помчался сквозь поток машин.
«Что ты, чёрт возьми, такое?..» — Бартер не смог продолжить. Молодой агент из его кабинета сунул ему в руку телекс.
СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО
Срочный.
Российский гражданин, незаконно въехавший в страну два дня назад, идентифицирован как Михаил Каверин, агент ГРУ. Сообщается, что его специализация — оперативные убийства двойных агентов и других врагов.
Черт! Он не шпион. Он убийца!
И Бартер внезапно понял, почему Каверин приехал в город — не для кражи секретов, а для помощи в покушении. Слишком уж большим совпадением было то, что подготовленный агент ГРУ оказался здесь непосредственно перед президентом. Правда, Советы никогда бы не рискнули международным инцидентом, напрямую участвуя в покушении. Но один из их агентов вполне мог приехать сюда, чтобы защитить кого-то другого , чья миссия заключалась в убийстве Кеннеди, кого-то частного лица, не имеющего прямой связи с Россией, скорее всего, гражданина США.
О, Иисус Христос…
Он объяснил свою точку зрения: «Каверин здесь, чтобы поддержать убийцу. Возможно, он предоставляет оружие, выступает в роли телохранителя для стрелка или помогает ему с путями отступления. Мне всё равно, если мы сломаем ему все кости, но мы выясним, кому он помогает. Действуйте немедленно !»
С оружием наготове агенты подбежали к двери комнаты Каверина и выломали ее.
В глубине души Бартер ничуть не удивился, обнаружив, что единственным обитателем комнаты был пакет с нетронутыми продуктами из магазина Piggly Wiggly.
И то, что заднее стекло было разблокировано, тоже не стало неожиданностью.
—
Каверин смотрел в окно своего номера в мотеле Skyline на севере Далласа.
Парковка и дорога были свободны. Агенты, которые шли по его следу, конечно же, все еще находились в первом мотеле, в котором он заселился, — Dallas Rose в Гранд-Прери.
Вчера, проезжая по району Олд-Ист-Даллас, он, оценивая риски и выискивая тех, кто мог бы проявить к нему необычный интерес, заметил, что за ним могут следить. Он обратил внимание на Ford Galaxie — с красным кузовом и белой крышей. Когда он впервые увидел машину, она ехала в противоположном направлении, но через несколько мгновений снова появилась и последовала за ним.
Каверин немедленно покинул этот район и поехал по торговым улицам, пока не нашел магазин Piggly Wiggly и не остановился там. За ним последовал Galaxie. Он тоже припарковался, и водитель сидел там один, не курил, не читал. Все, что он делал, это демонстративно не смотрел в сторону Bel Air.
Это, безусловно, вызывало подозрения: мужчина в одиночестве на парковке возле продуктового магазина, который не ждал свою жену?
Он решил выяснить личность своего преследователя. Поэтому Каверин оставил свою куртку с ключом от номера в отеле «Даллас Роуз» на заднем сиденье, зашёл в продуктовый магазин, а затем незаметно вышел через задний выход и направился к парковке. Да, там был тот самый мужчина, который следил за ним, в костюме — на вид официальном. Он подошёл к «Бель Эйр» и, небрежно, слишком небрежно оглядевшись, приоткрыл дверь и вошёл внутрь.
Каверин сам поспешил к «Форду Галакси» этого человека и обнаружил регистрационные данные. Энтони Бартер. Он ничего не нашел о принадлежности этого человека к какой-либо организации, но поспешил обратно в магазин «Пиггли Виггли» и воспользовался одним из таксофонов, который, в отличие от России, действительно работал. Ему пришлось сделать всего три звонка: в полицию Далласа, в техасских рейнджеров и в ФБР, попросив соединить его с Энтони Бартером. Секретарша в последнем из трех звонков начала соединять его с офисом специального агента Бартера. Он повесил трубку, купил целый мешок случайных продуктов и вернулся в свой «Бель-Эйр».
К тому времени агент уже ушел, но когда Каверин вернулся в «Даллас Роуз», он увидел, что, да, «Галакси» припаркован через дорогу. Каверин взял продукты, зашел внутрь, включил телевизор, а затем быстро собрал свои вещи и вылез через заднее окно. Он пробрался через поле к автобусной остановке, проехал милю и вышел возле автосалона. На часть из тысячи долларов, которые Спески дал ему в Майами, он купил четырехлетнее купе DeSoto Firedome, огромное и с впечатляющими задними плавниками. Он поехал на север, пока не нашел другой мотель, «Скайлайн». Здесь он провел ночь, смотря телевизор, снова чистя оружие и наслаждаясь роскошным ужином из стейков.
Теперь пришло время завершить его миссию. По словам Раснакова, Луис Суарес и Карлос Баркин скоро должны были прибыть в пансион, чтобы подготовиться к убийству товарища № 35. Каверин покинул отель и через двадцать минут был в пансионе. Он припарковал «ДеСото» через дорогу, засунул за пояс меньший по размеру пистолет — «Кольт .22». Он вышел, открыл багажник, поставил домкрат и монтировку на траву рядом с машиной и прислонил запасное колесо к бамперу.
И он ждал.
Пятнадцать минут спустя по улице медленно поехал жёлтый «Крайслер», на переднем сиденье сидели двое мужчин. Мужчины с усами и проницательными глазами.
Да, они были его целями.
Рука Каверина скользнула под куртку, сжимая рукоятку пистолета. Он почти не издал звука, лишь хлопок, как у более крупного оружия с глушителем, но при этом выстрел был гораздо точнее.
Он дышал ровно, сосредоточившись на поиске того уникального места внутри человека, куда нужно спрятать душу, когда отнимаешь человеческую жизнь. Он убивал за свою страну, за справедливость, за коммунизм, за собственное самосохранение. Он был искусен в этом мрачном деле, даже если и не получал от него удовольствия.
Он знал, что готов. И, присев на корточки, снял предохранитель с пистолета, наблюдая за «Крайслером» в отражении хромированного бампера своей машины.
В этот момент голос сзади испугал Каверина.
«Вам нужна помощь, сэр?»
Не отрывая взгляда от «Крайслера», он оглянулся и увидел на тротуаре полицейского из Далласа, стоящего с руками на бёдрах.
«Простите?» — ровным тоном спросил шпион.
«Спустило колесо? Нужна помощь?»
«Нет, со мной все в порядке, спасибо, офицер». Каверин говорил через плечо, стоя спиной к офицеру. Его куртка была расстегнута, и пистолет был хорошо виден.
«Я не против помочь, честно говоря», — протянул мужчина.
Каверин небрежно поправил пуговицы, но, делая это, взглянул через улицу и увидел двух своих целей, смотрящих в его сторону. Возможно, они подумали, что полиция и он действуют сообща, разыскивая их. Или, может быть, голос офицера просто привлек их внимание, и они увидели пистолет. В любом случае, водитель — это был Луис Суарес — прервал парковочный маневр, включил переднее колесо и выехал на улицу. Он не стал уезжать — пока нет. Но как только «Крайслер» повернул за угол, Каверин услышал, как мощный двигатель резко набрал скорость.
Он повернулся к полицейскому и благодарно улыбнулся. «У меня всё улажено, офицер. Спасибо вам за помощь».
«В любое время», — сказал мужчина и вернулся на свой участок.
—
Примерно в 8:30 утра Ли Харви Освальд ехал на работу в Техасское книжное хранилище в сопровождении друга. Он часто так делал, просил подвезти. У него не было водительских прав, и, честно говоря, он не любил водить машину.
У него были смешанные чувства по поводу решения провести ночь в доме Пейнов в Ирвинге. Это было разумно, потому что это обеспечило ему хорошее укрытие от этих ублюдков, которые хотели его убить. Он с нетерпением ждал встречи с Мариной и их двумя дочерьми, одной из которых был всего месяц; они должны были остаться с Пейнами навсегда. Но это оказалось разочарованием. Он надеялся помириться с Мариной после недавней ссоры, но этого не произошло. Ссора возобновилась, ночь превратилась в кошмар, и он был расстроен.
«Что у тебя там сзади?» — спросил его друг, когда они пробирались сквозь утренние пробки. Он кивнул в сторону длинного, завернутого в бумагу свертка на заднем сиденье.
«Просто карнизы для штор».
«Ах».
Освальд продолжал проявлять осторожность, переводя взгляд на окружающие улицы и тротуары. Да, некоторые люди, казалось, наблюдали за ним, настороженно, подозрительно, словно точно знали, что он собирается сегодня сделать. Он подумал, что слишком многим рассказал о своем презрении к Кеннеди. И, черт возьми, он только что написал гневное письмо в ФБР, предупреждая их, чтобы они оставили его семью в покое… Это было не очень умно.
А карнизы для штор ?
Боже мой. Нет, это винтовка Carcano модели 91/38 калибра 6,5 мм. Именно она была завернута в бумагу. Как кто-то мог поверить, что в этой громоздкой упаковке оказались карнизы для штор? Нужно мыслить умнее. Будьте осмотрительнее.
И будьте осторожны. Он чувствовал, что враги приближаются все ближе и ближе.
У него был шанс оставить неизгладимый след в истории. Он навсегда останется знаменитым. Он должен был сделать всё возможное, чтобы этому не помешало.
Он оглядел улицы центра Далласа, которые сейчас были частично пустынны. Позже, это точно, здесь, на Элм-стрит, соберутся толпы людей. Тысячи людей. Он знал это, потому что местная газета предусмотрительно сообщила точный маршрут президентского кортежа. Автомобили поедут на запад по Мейн-стрит, затем ненадолго на север по Хьюстон-стрит, затем снова повернут на запад на Элм-стрит, проезжая прямо под окнами Техасского книжного склада, где он будет ждать его у окна шестого этажа.
«Ты в порядке, Ли?» — спросил его друг, осторожно остановившись на светофоре.
"Что это такое?"
«Похоже, ты меня не расслышал. Я просто спросил, не понадобится ли тебе сегодня вечером подвезти обратно к Пейнам?»
Освальд минуту молчал. «Нет. Наверное, я просто поеду на автобусе».
—
«Вот. Это хорошее место для стрельбы», — сказал Луис Суарес.
Карлос Баркин осматривал перекресток, куда указывал его напарник — тротуар перед боковой дверью Техасского книжного склада. «Похоже, это единственное место, где можно стрелять. Хорошо это или плохо, но у нас нет выбора. Где еще мы могли бы это сделать?» Он выглядел нетерпеливым.
Суарес кивнул, хотя ему не очень нравилось поведение этого человека. «Впрочем, он не очень-то скрытный».
«Ну, у нас нет возможности уединиться. Особенно с таким параноиком, как он».
Они припарковали свой «Крайслер» на Норт-Рекорд-стрит в центре Далласа и смотрели на тротуар перед Техасским книжным складом. Утро было прохладным, но они держали куртки застегнутыми из-за пистолетов за поясом.
«Думаю, это сработает. Все здания заглушат звуки выстрелов».
«Прикрыть их?» — спросил Баркин.
«Звуки будут разноситься во все стороны. Никто не узнает, откуда они взялись».
"Ой."
«Никто не узнает, что это были мы. Мы застрелим его, бросим оружие и пойдем обратно к машине. Идем медленно». Пистолеты были обмотаны специальной лентой, на которой не остаются отпечатки пальцев.
Баркин вызывающе заявил: «Я знаю, что делать. Я уже делал это раньше».
Суарес ничего не сказал. У него и Баркина были общие взгляды и любовь к выпивке. Они даже пару раз делили одну и ту же женщину. Однако Баркину этот мужчина совсем не нравился.
Продолжая прогулку в прохладное утро, Баркин спросил: «Тот мужчина, вон там, в пансионе? В костюме, разговаривает с полицейским. Он тоже был полицейским, как ты думаешь?»
«Не знаю». Суарес размышлял, кем он был. Он был вооружен и разговаривал с тем патрульным, но было бы странно, если бы полицейский менял колесо на своей собственной машине без опознавательных знаков — да еще и на старом «ДеСото»? Нет, этот человек был источником проблем, но он никак не мог понять, как он вписывается в эту картину.
В пансионе у них остались кое-какие вещи, которые они спрятали там на прошлой неделе, но теперь им придётся их оставить. Впрочем, это не имело значения; всё необходимое они смогут забрать по дороге, пока метрополитен будет тайно вывозить их из страны обратно в Гавану.
Идя по улице Хьюстон в сторону Элм, они прошли мимо тусклого переулка. Там стояла припаркованная машина, задней частью к ним, с работающим двигателем и открытым багажником. Что в ней показалось вам знакомым?
«Эта машина, не так ли?..»
И Суарес понял, что это тот же самый DeSoto, припаркованный перед пансионом, когда они видели, как тот мужчина менял колесо. Высокий блондин. Это была его машина! А это означало…
Он быстро обернулся, Баркин тоже. Оба инстинктивно потянулись к оружию, но мужчина быстро приближался с другой стороны Хьюстон-стрит, уже нацелив на них свой пистолет.
Двое кубинцев замерли на месте.
Без колебаний, не моргнув глазом, не сбавляя шага, здоровенный блондин выстрелил дважды, попав Баркину в лоб.
Поп, поп.
Он упал на землю, словно выброшенная кукла.
Суарес решил, что у него нет выбора. Он продолжал доставать пистолет, надеясь успеть выстрелить.
Он еще даже не успел вытащить оружие из-за пояса, как увидел крошечную вспышку, а затем почувствовал легкое покалывание между глаз, жжение.
Это продолжалось меньше секунды.
—
Каверин быстро поместил тела в багажник "ДеСото".
Это давалось без усилий. Они были лёгкими, весили вдвое меньше, чем он сам.
Он завел DeSoto — Bel Air ему нравился больше — выехал на Хьюстон-стрит и направился в сторону центра города.
Поиски мужчин были напряженными, хотя он в общих чертах знал, куда они направятся — в наиболее вероятное место, где можно было бы сбить «Товарища 35». Оказавшись в центре Далласа, он объездил улицы в поисках желтого «Крайслера». Наконец он заметил его, недалеко от Норт-Рекорд-стрит. Суарес и Баркин как раз выходили и шли на юг.
Там было слишком много людей, чтобы их убить, но Каверин заметил маршрут, по которому они ехали, и свернул в переулок в нескольких кварталах впереди. Он снова открыл багажник, затем проскользнул в дверной проем через улицу Хьюстон и стал ждать. Мужчины направились по проспекту, и когда их внимание переключилось на «ДеСото», он перешел улицу и вытащил пистолет.
Поп, поп…
Каверин выехал из центра города, припарковался и направился по улице к офису Western Union, который он нашел ранее.
Там шпион провел несколько минут за шифровальным блокнотом, сочиняя телеграмму о своем успехе. Он отправил ее в конспиративную квартиру в Вашингтоне, где его ждал сотрудник российского консульства.
Через пятнадцать минут пришел ответ. В нем говорилось о поставках пшеницы и квотах на перевозку грузов грузовиками. Но после расшифровки:
Вы представили Специальному совету Президиума доклад об успешном устранении угрозы для товарища 35. Просим вас отправиться во все места в Далласе, где два контрреволюционера поддерживали контакт, и получить любую полезную информацию.
Народ Советского Союза благодарит вас.
Каверин вернулся в пансион в районе Старого Восточного Далласа, открыл багажник «ДеСото», убедившись, что его никто не видит и поблизости нет патрульных полицейских, и вытряхнул все из карманов только что застреленных им мужчин. Он нашел брелок с ключом от входной двери пансиона и ключом от комнаты номер 2. Медленно подошел к входной двери, убедился, что он один, и вошел в их комнату.
В то утро, после инцидента с полицией, мужчин внутри не было, но, по всей видимости, они что-то там спрятали: несколько чемоданов с одеждой, деньгами, боеприпасами, биноклями и словарями с испанского на английский. Он вытащил перочинный нож и начал искать потайные отделения. Ничего не нашел.
Примерно в 12:45 он услышал шум из коридора, голоса говорили с тревогой. Сначала он подумал, что это может быть полиция, что за ним следили или что кто-то видел, как неизвестный мужчина входил в комнату постояльцев.
Держа пистолет в руке, он подошел к двери, наклонился ближе и прислушался.
«Вы слышали? Вы слышали?» — кричала женщина, слова которой прерывались истерикой. «Президента застрелили! Они думают, что он мертв!»
«Нет! Вы уверены?» — раздался мужской голос.
Кто-то начал рыдать.
Каверин отпустил пистолет «Кольт», оглядел комнату и подошел к телевизору. Он включил его и сел на скрипучее кресло, ожидая, пока устройство прогреется.
СУББОТА
Было 2 часа ночи , на следующий день после самого ужасного дня в его жизни.
Специальный агент Энтони Бартер брел по тротуару к своей квартире в Ричмонде, штат Техас. Он не спал почти двадцать четыре часа и нуждался в небольшом сне — просто в коротком отдыхе, — а затем в душе.
Затем он возвращался к поискам помощника, спасителя, телохранителя или кем бы он ни был: русского шпиона Михаила Каверина.
Последствия были ужасными. Бартер держал в курсе всех фактов, которые ему удалось узнать о шпионе с момента получения отчета из Нью-Йорка, как его начальство в ФБР, так и Секретная служба. Но теперь настало время взаимных обвинений, и Вашингтон хотел точно знать, каждую минуту, что он знал, когда он это узнал и почему он не говорил более открыто об угрозе для Кеннеди.
«Поначалу это не представляло угрозы, — объяснил он помощнику директора ФБР в Вашингтоне. — Мы думали, что он охотится за секретной информацией об оружии. Его поведение было подозрительным, но он не казался опасным».
Помощник директора рявкнул: «Ну, президент Соединенных Штатов подозрительно мертв, Бартер. Я думал, ты за ним следил».
Бартер вздохнул. «Да, это был он. Он ускользал от меня».
Он не сказал «мы». Бартер не стал перекладывать вину.
«Боже мой». Мужчина сказал ему, что завтра ему лично позвонит Дж. Эдгар Гувер. И бросил трубку. По крайней мере, так представлял себе Бартер. Он услышал только щелчок, а затем помехи.
«Вот так выглядит крах карьеры», — подумал он. Сердце сжалось. Работа специального агента была единственной работой, которая когда-либо его привлекала, единственной работой, о которой он мечтал. Его страсть к ФБР зародилась еще в детстве, когда он смотрел кинохроники о агентах ФБР, читал комиксы об Эллиоте Нессе, пересматривал фильмы вроде « Охотников за бандами» снова и снова на субботних дневных сеансах, поедая попкорн и потягивая газировку со вкусом винограда.
Но в данный момент его будущее не было для него первостепенной задачей. Все, что его волновало, — это найти сообщника Ли Харви Освальда, найти Каверина. На мгновение его охватил гнев, и он надеялся, что, если найдет этого человека, русский окажет сопротивление аресту, и Бартер сможет выстрелить ему в голову. Однако, даже думая об этом, он понимал, что это неразумный, импульсивный рефлекс; на самом деле он арестует этого человека, строго следуя процедуре, и допросит его твердо, но уважительно.
Проблема, конечно, заключалась в том, чтобы найти его. Поскольку он был защитником Освальда, а убийца теперь был под стражей, Каверин, вероятно, давно скрылся. Бартер предположил, что он, скорее всего, находится на пароходе, направляющемся обратно в Россию. Тем не менее, Бартер делал все возможное, чтобы найти этого человека. Как только он узнал о стрельбе, он разослал фотографию русского всем сотрудникам правоохранительных органов в Техасе и соседних штатах и позаботился о том, чтобы близлежащие аэропорты, железнодорожные и автобусные вокзалы находились под наблюдением. То же самое касалось и агентств по прокату автомобилей (по иронии судьбы, на здании Техасского книжного склада красовался огромный рекламный щит Hertz, рекламирующий автомобили Chevrolet). Были установлены блокпосты, а местные полицейские, ФБР и береговая охрана обыскивали причалы вдоль техасского побережья.
С каждой минутой, прошедшей без каких-либо известий о его появлении, Бартер всё больше злился на себя. Чёрт возьми, если бы он только провел более тщательное расследование! Освальд находился под следствием агентов из его собственного офиса! Этот человек пытался бежать в Россию, он был активным сторонником коммунизма и недавно был в Мексике, пытаясь получить визы на Кубу и в Россию. Если бы это расследование было лучше скоординировано, Бартер, возможно, смог бы собрать все кусочки пазла воедино.
Приближаясь к своей квартире, Энтони Бартер остановился, достал ключи и подошел к двери, подумав: «Ладно, выпью одну кружку пива Lone Star». Да, агентам нельзя было пить. Но, учитывая, что завтра мистер Гувер сообщит ему, что он скоро станет бывшим агентом, алкоголь был тем пороком, который ему больше не нужно было скрывать.
Бартер вошел, закрыл дверь и запер ее. Он уже тянулся к выключателю света, когда услышал позади себя скрип половицы. Плечи специального агента Энтони Уильяма Бартера поникли. Он подумал о своем провале перед Бюро, перед своей страной — и перед своим президентом. Он почти почувствовал облегчение, когда дуло пистолета русского агента коснулось его затылка.
—
«Как ты меня вообще нашел?» — спросил Энтони Бартер.
Михаил Каверин бегло осмотрел агента ФБР, руки которого были скованы его собственными наручниками. Русского впечатлило, что мужчина, казалось, просто проявлял любопытство, а не боялся. Он вернулся к своему делу, а именно — разрезал перочинным ножом подкладку своего портфеля.
Бартер заметил эту операцию, но, казалось, не проявил к ней никакого интереса. Его взгляд был безжалостно устремлен на посетителя.
«Как я тебя нашел?» — задумчиво произнес Каверин, продолжая писать. Он объяснил, что наблюдал за слежкой агента в продуктовом магазине.
«Вы меня видели?»
«Да-да, нас учат это замечать. А вас?»
«За агентами ФБР следят немногие. Обычно всё наоборот».
В этом был какой-то смысл.
Он объяснил свою уловку в магазине «Пиггли Виггли». Агент ФБР с отвращением прищурился. Затем вздохнул. «Хорошо, вы меня не убили», — ровно сказал Бартер. «Значит, вы собираетесь меня похитить. Договориться о моей жизни в обмен на безопасный выезд из страны». Затем он низким, вызывающим голосом добавил: «Но это не сработает, мой друг. Мы не ведем переговоры с такими подонками, как вы. Убийство — это самый трусливый поступок, какой только можно себе представить. Вы и ваши соотечественники презренны, и что бы вы со мной ни сделали, это не остановит весь наш правоохранительный аппарат от того, чтобы найти вас и убедиться, что вы арестованы — и казнены. И против вашей страны будут санкции, знаете ли. Военные санкции». Он покачал головой, демонстрируя явное недоверие. «Разве ваши начальники не подумали, что произойдет, если президента убьют?»
Каверин не ответил. Он переключил внимание на агента. «Мы не представлялись. Я майор Михаил Каверин из Главного Разведывательного Управления».
«Я знаю, кто ты».
Каверин не удивился. Он сказал: «Что ж, специальный агент Бартер, я не собираюсь вас похищать. Да и убивать вас тоже. Я посчитал необходимым подойти к вам сзади и отобрать у вас оружие, чтобы вы не действовали опрометчиво…»
«Убийство врага страны, шпиона, не является безрассудным поступком».
Каверин ответил: «Нет, но стрелять в союзника было бы опасно».
"Союзник?"
«Агент Бартер, я собираюсь рассказать вам кое-что, что, несомненно, покажется вам невероятным, хотя это и правда. Затем, после того как мы официально договоримся, я верну вам ваше оружие, отдам вам своё и сдамся вам. Могу я продолжить?»
Осторожно Бартер сказал: «Да, хорошо». Его взгляд переместился с пистолета на документы, извлеченные из крышки портфеля.
«В начале этой недели меня вызвали в кабинет моего начальника в штаб-квартире ГРУ. Мне дали задание: охранять человека в Соединенных Штатах, который будет продвигать интересы Советского Союза. Человека, у которого кодовое имя — Товарищ Тридцать пять».
«Да-да, этот сукин сын, Ли Харви Освальд».
«Нет, — ответил Каверин. — Товарищ Тридцать пять — это наше кодовое имя для Джона Фицджеральда Кеннеди».
«Что?» — Бартер прищурился, глядя на него.
«„Тридцать пятый“, — продолжил Каверин, — потому что он был тридцать пятым президентом Соединенных Штатов. „Товарищ“, потому что он разделял определенные интересы с нашей страной». Русский подвинул вперед документы, которые он извлек из своего дела. «Вы умеете читать по-русски?»
"Нет."
«Тогда я переведу».
«Они поддельные».
«Нет, они совершенно реальны. И я докажу вам это чуть позже». Каверин опустил взгляд и просмотрел документы. «Товарищу майору Михаилу Каверину. Разведданные, полученные из источников в Вашингтоне, сообщили, что в октябре этого года президент Джон Фицджеральд Кеннеди подписал указ, инициирующий сокращение американских консультативных и военных сил во Вьетнаме».
«Вьетнам?» — Бартер нахмурился. — «Это та страна рядом с Китаем, верно? Французская колония или что-то в этом роде. Да, мы туда отправляли солдат. Я об этом читал».
Каверин продолжил чтение: «Наши источники сообщили, что Шарль де Голль сказал президенту Кеннеди, что для Соединенных Штатов было бы крайне пагубно ввязываться в политику Юго-Восточной Азии. Кеннеди, вопреки советам своих генералов, поставил цель вывести все американские войска из Вьетнама и соседних стран к 1964 году. После ухода американцев коммунистические режимы во Вьетнаме, Лаосе и Камбодже продвинутся на юг через Малайзию и Сингапур, создав правительства с истинно марксистскими ценностями по всей Юго-Восточной Азии. Наш премьер-министр и Политбюро сформируют союз с этим блоком. Вместе мы будем твердо противостоять ошибочному маоистскому культу в Китае».
«Если с Кеннеди что-нибудь случится, по нашим оценкам разведки, его преемник, Линдон Джонсон, резко увеличит военное присутствие США в регионе. Это будет катастрофой для интересов СССР».
Он отложил документы, покачал головой и вздохнул. «Видите ли, агент Бартер, миссия агента, который был до меня, и моя собственная заключалась в том, чтобы сделать все возможное для выявления любых угроз вашему президенту Кеннеди и их пресечения. Наша задача была защитить его».
Бартер вспылил: «Это чушь! Ты знал об Освальде, но не сообщил! Если бы ты действительно беспокоился, ты бы…»
«Нет!» — сердито ответил Каверин. «Мы ничего не знали об Освальде. Меня сюда послали не по этой причине. Была другая угроза вашему президенту. Совершенно не связанная с убийцей. Вы знаете Луиса Суареса и Карлоса Баркина?»
«Конечно, мы разыскиваем их уже несколько месяцев. Это американцы кубинского происхождения, получившие от Фиделя Кастро приказ убить Кеннеди в связи с вторжением в залив Свиней. Нам так и не удалось установить их местонахождение».
«Я могу их изготовить».
"Где они?"
«Они лежат в багажнике моей машины».
«Вы шутите?»
«Вовсе нет. Это было моим заданием. Найти и устранить их. Мы знали, что они собираются совершить покушение на Кеннеди, возможно, во время его визита сюда. Когда я застрелил их, они находились на Хьюстон-стрит — в месте, где обычно проезжает президентский кортеж. Несомненно, они искали выгодные позиции для стрельбы. Оба были вооружены».
«Почему вы не сказали нам, что у вас есть информация о том, как с ними связаться?»
Каверин усмехнулся. «А как бы ты поступил?»
«Арестовали их, разумеется».
«За что? Они совершили преступление?»
Бартер замолчал.
«Я так и думал. Вы бы посадили их на несколько месяцев за угрозы президенту или за хранение оружия. А потом отпустили бы, чтобы они снова попытались его покушать. Мое решение оказалось гораздо эффективнее и… гораздо надежнее». Каверин поморщился. Он с волнением произнес: «Никто не был так потрясен и расстроен сегодняшней ужасной новостью о судьбе вашего президента, как я».
Каверин замолчал, заметив, что Бартер, который до этого смотрел ему прямо в глаза, стал уклончивым. Русский прошептал: «Вы знали об Освальде».
На мгновение замолчали. Затем: «Я не имею права говорить о расследованиях».
Каверин резко ответил: «Ты знал, что он представляет угрозу, и всё же не следил за ним постоянно?»
«У нас… ограниченные ресурсы. Мы не думали, что он будет представлять угрозу».
Между мужчинами повисла тишина. Наконец Каверин тихо спросил: «Ну, вы мне верите, специальный агент Бартер?»
Спустя мгновение агент ФБР сказал: «Возможно, и да. Но вы так и не сказали мне, чего хотите от всего этого».
Каверин рассмеялся. «Это же очевидно, не так ли? Я хочу дезертировать. Я провалил свою миссию. Если я вернусь домой, я стану несуществующим человеком. Меня убьют, а мое имя и все записи о моем существовании будут стерты. Как будто меня никогда и не существовало. Я надеялся жениться, даже в этом возрасте, чтобы родить сына. Это возможно, если я останусь здесь». Он слабо улыбнулся. «Кроме того, должен сказать вам, агент Бартер. Я в этой стране всего несколько дней, но она мне уже кажется довольно привлекательной».
«А какая нам от этого выгода?»
«Я могу предоставить вам много информации. Я много лет служил офицером ГРУ. И я могу предложить кое-что ещё. Что-то, что, как говорят здесь, заядлые карточные игроки, подсластит предложение».
Бартер спросил: «А что это?»
«Что я могу вам предложить, агент Бартер — простите, специальный агент Бартер — это настоящий, живой, дышащий агент КГБ».
«КГБ?»
«В самом деле. Вы можете арестовать его и допросить. Или ваше ЦРУ может использовать его в качестве двойного агента. Вы, американцы, любите шпионов КГБ, не так ли? Ваши граждане ничего не знают о ГРУ или Штази. А КГБ? Почитайте роман о Джеймсе Бонде или сходите в кино. Разве не было бы это отличным достижением в сфере национальной безопасности — поймать такую рыбу?»
Каверин точно подобрал тон, чтобы намекнуть, что арест положительно скажется и на личной карьере Бартера.
«Кто этот человек?»
«Он находится в Майами, работает под прикрытием, выдавая себя за главу транспортной компании. Его настоящее имя — Николай Спецки. Он выдает себя за агента ГРУ, но на самом деле его работодатель — КГБ».
«Откуда вы это знаете?»
«Во-первых, из-за того, что вы следили за мной».
"Мне?"
Каверин сказал: «Я полагаю, вы узнали обо мне из анонимного сообщения, верно?»
«Да, всё верно. Получено нашим нью-йоркским офисом».
«Возможно, через Нью-Йорк, но отправителем был товарищ Спески из Майами. Он донес на меня. Видите ли, ни таможенники, ни какая-либо авиакомпания в Нью-Йорке не знали, что мой конечный пункт назначения — Даллас. Знал только Спески. Я получил свой билет только во Флориде. На самом деле, я не был совсем удивлен вашим появлением; я с самого начала подозревал Спески. Это одна из причин, почему я искал слежку — и заметил вас».
«Почему вы его подозревали?»
«Водка и паштет высшего качества, копченые устрицы и хлеб с очень небольшим количеством плесени».
Бартер покачал головой.
Каверин продолжил: «Спески сказал мне, что его жена прислала ему такие подарки из Москвы. Ни одна жена полевого агента ГРУ не смогла бы позволить себе такие деликатесы, это могла бы сделать только жена агента КГБ».
«Но зачем ему было вас предавать? Разве у КГБ не было бы тех же интересов, что и у вас, — сохранить жизнь президенту, чтобы он вывел войска из Вьетнама?»
Каверин снова улыбнулся. «Логика подсказывает, что да. Но на самом деле основной интерес КГБ заключается в продвижении интересов самого КГБ. И это дело продвигается каждый раз, когда ГРУ терпит неудачу».
«Значит, ваши спецслужбы шпионят друг за другом, не преследуя иной цели, кроме как саботажа своих соперников?» — пробормотал Бартер мрачным тоном.
Каверин испепеляющим взглядом посмотрел на него. «Да, шокирует, не правда ли? Такое здесь никогда бы не случилось. К счастью, у вас есть мистер Дж. Эдгар Гувер, который поддерживает моральную целостность вашей организации. Я знаю, что он никогда бы не стал незаконно прослушивать телефонные разговоры политиков, лидеров движения за гражданские права или членов других правительственных учреждений».
Энтони Бартер впервые за вечер улыбнулся. Он сказал: «Я сам заключать сделки не могу. Вы это понимаете?»
"Конечно."
«Но я думаю, вы говорите правду. Я буду за вас заступаться. Вы понимаете, что это значит?»
Каверин широко нахмурился. «Пожалуйста. Я фанат нью-йоркской команды «Метс».
Бартер рассмеялся. «Метс? У них в этом году был, пожалуй, худший сезон в истории Главной лиги бейсбола. Не могли бы вы выбрать команду получше?»
Каверин пренебрежительно махнул рукой. «Это был их второй год в команде. Дайте им немного времени, агент Бартер. Дайте им время».
Затем русский подсунул агенту фотографии совершенно секретных документов вместе с ключами от «ДеСото». Он снял наручники с агента и, не колеблясь ни секунды, отдал ему оба пистолета.
«Я сейчас позвоню, майор Каверин. Надеюсь, вы не будете против, если я надену на вас наручники » .
«Нет, я всё прекрасно понимаю».
Он надел их, правда, держа руки Каверина перед собой, а не за спиной. Но прежде чем потянуться за телефоном, он спросил: «Хочешь пива?»
«Да, я бы согласился. В России у нас есть водка, но нет пива. Причем хорошего пива нет».
Агент встал и подошел к холодильнику. Он вернулся с двумя бутылками Lone Star, открыл их и одну протянул шпиону.
Каверин поднял руку. « За здоровье! Это значит: „За наше здоровье“».
Они постучали по бутылкам и оба сделали долгие глотки. Каверину очень понравился вкус, а агент ФБР с удовольствием посмотрел на бутылку. «Знаете, мне не положено этого делать. Мистер Гувер не одобряет употребление спиртного».
«Никто никогда не узнает, специальный агент Бартер, — сказал ему Каверин. — Я неплохо умею хранить секреты».
ВТОРНИК
СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО
26 ноября 1963 г.
ОТ: КАБИНЕТА МИНИСТРА ОБОРОНЫ, ПЕНТАГОН, АРЛИНГТОН, ВИРДЖИНИЯ
КОМУ: СЕКРЕТАРЮ АРМИИ
СЕКРЕТАРЬ ВОЕННО-МОРСКОГО ФЛОТА
СЕКРЕТАРЬ ВОЕННО-ВОЗДУШНЫХ СИЛ
СЕКРЕТАРЬ ОБЪЕДИНЕННОГО НАЧАЛЬНИКА ШТАБА
Обращаем ваше внимание на то, что сегодня президент Линдон Бейнс Джонсон издал Меморандум о действиях в области национальной безопасности № 273. Этот указ отменяет Меморандум № 263, изданный покойным президентом Кеннеди в октябре этого года, который предписывал вывод американских войск из Вьетнама и передачу ответственности за противодействие коммунистическому повстанческому движению в Юго-Восточной Азии вьетнамскому и соседним правительствам.
NSAM 273 предусматривает поддержание существующей численности американских войск во Вьетнаме и закрепляет обязательство по увеличению американского военного и консультативного присутствия в борьбе с коммунизмом в регионе.
Шпион, который держал в руках игральную карту
Эдвард Д. Хох
Хотя Эдвард Дентингер Хох (1930–2008) написал несколько небольших романов, включая «Разбитый ворон» (1969), «Машина трансвекции» (1971) и «Братство руки» (1973), которые сегодня в значительной степени забыты, он был редким исключением из общепринятого мнения о том, что практически невозможно зарабатывать на жизнь исключительно написанием коротких рассказов. За свою карьеру он создал около девясот рассказов, примерно половина из которых была опубликована в журнале Ellery Queen's Mystery Magazine , начиная с 1962 года. В мае 1973 года Хох начал замечательную серию публикаций, размещая по крайней мере один рассказ в каждом номере EQMM до самой своей смерти — и даже после нее, поскольку к тому времени он уже написал дополнительные рассказы.
Читатели так и не смогли решить, какой из персонажей серий Хоха им больше всего нравится, поскольку он создал множество главных героев, включая причудливого Саймона Арка, который утверждает, что ему две тысячи лет, и был центральным персонажем его первого опубликованного рассказа «Деревня мертвых» (1955); Ника Вельвета, вора, который крадет только такие заведомо бесполезные вещи, как вода в бассейне и пыль из пустой комнаты (первый рассказ о Вельвете назывался «Кража затуманенного тигра», 1966); и доктора Сэма Хоторна, специализирующегося на раскрытии преступлений в запертых комнатах и других неразрешимых преступлений, который впервые появился в 1974 году в рассказе «Проблема крытого моста». Хох также писал рассказы под псевдонимами Стивен Дентингер, Пэт МакМахон, мистер Икс и Р. Л. Стивенс. Он также был литературным негром романа Эллери Куина « Убийства в голубом кино » (1972).
Среди наиболее часто появлявшихся в сериале персонажей Хоха был Джеффри Рэнд, Человек с двойной буквой С, чей гений как агента контрразведки, специализирующегося на кодах и шифрах, позволил ему возглавить Департамент скрытой связи, подразделение британской разведки; в ходе сериала он увольняется, чтобы работать внештатным сотрудником.
Рассказ «Шпион, сжимавший игральную карту» был впервые опубликован в февральском номере журнала Ellery Queen's Mystery Magazine за 1968 год.
Шпион, который держал в руках игральную карту
Эдвард Д. Хох
В феврале и марте Финский залив постоянно был покрыт льдом, и эта зима не стала исключением. Плоский снежный покров, покрывавший лед, сверкал на послеполуденном солнце, лишь изредка нарушаемый следами проезжающих патрульных машин или неровными тропами каких-либо зимующих существ.
Неподалеку от одного берега, в районе, куда человек редко забирался в эти морозные месяцы, молча стоял одинокий покрытый инеем грузовик на огромных зимних шинах. В кузове грузовика мужчина в белой одежде работал за буром, который прокладывал себе путь сквозь снег и замерзшую землю к какой-то невидимой цели. Он работал быстро на холоде, время от времени поглядывая на далекий белый горизонт, словно боясь, что его кто-то потревожит.
Наконец, решив, что он каким-то образом приближается к цели, он замедлил дрель и осторожно вытащил её из отверстия. Из задней части грузовика он вытащил моток проволоки и несколько изолированных инструментов. Он склонился над отверстием, сосредоточившись на работе, когда раздался одиночный выстрел — плоский, эхом отдающийся звук, который быстро прокатился по снежным террасам и затем исчез.
Больше никаких звуков не последовало, и ничто не подтверждало его прохождение, кроме того, что фигура в белом больше не работала у своего грузовика. Теперь он лежал на земле, и уже движущийся снег — словно пустынный песок или ленивые волны — начал омывать и обволакивать его тело…
—
Гастингс позвонил Рэнду чуть после девяти, попросив его встретиться с неким мистером Грином из Вашингтона. Когда посетитель вошел в офис отдела скрытой связи полчаса спустя, Рэнду достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что это сотрудник ЦРУ. Он надеялся, что американцы будут немного осторожнее в выборе агентов для других стран. Рэнд еще ни разу не встречал в Лондоне агента, который бы не выкрикивал свою профессию с той же сдержанностью, что и кричащий павлин.
Мистер Грин не был исключением. Высокий, худощавый, слегка симпатичный — из тех, кто в колледже состоял в команде по дебатам и тренировался по субботам в школьном спортзале. Он был женат и имел троих детей, потому что в наши дни это было приличное количество, и его жена не возражала против его работы, потому что на этом уровне она была не более рискованной, чем продажа страховок.
«Вы Рэнд», — сказал он, протягивая руку. — «В Вашингтоне очень высоко ценят вашу работу».
«Рад это слышать», — сказал Рэнд, ничуть не поверив его словам. Очевидно, мужчина хотел получить услугу.
«Мы получили довольно странное сообщение из Скандинавии. В Вашингтоне посчитали, что в интересах экономии времени вы могли бы оказать нам некоторую помощь в этом вопросе».
Рэнд слегка улыбнулся и предложил мужчине сигарету. «Чем могу помочь…»
«Два дня назад недалеко от Финского залива был убит мужчина по имени Альфред Пенни. Он был застрелен из мощной винтовки с некоторого расстояния».
«Альфред Пенни? Я не знаю этого имени».
«У него было много имен — Глаз, Бланко, Марригал, и это лишь некоторые из них. Он был специалистом, экспертом во всевозможных электронных подслушивающих устройствах, прослушивании телефонных разговоров и тому подобном».
«Эксперт для кого — для русских или для нас?»
Грин откинулся на спинку стула. «Удивительно, но ни с одной стороны. Изначально он был подданным Великобритании — это одна из причин, почему мы вас сюда привлекаем, — но последние пять лет он работает в организации под названием SPAD. Вы когда-нибудь о них слышали?»
«Конечно», — ответил Рэнд. SPAD — это частная разведывательная организация со штаб-квартирами в Париже и Западном Берлине, названная в честь популярного французского истребителя времен Первой мировой войны. Предположительно работая на Запад, она иногда обвинялась в предоставлении информации тому, кто больше заплатит — Востоку или Западу.
«Мы не знаем, кто его убил, но мы знаем, чем он там занимался. Он подключался к горячей линии связи между Вашингтоном и Москвой».
«Что!» — Рэнд подошел ближе, сидя в кресле. — «С какой стати он это делает?»
Грин пожал плечами. «Сейчас мы допрашиваем SPAD по этому поводу. Они утверждают, что его миссия не была санкционирована, но мы в этом не уверены».
Рэнд хмуро смотрел в потолок. «Но что он получит, подключившись к горячей линии? Она никогда не используется. Она предназначена для самых крайних случаев. В тот день, когда горячая линия понадобится, таким людям, как Пенни и всем нам, будет уже все равно».
«Вы знакомы с принципом его работы, мистер Рэнд? Горячая линия — это не голосовая связь, как многие считают. На самом деле это телетайп с одноразовой магнитной лентой для шифрования сообщений».
Рэнд кивнул. Система одноразовой связи была усовершенствована в 1918 году офицером Корпуса связи армии США. Она использовала телетайпную ленту с перфорацией в виде нерегулярной, неповторяющейся последовательности отверстий для добавления электрических импульсов к открытому тексту сообщения. Расшифровка была абсолютно невозможна, если у получателя не было идентичной ленты. После однократного использования этот участок ленты уничтожался. Германия использовала эту систему в 1920-х годах, а Россия — в 1930-х, но необходимость в одноразовой ленте такой же длины, как и сообщения, препятствовала ее повсеместному применению, особенно на полях сражений. Несколько российских агентов, таких как Рудольф Абель и Крогеры, использовали различные варианты системы одноразовой связи, и в настоящее время она пользовалась хорошей репутацией в Организации Объединенных Наций, Международном валютном фонде и ряде других организаций. Поскольку ею пользовались как Государственный департамент США, так и российское правительство, она стала естественным выбором для линии связи.
«Даже если бы Пенни постучал по линии, он не смог бы расшифровать сообщение, — заметил Рэнд. — Он бы слушал линию, которая не передавала никаких сообщений, а если бы и передавала, то и не смог бы их понять. Так зачем же он пытался это сделать?»
Грин снова пожал плечами. «Я думал, у вас, как у главы Double-C, могут быть какие-то идеи. Хотя на самом деле это была лишь одна из причин моего визита. Когда они заметили что-то неладное с линией и отправились на расследование, они нашли тело Пенни. При нем был список имен».
«Глупо!» — фыркнул Рэнд.
«Не так уж и глупо. Судя по всему, это был список контактов. Список был спрятан в каблуке его ботинка».
«Люди до сих пор так делают?» — с удивлением заметил Рэнд.
«Да, это так. Вот список.»
Он передал Рэнду сложенный листок бумаги. На нем было написано « Лондон» , и далее следовали три имени: Джеффри Крейон , Хэл Уайтхуд , Лео Вандор.
«Интересно», — прокомментировал Рэнд. «Как думаете, это список контактов?»
"Что еще?"
«Ну, мне приходит в голову несколько вариантов. Например, возможно, убийца Пенни подбросил список к его телу».
«Никаких шансов. Насколько мы можем судить по следам, убийца даже близко не подходил к телу. Нам в основном нужна ваша помощь с этими именами — есть ли вероятность, что они не те, за кого себя выдают? Конечно, Вандор — это шпион Красной армии, ожидающий суда, а Уайтхуд — известная кинозвезда, но как насчет Крейона? Единственный, кого я знаю, — это Вашингтон Ирвинг».
Рэнд улыбнулся мужчине. «Я и не знал, что ЦРУ настолько склонно к литературе. О, я очень сомневаюсь, что это Джеффри Крейон из «Книги эскизов» , несмотря на то, что книга впервые появилась в Лондоне. Нет, я скорее думаю, что это Джеффри Крейон, эксперт по контрактному бриджу. Он часто участвует в турнирах в Лондоне и пишет еженедельную колонку в « Экспрессе » .
«Может ли кто-либо из этих людей быть связан с такой организацией, как SPAD?»
«Ну, Лео Вандор — известный агент. Полагаю, он наиболее вероятный кандидат».
Грин нахмурился, глядя в окно, где зимнее солнце ненадолго показалось перед ним. «Поскольку это в первую очередь вопрос связи и может потребовать использования шифра, мы хотели бы узнать, не могли бы вы поговорить с этими тремя мужчинами — расспросить их об Альфреде Пенни».
«С удовольствием», — ответил Рэнд. «Но от шпионов обычно мало что можно узнать с помощью формального допроса».
«Вы мало чему научитесь, но, возможно, сможете заставить одного из них пойти навстречу».
«Если есть возможность принудить к чему-то, — заметил Рэнд. — Если всё это не просто прикрытие чего-то большего».
«Что может быть масштабнее, чем горячая линия?»
Теперь настала очередь Рэнда смотреть в окно. «Не знаю. Иногда мне бы хотелось знать, о чём думает другая сторона».
—
Когда Рэнд отправился к Уайтхуду на следующее утро, он взял с собой Паркинсона. Паркинсон был самым молодым и многообещающим из полудюжины помощников Рэнда в Double-C — светловолосый эксперт по шифрам, всего три года назад окончивший Кембридж, который всегда называл своего начальника «сэр».
«Вы видели какие-нибудь фильмы с участием Уайтхуда, Паркинсон?» — спросил Рэнд, пока они ждали появления актера в приемной студии.
«Эти шпионские штуки, сэр. Они просто невероятные — невероятнее, чем Бонды!»
«Как вы думаете, он может жить своей ролью и за кадром?»
«Надеюсь, нет, сэр — ни одна женщина в Лондоне не будет в безопасности!»
Когда он наконец появился, Уайтхуд был бодр и раздражен. Он очень напоминал фотографии из пресс-релиза, которые изучала Рэнд, за исключением того, что мальчишеской улыбки нигде не было. «Поторопитесь», — сказал он. «Мне пора возвращаться на съемочную площадку».
Рэнд представил их и сказал: «Это дело касается человека по имени Альфред Пенни, который прожил здесь, в Лондоне, несколько лет. Вы были с ним знакомы?»
«Никогда не слышал этого имени». Актер нетерпеливо ворочался в кресле. «И это всё?»
«Он недавно умер. Ваше имя было обнаружено на теле».
«Возможно, он был моим поклонником», — сказал Уайтхуд, безразлично пожав плечами.
«Я в этом очень сомневаюсь».
«Что ж, я не знаю вашего мистера Пенни, и у меня действительно больше нет времени с вами общаться».
«Ещё один вопрос, — сказал Рэнд, — и потом мы вас отпустим. Вы знакомы с SPAD?»
"ВОЗ?"
«СПАД».
«Самолет, не так ли?» — спросил актер, но Рэнду показалось, что он уловил в глазах мужчины мимолетный проблеск чего-то — страха?
«Думаю, на этом пока всё», — сказал Рэнд, поднимаясь на ноги. «Спасибо, что приняли нас».
«Всегда рад помочь правительству», — сказал Уайтхуд и быстро исчез, проскользнув сквозь распашные двери.
Когда они вышли на улицу, Паркинсон спросил: «Что вы думаете, сэр? Он говорил правду?»
«Не знаю. Даже не знаю, чего Грин ожидал от меня найти». Рэнд задумчиво прикусил нижнюю губу, а затем достал пачку американских сигарет. «Слушай, позвони заранее и узнай, можем ли мы поговорить с Лео Вандором. Ему нужно было быть в суде на предварительном слушании сегодня утром, и они не были уверены, во сколько он вернется в камеру».
Рэнд стоял у машины, курил сигарету и любовался вторым подряд солнечным зимним днем. Температура все еще держалась на отметке в 35 градусов, но он думал, что к полудню может потеплеть.
Спустя мгновение из телефонной будки на углу выбежал Паркинсон, его лицо раскраснелось от волнения. Сердце Рэнда замерло, и он выбросил сигарету. «Что случилось, Паркинсон?»
«Вандор, сэр! Он сбежал — вырвался из рук стражников, когда их вели в суд!»
—
Лео Вандор был арестован незадолго до Рождества за нарушение Закона о государственной тайне. Хотя подробности его шпионажа до сих пор лишь смутно освещались в прессе, Рэнд хорошо знал общую картину дела. Вандор был выходцем из Восточной Европы, приехавшим в Англию десять лет назад в качестве беженца от русских. Он вел тихую жизнь в качестве главного редактора небольшого поэтического журнала, по всей видимости, все это время выступая в роли русского агента.
Его метод получения и передачи секретов был предельно прост. Российские агенты в США и других странах отправляли в журнал Вандора стихи — стихи со сложными посланиями, скрытыми в тексте с помощью шифра или микроточек. Вандор «отклонял» эти стихи, просто отправляя их в конверты с обратным адресом, адресованные лицам, находящимся за «железным занавесом». Даже если и велась проверка почты, она показывала лишь то, что определенные люди как в США, так и в России отправляли рукописи в один и тот же поэтический журнал в Лондоне.
Но метод в конце концов был раскрыт, и каким-то образом американские и британские контрразведчики получили об этом информацию. Вандора арестовали, и у него обнаружили множество цифр, которые можно было перевести в координаты орбит ряда сверхсекретных американских спутников.
«И вот он сбежал», — сказал Паркинсон.
Рэнда охватило редкое чувство неуверенности. Трудно было поверить, что побег Вандора был связан со смертью Пенни, и всё же… Он позвонил Гастингсу и коротко поговорил с ним, договорившись о ещё одной встрече с Грином, агентом ЦРУ. Затем он вернулся к Паркинсону.
«В этом списке есть еще одно имя», — мрачно сказал он. «Думаю, нам лучше срочно навестить мистера Джеффри Крейона, эксперта по контрактным мостам».
Крейон жил высоко над лондонскими улицами в одном из самых высоких и новых городских многоквартирных домов. У входной двери стояли два каменных льва, но внутри все было из хрома и стекла, включая бесшумный лифт, который поднимал их к пентхаусу на верхнем этаже.
Рэнд нажал на кнопку звонка и стал ждать. Вскоре в массивной дубовой двери открылся глазок, и раздался голос: «Да. Назовите цель».
«Я Рэнд, Департамент скрытой связи. Вот моё удостоверение личности. Мы хотели бы поговорить с вами, сэр, — если вы Джеффри Крейон».
«Я — Карандаш».
«Не могли бы вы открыть дверь, пожалуйста?»
«О чём речь?»
«Это вопрос национальной безопасности».
«Я сейчас к вам подойду».
Они стояли и ждали, но ничего не происходило. Через несколько мгновений Рэнд снова нажал на кнопку. И снова ничего. «Есть ли здесь запасной выход, Паркинсон?»
«Полагаю, сэр, он спустился не по той лестнице возле лифта. Он туда не спускался».
«Думаешь, мы сможем выломать эту дверь?»
«Это дуб, сэр».
Сердце Рэнда забилось быстрее. «Боюсь, что-то не так».
«Может, он одевается».
Двери лифта раздвинулись, и из него вышел полицейский в форме. «Что здесь происходит?» — спросил он.
Рэнд показал удостоверение личности. «Мы пытаемся встретиться с мистером Крейоном, офицер».
«Вот как? Что ж, тогда тебе лучше спуститься со мной вниз. Мистер Крейон только что спрыгнул с террасы пентхауса и разбился насмерть».
—
Было уже стемнело, но Рэнд все еще сидел в своем маленьком кабинете с видом на Темзу, с чашкой холодного кофе и экземпляром вечерней газеты. Статья попала в рекламный блок на первой странице под заголовком: « Эксперт по бриджу умер, держа в руках десятку треф».
Рэнд отбросил бумагу в сторону, когда в кабинет вошел сотрудник ЦРУ. «У вас был напряженный день», — сказал Грин, садясь в то же кресло, что и раньше.
«Да, встречался. Планировал встретиться с тремя людьми. Актер ничего не знал, шпион сбежал из-под стражи, а специалист по мостам покончил жизнь самоубийством. Скажу так: я набрал абсолютное количество очков — ноль».
«Нет, нет, совсем нет. По крайней мере, ты сдвинул дело с мертвой точки. А что насчет Крейона? Есть ли вероятность, что его убили?»
Рэнд покачал головой. «Никаких. Он думал, что мы собираемся его арестовать, и выбрал самый быстрый путь. Но меня интересует то, что по дороге на смерть он остановился достаточно долго, чтобы перебрать колоду карт и выбрать десятку треф, которую сжал в руке».
«Интересно», — признал Грин. «Есть какие-нибудь предположения, почему?»
«Какое-то сообщение. Но какое? И кому?»
Сотрудник ЦРУ заерзал на стуле. «У меня есть человек, который, возможно, сможет нам помочь. Мы удерживаем женщину, которая была любовницей Альфреда Пенни. Хотите с ней увидеться?»
Рэнд замешкался, но лишь на мгновение. У него было ощущение, что он уже вовлечён в это дело глубже, чем следовало бы, глубже, чем того требовала его официальная должность. И всё же что-то назревало, и это могло оказаться решающим.
«Хорошо», — согласился он. «Пошли».
—
Ее звали Марша Миллс, и в своей облегающей мини-юбке, которая казалась сплошь из волнистых линий и кричащих цветов, она вполне могла бы быть моделью; безрукавный фасон ее блузки обнажал ушибленное правое плечо. Рэнд не верил, что девушки действительно так одеваются, даже в Лондоне. Он предпочитал рассматривать все это как некую фантазию со стороны индустрии моды.
Но вот перед ними предстала женщина, которая сидела, скрестив колени, небрежно курила сигарету и говорила, что она школьная учительница.
«Прогрессивная школа для девочек, понимаете».
«Конечно», — сказал Рэнд.
«И я не понимаю, почему этот человек…» — жестом указывая на Грина, — «держит меня здесь. Меня что, арестовали?»
Это был небольшой офис на Нижней Темзской улице, недалеко от рынка Биллингсгейт, в районе города, где вряд ли ожидалось размещение лондонской штаб-квартиры ЦРУ. Грин присутствовал, как и еще один мужчина, который молчал. Было очевидно, что они ждали, когда Марша Миллс начнет говорить, и она это знала.
«Вы не арестованы, — сказал ей Грин. — Мы просто хотим, чтобы вы рассказали нам об Альфреде Пенни».
«Я не видела его уже несколько месяцев».
Сотрудник ЦРУ улыбнулся. «Поправка. Вы летали с ним в Финляндию всего неделю назад. А когда его убили несколько дней назад, вы были зарегистрированы в отеле «Новый Хельсинки» как госпожа Альфред Пенни. Это освежает вашу память?»
Она потушила сигарету и избегала их взгляда. «Что вы хотите узнать? Можем ли мы договориться?»
«Возможно. Расскажите, почему он туда поехал», — подтолкнул Грин.
"Я не знаю."
«Это была миссия для SPAD?»
"ВОЗ?"
«Мне кажется, вы не очень стараетесь, мисс Миллс. Знаете, это может привести к большим неприятностям».
Казалось, она тогда приняла решение. «Хорошо, скажу прямо, если ты меня отпустишь. Договорились?»
«Договор заключен».
«Альфред был одним из лучших сотрудников SPAD — думаю, вам не нужно о них рассказывать. У него был доступ к гораздо большему количеству инсайдерской информации о двойных агентах, чем у многих из вас. Некоторое время назад он решил действовать самостоятельно. У него был какой-то масштабный план, включающий перелет в Финляндию и последующий контакт с тремя людьми в Лондоне».
Теперь Рэнд заинтересовался. «Кто были эти трое мужчин?» — спросил он.
«Я не знаю их имён. Один был русским, один британцем, а третий — агентом СПАД. Альфред собирался им что-то предложить и заработать огромные деньги».
«Вы имеете в виду, что он продал бы что-нибудь тому, кто предложит самую высокую цену?»
«Я не знаю подробностей».
«Он кому-нибудь еще говорил, что собирается в Финляндию?»
«Нет. Никто. Я в этом уверен».
Грин отвел Рэнда в сторону и спросил: «Что ты думаешь?»
«Она была слишком уж разговорчива. Но её не удержать. Я бы посоветовал отпустить её и понаблюдать, куда она пойдёт. Это может оказаться довольно интересно».
«Хорошо», — согласился американец.
Они покинули небольшой кабинет после того, как Грин быстро дал указания другому мужчине. В машине, возвращаясь к зданию Рэнда, Грин сказал: «По крайней мере, это о чём-то говорит, раз у нас есть эти три имени. Мы знаем, что Вандор — русский, а Крейон не мог быть британским агентом, иначе он бы не покончил с собой, когда вы пришли его допрашивать».
Рэнд согласился. «Значит, Крейон был человеком из SPAD, а значит, Уайтхуд — наш собственный человек. Я проверю это для подтверждения».
«Это не объясняет, почему Крейон покончил с собой, сжимая в руках игральную карту».
«У меня есть предположение на этот счёт», — сказал Рэнд.
«Какой-то кодекс?»
«Скорее, это предсмертное послание. Импровизированный код».
«Направлено в SPAD?»
«Возможно», — сказал Рэнд. Но вся эта история его беспокоила. Слишком много деталей в этой головоломке — три отдельные шпионские организации, убийство, самоубийство, побег, предсмертное послание. Слишком много деталей.
Вернувшись в свой кабинет, Рэнд безуспешно пытался связаться с Гастингсом из отдела внутренней безопасности. Наконец, он быстро закодировал сообщение: « Срочно нужно узнать, является ли Уайтхуд нашим человеком». Он запечатал его в конверт и передал молодому Паркинсону. «Найдите Гастингса и дайте мне быстрый ответ», — сказал он.
«Где вы будете, сэр?»
«Я собираюсь снова увидеть Уайтхуда. Из троих он единственный, кто остался».
—
На этот раз актёр казался более дружелюбным и охотно общался. Он расслабленно сел на ярко-зелёный диван и сказал: «Рад снова вас видеть, мистер Рэнд. Извините, если я выглядел немного бодрым раньше. Мы снимали, понимаете. Здесь, в моей квартире, я всегда более расслаблен».
Рэнд улыбнулся ему, стараясь ответить на открытую дружелюбность. «Боюсь, дело снова в Альфреде Пенни. С тех пор, как мы виделись в последний раз, произошли довольно неожиданные события. Русский шпион по имени Вандор сбежал из-под стражи; и человек по имени Крейон покончил жизнь самоубийством».
«Знаю ли я кого-нибудь из них?» — равнодушно спросил он.
«Их имена были вместе с вашими на теле Альфреда Пенни».
"Ой?"
Рэнд решил больше не ждать. «Слушай, Уайтхуд, у меня есть основания полагать, что мы в этом деле на одной стороне. Я запросил официальное подтверждение того, что ты один из нас. Так что давай не будем ходить вокруг да около».
«Что вы хотите узнать?»
«Вот это уже лучше». Рэнд сделал паузу, а затем поспешил дальше, почувствовав себя увереннее. «Человек по имени Крейон умер, сжимая в руках игральную карту — десятку треф. Тебе это о чём-нибудь говорит?»
Актер пожал плечами. «В некоторых системах гадания это означает азартные игры. Возможно, этот Карандаш часто посещал игорные клубы Лондона».
«Возможность есть», — согласился Рэнд. И он об этом не думал. «Но я смотрю на это так. Крейон был не просто кем-то — он был известным экспертом по контрактному бриджу. В последние мгновения своей жизни, если бы ему нужно было передать сообщение своим людям — например, SPAD — он бы понял, что игральная карта, сжатая в руке, непременно станет новостью. Так и случилось, газеты опубликовали заголовок об этом факте. Где-то кто-то заметил этот факт и прочитал сообщение».
Телефон завибрировал, и Уайтхуд ответил на звонок. Он немного послушал, а затем передал трубку Рэнду. «Это для тебя».
«И вот я».
«Это Паркинсон, сэр. У меня есть ответ из Гастингса».
«Хорошо. Можете говорить четко, но без имен».
«Гастингс говорит, что он не из наших, сэр».
«Что?» — Рэнд не был уверен, что правильно расслышал.
«Он не наш, сэр. Они думают, что он SPAD».
Рэнд повесил трубку и повернулся лицом к пистолету, который крепко держал в руке Уайтхуд.
—
— Хочешь услышать об этом? — спросил Белый Кулак. — Хорошо, я расскажу тебе всё. — Он слегка улыбнулся. — Прежде чем я тебя убью, конечно.
«Вы же SPAD, конечно же».
«Конечно. Я был партнером Пенни, пока у него не появилась эта безумная идея, и он не начал работать самостоятельно».
«Тогда Крейон был русским. А Вандор…»
«Вандор — британский двойной агент. Ему позволили сбежать. Мы с Пенни раскрыли этот факт совершенно случайно. Именно Вандор предупредил британцев о необходимости провести обыск в его собственном офисе и найти информацию об американских космических спутниках. И это, конечно же, ключ ко всему этому грязному делу».
"Как?"
«Американцы запустили несколько спутников с авиабазы Ванденберг в Калифорнии. Эти спутники, входящие в серии Discoverer, Samos, Midas и Vela Hotel, предназначены для обнаружения ядерных взрывов и запусков ракет. О запусках спутников обычно сообщается в прессе без подробностей, но точная миссия каждого спутника строго засекречена».
"Так?"
«В прошлом году американцы запустили новый спутник с превосходным телевизионным объективом. Он способен обнаруживать всё на земле, даже сквозь облака. Россияне получили орбиты всех существующих спутников, но им неизвестно, на каком из них установлен этот мощный новый объектив».
«Какой от этого толк, если бы они знали?»
«Они могут переместить или спрятать секретное оборудование, когда знают, что тот или иной спутник пролетает над ними. Из-за вращения Земли он пролетает над одним и тем же местом всего два раза в месяц».
«Значит, им нужно было знать — что именно?»
«Дата, всего лишь дата. Дата запуска спутника американцами. Когда они узнают, какой это спутник, они узнают и его орбиты».
«Информация была отправлена в Vandor?»
«Да, но, конечно, он был британским агентом. К сожалению, это письмо также было отправлено Джеффри Крейону из SPAD — я думаю, ему его передали во время игры в бридж».
«Значит, десятка треф обозначает дату. Десятое число какого-то месяца?»
«Что бы это ни было, у русских это уже есть».
« Если они правильно прочтут послание на открытке».
Уайтхуд удержал пистолет в руке. «Пусть об этом позаботятся русские. Я уже слишком много наговорил».
«Почему ты думаешь, что должен меня убить?»
«Потому что я продолжу дело, начатое Пенни. Возможно, я даже возьмусь за него и вместе с его любовницей. Я не могу позволить ни тебе, ни ЦРУ держать меня в Лондоне, пока вы пытаетесь разобраться с этой спутниковой штукой».
«Ты убил Пенни?»
«Конечно, нет. Но раз он мертв, я не могу упустить шанс получить все эти деньги. До свидания, мистер Рэнд». И он крепче сжал спусковой крючок.
«Подожди! По крайней мере, ты можешь рассказать мне, чем там занимался Пенни. Зачем он тогда звонил на горячую линию?»
Уайтхуд улыбнулся. «Ты правда ничего не знаешь, не так ли?»
"Нет."
«Он не собирался перехватывать сообщения. Он собирался отправлять свои собственные. Он собирался использовать горячую линию как эксклюзивный сервис для передачи шпионских сообщений напрямую главам государств в Вашингтоне или Москве — в зависимости от того, кто заплатит больше. Благодаря своим контактам из SPAD у него была бы надежная система — никаких посредников, никакой возможности потери сообщений».
«Это просто фантастика! Ни одно правительство на это не согласится».
«Фантастично ли это, чем спутники в небе? Фантастично ли это, чем двойные агенты вроде Вандора? Думаю, нет, мистер Рэнд. На самом деле, я собираюсь попробовать это сам».
В этот момент молодой Паркинсон влетел в окно позади Уайтхуда. Он упал на спину шпиона и сбил его с ног как раз в тот момент, когда взорвался пистолет. Затем, задыхаясь и истекая кровью от порезов стеклом, он поднял голову и сказал: «Я подумал, что вам может понадобиться помощь, сэр».
—
Незадолго до рассвета следующего утра Рэнд оказался на пристани на Темзе, пожимая руку Лео Вандору. Там же был и сотрудник ЦРУ, и Гастингс из отдела внутренней безопасности. Вандор был крупным мужчиной, выглядевшим в точности как на фотографиях.
«Рад знакомству, господин Рэнд, — сказал он. — Даже русские отзываются о вас с большим уважением».
«Это я должен радоваться», — сказал Рэнд. «Ты снова ускользаешь за занавес?»
«Конечно. Это моя работа».
«Если СПАД знает, что вы на нашей стороне, то русские тоже могут об этом узнать».
Высокий мужчина лишь пожал плечами. «Это тот риск, на который я всегда шел».
Грин переступил с ноги на ногу. «Мы должны выяснить, правильно ли русские прочитали послание на игральной карте. Если да, то спутник со специальной линзой бесполезен».
Вандор слегка улыбнулся. «Я так понимаю, мистер Рэнд разгадал значение этой карты».
Рэнд рассеянно кивнул. Он уже раз шесть объяснял ему это за вечер. «Дата запуска спутника в прошлом году с авиабазы Ванденберг. Ну, вряд ли они когда-либо запускают больше одного спутника в неделю, поэтому всё, что Крейону нужно было сообщить, это неделя, когда был запущен этот конкретный спутник. Теперь, есть одна вещь, которая объединяет колоду карт с календарным годом — 52 карты, 52 недели. А в контрактном бридже 52 карты имеют определённый ранг — четыре масти, старшая пика, младшая трефа. В порядке ранга вы начинаете с туза пик и идёте до двойки; затем то же самое с червами, бубнами и трефами в этом порядке. Следовательно, туз пик — это карта номер один в колоде, а двойка треф — карта номер 52».
«Такая десятка треф стала 44-й картой», — сказал Грин.
Рэнд кивнул. «В прошлом году 44-я неделя пришлась на 30 октября. Именно тогда был запущен специальный спутник».
«Как вы думаете, русские поняли намек?»
«Если я это понял, то уверен, что и они тоже», — сказал Рэнд.
Вандор еще раз пожал руку. «Меня ждет запуск. Я должен попрощаться».
Рэнд проводил его взглядом, думая, что, возможно, видит последнего из очень храбрых людей. Затем, когда он возвращался сквозь утренний туман в тепло ожидающей машины, он услышал, как Грин сказал: «Мы до сих пор не знаем, кто убил Альфреда Пенни в начале всего этого дела. Это была СПАД, русские или кто-то еще?»
Рэнд откинулся на спинку сиденья, когда машина завелась. «Сомневаюсь, что кто-нибудь из них стал бы этим заниматься. Зачем убивать человека, одержимого такой глупой целью? К тому же, никто не знал, что он там».
«Но кто-то его убил!» — настаивал Грин.
«Я думаю, это выходит за рамки нашей компетенции, — сказал Рэнд. — Я думаю, мотив был скорее личным, чем политическим. Это не является доказательством, но вы могли заметить, что у Марши Миллс был ушиб правого плеча — такой ушиб, какой может оставить отдача от мощной винтовки. Она была с ним в Хельсинки, и это не первый случай, когда женщина убивает своего любовника».
У Грина от удивления отвисла челюсть. «Я никогда об этом не думал».
Рэнд улыбнулся и закрыл глаза. День и ночь были долгими.
РОМАН В ВАРШАВЕ
РОБЕРТ РОДЖЕРС
удалось узнать очень мало . Помимо «Дела в Варшаве», единственной опубликованной работой, вышедшей из-под его пера, по-видимому, является документальная статья «Необъявленная война в Гватемале», написанная в соавторстве с Тедом Йейтсом и опубликованная в номере журнала The Saturday Evening Post от 18 июня 1966 года.
К сожалению, Роджерс либо перестал писать, либо его произведения перестали публиковаться, поскольку его единственное художественное произведение — это первоклассный триллер о холодной войне с хорошо проработанными персонажами: американским морским пехотинцем и очаровательной польской девушкой, в которую он влюбляется.
Статья «Дело в Варшаве» была впервые опубликована в майском номере журнала «Аргоси» за 1962 год.
РОМАН В ВАРШАВЕ
РОБЕРТ РОДЖЕРС
Как и все некогда гей- столицы Восточной Европы, Варшава после полуночи превращается в город-призрак, где тишину нарушают лишь ледяной свист ветра с Балтики и приглушенный топот полицейских патрулей, бесконечно курсирующих по заснеженным улицам.
В темноте крошечной однокомнатной квартиры Рэй Клаффи глубоко затянулся сигаретой и задрожал. На нем была только пижамная рубашка, совсем не похожая на мятую форму, которую он носил днем в качестве капитана, командующего отрядом морской пехоты при посольстве США. Вытерев конденсат с оконного стекла, он посмотрел на улицу внизу. Ветер тащил потрепанную газету по снежному полю, освещенному единственным уличным фонарем. В остальном улица была пуста.
Клаффи мрачно улыбнулся, представляя, какое разочарование испытает его польский «следопыт», которого снова будут преследовать. Было общеизвестно, что за каждым сотрудником посольства следил польский агент, или «следопыт». Когда Клаффи впервые приехал в Варшаву три года назад, вся эта затея показалась ему очень занимательной. Ему нравилось водить агентов на долгие, бесцельные прогулки под дождем, мокрым снегом и в метели. Затем, когда он освоился в городе, это превратилось в соревнование. В гражданской одежде он пробирался через универмаги, садился и выходил из такси, засекая время, за которое ему удавалось оторваться от преследователей. Несмотря на свой высокий рост (183 см), Клаффи был ловким и умным. За год он мог оторваться от всех, кроме самых опытных следопытов, за пятнадцать минут. Это была забавная игра, чтобы разнообразить монотонную жизнь во враждебном государстве. По крайней мере, это была всего лишь игра, пока он не встретил Катрину. С тех пор это стало смертельно серьезным делом.
Потушив сигарету, он подошел к кровати, где спала девушка, ее нежные черты лица едва различимы в лунном свете. Нежно укрыв ее растрепанные светлые волосы одеялом, он устало сел на кровать. Его мысли были безрадостны, как зимняя ночь за окном. Завтра к этому времени он будет в Париже. И без Катрины.
Не заводи роман с полячкой! Это может привести только к несчастью. Это предупреждение постоянно повторяли всем сотрудникам посольства. Их вбивали им в голову на лекциях, в брошюрах, на собраниях. Но лекции по безопасности — это одно, а сердце мужчины — совсем другое. И с того дня, как Катрина вошла в посольство и с робостью поинтересовалась работой в кафетерии, сердце Клаффи было занято. Прошло несколько месяцев, прежде чем она согласилась пойти с ним на свидание в оперу. Прошло еще несколько месяцев, прежде чем она застенчиво повела его по крутой и узкой лестнице в свою комнату.
Прошёл год с той волшебной ночи, и Клаффи был безнадёжно влюблён. В тридцать лет он был достаточно взрослым, чтобы понимать, что подобное Катрине случается лишь раз в жизни, и то только с самыми удачливыми мужчинами. Катрина, с её невинными, полными любви глазами, её застенчивой, медленно раскрывающейся улыбкой, от которой его сердце замирало, её стройным, податливым телом, только-только созревающим во взрослую женщину. Мысль о жизни без неё леденила душу, словно он сам был мёртв и похоронен. Что бы ни случилось, он не мог её потерять.
Со вздохом он закурил ещё одну сигарету. В пламени спички он заметил, что девушка не спит и смотрит на него с нежной заботой.
«Раймонд, — тихо сказала она. — Ты должен вернуться в посольство до рассвета. Постарайся поспать».
«Я вот думаю, дорогая».
Ее пальцы обвели контуры его крепкого подбородка, затем переместились на его коротко подстриженные черные волосы. «Не волнуйся так сильно, дорогой», — прошептала она. «Обещаю, я буду осторожна».
Он протянул руку и сжал ее маленькую, теплую руку. Его собственные руки были большими, квадратными и умелыми. Достаточно умелыми, чтобы получить Военно-морской крест по дороге от Чосинского водохранилища.
«Катрина, — сказал он, — я просто не могу уйти и оставить тебя здесь. Должен быть какой-то способ, чтобы мы поженились, какой-то способ, чтобы ты уехала из Польши со мной».
«Рэймонд, я тебе это уже много раз объясняла. Я сирота, нахожусь под опекой государства. До двадцати одного года мне необходимо разрешение государства, чтобы выйти замуж. Ты же знаешь, что они не позволили бы мне выйти замуж за американского офицера. Не в наше время».
«Мы могли бы хотя бы попробовать», — сказал он.
«Это только усугубит ситуацию. Тогда за мной будут следить», — сказала она. «Нет, лучше, если ты пойдешь первым и подождешь меня во Франции. Я сбегу и присоединюсь к тебе там в течение тридцати дней».
«Это слишком рискованно, Катрина. Особенно после того, как в Берлине воздвигли эту ужасную стену», — сказал он ей.
«Есть и другие пути на Запад», — тихо перебила она. «Многие балтийские рыболовецкие суда занимаются торговлей на чёрном рынке. За определённую плату они могут перевезти пассажира в Данию. С теми деньгами, которые вы мне дали, всё будет довольно просто».
«Это по-прежнему слишком опасно».
Внезапно девушка резко выпрямилась. «Ты слышала какой-то шум?» — прошептала она.
Клаффи прислушался. Но слышался лишь свист ветра, проникающего в трещины и щели плохо построенного здания. Он покачал головой.
Девушка расслабилась. «Вероятно, это кошка мадам Хруски», — сказала она.
Клаффи кивнул. Мадам Хруска занимала единственную другую комнату на верхнем этаже. Она была проституткой, блондинкой, с растрепанными волосами, уже не в лучшей форме. Но она была жизнерадостной и всегда приветливо улыбалась Клаффи, когда они случайно встречались на лестнице. Конечно, она понятия не имела, что парень Катрины — американский морской пехотинец.
«Иди сейчас же в постель, дорогая», — умоляла Катрина. «Ты простудишься».
Прежде чем Клаффи успел ответить, что-то тяжелое с грохотом ударилось о дверь. С треском треснувшего дерева она распахнулась. Клаффи вскочил на ноги как раз в тот момент, когда вспышка фотоаппарата ослепительно сверкнула. Круги разноцветных огней плясали перед его глазами, когда он, спотыкаясь, шагнул вперед. Казалось, в комнату хлынули теневые фигуры. Мужские голоса бормотали по-польски. Катрина закричала, и взорвалась еще одна вспышка.
Клаффи, не задумываясь, нанес удар кулаком по плоти и костям. Он уже был готов нанести еще один удар, когда тупой предмет с глухим стуком ударил его по затылку. Голоса словно отдалились. Он почувствовал, как подгибаются колени, а затем наступила тишина.
—
Он проснулся, лежа лицом вниз на холодных половицах. Над ним склонилась Катрина, одетая в халат. Из ее встревоженных глаз навернулись слезы.
«Со мной все в порядке, дорогая», — пробормотал он, медленно поднимаясь на ноги.
Невысокий мужчина в коричневом двубортном костюме развалился у туалетного столика. У него были тонкие, бесцветные волосы, острое, хорькообразное лицо и ледяные глаза прирожденного убийцы. В губах у него свисала сигарета со зловонием.
«Кто ты, черт возьми?» — спросил Клаффи, шагая вперед.
«Вопек!» — рявкнул маленький человечек.
Из открытой двери показался еще один мужчина. Он был блондином, на полголовы выше Клаффи, с плечами, как у быка. Его широкое, воинственное лицо было озарено улыбкой, обнажавшей ряд золотых зубов. Он выглядел неприступным, как танк, даже без большого чешского пистолета, направленного на живот Клаффи.
«Пожалуйста, не провоцируйте Вопека на то, чтобы он вас застрелил, капитан Клаффи», — сказал низкорослый человечек по-английски.
«Что всё это значит?» — сердито спросил Клаффи.
«Позвольте представиться», — сказал невысокий мужчина, насмешливо поклонившись. «Я майор Сатенц из полиции государственной безопасности. Неужели вы думали, что сможете сохранить в тайне от нас это маленькое любовное гнёздышко? Мы наблюдаем за вами и молодой женщиной уже несколько недель».
«Вы фотографировали?» — осмелился предположить Клаффи.
Майор Сатенц слабо и неприятно улыбнулся, словно лезвие бритвы, которым вот-вот потечет кровь. «Конечно. Фотографии сейчас проявляются. Должны получиться очаровательные снимки. Прекрасная девушка в постели и мускулистый морской пехотинец в пижамной рубашке. Кстати, капитан Клаффи, может быть, вы не захотите надеть брюки?» — спросил Сатенц.
Клэффи, рассердившись, натянул на себя халат. Катрина сидела, сгорбившись в кресле, печально глядя на свои руки. Он ободряюще похлопал её по плечу, затем повернулся к Сатенц. «Не хочу портить тебе настроение, Мак, — сказал он. — Но если ты думаешь, что сможешь меня шантажировать, то зря потратил пленку. Я не женат, и в морской пехоте уже знают, что я сплю с девушками. Большинство морских пехотинцев знают».
«Как слуга Народной Республики, я не занимаюсь шантажом», — резко заявил Сатенц. «Фотографии будут использованы в качестве доказательств. Я арестовываю эту девушку за нарушение народных законов против проституции».
«Следи за своим языком, Мак, — сказал Клаффи. — Мы с Катриной собираемся пожениться».
«Это маловероятно», — сказал Затенц. Обернувшись, он осмотрел плохо обставленную, но безупречно чистую комнату. Его взгляд задержался на бутылке виски на комоде, затем переместился на стоящую рядом пачку американских сигарет: «Владение товарами, приобретенными на черном рынке, также является серьезным преступлением».
«Все это принадлежит мне», — объяснил Клаффи.
«Тишина!» — приказал Сатенц. «Совершенно очевидно, что эта девушка спит с вами и получает плату товарами с чёрного рынка. Она виновна в преступлениях против Народной Республики». Откупорив бутылку виски, он налил себе наполовину полный стакан и сделал большой глоток. «Ах», — сказал он, причмокивая губами. «Должен признать, у вас отличный вкус, капитан Клаффи. И в женщинах, и в виски. Девушка симпатичная. Поэтому, поскольку её нравы уже развращены, она будет приговорена к военному борделю, где её многочисленные прелести будут доступны нашим доблестным солдатам».
—
Клаффи почувствовал, как по его животу разливается холодное, безысходное ощущение. Он вопросительно взглянул на Катрину.
Ее голубые глаза расширились от ужаса, она смотрела на Сатенца, как птица, загипнотизированная змеей. Медленно она кивнула. «Он говорит правду, Раймонд. В Польше в наши дни нет правосудия, есть только полиция безопасности».
«Но ведь это же цивилизованная страна!» — выпалил Клаффи. Сжав кулаки, он сделал шаг к Сатенцу, а затем поморщился от боли, когда ствол пистолета вонзился ему в почку. Резко повернувшись, он сердито посмотрел на Вопека. «Когда-нибудь я тебя проверю на прочность, Мак».
«Капитан Клаффи», — перебил Сатенц. — «Я предлагаю вам немедленно вернуться в ваше посольство».
"Оставлять?"
«Это верно, — сказал Затенц. — Вы защищены дипломатическим иммунитетом, и я не намерен вас задерживать. Я надеюсь, что, находясь в Америке, вы будете время от времени размышлять о несчастье, которое вы причинили этой бедной польской девушке. Но она должна понести наказание за свои преступления. Если, конечно,…»
«Если только что?» — настороженно спросил Клаффи.
С легкой улыбкой Сатенц взял с комода пачку американских сигарет, закурил одну и сунул остальные в карман. «Как вы знаете, капитан Клаффи, — сказал он, — Народная Республика всегда стремится снизить напряженность между нашими странами. Мы желаем дружбы американцев, включая вас. Кроме того, мы хотели бы видеть нашу прекрасную Катрину счастливой. Хотя она и нарушила закон, она молода, и Народная Республика могла бы найти в себе силы позволить ей стать вашей невестой. При условии, что вы сможете предоставить хоть какое-то доказательство вашей дружбы с нами».
«Какие именно доказательства?» — спросил Клаффи.
Сатенц пожал плечами. «На вашей должности в посольстве у вас есть доступ ко многим вещам, которые могли бы нас заинтересовать. Документы, коды, все, что могло бы должным образом продемонстрировать вашу благодарность Китайской Народной Республике».
«Измена», — подумал Клаффи. Его просили совершить измену. Его губы гневно шевелились, но он никак не мог произнести отказ, который обрек бы Катрину на ужасную жизнь.
«Не слушай его, Реймонд, — сказала Катрина. — Я лучше позволю им забрать меня, чем позволю тебе разрушить свою жизнь».
Плечи Клаффи устало опустились. Он чувствовал себя на миллион лет. Его долг перед страной был ясен, но как насчет его долга перед Катриной? Ему нужно было время подумать.
«Я улетаю в Париж ночным рейсом, — сказал он. — Не могли бы вы подготовить для нее выездную визу к этому времени?»
«Конечно же, — сказал Затенц, улыбаясь. — При условии, что вы будете сотрудничать с нами».
Клаффи глубоко вздохнул. «Что ты хочешь, чтобы я сделал?»
—
Час спустя Клаффи медленно брел по тихим улицам, его ботинки поднимали крошечные брызги пушистого снега. Только что взошевшее солнце отбрасывало странные, угловатые тени на группу разрушенных зданий, оставшихся со времен Второй мировой войны. За руинами он мог видеть Дворец культуры и науки, единственный небоскреб Варшавы. Раньше он напоминал ему жалкую имитацию здания Вулворт . Но теперь он казался ему гигантским надгробием, возвышающимся над небом.
В кармане у него лежал восточногерманский фотоаппарат, похожий на портсигар. Это было остроумное устройство для использования в помещении без специального освещения. Затенц научил его им пользоваться. Клаффи должен был сфотографировать документы в посольстве и вернуть фотоаппарат польскому майору тем же вечером. Взамен он получит выездную визу, выданную в связи с ураганом «Катрина».
Клаффи остановился, чтобы закурить сигарету. Мысль о том, чтобы бросить Катрину, была подобна штыковому удару. Но как он мог предать страну, которую любил и поклялся защищать? Даже если бы он сфотографировал только бесполезные, устаревшие документы, это было бы лишь началом. Используя свой первый поступок как рычаг, поляки будут преследовать его вечно, загоняя все глубже и глубже в зыбучие пески измены. И не к кому было обратиться за помощью.
Ему нужно было принять решение. Ему нужно было выбрать между своей страной и девушкой, которую он любил. Выбросив сигарету в канаву, он отправился в посольство…
В восемь часов вечера того же дня Клаффи подошел к многоквартирному дому. Фотоаппарат в его кармане все еще не использовался. Он не мог смириться с изменой, даже ради спасения Катрины. В кармане у него также лежали два билета на полуночный рейс в Париж. Он решил каким-то образом посадить Катрину на этот самолет.
Улица была пуста, за исключением блестящего черного седана «Зис». Очевидно, майор Сатенц уже прибыл. В коридоре чувствовался слабый запах газа, который усиливался по мере того, как Клаффи поднимался по ступенькам, перепрыгивая через две. Через открытую дверь он увидел Катрину. Она лежала на кровати, одетая в бледно-голубое платье, которое он подарил ей на двадцатый день рождения. Ее глаза были закрыты. Над ней, положив руку ей на грудь, склонился Вопек.
—
В два шага Клаффи оказался рядом с кроватью. Его кулак врезался в челюсть Вопека. Крупный поляк, пошатываясь, отлетел назад через всю комнату и прислонился к стене с растерянным выражением лица.
Опустившись на колени рядом с девочкой, Клаффи коснулся ее запястья. Пульс казался ровным. Лицо ее было бледным, но спокойным: на губах играла легкая улыбка. Затем он поднялся на ноги, услышав щелчок предохранительной защелки, которую кто-то нажал сзади.
В руке майора Сатенца был небольшой автоматический пистолет «Дегтьярео». «Успокойтесь, капитан Клаффи, — сказал он с насмешливым выражением лица. — С девушкой все будет в порядке. Она пыталась покончить жизнь самоубийством. К счастью, соседка почувствовала запах газа».
Клаффи едва расслышал остальное. Он смотрел на девушку без сознания, потрясенный осознанием того, что она пыталась покончить с собой, чтобы спасти его. Рычание Вопека прервало его мысли. Из него вырывался гигантский поляк, и в его глазах читалась ярость.
«Я считаю, что вы должны извиниться перед Вопеком, капитан Клаффи, — сказал Сатенц. — Он просто почувствовал сердцебиение девочки».
«Скажите ему, чтобы в следующий раз он попробовал проверить ее запястье».
Глаза Сатенца сузились. «Извинения, капитан. Быстрее!»
«Хорошо, — сказал Клаффи. — Передай обезьяне, что я извиняюсь. А ещё скажи ему, что в следующий раз, когда он прикоснется к ней своими грязными лапами, я отломаю их и скормлю ему, палец за пальцем».
«Не испытывайте мое терпение, капитан», — предупредил его Сатенц. «У вас есть фотографии?»
«Фотоаппарат у меня в кармане. А где виза?»
«Вот», — сказал Затенц, доставая единственный лист бумаги с официальной печатью. «Оставайтесь на месте», — рявкнул он, когда Клаффи направился к комоду.
Не обращая на него внимания, Клаффи поднял бутылку виски. «Вы не возражаете, если я сделаю глоток своего виски?»
Катрина пошевелилась и села. Взгляд Сатенц метнулся к кровати. В тот же миг Клаффи швырнул тяжелую бутылку. Сатенц, получив удар прямо в лоб, рухнула, как мешок с грязным бельем.
Вопек вытаскивал из пальто большой пистолет, когда плечо Клаффи ударило его в живот. Пистолет скользнул по полу. Вопек рванулся вперед, его огромные руки сжали горло Клаффи. Американец отчаянно пытался вырваться из хватки, но запястья Вопека были словно железные прутья. Глаза Клаффи вылезли из орбит, когда похожие на сосиски пальцы впились ему в трахею. Собрав все оставшиеся силы, он вонзил правый кулак, по запястье, в солнечное сплетение противника. Вопек крякнул и отступил назад, давая Клаффи пространство для сокрушительного апперкота. Голова поляка ударилась об пол, и он замер.
Задыхаясь, Клаффи выхватил визу из безвольной руки Сатенца. Разрядив большой пистолет, он засунул его под матрас. Дегтьяреу он сунул в карман. Он повернулся к Катрине, которая поднялась на ноги.
«С тобой всё в порядке, дорогая?»
«Да, Реймонд, но что…»
«Времени на разговоры нет. Мне нужна веревка, чтобы связать этих персонажей».
«Это была бы роковая ошибка, капитан Клаффи», — сказал Сатенц, с трудом выпрямляясь. На лбу у него красная шишка, но глаза сияли триумфом. «Я предполагал, что вы можете попытаться забрать девушку силой. Мои люди в аэропорту получили приказ застрелить её, если я не сопроводу её к самолёту».
Челюсть Клаффи напряглась. «Тогда ты будешь её сопровождать».
«Возможно, — сказал Затенц, улыбаясь. — Но какая от этого польза? Самолёт легко развернуть истребителями, прежде чем он достигнет границы. Ваше положение безнадёжно, Клаффи. Несмотря на все ваши усилия, девушка останется в Польше. Теперь дайте мне пистолет, и мы обсудим всё. Ещё возможно, что мы позволим ей уехать когда-нибудь в будущем, если вы будете следовать моим указаниям. Вы можете быть нам полезны в Америке, Клаффи. У вас есть камера…»
«Можете засунуть свою камеру куда подальше», — сказал Клаффи, но его голос был безжизненным. Он подвел Катрину.
—
В этот момент в дверях появилась взъерошенная светлая голова. Клаффи узнала пухлое, чрезмерно накрашенное лицо мадам Хруски, проститутки из соседнего дома. Ее накрашенные глаза моргнули при виде Вопека на полу. «О, извините меня», — пробормотала она по-польски. «Я услышала шум и подумала, что, возможно, это маленькая Катрина…» Она уже собиралась отступить.
В голове Клаффи мелькнула идея. «Пожалуйста, войдите, мадам», — сказал он на бережливом польском. «Простите за шум. Просто небольшая ссора между моими друзьями. Один из них уснул». Он указал на бутылку виски и подмигнул.
Понимающе посмеиваясь, мадам взяла сигарету. Клаффи повернулся к Катрине. «Подожди снаружи, в коридоре, милая». Девушка недоуменно посмотрела на него, но послушалась, закрыв за собой дверь.
«Итак, мадам Хруска, — вежливо сказал Клаффи, — я хотел бы воспользоваться вашими профессиональными услугами. Пожалуйста, разденьтесь».
«Вы имеете в виду здесь и сейчас?» — пробормотала женщина, затем взглянула на толстую пачку купюр, которую Клаффи сунул ей в руку. Улыбнувшись, она начала снимать платье.
Спустив руку в карман с пистолетом, Клаффи подошел к Сатенцу. «Если ты не сделаешь в точности то, что я скажу, я тебя убью», — тихо произнес он.
«Ты блефуешь, — ответила Сатенц. — У тебя нет ни единого шанса».
«Тогда мне нечего терять, убивая тебя», — мрачно сказал Клаффи. «Разденься до трусов».
«Ты что, с ума сошёл?» — спросил Сатенц. Он посмотрел на угрожающую выпуклость в кармане Клаффи. Нервно сглотнув, он медленно начал расстёгивать рубашку.
Десять минут спустя Клаффи вынул отработанную пленку из фотоаппарата, спрятанного в портсигаре. Он наспех набросал записку, а мадам Хруска, уже одетая, наблюдала за ним в полном недоумении. «Мадам, пожалуйста, отнесите эту пленку в американское посольство, — сказал он. — Передайте ее сержанту Доннелли из морской пехоты. Когда он прочитает записку, он даст вам три тысячи злотых » .
«Три тысячи!» — воскликнула она. — «Но вы уже заплатили мне слишком много. И это всего лишь за то, что я позировала для нескольких глупых фотографий со своей забавной маленькой подружкой».
«Вы были очень любезны, помогая нам в нашей маленькой шутке, — сказал Клаффи. — Теперь, пожалуйста, поторопитесь, мадам. Наша шутка будет испорчена, если вы не доберетесь до посольства в течение пятнадцати минут».
«Я буду там через пять минут», — сказала она и быстро ушла, радостно покачивая бёдрами.
Пальцы Затенца дрожали от ярости, когда он завязывал галстук. «Что это значит?» — потребовал он объяснений.
«Просто отплатил за услугу, — сказал Клаффи. — Вы меня сфотографировали, я вас».
«Девушка пострадает за твою дерзость, свиньи. Теперь её ничто не спасёт».
«Ты спасёшь её, майор, — сказал Клаффи. — Потому что, если мы с Катриной не доберёмся до Парижа сегодня вечером, мой друг, сержант Доннелли, передаст эти негативы Центральному разведывательному управлению. ЦРУ будет знать, что делать с фотографиями грозного майора Сатенца в его трусах, с толстой проституткой на коленях, а рядом с ним — контрабандный виски и сигареты. Они распространят их по всей Европе вместе с историей о том, как тебя перехитрила двадцатилетняя девушка. Польская служба безопасности станет посмешищем. Твоему начальству это может не понравиться, майор Сатенц. Они могут даже сделать тебя заключённым Сатенцем. Они могут даже тебя ликвидировать».
У Сатенца на левой щеке появилась подергивание.
«Успокойтесь, майор», — сказал Клаффи.
«Всё не обязательно должно быть так плохо. Как только Катрина окажется в безопасности в Париже, я обещаю, что сожгу негативы. Никто, кроме тебя и меня, никогда не узнает, какой ты дурак».
«Какие у меня есть доказательства того, что вы всё равно не будете использовать эти фотографии?»
«Только слово чести. Этого вы больше, чем заслуживаете».
Внезапно Вопек проснулся. Вскочив на ноги, он бесстрастно огляделся.
«Хорошо выспался, товарищ?» — спросил Клаффи. «Ты как раз вовремя, чтобы присоединиться к нам и совершить приятную поездку в аэропорт. Верно, майор Сатенц?»
После недолгого колебания Сатенц мрачно кивнул. «Да, всё верно», — сказал он. «Вопек, спустись вниз и заведи машину. Мы везём капитана Клаффи и его невесту в аэропорт».
—
На рассвете серебристое созвездие «Созвездие» низко проносилось над пригородами Парижа по пути к полю Орли.
Катрина отвернулась от окна. «Рэймонд, это как прекрасный сон. Неужели мы действительно поженимся сегодня утром?»
Он сжал её руку. «Потребуется несколько дней, чтобы оформить все документы, дорогая».
Сверкающими глазами она наклонилась к нему. «А пока что, может, начнём медовый месяц, да?»
Ее губы были теплыми и очень податливыми.
КОНЕЦ СТРУНЫ
Чарльз М. К. Кэрри
стало настолько распространенным называть Чарльза Маккарри (1930–2019) «американским Джоном ле Карре», что это превратилось в постоянную шутку между ним и его издателем. Когда ему звонили, чтобы сообщить о крупной рецензии, он часто спрашивал: «Я опять американский ле Карре?» И, в большинстве случаев, так оно и было. Маккарри, которого можно считать величайшим американским романистом шпионской литературы, не любил, когда его называли автором, ограниченным одним жанром. Вместо этого он заявлял, что, как и другие серьезные романисты, он пишет о таких универсальных темах, как «любовь, смерть, предательство и американская мечта».
Большинство его романов (он написал всего три рассказа) — это истории о международном шпионаже, в основном с участием его серийного персонажа Пола Кристофера, но он также писал политические романы, такие как «Счастливчик» (1998), в котором в юмористической форме изображен аморальный политик, который, будучи женатым, обладает неутолимой склонностью к соблазнению. Роман, в основном критикуемый как карикатурное изображение Билла Клинтона, на самом деле был создан по образу Джона Ф. Кеннеди (как автор неоднократно обсуждал со мной). Научно-фантастический роман Маккарри « Ковчег» (2011) почти абсурдно пророчествует в своих описаниях и предупреждениях об изменении климата и других катастрофах, все из которых основаны на достоверных научных данных. Ранее он предсказал появление террористов-смертников в романе «Лучшие ангелы» , опубликованном в 1979 году. Четыре года спустя газета «Нью-Йорк Таймс» сообщила о, по-видимому, первом случае подобных террористических актов в реальной жизни. В том же романе описывалась операция по самоубийству, проведенная террористами с использованием самолета, на борту которого находились невинные пассажиры. Эта операция впервые была реализована 11 сентября 2001 года.
Помимо (заслуженно) почитаемых художественных произведений, Маккарри также был весьма успешным автором документальной литературы, в частности, он написал книги Дональда Рейгана «For the Record: From Wall Street to Washington» (1988), Александра Хейга «Inner Circles: How America Changed the World: A Memoir» (1992) и «Caveat: Realism, Reagan, and Foreign Policy» (1984), также написанную Хейгом. Когда он писал биографию Ральфа Нейдера, Маккарри утверждал, что знакомство с его героем стало одним из величайших разочарований в его жизни.
События, описанные в данной истории, происходят в Африке, одном из мест, куда МакКэрри был направлен во время своей работы в качестве агента под прикрытием в ЦРУ; эта работа, несомненно, повлияла, по крайней мере, на некоторые элементы повествования.
Рассказ «Конец нити» впервые был опубликован в сборнике « Агенты предательства » под редакцией Отто Пенцлера (Нью-Йорк, Vintage, 2010).
КОНЕЦ СТРУНЫ
Чарльз МакКэрри
Впервые я заметил мужчину, которого назову Бенджамином, в баре отеля Independence в Ндале. Он сидел один, пил апельсиновую газировку без льда. Он был высоким и крепким — мускулистые бицепсы, огромные руки. Его белая рубашка с короткими рукавами и брюки цвета хаки были начищены до блеска, как униформа. Вместо обычных часов Omega или Rolex из стран третьего мира, на правом запястье у него были дешевые пластиковые японские часы. Ни колец, ни золота, ни солнцезащитных очков. Я не узнал племенные татуировки на его щеках. Он ни с кем не разговаривал, ни на кого не смотрел. Для остальных посетителей он был практически невидим. Никто с ним не разговаривал, не предлагал выпить и не задавал вопросов. Казалось, он готов в любой момент спрыгнуть со своего барного стула и кого-нибудь убить.
Он был единственным человеком в баре, которого я не знал в лицо. В те времена, более полувека назад, когда американец был редкостью на побережье Гвинеи, в баре отеля можно было довольно быстро познакомиться со всеми. Я стоял у барной стойки спиной к Бенджамину, но видел его в зеркале. Он наблюдал за мной. Я предположил, что он собирает информацию, а не оценивает меня на предмет ограбления или каких-либо других темных намерений.
Я позвал бармена, положил на барную стойку десятишиллинговую купюру и попросил его смешать розовый джин, используя настоящий Beefeater's. Он весело рассмеялся, положил деньги в карман и покрутил биттер в бокале. Когда я снова посмотрел в зеркало, Бенджамина уже не было. Как человек его комплекции мог встать и уйти, не отразившись в зеркале, я не знаю, но каким-то образом ему это удалось. Я не стал выбрасывать его из головы, он был слишком запоминающимся, чтобы это делать, но и не стал зацикливаться на этом эпизоде. Однако меня не покидало ощущение, что меня подвергли профессиональной оценке. Для агента под прикрытием это всегда неприятный опыт, особенно если у тебя есть ощущение, как у меня, что человек, который тебя оценивает, — профессионал, выполняющий работу, которую он делал много раз до этого.
Я приехал в Ндалу, чтобы провести инструктаж агента. Он пропустил первые две встречи, но в этом нет ничего необычного, даже если вы не в Африке. С третьей попытки он появился почти в назначенное время и в назначенном месте: в два часа ночи на грунтовой улице, где сотни людей, все крепко спящие, лежали бок о бок. Ночь была безлунная. Ни электрического света, ни фонаря, ни свечи не горело по меньшей мере на милю в любом направлении. Я не видел спящих, но чувствовал их присутствие и слышал, как они выдыхают и вдыхают. Агент, член парламента, ничего не мог мне рассказать, кроме своей обычной кучи бессмысленных сплетен. Я все равно отдал ему деньги, и он расписался отпечатком пальца при свете моего карманного фонарика. Когда я уходил, я услышал, как он вскрывает свой конверт и пересчитывает банкноты в темноте.
Я не успел далеко отойти, как на улицу выехала машина с ярко включенными фарами. Спящие проснулись и выскочили один за другим, словно по сценарию Басби Беркли. Член парламента исчез. Без сомнения, он просто лег вместе с остальными, и два широко открытых глаза и одна широкая улыбка, которые я видел, исчезающие в темноте, принадлежали ему.
Машина остановилась. Я продолжал идти к ней, и когда я оказался рядом, водитель, полицейский, выскочил и посветил мне фонариком в лицо. Он сказал: «Пожалуйста, садитесь, господин». Британцы покинули эту страну совсем недавно, и местные жители по-прежнему обращались к белым мужчинам по титулу, который предпочитали их бывшие колониальные правители. Старый этикет сохранился на английском, французском и португальском языках в большинстве из тридцати двух африканских стран, получивших независимость за два с половиной года — меньше времени, чем потребовалось Стэнли, чтобы найти Ливингстона.
Я спросил: «Садиться? Зачем?»
«Это не лучшее место для вас, господин».
Мой спаситель был безупречно одет в британскую тропическую форму: синяя служебная фуражка, куртка с сержантскими шевронами на погонах, объемные хаки-шорты, синие шерстяные носки до колен, блестящие оксфорды, черный ремень Sam Browne. Дубинка, свисающая с ремня, казалась его единственным оружием. Я забрался на заднее сиденье. Сержант сел за руль и, используя зеркало заднего вида, а не оглядываясь назад, с головокружительной скоростью выехал задним ходом с улицы. Я не сводил глаз с лобового стекла, ожидая, что он в любой момент врежется в спящих. Сами они, казалось, не беспокоились, и, когда фары проехали по ним, они легли один за другим с той же точностью, что и раньше.
Сержант мчался на огромной скорости по переулкам, почти каждый из которых представлял собой очередное общежитие под открытым небом. Нашим пунктом назначения, как оказалось, был клуб «Экватор», самый популярный ночной клуб Ндалы. Это здание представляло собой просто огороженное пространство под открытым небом. Внутри играла группа, исполнявшая хайлайф, своего рода гиперкалипсо, так громко, что создавалось впечатление, будто музыка видна, поднимаясь в кромешную тьму ночи.
Музыка стала ещё громче. Воздух был температурой крови. Запахи пота и пролитого пива были резкими и сильными. Мерцающие свечи заменяли свет. Силуэты танцевали на твёрдом земляном полу, сигареты тлели. Ощущение было похоже на то, как будто тебя переваривает тираннозавр.
Бенджамин, снова оставшись один, сел за другой небольшой столик. Он снова пил апельсиновую газировку. На нем тоже была форма. Хотя и из более тонкой ткани, она была точной копией формы сержанта, за исключением того, что вместо дубинки у него была трость, а на погонах значком был изображен венок, скрещенные дубинки и корона начальника полиции. Бенджамин, по-видимому, был главой национальной полиции. Он сделал приветственный жест. Я сел. Официант с такой быстротой поставил передо мной розовый джин со льдом, и, будучи так аккуратно одет, я предположил, что он тоже констебль, но под прикрытием. Я поднял бокал за Бенджамина и отпил свой напиток.
Бенджамин спросил: «Вы моряк?»
Я ответил: «Нет. А зачем вы спрашиваете?»
«Розовый джин — традиционный напиток королевского флота».
«Не ром?»
«Ром — для экипажа».
Мне с трудом удалось сдержать улыбку. Наш обмен репликами так напоминал опознавательный код, используемый шпионами, что я задался вопросом, не является ли это на самом деле кодом. Неужели Бенджамин ошибся с американцем? Он не казался человеком, способным на такую элементарную ошибку. Он посмотрел на меня сверху вниз — даже сидя, он был как минимум на голову выше меня — и сказал: «Добро пожаловать в мою страну, мистер Браун. Я ждал вашего приезда, потому что верю, что мы с вами сможем работать вместе».
Браун был одним из имен, которые я использовал во время предыдущих визитов в Ндалу, но на этот раз в паспорте было указано другое имя. Он сделал паузу, изучая мое лицо. На его собственном лице не было и следа эмоций.
Без лишних предисловий он сказал: «Я рассматриваю проект, который требует поддержки Соединенных Штатов Америки».
Сложность ситуации подсказывала, что моя следующая реплика должна быть: «Правда?» или «Почему?». Однако я промолчал, надеясь, что Бенджамин заполнит паузу.
Честно говоря, я был озадачен. Он что, добровольно на что-то соглашался? Большинство агентов, завербованных любой разведывательной службой, — добровольцы, а среднестатистический офицер разведки — это своего рода Марсель Пруст последних лет. Он лежит в постели в комнате, отделанной пробкой, надеясь извлечь выгоду из секретов, которые другие люди просовывают под дверь. Люди просто заходят и по какому-либо мотиву, обычно из-за мелкой обиды на то, что их обошли при повышении по службе или чего-то подобного, предлагают предать свою страну. Также было возможно, хотя это и необычно, что Бенджамин надеялся завербовать меня.
Его взгляд впился в мой. Он стоял спиной к стене, я — к танцполу. Позади меня я чувствовала, но не видела танцоров, двигавшихся как единый организм. Через подошвы своих туфель я ощущала вибрацию, создаваемую множеством ног, синхронно топающих по земляному полу. В желтом свете свечей я могла разглядеть немного больше выражения на лице Бенджамина.
Прошло несколько секунд, прежде чем он нарушил молчание. «Каково ваше мнение о президенте этой страны?»
И снова я не спешил с ответом. Проблема этого разговора заключалась в том, что я никогда не знал, что сказать дальше.
Наконец я сказал: «Мы с президентом Га никогда не встречались».
«Тем не менее, у вас должно быть своё мнение».
И, конечно же, я так и делал. Как и все, кто читал газеты. Акокву Га, пожизненный президент Ндалы, был человеком с сильными аппетитами. Он наслаждался своим положением и многочисленными возможностями для удовольствий с энтузиазмом, который был примечателен даже по обычным меркам диктаторов. У него была ванна и кровать из чистого золота. У него был частный зоопарк. Говорили, что иногда его охватывало желание скормить своих врагов львам. Он внес десятки миллионов долларов из государственной казны на личные номерные счета в швейцарских банках.
Ужин для него и его гостей ежедневно доставлялся самолетом из одного из парижских ресторанов, имевших три звезды в гиде Мишлен. Французский повар разогревал еду и раскладывал ее по тарелкам, а английский дворецкий подавал ее. Оба считались секретными агентами, работавшими на свои правительства. Га содержал любовные гнёзда в каждом квартале столицы. Женщины со всего мира занимали эти гнёзда. Тем, кто ему нравился больше всего, предоставлялись роскошные дома, ранее занимаемые европейцами, немецкие автомобили, французское шампанское и «слуги» (на самом деле полицейские под прикрытием), которые следили за ними.
«Говори», — сказал Бенджамин.
Я сказал: «Честно говоря, начальник полиции, этот разговор меня нервирует».
«Почему? Никто не сможет нас побеспокоить. Прислушайтесь к шуму.»
Как же он был прав. Мы кричали друг на друга, пытаясь перекричать шум. От музыки у меня звенело в ушах, и ни один из известных тогда микрофонов не мог её пробить. Я сказал: «Тем не менее, я бы предпочёл обсудить это наедине. Только вдвоём».
«А как же ты узнаешь, что я тебя не достаю? Или что кто-то другой не достаёт нас обоих?»
«Я бы не стал. Но разве это имело бы значение?»
Бенджамин долго меня рассматривал. Затем он сказал: «Нет, это не сработает. Потому что это я буду говорить опасные вещи».
Он поднялся на ноги, точнее, расслабился. Мгновенно из тени материализовались сержант, который привёз меня сюда, и трое других констеблей в штатском. Все остальные танцевали, закрыв глаза, словно в другом мире и времени. Бенджамин надел фуражку и взял свою трость.
Он сказал: «Завтра я приду за тобой».
После этого он исчез, оставив меня без транспорта. В конце концов я нашел такси до отеля. Водитель был так бодр, а его такси таким чистым, что я предположил, что он тоже один из людей Бенджамина.
Швейцар, принесший мне кружку чая в шесть утра, также принес записку от Бенджамина. Почерк был прекрасен. Записка была короткой и по существу: «Девять часов, у главного входа».
Сквозь стекло входной двери отеля открывалась картина, словно сошедшая со страниц сказки Гойи: прокаженные, люди с ампутированными конечностями, жертвы полиомиелита, оспы или псориаза, а среди детей-попрошайников можно было увидеть несколько примеров того, как родители, нуждавшиеся в деньгах, могли бы заработать на жизнь с помощью ребенка-инвалида, пытались прогнать нищих. Турист подъехал на такси и, разбросав горсть мелочи, бросился к входу. Было ясно, что он новичок. Опытные путешественники в Африке раздавали деньги только после выезда из отеля. Если же делать это по прибытии, то каждый раз, когда вы входили или выходили, вас ощупывали прокаженные. Один особенно красивый, улыбающийся молодой человек, потерявший пальцы на руках и ногах из-за проказы, ловил монеты ртом.
В назначенное время... Я всё ещё в Африке? Сержант Бенджамина подъехал на своём сверкающем чёрном «Остине». Он рявкнул команду на одном из местных языков, и толпа снова расступилась. Он взял меня за руку по-африкански и проводил к машине.
Мы направились на север, за город, и при каждом повороте колёс раздавался дребезжащий гудок. Иначе, объяснил сержант, пешеходы подумали бы, что водитель пытается их убить. Днём, когда все бодрствовали и ходили, а не спали на обочине, музыка Ндалы звучала как увертюра к опере « Американец в Париже». После головокружительной поездки мимо совершенно новых правительственных зданий и банков в центре города, по шумным улицам, заставленным магазинами и наполненным дымом от грилей уличных торговцев, через лабиринты кварталов с низкими лачугами, построенными из обрезков древесины, жести и картона, мы наконец добрались до самой Африки — выжженной солнцем равнины с ржавой землёй, усеянной низкорослыми кустарниками, простирающейся от горизонта до горизонта. Примерно через милю пустыни мы наткнулись на полицейского, сидящего на припаркованном мотоцикле. Сержант остановил машину, выскочил и, оставив двигатель работающим и переднюю дверь открытой, открыл заднюю дверь, чтобы выпустить меня. Он дал мне карту, выпрямился по стойке смирно и, топнув правой ногой по пыли, отдал мне дрожащий британский салют. Затем он запрыгнул на мотоцикл позади его водителя, который завел двигатель, сделал скользкий разворот и направился обратно в город, оставляя за собой шлейф красной пыли.
Я сел в «Остин» и поехал. Дорога вскоре превратилась в грунтовую тропу, чья клубящаяся охристая пыль прилипала к машине, как снег, и приходилось включать дворники. Ехать с открытыми окнами было невозможно. Температура внутри закрытого автомобиля (кондиционер был делом будущего) не могла быть ниже ста градусов по Фаренгейту. Скользкий от пота, я следовал карте и, повернув направо в, казалось бы, непроходимые заросли каучуконосных кустарников, вышел на тропинку, которая через некоторое время вывела меня на поляну, где находилась небольшая деревня. Перед одной из конических глиняных хижин стояла другая машина, пыльный черный «Ровер». Это место было пустынным. На тропинках выросла трава. Никаких признаков жизни не было.
Я припарковался рядом с другой машиной и залез в глиняную хижину. Внутри сидел Бенджамин, как обычно, один. На нем была национальная одежда — белая, похожая на тогу, мантия, изобретенная миссионерами XIX века для того, чтобы одевать туземцев для нужд английских трикотажных фабрик. Его ноги были босые. Он, казалось, был глубоко погружен в свои мысли и не приветствовал меня ни словом, ни жестом. Рядом с ним на утрамбованной земле лежал револьвер Webley калибра .455. Свет был тусклым, и поскольку я зашел в затененное помещение из-за яркого солнечного света, прошло некоторое время, прежде чем я смог достаточно хорошо разглядеть его лицо, чтобы с абсолютной уверенностью сказать, что этот немой представитель племени передо мной действительно был главным констеблем, с которым я провел приятный час накануне вечером в клубе «Экватор». Что касается револьвера, я не могу объяснить, почему я доверился этому угрюмому гиганту и не подумал, что он меня застрелит, но я это сделал.
Бенджамин спросил: «Достаточно ли это место для встреч уединенное?»
«Всё в порядке, — ответил я. — Но куда делись все люди?»
«В Ндалу, давным-давно».
По всей Африке были заброшенные деревни, подобные этой, жители которых собрали вещи и уехали в город в поисках денег, развлечений и новой жизни, полной возможностей, которую обещала независимость. Почти все они теперь спали на улицах.
«Как я уже говорил вчера вечером, — сказал Бенджамин, — я размышляю о том, чтобы сделать что-то необходимое для будущего этой страны, и я хотел бы получить поддержку правительства Соединенных Штатов».
«Это должно быть что-то впечатляющее, раз вам требуется поддержка Вашингтона».
«Да. Я планирую сместить нынешнее правительство этой страны и заменить его новым правительством, избранным свободным голосованием».
«Это впечатляет . Что именно вы подразумеваете под словом „поддержка“?»
«Готовность отойти в сторону, не допускать глупостей и впоследствии оказать помощь».
«После этого? Не до этого?»
«Раньше это была локальная проблема».
Вероятность того, что после этого у Бенджамина возникнут большие проблемы, была, по меньшей мере, примерно равна. Инстинкт самосохранения у президента Га был очень развит. Другие, включая его собственного брата, пытались свергнуть его. Теперь все они мертвы.
Я сказал: «Прежде всего, я рекомендую вам отказаться от этой вашей идеи. Если вы не можете этого сделать, тогда вам следует поговорить с кем-нибудь в американском посольстве. Я уверен, вы уже знаете нужного человека».
«Я предпочитаю поговорить с вами».
«Почему? Я не являюсь сотрудником Министерства поощрения».
«Но вы именно такой человек, мистер Браун. Вы этим известны. Вам можно доверять. Этот человек в американском посольстве, которого вы называете «правильным человеком», на самом деле дурак. Он восхищается пожизненным президентом Джорджии. Он играет по правилам с президентом Джорджией. Ему нельзя доверять».
Я начал отвечать на эту чушь. Бенджамин показал мне ладонь. «Пожалуйста, никаких заявлений о невиновности. У меня есть все доказательства ваших добрых дел в моей стране, если они мне когда-нибудь понадобятся».
Это заставило меня моргнуть. Без сомнения, у него было на меня интересное досье. Я натворил немало бед в его стране еще до ухода британцев, и, насколько мне известно, его ухаживания были лишь фарсом. Вполне возможно, он пытался меня подставить.
Я сказал: «Мне приятно. Но я не думаю, что из меня получился бы хороший помощник в этом конкретном деле».
На лбу Бенджамина мелькнула какая-то хмурая гримаса. Я его разозлил. Поскольку мы находились в глуши, а револьвер был у него, это был плохой знак.
«Мне не нужен помощник, — сказал Бенджамин. — Мне нужен свидетель. Опытный наблюдатель, чьему слову доверяют на высоких постах в США. Тот, кто сможет рассказать нужным людям в Вашингтоне о том, что я сделал, как я это сделал, и, самое главное, что я сделал это на благо своей страны».
Я не мог придумать ничего, что не сделало бы этот разговор еще более неприятным, чем он уже был.
Бенджамин сказал: «Я вижу, что вы мне не доверяете».
Он взял револьвер и взвёл курок. «Вебли» — своего рода антиквариат, разработанный примерно во времена англо-бурской войны как стандартное табельное оружие британских офицеров. Он большой и некрасивый, но при этом эффективный, достаточно мощный, чтобы убить слона. Долгое время Бенджамин смотрел мне прямо в глаза, а затем, держа пистолет за ствол, протянул его мне.
«Если вы считаете, что я вам чем-то не честен, — сказал он, — можете меня застрелить».
Удивительно, что он не застрелился, так небрежно обращаясь с взведенным револьвером. Я выхватил оружие из его руки, опустил курок, открыл барабан и вытряхнул гильзы. Это были не холостые патроны. Я перезарядил оружие и вернул его Бенджамину. Он вытер отпечатки пальцев, моих отпечатков, подолом своей мантии и поставил его обратно на пол.
На языке шпионажа вербовка агента называется соблазнением. Как и в настоящем соблазнении, если предположить, что дела идут хорошо, наступает момент, когда сопротивление сменяется ободрением. Мы как раз подошли к моменту, когда нам понадобилось ободряющее слово.
Я спросил: «В чём именно заключается план?»
«Когда нападаешь на принца, — сказал Бенджамин, — нужно наносить смертельный удар».
Абсолютно верно. Меня не удивило, что он читал Макиавелли. На этом этапе меня бы уже не удивило, если бы он вдруг свободно заговорил на санскрите. Несмотря на всю эту волокиту с Уэбли, я все еще не доверял ему и, вероятно, никогда бы не стал доверять, но я делал работу, за которую мне платили, поэтому решил продолжить.
«Это превосходный принцип, — сказал я, — но это всего лишь принцип, а не план».
«Будет сделано все правильно, — сказал Бенджамин. — Радиостанция и газеты будут конфискованы, армия будет сотрудничать, аэропорт будет закрыт, будет введен комендантский час».
«Не забудьте окружить президентский дворец».
«В этом не будет необходимости».
"Почему?"
«Потому что президента не будет во дворце», — сказал Бенджамин.
Внезапно Бенджамин стал говорить загадочно. Честно говоря, я был этому даже рад, потому что то, что он предлагал, произнося это в односложных словах, до смерти меня напугало. Как и выражение его лица. Он был спокоен, как Будда.
Он поднялся на ноги. В своей британской форме он выглядел внушительно, хотя и несколько неуклюже. В мантии же он выглядел поистине величественно, словно черный Цезарь в белой тоге.
«Теперь вы знаете достаточно, чтобы всё обдумать», — сказал он. «Пожалуйста, сделайте это. Мы ещё немного поговорим, прежде чем вы улетите».
Он нырнул в дверь и уехал. Я подождал несколько минут, а затем сам вышел на улицу. Перед моей машиной на солнце лежала большая черная мамба. У меня кровь застыла в жилах. Мамба была длиной двенадцать или тринадцать футов. Этот вид — самая быстро передвигающаяся змея, известная в зоологии, способная ползать со скоростью пятнадцать миль в час, быстрее, чем большинство людей могут бежать. Ее удар происходит гораздо быстрее. Ее яд обычно убивает взрослого человека примерно за пятнадцать минут. Надеясь, что эта змея еще не полностью проснулась, я сел в машину и завел двигатель. Змея двинулась, но не убежала. Я мог бы легко переехать ее, но вместо этого я сдал назад и объехал ее. Местные жители считали эту змею предзнаменованием грядущей неудачи. Я не хотел еще больше несчастий, чем уже было.
После ужина тем вечером я провел лишний час в баре отеля. Поднявшись наверх и легши в постель, я почувствовал действие алкоголя и почти сразу же погрузился в глубокий сон. Коньяк вызывает плохие сны, и я как раз был в разгаре одного из них, когда меня разбудил щелчок защелки. На мгновение мне показалось, что портье приносит мне утренний чай, и я задумался, куда делась ночь. Но когда я открыл глаза, на улице все еще было темно. Дверь открылась и закрылась. Света не было, а это означало, что незваный гость выключил тусклые лампочки в коридоре. Теперь он был в комнате. Я не мог его видеть, но чувствовал его запах: мыло, острая еда, крем для обуви. Крем для обуви? Я выскользнул из постели, взяв с собой подушки и одеяло и свернув их в комок, как будто это помогло бы мне защититься от незваного гостя, который, как мне казалось, собирался напасть на меня в темноте с мачете.
В темноте злоумышленник задернул штору на окне. Через мгновение включился свет. Бенджамин сказал: «Извините, что побеспокоил вас».
Он был одет в безупречную форму, трость зажата под левой рукой, кепка надета квадратной формы, значки и ботинки, а ремень Сэма Брауна блестел. Часы показывали 4:23. Это был старомодный механический будильник с двумя колокольчиками сверху. Он громко тикал, пока я ждал, когда смогу убедиться, что могу ответить своим голосом. Я был совершенно голым. Я чувствовал себя немного глупо, держа в руках сверток с постельным бельем, но, по крайней мере, это сохраняло мою скромность.
Наконец я сказал: «Я думал, мы уже поговорили на сегодня».
Бенджамин проигнорировал пародию на Богарта. «Я хочу, чтобы вы кое-что увидели», — сказал он. «Пожалуйста, оденьтесь как можно быстрее». Бенджамин никогда не забывал сказать «пожалуйста» или «спасибо». Как и его почерк, викторианские манеры, похоже, были привиты ему в миссионерской школе.
Как только я завязал шнурки, он повел меня вниз по задней лестнице. Он двигался быстрым шагом. У задней двери стоял черный седан Rover с работающим двигателем. Сержант стоял по стойке смирно рядом с ним. Он открыл заднюю дверь, когда мы с Бенджамином подошли, и, после короткой паузы, как Альфонс и Гастон, мы сели на заднее сиденье.
Когда машина тронулась, Бенджамин повернулся ко мне и сказал: «Похоже, вы хотите дать президенту Га презумпцию невиновности. Сегодня утром вы сами кое-что увидите, и тогда сможете решить, правильно ли поступать по-христиански».
Было еще темно. Как обычно, в экваториальных регионах не наблюдалось затяжного, словно нарисованного, восхода солнца; огромное белое солнце только-только появлялось на краю земли, и начинался дневной свет. В темноте несчастные жители Ндалы все еще спали рядами по обеим сторонам каждой улицы, но небольшие группы людей, передвигавшихся по городу, попадали в лучи наших фар.
«Нищие, — сказал Вениамин. — Они идут на работу». Нищие хромали и ползли в зависимости от своих недугов. Тех, кто совсем не мог идти, несли другие.
«Они помогают друг другу», — сказал Бенджамин. Он что-то сказал сержанту на языке племени. Сержант направил прожектор на крупного мужчину, несущего прокаженного, потерявшего ноги. Прокаженный посмотрел через плечо друга и улыбнулся. Крупный мужчина пошел дальше, как будто не замечая прожектора. Бенджамин сказал: «Видите? Слепой несет хромого, а хромой указывает ему, куда идти. Посмотрите внимательно, мистер Браун. Такого зрелища вы больше никогда не увидите в Ндале».
"Почему нет?"
«Увидишь».
В конце улицы стоял армейский грузовик. Отряд солдат, вооруженных винтовками со штыками, держащимися наготове, выстроился в шеренгу поперек улицы. Бенджамин отдал приказ. Сержант остановил машину и посветил на них прожектором. Они не шевелились и не открывали глаз, как это было накануне вечером, когда сержант проезжал по этой же улице. Что бы ни происходило, эти люди не хотели быть свидетелями. Солдаты не обращали на машину Бенджамина больше внимания, чем люди, лежащие на земле, на солдат.
Когда нищие прибыли, солдаты окружили их и загнали в грузовик. Слепой запротестовал, произнеся всего один слог. Прежде чем он успел сказать что-либо еще, солдат ударил его прикладом винтовки по пояснице. Слепой уронил хромого прокаженного и упал без сознания. Солдаты не стали их трогать, поэтому другие нищие подняли их и погрузили в грузовик, а затем сами забрались внутрь. Солдаты опустили заднюю занавеску и сели в свой небольшой грузовик. Все это происходило в зловещей тишине, без приказа и без единого протеста, в стране, где малейшая человеческая встреча вызывала цунами криков и смеха в толпах из сотен людей.
Мы ехали дальше. Мы снова и снова видели одну и ту же сцену. По всему городу нищие были собраны войсками. Нашей последней остановкой был отель «Индепенденс», мой отель, где я увидел нищих, которых знал лучше всего, включая красивого, улыбающегося прокаженного, ловившего монеты ртом, которых загоняли в кузов грузовика. Когда грузовик отъехал, переключив передачи, на восточном горизонте появилось солнце, огромное и целое, чудо момента.
Бенджамин сказал: «Ты выглядишь немного больным, мой друг. Позволь мне кое-что тебе сказать. Эти люди никогда больше не вернутся в Ндалу. Они портят репутацию нашей страны, и через две недели сотни иностранцев прибудут на Панафриканскую конференцию. Благодаря президенту Га им не придётся смотреть на этих отвратительных существ, так что, возможно, они изберут его президентом конференции. Подумай об этом. Мы поговорим, когда ты вернёшься».
Два дня спустя, в Вашингтоне, в шесть утра, я застал своего начальника за столом, пьющего кофе из щербатой кружки и читающего « Уолл-стрит Журнал». Я рассказал ему свою историю. Он сразу понял, кто такой Бенджамин. Он спросил, сколько денег Бенджамин хочет, каковы его планы, кто его сообщники, планирует ли он сам заменить отвратительного Га на посту диктатора после его свержения, какой будет его политика в отношении Соединенных Штатов — и, кстати, каковы его скрытые намерения? На большинство этих вопросов я ответить не смог.
Я сказал: «Пока он просит только о поддержке».
«Поддержка?» — спросил мой начальник. «Это что-то новенькое. Он ведь не предлагал провести ночь любви с первой леди в спальне Линкольна?»
Один генерал из страны третьего мира однажды выдвинул подобное требование в обмен на свои услуги в качестве шпиона в стране, чей годовой национальный продукт был меньше, чем в округе Куяхога, штат Огайо. Я сказал ему, что Бенджамин не показался мне человеком, который бы тосковал по миссис Эйзенхауэр.
Мой начальник спросил: «Вы воспринимаете его всерьез?»
«Он впечатляющий человек».
«Тогда вернитесь и поговорите с ним еще раз».
"Когда?"
"Завтра."
«А как насчет поощрения?»
«Это дёшево. Га — отстой. Загребайте».
Я тоже был жадным — одиночкой в конце веревки. Если бы я попал в беду, мне бы не помог ни начальник, ни кто-либо еще в Вашингтоне. Сам старик разорвал бы эту веревку. Он мне ничего не был должен. «Браун? Браун? » — спросил бы он в том маловероятном случае, если бы его спросили, что со мной стало. «Единственный Браун, которого я знаю, — это Чарли».
Перспектива возвращения в Ндалу следующим рейсом не внушала особого оптимизма. Я только что провела восемь недель, путешествуя по Африке, переезжая из одной страны в другую, меняя языки, часовые пояса и личности. Мой кишечник был кишит паразитами, отчаянно пытавшимися вырваться на свободу. С печенью что-то было не так: белки глаз пожелтели. В самолете, летевшем из Лондона, у меня случился приступ малярии, который напугал женщину, сидевшую рядом со мной. Четыре таблетки аспирина, которые я приняла (просыпав всего около двадцати, дрожащими руками доставая их из бутылки), помогли справиться с жаром и потливостью. Двенадцать часов спустя температура все еще держалась на отметке 39 градусов; меня все еще трясло, хотя и нерегулярно.
Вождю я ответил: «Хорошо».
«На этот раз получите все подробности, — сказал мой начальник. — Но никаких документов. Только свой череп, и передайте информацию мне лично. Местным ничего не говорите».
«Какие местные жители? Здесь или там?»
«В любом месте».
Его тон был безразличен, но я знал этого человека давно. Он был заинтересован; он увидел возможность. Это был седовласый старик в твидовом костюме, курящий трубку, с усами-щеткой и сверкающими голубыми глазами. Его специализацией было выполнение поручений американских президентов без необходимости отдавать им приказ. Он улыбался большими кривыми зубами; он был богат, но слишком стар для ортодонтического лечения. «Пока я не дам команду, никто ничего не знает, кроме нас двоих, цыплят. Вас это устраивает?»
Я кивнул, словно мое согласие действительно было необходимо. Сделав передышку, я сказал: «Какую поддержку я могу оказать этому человеку?»
«Проявите здравый смысл. Возьмите с собой немного денег. Возможно, вам придётся его прокормить, пока он не получит национальное достояние. Только не давайте никаких обещаний. Выслушайте его. Разберитесь в его ситуации. Оцените его шансы. Нам не нужна неудача. Или позор».
Я встал, чтобы уйти.
«Подождите», — сказал начальник.
Он порылся в ящике стола и, осмотрев несколько одинаковых предметов и отбросив их, протянул мне большой, набитый до отказа коричневый конверт. К нему скотчем была прикреплена квитанция. В ней говорилось, что в конверте сто тысяч долларов стодолларовыми купюрами. Я подписал его вымышленным именем, которое мне присвоил работодатель при приеме на работу. Когда я открыл дверь, чтобы уйти, я увидел, что старик вернулся к своему «Wall Street Journal».
Мы с Бенджамином не договорились о каком-либо надежном способе связи, поэтому я не предупредил его о своем возвращении в Ндалу. Тем не менее, сержант встретил меня на взлетной полосе аэропорта. Я не удивился, что Бенджамин знал о моем приезде. Как и все хорошие полицейские, он следил за списками пассажиров рейсов, прибывающих и вылетающих из его юрисдикции. Отправив грузчика в багажное отделение самолета, чтобы найти мою сумку, сержант отвез меня в конспиративную квартиру в европейском квартале города. Мы приехали туда в пять часов утра. Бенджамин ждал меня. Сержант приготовил и подал полный английский завтрак — яйца, бекон, сосиски, жареный картофель, жареный помидор, холодный тост, апельсиновый мармелад из Данди и кислый, терпкий кофе. Бенджамин ел с удовольствием, но не вел светских бесед. Кондиционеры гудели в каждом окне.
«Лучше тебе остановиться в этом доме, чем в отеле», — сказал Бенджамин, доев свою тарелку. «Так никогда не останется записи о твоем пребывании в этой стране».
Это было совершенно верно, и это не было моей главной заботой. Я путешествовал по канадскому паспорту как Роберт Брюс Браун, который умер от менингита в Баддеке, Новая Шотландия, тридцать пять лет назад в возрасте двух лет. Благодаря сержанту я миновал таможню и паспортный контроль. Это означало, что в паспорте не было въездного штампа. Теоретически я не мог покинуть страну без него, но, с другой стороны, я вез сто тысяч американских долларов наличными в дорожной сумке, а это была страна, где деньги решают всё. Если бы я исчез, я бы исчез без следа. Так или иначе, исчезли бы и деньги.
«Я хочу, чтобы вы кое-что увидели», — сказал Бенджамин. По-видимому, это была его стандартная фраза, когда ему нужно было показать мне что-то неприятное. Вытерев губы белой льняной салфеткой, аккуратно сложив её и бросив на стол, он повёл меня в гостиную. Шторы были задернуты. Солнце уже взошло. Сквозь них пробивалась полоска белоснежного солнечного света. Бенджамин позвал сержанта, который принёс свой портфель и потуже задернул шторы. Перед тем как уйти, он включил пластинку на hi-fi и прибавил громкость, чтобы обойти скрытые микрофоны. Синатра пел «В тишине ночи».
Бенджамин достал из портфеля большой конверт и протянул его мне. В нём было около двадцати глянцевых чёрно-белых фотографий: армейские грузовики, припаркованные в поле; солдаты со штыками; большая пустая канава, рядом с которой стоят два бульдозера; нищие, выходящие из грузовика; нищие, упавшие в канаву; нищие, окружённые штыками, которых заживо засыпают бульдозеры; бульдозеры, утрамбовывающие землю гусеницами.
«Армия крайне недовольна этим, — сказал Бенджамин. — Президент Га не сообщил генералам, что для выполнения этой работы потребуются солдаты. Они думали, что просто избавятся от этих нищих до окончания Панафриканской конференции. Вместо этого солдатам было приказано решить проблему раз и навсегда».
У меня пересохло в горле. Я откашлялся и спросил: «Сколько человек было похоронено заживо?»
«Никто не считался».
«Зачем это было сделано?»
«Я же говорил. Нищие ужасно портили вид».
«Этого было достаточно, чтобы похоронить их заживо?»
«Солдаты должны были застрелить их первыми. Но они отказались. Это хорошо для нас, потому что теперь армия разгневана. И напугана. Теперь Га может казнить любого генерала за убийство, просто раскрыв преступление и наказав виновных во имя справедливости и народа. Генералы не сообщили президенту, что солдаты отказались подчиниться его приказам, поэтому теперь они в опасности. Если он когда-нибудь узнает об этом, он похоронит солдат заживо. А также одного-двух генералов. Или больше».
Я спросил: «Кто бы ему об этом сказал?»
«Кто же самый?» — невозмутимо спросил Бенджамин. Я вернул ему фотографии. Он поднял ладонь. «Оставь их себе».
Я ответил: «Нет, спасибо».
Эти фотографии были смертным приговором для любого, кто был арестован и имел их при себе.
Бенджамин проигнорировал меня. Он порылся в портфеле и протянул мне портативную радиостанцию. С технологической точки зрения, это были примитивные времена, и устройство было ненамного меньше бутылки Beefeater's (за исключением горлышка). Тем не менее, для своего времени это было чудо техники. Оно было сделано в США, поэтому я предположил, что его поставил местный начальник станции, тот самый, который играл в мяч с Га, в качестве сувенира для туземца.
Бенджамин сказал: «Твой позывной — Горчица Один. Мой — Горчица. Это для экстренных случаев. И это тоже». Он протянул мне пистолет Webley и коробку патронов с экспансивной пулей.
Меня тронула его забота. Но рация была бесполезна — если бы ситуация была настолько отчаянной, чтобы ему позвонить. Я бы погиб раньше, чем он смог бы до меня добраться. А вот «Вебли» пригодился бы для того, чтобы застрелиться самому в случае необходимости. Застрелить кого-либо в этой стране было бы равносильно самоубийству.
Бенджамин поднялся на ноги. «Я вернусь», — сказал он. «Мы проведем вечер вместе».
Когда Бенджамин вернулся около полуночи, я читал « Странствия по Западной Африке» сэра Ричарда Бертона — единственную книгу в доме. Это было первое издание, вышедшее в 1863 году. Поля были испещрены точками, нарисованными карандашом. Я предположил, что какой-то романтичный британец использовал её в качестве книжного кода. Бенджамин, как обычно, был одет безупречно: белоснежная рубашка с галстуком-бабочкой с узором «пейсли», двубортный темно-синий пиджак, серые брюки, блестящие бордовые оксфорды. Он неодобрительно взглянул на мои мятые шорты, потную рубашку и босые ноги.
«Вы должны умыться, побриться и надеть подобающую одежду», — сказал он. «Нас пригласили на ужин».
Бенджамин не предоставил никакой дополнительной информации. Я не задавал вопросов. Сержант ехал быстро, без фар, по узким тропинкам сквозь кусты. Мы подъехали к сторожевой будке. Охранник, очень внимательный солдат, отдал честь и махнул нам рукой, пропуская нас, не заглядывая в машину. Дорога расширилась, превратившись в широкую подъездную дорожку. Гравий потрескивал под шинами. Мы достигли вершины небольшого холма, и я увидел перед собой президентский дворец, освещенный, как футбольный стадион, световыми башнями, которые его окружали. Флаги всех новорожденных африканских государств развевались на кольце флагштоков.
Солдаты, охранявшие входную дверь, в белых поясах, белых перчатках, с белыми шнурками на ботинках и белыми ружейными ремнями, подошли, чтобы отдать честь. Мы прошли мимо них в просторный вестибюль, из которого двойная лестница поднималась вверх, а затем расходилась на площадке, украшенной огромным подсвеченным портретом президента Га в его официальной ленте. Слуга в ливрее провел нас по лестнице мимо галереи портретов Га в различной форме: генерала армии, адмирала флота, маршала авиации, главы партии и других должностях, которые я не смог опознать.
Мы просто вошли в президентский кабинет. Охранников не было видно. Президент Га сидел за столом в дальнем конце огромного помещения. Две бойцовые собаки, питбули, стояли, насторожив уши, по обе стороны от его огромного стола. Высота потолка, должно быть, составляла не меньше пятнадцати футов. Га, и без того невысокий человек, был настолько уменьшен в этих гигантских размерах, что выглядел как марионетка. Он читал, как я предположил, государственный документ, держа ручку в руке на случай, если ему понадобится что-то добавить или вычеркнуть. Когда мы приблизились к нему по белоснежному мраморному полу, наши шаги эхом разнеслись. Шаги Бенджамина были особенно громкими, потому что он был в кожаных туфлях на каблуках, но, видимо, ничто не могло нарушить сосредоточенность президента.
Примерно в десяти футах от стола мы остановились, наши пальцы ног коснулись бронзовой полоски, вдавленной в мрамор. Га нас проигнорировал. Питбули — нет. Га нажал кнопку. За столом открылась потайная дверь, и из нее вышел молодой армейский офицер в парадной форме. За ним я увидел еще полдюжины солдат, вооруженных до зубов и стоящих по стойке смирно в тесном, похожем на чулан, пространстве, едва вмещавшем их всех.
Без слов Га передал бумагу офицеру, тот взял её, резко развернулся и вернулся в кабинет. Га встал, по-прежнему не обращая на нас внимания, и подошёл к большому окну за своим столом. Из него открывался вид на ярко освещённые, лишённые теней дворцовые владения. Немного поближе я увидел вольер, в котором содержались газели нескольких разных видов. В других загонах — слишком много, чтобы их можно было разглядеть с первого взгляда — бродили другие дикие животные. Га долго любовался пейзажем, затем резко развернулся и быстрым шагом приблизился к Бенджамину и ко мне, словно на нём была одна из его многочисленных униформ, а не белая куртка, чёрные брюки и сандалии, в которые он был одет на самом деле. Бенджамин меня не представил. Видимо, в этом не было необходимости, потому что Га, глядя мне прямо в глаза, пожал руку и сказал: «Надеюсь, вам нравится французская кухня, мистер Браун».
Да, так и было. В меню был террин из камбалы, подаваемый с вином Corton Charlemagne урожая 1953 года, тушеная телятина с вином Pommard урожая 1949 года, сыр и виноград. Президент жадно ел, все время разговаривая, но вино пил лишь понемногу.
«От алкоголя мне снятся кошмары», — сказал он мне. «А тебе когда-нибудь снятся кошмары?»
«Разве не все так делают, сэр?»
«Мой лучший друг, который умер слишком молодым, никогда не видел плохих снов. Он был слишком добрым человеком, чтобы его беспокоили подобные вещи. Теперь он снится мне во сне. Он навещает меня почти каждую ночь. А кто снится вам во сне?»
«В основном это люди, которых я не знаю».
«Тогда вам очень повезло».
За ужином Га говорил об Америке. Он хорошо её знал. Он получил диплом в негритянском колледже в Миссури. Баптистские миссионеры отправили его туда по стипендии. Он окончил колледж вторым в своём классе, уступив своему лучшему другу, который теперь звал его во сне. Когда Га общался со своим народом, он говорил на стандартном африканизированном английском, общем языке его страны, где использовалось более сотни взаимонепонимаемых племенных языков. Со мной он говорил на американском английском, звуча как Гарри С. Трумэн. Он прекрасно провёл время в колледже: футбольные матчи, розыгрыши братства, музыка, замечательная еда, встреча выпускников, выпускной бал, эти американские студентки! Его друг был звездой школьной команды по американскому футболу; Га был менеджером команды; они два года подряд выигрывали чемпионат конференции. «С тех пор, как мы были мальчишками в нашей деревне, мой друг всегда был звездой, а я всегда был администратором», — сказал он. «Пока мы не занялись политикой и не поменялись местами. Мой друг заикался. Это был его единственный недостаток. Именно поэтому я президент. Если бы он умел говорить с людьми, не вызывая у них смеха, он бы жил в этом доме».
«Ты питала симпатию к этому человеку», — сказала я.
«Он мне нравился? Он был мне как брат».
На глазах у президента навернулись слезы. Несмотря на все, что я знала о его преступлениях, мне нравился Акокву Га.
Слуги принесли кофе и серебряную десертную миску. «Ах, клубника со сметаной!» — воскликнул Га, впервые за вечер улыбнувшись.
После клубники другой слуга предложил сигары и портвейн, ненавязчиво показывая мне этикетки. Га отмахнулась от этих соблазнов, как истинная баптистка. Я поступил так же, не без сожаления.
«Пойдем, мой друг, — сказал Га, поднимаясь на ноги и вдруг заговорив на западноафриканском, а не на миссурийском английском, — пора на прогулку. Ты достаточно двигаешься?»
Я сказал: «Жаль, что мне не досталось больше».
«Ах, но нужно обязательно находить время, чтобы поддерживать себя в форме», — сказала Га. «Я каждое утро езжу верхом на лошади и гуляю в прохладе вечера. И то, и другое — отличная физическая нагрузка, а еще, чтобы начать день, тебя окружает компания лошади, которая никогда не скажет ничего глупого. Тебе обязательно нужна лошадь. Если у тебя нет времени на лошадь, найми массажиста. Не массажистку. Они слишком отвлекают. Массаж — это как интенсивная физическая нагрузка, если массажист сильный и опытный. Боб Хоуп мне это говорил. Массаж помогает ему оставаться молодым».
К этому моменту мы уже стояли у входной двери. Нас ждал безупречно чистый молодой армейский капитан, который ранее выскочил из шкафа за столом Га. Стоя по стойке «смирно», он протянул Га бумагу. Бенджамин тут же отступил назад, удаляясь из поля зрения и слуха президента, в то время как тот читал свой документ и разговаривал со своим ординарцем. Я последовал его примеру.
Смотря прямо перед собой и почти не шевеля губами, Бенджамин пробормотал: «Сегодня он очарователен. Будь осторожен». Это были первые слова, которые он произнес за весь вечер. На протяжении всего ужина Га полностью игнорировал его, словно третий питбуль, лежащий у его ног.
На улице, под светом прожекторов стадиона. Га шел впереди, через безтеневую территорию, к своему зоопарку. Трое мужчин шли впереди, осматривая землю на предмет змей. Как я знал из слухов и разведывательных отчетов, Га испытывал патологический страх перед змеями. Другой носитель нес спортивную винтовку Га, прекрасное оружие, которое мне показалось похожим на «Черчилль», продававшееся в Лондоне за 10 000 фунтов стерлингов.
Свет от башен был настолько сильным, что всё выглядело как пересвеченная фотография. Га указал на газелей, назвав каждую из них по отдельности. «Некоторые из этих экземпляров довольно редки, — сказал он, — по крайней мере, так мне говорят люди, которые их продают. Я сохраняю их для народа этой страны. Большинство этих животных больше не обитают в этой части Африки, но до того, как европейцы пришли со своим оружием и стали убивать их ради забавы, мы знали их как братьев».
Га верил в то, что мифическое африканское прошлое должно стать реальностью. Общественные здания, построенные им за время его недолгого правления, были украшены фресками и мозаиками, изображающими африканцев из утраченной цивилизации, изобретающих земледелие, математику, архитектуру, медицину, электричество, самолет и даже почтовую марку. В его представлении было вполне логично, что древние жили в мире со львом, слоном, жирафом — со всем, кроме змеи, которую Га изгнал из своей утопии.
Мы немного прошли пешком до пустого пастбища. «Теперь вы увидите кое-что, — сказал он. — Вы увидите природу в ее первозданном виде».
Этот загон был без освещения. Га поднял руку, и свет включился. Посреди открытого пространства одиноко стояло животное, которое даже я смог узнать как газель Томсона по его миниатюрным размерам, прекрасной бело-коричневой шерсти и каллиграфической черной полосе на боку. Это был самец, чуть больше метра ростом, настоящее произведение искусства, как и многие другие африканские животные.
«Этот вид газелей довольно распространен, — сказал Га. — В Танганьике их сотни тысяч, и все стада. Они могут обогнать льва. Смотрите».
Слово «внезапно» не передает скорости того, что произошло дальше. Из ослепительного света, в котором он каким-то образом скрывался, выслеживая Томми, материализовался гепард, двигавшийся со скоростью шестьдесят миль в час. Гепард может преодолеть сто метров менее чем за три секунды. Томми увидел или почувствовал это смертоносное пятно, которое неслось к нему, подпрыгнуло на три-четыре фута прямо в воздух, а затем бросилось бежать. Томми был немного медленнее своего хищника, но гораздо проворнее. Когда гепард приближался достаточно близко, чтобы атаковать, маленькая газель резко разворачивалась и убегала. Это повторялось снова и снова. Размер загона — или игрового поля, как, должно быть, думала Га, — был преимуществом для Томми, который вел гепарда прямо к забору, а затем в последнюю секунду делал поворот. Один или два раза гепард врезался в проволоку.
«Это почти конец, — сказала Га. — Обычно это длится всего минуту или около того. Если кошка не победит очень быстро, у нее закончатся силы, и она сдастся».
Спустя секунду гепард одержал победу. Газель повернулась не в ту сторону, и кошка сбила её с ног. Гепард недостаточно силён, чтобы сломать шею своей добыче, поэтому он убивает её удушением, кусая за горло и раздавливая трахею. Томми боролся, а затем обмяк. Глаза гепарда заблестели. Как и глаза Га.
Он, сияя от счастья, обнял меня за плечи и сказал: «Замечательно, правда?»
Я почувствовала запах еды и вина от его дыхания, ощутила, как его возбужденное сердце бьется у меня на плече. Затем, без единого доброго часа и даже без выражения лица, Га резко развернулся и, окруженный своими змееловами и стрелком, удалился и исчез во дворце. Вечер закончился. Его гости перестали существовать.
Мы не стали терять времени и сразу же уехали. Несколько минут спустя, когда мы на «Ровере» Бенджамина подъезжали к просыпающемуся городу, я задал вопрос.
«Он всегда такой гостеприимный?»
«Сегодня вечером вы видели одного Га, — сказал Бенджамин. — А их тысячи».
Я мог в это поверить. За один вечер я увидел его в полудюжине разных образов: Муссолини в новом амплуа, гурмана, простого студента, доброго друга, зоолога, мифолога и жизнерадостного бога, который инсценировал жертвоприношения животных самому себе.
«Ровер» тихонько ехал по гладкой, но пустынной дороге, слева и справа виднелись кусты, а душная ночь была темной, как асфальт. Фары появились позади нас и на большой скорости приблизились. Сержант выключил фары «Ровера» и съехал с дороги. Шины вцепились в мягкую землю. Нас с Бенджамином прижало друг к другу бедрами и плечами. Нас обгонял кортеж. «Кадиллак», головная машина, пронесся мимо на большой скорости, затем «Роллс-Ройс», а потом еще один «Кадиллак» в качестве машины сопровождения.
«Президент, — спокойно сказал Бенджамин, когда «Ровер» перестал подпрыгивать. — Он всегда встречается с одной-двумя женщинами до восхода солнца. Он делает это быстро, не дольше пятнадцати минут, а затем возвращается в президентский дворец. Он никогда не встречается с одной и той же женщиной дважды за один месяц».
«Он содержит тридцать одну женщину?»
«Вдобавок, на случай, если кто-то из них окажется нечистоплотным в определенную ночь».
«Как он выбирает, какой именно?»
«У каждой женщины есть свой номер. Каждый месяц Га получает от кого-то из Сент-Луиса, штат Миссури, так называемую книгу снов. В Америке её используют для игры в числа. Он использует число из книги снов на этот день».
Я сказала: «Итак, если вы хотите найти его в какой-либо конкретный вечер, вы должны сопоставить число, указанное женщиной, с числом, соответствующим этому конкретному дню в книге снов».
«Да, если вы знаете адрес каждой женщины, это и есть ключ к решению проблемы», — сказал Бенджамин.
Он улыбнулся и положил руку мне на плечо, довольный, как гордый отец, сообразительностью моего ума.
—
В течение следующих нескольких дней от Бенджамина не было никаких известий. Меня не запирали, но на практике это означало, что днем я был заперт в убежище. Ночью идти было некуда. Как и любой другой заключенный, я придумывал способы скоротать пустые часы. Одиночество и пустая трата времени меня не беспокоили; я к ним привык; и то, и другое было профессиональными издержками. Меня беспокоило отсутствие физических упражнений, потому что я не хотел запыхаться, если мне придется бежать. Это казалось вероятным исходом. Как иначе могла закончиться эта ситуация?
Каждое утро я час бегал на месте, а после обеда пробегал стометровку и двухметровку, тоже на месте, но на полной скорости. Я делал отжимания, приседания и прыжки в стороны. Я бил кулаками и ударами карате по подушкам дивана, пока не выбил с них последнюю пылинку. Я танцевал джиттербаг в носках под потрепанные пластинки на 78 оборотов, которые находил в шкафу, Луи Армстронга, Harmonica Rascals, Andrews Sisters. «Muskrat Ramble» Сатчмо и «Boogie Woogie Bugle Boy of Company B» сестер Эндрюс обеспечивали лучшие тренировки.
Сержант заезжал каждый день, чтобы приготовить обед и ужин, а потом умыться. Он привозил качественные продукты и был хорошим поваром, специализирующимся на карри и местных блюдах пирипири, щедро приправленных кайенским перцем, от которого сердце колотилось в черепе. Я попросил его привезти мне книги. Он отказался платить за них или продукты — видимо, у меня был бюджет из секретных средств — и на следующий день вернулся с африканского рынка как минимум с одним экземпляром книги в мягкой обложке издательства Penguin каждого из названных мной авторов и еще несколькими. Книги были потрепанные, испачканные едой и кофе, и у большинства не хватало страниц.
Я лежала в постели, читая рассказ У. Сомерсета Моэма о прелюбодеях в Малайе, когда наконец появился Бенджамин. Как обычно, он выбрал для своего визита раннее утро. Он был так же незаметен, как и в тот раз, когда навещал меня в отеле, и я не слышала ни машин, ни каких-либо других звуков его приближения.
Тем не менее, я почувствовал его присутствие еще до того, как он материализовался из темноты. Казалось, он был один. Он нес потрепанный кожаный чемоданчик, такой, у которого откидная крышка, открывающаяся, как рот, когда отстегивается защелка. Чемоданчик словно подпрыгивал у него в руке, как будто в нем находилась оторванная от тела мышца. Я объяснил это тем, что он, должно быть, по какой-то причине дрожит. Возможно, у него была высокая температура, и он еще не совсем оправился. Это объяснило бы, почему я не видел его целую неделю.
Затем, в тот самый момент, когда я понял, что внутри чемодана находится что-то живое и пытается выбраться наружу, Бенджамин перевернул сумку над моей кроватью и нажал на защелку. Сумка распахнулась, и изнутри выскочила огромная сине-черная мамба. Она приземлилась мне на ноги. С ослепительной скоростью она свернулась и ударила. Я почувствовал удар, мягкий, но не болезненный, в грудь, чуть выше сердца. Я знал, что я мертв. Мамба, видимо, тоже. Она смотрела мне в глаза, ожидая (или мне так казалось), когда остановится мое сердце, когда отключится способность мысли. Не прошло и секунды. Мне уже стало холодно. Неописуемое спокойствие окутало меня. Тяжело работающий кондиционер в окне внезапно почти замолчал. Сначала, казалось, пропал слух. Затем, подумал я, глаза. Я не чувствовал боли. Я подумал: может быть, Бог все-таки есть, или был, если последний миг жизни был устроен так доброжелательно и с любовью.
Мечтательно наблюдал, как рука Бенджамина, черная, как мамба, схватила змею за затылок. Змея сопротивлялась, хлестала телом и обвивалась вокруг руки Бенджамина. Появился сержант, выйдя из темноты в свет моей настольной лампы, точно так же, как это сделал Бенджамин. Потребовалась объединенная сила этих двух могучих мужчин, чтобы запихнуть сумку обратно в чемодан и закрыть его. Они сделали это без малейшего признака страха. В полумраке, с лицами, расположенными близко друг к другу, они выглядели как никогда похожими на братьев. Как странно, подумал я, что эта сюрреалистическая сцена в этом неказистом месте станет последним, что я когда-либо увижу. Бенджамин передал чемодан сержанту. Тот резко подпрыгнул у него в руке. Сержант достал ключ и совершенно твердой рукой запер чемодан. Его взгляд был прикован ко мне. Он ухмылялся с тем, что я могу описать только как полнейший восторг. Даже нечестивый восторг.
Бенджамин, не улыбаясь, сказал мне: «Наверное, вы удивляетесь, почему вы до сих пор не умерли».
Он не улыбался. Это сделал сержант, наблюдавший за мной через плечо Бенджамина, его большие белые зубы отражали больше света, чем, казалось, было в комнате.
До этого момента я не осматривал свою смертельную рану. На самом деле, я вообще не двигался с тех пор, как меня ужалила змея. Что-то подсказывало мне, что любое движение может ускорить действие яда и лишить меня тех самых долей жизни, которые у меня могли остаться. Кроме того, я не хотел видеть рану, которую себе представлял: два прокола клыками мамбы, возможно, каплю-другую крови и, самое ужасное, яд, сочящийся из ран на коже. Наконец я набрался смелости взглянуть на свою грудь. Она была без следов.
Я вскочил с кровати, бросился в ванную и осмотрел свой вспотевший торс. Сняв боксеры, единственную одежду на себе, я извивался в тусклом свете, пытаясь найти то, что, как я все еще боялся, было смертельной раной. Но я не увидел ни трещины на коже, ни даже синяка. Симптомы смерти, которые я испытывал — головокружение, одышка и чувство потери, настолько сильное, что казалось, будто остановилось сердце, — исчезли.
Не потрудившись надеть шорты обратно, я вернулся в спальню.
«Посмотрите на него!» — усмехнулся сержант, указывая на меня пальцем.
Сначала я подумал, что он издевается над моей наготой. Я провел время на пляже в Южной Африке, и та часть моего тела, которая раньше была прикрыта шортами, стала совершенно белой. Вскоре я понял, что он смеется не над моим загаром. Я стал жертвой самой садистской шутки со времен исключения Гарри Флэшмана из Регбийного колледжа, и эти двое были шутниками. Нет веселья лучше африканского веселья, и Бенджамин, и сержант были от него в полном восторге. Они заливались смехом, глаза их наполнялись слезами, они задыхались, обнимались и весело танцевали, теряли равновесие и с трудом восстанавливали его.
«Посмотрите на него!» — повторяли они снова и снова. «Посмотрите на него!»
Запертый чемоданчик лежал на кровати. Извиваясь от ярости шестифутовый мускул, пытавшийся вырваться из него, заставлял его скользить по простыням. Я пытался обойти беспомощных мужчин, но они постоянно сталкивались на моем пути, поэтому я не мог дотянуться до револьвера «Вебли», подарка Бенджамина, спрятанного под матрасом. Мой план состоял в том, чтобы, если мне удастся его достать, опустошить револьвер в пульсирующий чемоданчик. Я нисколько не был уверен, что смогу придерживаться этого плана, если пистолет окажется у меня в руках, а эта комедийная команда будет вплотную ко мне.
Постепенно я приходил в себя. Бенджамин и сержант тоже, хотя им потребовалось немного больше времени. Было очевидно, что произошло. Какой-то колдун поймал змею, удалил ей клыки и ядовитый мешок. Зная Бенджамина — а к этому моменту я чувствовал, что знаю его очень близко, несмотря на недолговечность нашей дружбы, — он заказал поимку и ветеринарную операцию. Зная также, как сильно президент Га боялся змей, я мог лишь предположить, что мамба без клыков сыграет свою роль в свержении тирана. Возможно, если переворот увенчается успехом, Бенджамин сделает мамбу частью флага, как это сделала группа патриотов пару сотен лет назад с другой ядовитой змеей в другой британской колонии.
Бенджамин не дал никаких объяснений своей выходке. Черт возьми, я и не собирался задавать ему никаких вопросов. Я совершенно не был уверен, что смогу контролировать свой голос. К этому моменту шутка утихла. Бенджамин перестал улыбаться. К нему вернулось его серьезное достоинство. Он сделал едва заметный жест. Сержант взял чемодан.
Бенджамин сказал: «Я скоро вернусь».
С першением в горле я сказал: «Хорошо».
Они вдвоем вышли через парадную дверь. Я запер ее за ними, и, пытаясь положить ключ в карман брюк, вспомнил, что я совершенно голый. Голота была глубоко оскорбительна для христианизированных африканцев, таких как Бенджамин. Возможно, поэтому он перестал смеяться, прежде чем шутка окончательно утихла.
Я засунул руку под матрас, вытащил «Вебли» и взвёл курок. Это очень тяжёлое оружие, весит почти три фунта в полностью заряженном состоянии, и, почувствовав его тяжесть в руке, я начал дрожать. Я не мог остановиться. Я боялся, что пистолет может выстрелить, но я так плохо контролировал свои мышцы, что не мог безопасно опустить его. Зубы стучали, тело промерзало в комнате, где температура была не ниже девяноста градусов, и я впервые в полной мере осознал, какой же Бенджамин гениальный мерзавец.
—
Два дня спустя, в пять утра, он появился в конспиративной квартире на завтрак. Он сказал, что не спал всю ночь. Внешне это никак не проявлялось. Он только что вышел из душа, его накрахмаленная форма все еще пахла утюгом, и он сидел прямо, как курсант. Но он был не похож на себя обычного, скрывающего свою маску. От него исходила какая-то возбужденность, которую он не пытался скрыть.
Он доел желтки жареных яиц ложкой, затем приложил салфетку к уголкам рта. «Президент республики очень расстроен», — сказал он.
Он говорил тихим голосом. Его было трудно расслышать, потому что на проигрывателе играла пластинка Бенни Гудмана — обычная мера предосторожности против подслушивания, — а Гарри Джеймс и остальные трубачи играли так, будто их четыре или пять инструментов составляли один общий инструмент.
Я спросил: «Расстроены? Почему?»
«Он обнаружил на своем столе клыки и ядовитый мешок черной мамбы».
«Боже мой, — сказала я. — Неудивительно, что он расстроен».
«Да. Он обнаружил эти вещи, когда вернулся от одной из своих женщин прошлой ночью. Они были прямо в центре промокательной бумаги, в его кофейной чашке. Если бы кто-то налил кофе в чашку, он вполне мог бы выпить его рассеянно. Он сам так сказал».
Мне нечего было сказать. Бенджамину, конечно, не нужно было никаких побуждений, чтобы продолжить свой рассказ.
Он сказал: «Он вышел из себя и тут же позвонил мне. Он кричал в трубку. По его словам, его окружали предатели. Как кто-либо мог проникнуть в его кабинет в его отсутствие, не говоря уже о том, чтобы пронести туда чашку кофе? Как никто не заметил эту чашку и то, что в ней было? В президентском дворце повсюду солдаты. Или были».
«Их там больше нет?»
«Естественно, он их уволил. Как он мог им доверять после этого? Он также приказал арестовать начальника штаба армии. Его приказ, разумеется, был исполнен».
«Начальник штаба армии находится у вас под стражей?»
«На данный момент — да. Это дает нам возможность откровенно поговорить друг с другом».
«Кто, если не армия, отвечает за безопасность?»
«Национальная полиция. Это большая честь, но это создает дополнительную нагрузку на наши людские ресурсы, особенно с учетом того, что послезавтра начинается Панафриканский фестиваль. Тысячи людей хлынут в Ндалу, в том числе двадцать шесть глав государств и кто знает, сколько еще высокопоставленных лиц и просто людей. Но, конечно, безопасность нашего собственного главы государства и правительства является первоочередной задачей».
«Вы, разумеется, проводите расследование».
«О да, — сказал Бенджамин. — Подозреваемых, некоторые из них занимают очень высокие должности, допрашивают, помещения обыскивают, вскрывают все сейфы в стране, собирают информацию, отпечатки пальцев и другие вещественные доказательства собраны, все обычные полицейские процедуры запущены, но в гораздо большем и более срочном масштабе, чем обычно. Президентский дворец закрыт для всех, кроме президента и полиции».
Он полностью контролировал свой голос и мимику. Но за его невозмутимым видом скрывалась радость. Он был близок к тому, чего очень сильно желал.
«Клыки и прочее — это не единственное, о чём нам следует беспокоиться», — продолжил Бенджамин. «Президент, избранный на этот пост, также получил анонимное письмо, таинственным образом подложенное ему под подушку неизвестной рукой, в котором говорится, что образец его телесных выделений был передан известному колдуну из Кот-д'Ивуара».
Это была сенсационная новость. Играя роль наивного человека, отведенную мне в этом фарсе, я спросил: «Телесные выделения?»
«Мы считаем, что они были получены от одной из женщин Га. Он очень обеспокоен. Это может означать только то, что на него наложено проклятие врагом. Проклятие можно снять только в том случае, если мы найдем виновника, нанявшего колдуна».
Сообщая эту новость, он оставался невозмутимым. Ни улыбки, ни намека на подмигивание, ни какого-либо выражения лица. Бенджамин, конечно же, сам все это спланировал: клыки, яд, анонимное письмо с леденящим душу посланием. Но он описывал все это так, будто не имел ни малейшего представления об этом, как и человек на Луне, ответственный за мучения президента Га.
—
Проклятие джуджу было краеугольным камнем заговора. Я знал африканцев, один из них был моим агентом, имевшим диплом с отличием Кембриджа, и он умер от колдовства. Телесные выделения были важнейшим элементом для наложения заклинания джуджу. Для того чтобы наложить действительно эффективное проклятие, требовался какой-либо продукт тела жертвы: прядь волос, унция мочи, чайная ложка слюны, фекалии. Чем интимнее продукт, тем сильнее его сила. Ничто не могло быть более эффективным оберегом, чем мужская сперма. Неудивительно, что Га был вне себя от ярости. И неудивительно, что теперь он был во власти Бенджамина.
К этому времени более тридцати африканских глав государств прилетели в Ндалу на Панафриканскую конференцию президента Га. В этот день они все должны были проехать по городу на своих «Роллс-Ройсах», «Мерседесах» и «Кадиллаках», приветствуя огромную толпу, собравшуюся их встретить. Имели ли эти зрители хоть малейшее представление о том, кто эти высокопоставленные лица и что они делают в Ндале – это уже другой вопрос. Целые племена были доставлены в город автобусами, грузовиками или пешком из глубинки. Многие танцевали. Вожди привели воинов, вооруженных щитами и копьями, чтобы защититься от врагов, жен, чтобы прислуживать им, и карликов, чтобы развлекать их. Казалось, каждый из этих людей что-то хрипел, кричал, пел или, чаще всего, смеялся, и шум, производимый всеми этими голосами, в сочетании с барабанным боем, звуками музыкальных инструментов и гудками автомобилей, заставлял воздух дрожать. Плыло пальмовое вино и теплое пиво, а из сотен костров поднимался пряный аромат тушеных блюд и жареной козлятины.
Наконец сержант нашел именно то место, которое искал, — пустырь перед зданием парламента, и припарковал машину в тени огромного баобаба. Несколько полицейских уже были на месте и расчистили толпу, так что у нас был беспрепятственный обзор.
«Они скоро придут», — сказал сержант.
Было чуть меньше пяти часов вечера. Парад уже отставал примерно на девяносто минут, но в Ндале, как и в любом другом месте Африки, понятия «вовремя» не существовало. Примерно через сорок минут мы услышали отдаленный, искаженный звук духового оркестра, играющего «Британских гренадеров». Музыка становилась громче, и оркестр прошел мимо, дирижер размахивал палочкой высотой с самого себя, взгляды всех музыкантов, казалось, были прикованы к «Остину», в то время как марширующие мужчины перевели взгляд налево, на здание парламента и флаги африканских стран, развевавшиеся на его флагштоках. Затем мимо быстро прошел пехотный батальон, весь в поту, размахивая руками, поднимая пыль в сапогах. За пехотой следовали несколько танков, бронемашин и гаубиц. Наконец, появился взвод волынщиков в клетчатых килтах и споранах, размахивая «Шотландией храброй», рассекая раскаленный солнцем воздух. Если британцы и научили этих людей чему-либо еще за столетие колониализма, так это организации парадов.
«Теперь идут президенты», — сказал сержант. «Сначала будет пожизненный президент Джорджии, потом остальные». Затем, хотя мы были одни в машине с закрытыми окнами, он понизил голос до шепота и добавил: «Очень внимательно следите за дорогой перед его машиной».
Величественный, белоснежный «Роллс-Ройс» Га словно материализовался из пыли. Из уст зевак донеслись недовольные возгласы, но никаких ликований или других подобных проявлений эмоций не последовало. Толпа просто наблюдала за этим странным, инопланетным явлением, и, несомненно, отреагировала бы точно так же, если бы среди них приземлился космический корабль. Нельзя сказать, что этому событию совсем не хватало церемоний. Солдаты, расставленные вдоль улицы на расстоянии десяти футов друг от друга, подошли, чтобы отдать честь. Сержант выскочил из машины, и он вместе с двумя констеблями встали по стойке смирно, отдавая честь. Я тоже вышел. Никто не обратил на меня ни малейшего внимания. Но ведь лишь немногие из зевак обращали на президента Га должное внимание. «Роллс-Ройс» продолжал свое торжественное приближение, флаги развевались, фары горели. Толпа зашевелилась и заворчала.
Затем, без предупреждения, толпа внезапно разошлась и бросилась бежать во все стороны: мужчины, женщины, дети, дряхлые старики, которых несли на руках сыновья и дочери, все, кроме танцоров, которые к этому моменту впали в коллективный транс и продолжили танцевать, не обращая внимания на панику вокруг. Все остальные разбежались так быстро, как только могли нести их ноги. Президентский «Роллс-Ройс» резко затормозил и перевернулся. Внутри него президента Га или одного из его двойников, одетого в белый мундир, швыряло, как тряпичную куклу.
Невозможно было не заметить причастность Бенджамина ко всему этому. В голове крутилась одна мысль: убийство. Он собирался убить этого человека на глазах у тридцати других президентов, обрекая их на пожизненное заключение.
Я запрыгнул на капот «Остина», а затем взобрался на крышу. С этой точки обзора я увидел, что вызвало весь этот ужас. Черная мамба длиной не менее трех метров с невероятной скоростью скользила по дороге прямо на пути белого «Роллс-Ройса». Внезапно полдюжины смельчаков, все полуголые, выскочили из толпы и напали на змею мачете, разрубая ее на куски, которые яростно извивались, словно пытаясь снова соединиться в живое пресмыкающееся. Толпа издала громкий, коллективный басовитый стон. Это был огромный, но приглушенный звук, похожий на шепот, усиленный до десяти тысяч раз на каком-то огромном, еще не изобретенном высококачественном динамике.
Под звуки сирены «Роллс-Ройс» умчался прочь. Сержант сказал: «Садитесь в машину. Мы должны ехать».
Я сделал, как он приказал. В душном, чопорном Остине я спросил, не будет ли появление мамбы, перебегающей дорогу президенту Га в день его триумфа, воспринято как дурное предзнаменование.
«О да, — сказал сержант, ухмыляясь в зеркало. — Очень плохо. Никто из тех, кто это видел, никогда этого не забудет».
Стемнело. Сержант не отвёз меня домой, а отвёз в другое убежище на окраине города. Как только мы вошли, я включил англоязычное радио. На футбольном стадионе шла церемония открытия Панафриканской конференции. Дикторы кричали, пытаясь перекричать грохот оркестров и хоров, грохот фейерверков и шум толпы. Излишне говорить, что по радио не прозвучало ни слова о встрече мамбы и белого «Роллс-Ройса» Га. Все и так знали об этом из уст в уста, по барабанам или на одном из многочисленных языков банту, которые можно было не только говорить, но и показывать жестами или свистом.
Во всех этих умах, как и в моем собственном, витали вопросы: что будет дальше и когда это произойдет? Я оставил радио включенным, зная, что первое слово о перевороте прозвучит из его динамиков. После захвата или убийства принца, радиостанция была важнейшей целью любого государственного переворота. Очевидно, что Бенджамин и его сообщники, если таковые имелись, должны были нанести удар сегодня ночью. Никогда больше у него не будет такой возможности уничтожить тирана на глазах у всей Африки. Он хотел бы убить Га самым унизительным образом. Он хотел бы показать его слабым, бессильным и одиноким, без единого человека, желающего или способного его защитить.
Ровно в восемь часов сержант внес в дом переносной холодильник, загремел кастрюлями и сковородками на кухне и подал мне ужин — все пять блюд сразу. Еда была французской. «Это та же самая еда, которую будут есть все президенты на государственном ужине», — сказал сержант. Я съел только разогретое основное блюдо — медальоны из телятины в сливочном соусе, который расслоился, потому что сержант довел его до кипения.
Около двух часов ночи рация сержанта запищала. Он поднёс её к уху, услышал то, что мне показалось одним словом, и ответил тем же, что тоже показалось одним словом. Разговор длился меньше секунды. Он сказал: «Пошлите, мистер Браун. Пора идти».
—
Мы ехали по лабиринту улиц, но в эту ночь веселья не видели спящих на обочине. Все еще праздновали. Масляные лампы и свечи светились в темноте, словно красные и желтые глаза, как будто весь род хищников собрался в голодный круг на окраине праздника. Из громкоговорителей гремела музыка, люди танцевали, тысячи криков разносились в застоявшемся, перегретом воздухе. Город превратился в один огромный, пульсирующий Экваториальный клуб. Сержант маневрировал «Остином» сквозь этот хаос, держа одну руку на руле, а другую на гудке, постоянно сигналя, чтобы дать людям понять, что он не пытается подкрасться к ним и убить. «Со времен Ночи независимости, — подумал я, — не может быть столько свидетелей, бодрствующих в этот час, готовых наблюдать за тем, что Бенджамин собирается сделать дальше».
Наконец мы выехали из толпы и въехали в европейский квартал. Через заднее стекло я видел искаженное, дымчато-красное свечение города. Мне казалось, что я чувствую, как земля дрожит в ритме бесчисленных босых ног, которые в унисон отбивали ритм примерно в миле от меня. Музыка и крики были очень громкими даже на таком расстоянии.
Сержант ехал своим обычным быстрым шагом, как обычно, с выключенными фарами. Он припарковал машину и выключил двигатель. К этому моменту мои глаза привыкли к свету, и я увидел еще одну полицейскую машину, припаркованную в нескольких метрах от нас. Мы стояли на невысоком холме, и красное свечение города отражалось в зеркальном блеске ее металла. Вскоре подъехала третья машина и припарковалась рядом с нами. Это был «Ровер» Бенджамина, узнаваемый по баритоновому гулу двигателя. Значок на фуражке водителя слегка отражал свет. На заднем сиденье один сидел крупный мужчина, возможно, Бенджамин.
Быстро двигаясь, Бенджамин сел со мной на заднее сиденье. Плафон освещения салона замигал. На нем была парадная форма, в которой, как я предположил, он был на государственном ужине — длинные брюки, белая рубашка с галстуком, короткий мундир с эполетами, который британцы называют «морозильной камерой для бродяг», награды. От Бенджамина, как обычно, пахло крахмалом, полиролью для латуни, мылом и собственным мускусом.
Фары машин пронеслись вверх по склону холма, резко повернули налево на улицу, которая шла параллельно той, на которой были припаркованы наши машины, а затем остановились. Двери машин захлопнулись, мужчины быстро переместились, ключ повернулся в замке, дверь скрипнула при открытии, на потрепанной пластинке Эдит Пиаф прозвучало пять или шесть тактов «Les amants de Paris».
Мы припарковались за домом, куда Га зашёл на свою встречу на сегодня. В окне на втором этаже мерцал тусклый желтоватый свет, словно проникающий из другой комнаты в коридор. Задняя дверь открылась. Замигал фонарик. В ответ мигнули фары «Ровера».
«Пойдем», — сказал Бенджамин. Он вышел из машины и направился в темноту. Я последовал за ним. Сержант достал что-то из багажника, затем захлопнул крышку. Позади меня я услышал его бегущий рёв. Мы прошли через открытую дверь. Внутри дома на магнитоле сменилась пластинка, и Пиаф начала петь «Il Pleut». Бенджамин, совершенно не в своей тарелке, прошел по коридору, затем поднялся по лестнице. Наверху, в полутени за полуоткрытой дверью спальни, стоял полицейский по стойке смирно, словно не совсем понимая, чего от него ждут и что произойдет дальше.
В зеркале я увидел мужчину и женщину, занимающихся страстным соитием, и услышал стоны и крики женщины. Сержант вошёл в комнату. Бенджамин слегка подтолкнул меня, и я вошёл следом за ним. Комната была полна горящих свечей. Сильно пахло благовониями. В воздухе витал дым. Женщина что-то крикнула, и мне показалось, что она говорила по-шведски. Она была совсем маленького роста. Президент Га, лежа на ней, полностью накрыл её. Её ноги были обвиты вокруг его талии, лодыжки скрещены, ноги в позолоченных туфлях на шпильках. Я посмотрел в зеркало в надежде увидеть лицо девушки. Мои глаза встретились с глазами Га. Свет свечи преувеличивал размер его испуганных, широко открытых глаз. Его лицо исказилось в маске яростного гнева, и он скатился с женщины, сбив с неё одну туфлю. Теперь я увидел её лицо, размазанную помаду и растрёпанные волосы. Она была типичной блондинкой, безупречной, как манекен в витрине магазина.
Я, конечно, знал, что будет дальше. Сержант сделал шаг вперёд. В протянутых руках он держал чемодан, который я так хорошо помнил. Очевидно, именно его он достал из багажника «Остина». Щелчок латунных защёлок звучал как металлический щелчок затвора автоматического пистолета. Сержант открыл чемодан и перевернул его вверх дном. Мамба вылетела из сумки с той же невероятной быстротой, словно появляясь на наших глазах. Я попытался отскочить назад, но Бенджамин тут же встал позади меня, преградив путь. Президент Га и блондинка замерли, словно запечатлённые на чёрно-белой фотографии вспышкой стробоскопа.
Змея, стремительно налетев, ударила ближайшую цель — президента Га. Он застонал, словно в него вонзилась пуля. Он широко раскрыл рот и закричал по-английски: «О, Иисус, милый Иисус!» Это была молитва, а не богохульство. В тот же миг он издал громкий рыдание. Между этими двумя первобытными звуками женщина, крича, перевалилась через изножье кровати. Каким-то образом она оказалась позади нас на четвереньках в коридоре. Все еще крича, все еще в одной позолоченной туфле, она побежала по коридору. Полицейский в коридоре преследовал ее на шаг или два, поднял туфлю после того, как она ее сбросила, и схватил ее за очень длинные волосы. Ее голова резко откинулась назад, но она продолжала бежать, оставив полицейского с горстью светлых ниток в руке. Он с недоумением посмотрел на них, а затем свистнул. У лестницы женщину схватил второй констебль, мужчина почти такого же роста, как Бенджамин. Он отнёс её, извивающуюся, брыкающуюся, кричащую, обратно в спальню. Её кожа была такой белой, что я почти ожидал, что с неё посыплется порошок. Она укусила его за лицо. Он вывернул ей челюсть, пока она не отпустила его, и, увидев свою кровь на её зубах, дважды ударил её о стену, затем отпустил, вскидывая руки в отвращении от того, что женщина напала на него, укусила его . Её безжизненное, бессознательное тело соскользнуло на пол. Она с глухим стуком упала на округлые ягодицы, спиной к стене, голова безвольно свисала в завесе волос. Она дёргалась, словно во сне, и я подумал, не сломан ли у неё позвоночник. У неё была красивая грудь, изящные ноги, осветлённые волосы в области дельтовидной мышцы, и казалось, будто она накрасила соски помадой. По какой-то причине, возможно, потому что этот намек на извращение был таким банальным, таким невинным, таким поучительным трюком, мое сердце сжалось от жалости к ней, хотя бы на мгновение.
Позади меня раздался выстрел. В тесном пространстве спальни он звучал как артиллерийский снаряд. Запах пороха смешался с благовониями. Бенджамин стоял над кроватью с дымящейся сигаретой «Вебли» в руке. Безголовая змея в предсмертной агонии неудержимо хлестала по кровати, забрызгивая кровью Га и простыни. Прикрывая руками гениталии, Га быстро отполз назад по кровати, чтобы спастись от змеи, хотя, должно быть, понимал, что теперь она безвредна. Какое семя Бог посеял в человеческом разуме в тот день, когда Адам съел яблоко! По выражению лица Га было ясно, что он считал, что умирает почти так же быстро, как только что умерла змея, но инстинкты, от которых он не мог убежать, велели ему прикрыть свою наготу и бежать, спасая свою жизнь.
Взгляд Га теперь был прикован к Бенджамину. В его глазах легко был читаем вопрос: Бенджамин убил его или спас? Бенджамин жестом пригласил Га: « Иди сюда».
Га, задыхаясь от слов, произнесла: «Доктор!»
Бенджамин проигнорировал его. Молча он указал пальцем сначала на сержанта, затем на Га. Потом резко развернулся и вышел из комнаты. Сержант поднял извивающуюся змею и бросил ее в коридор, затем схватил Га за левую руку, перевернул его на живот и умело заковал ему руки за спиной в наручники.
Удивлённая, а затем возмущённая, Га крикнула: «Я приказываю вам…»
Сержант сильно ударил его в почку. Га вскрикнул от боли и, задыхаясь, затих. Сержант выкрикнул приказ на своем языке. В комнату вошли два констебля — тот, который все это время дежурил в коридоре, и тот, которого укусила блондинка, — подняли Га на ноги и повели его голого по коридору мимо обезглавленной мамбы, мимо сгорбленной блондинки и вывели через заднюю дверь. Мамба, все еще дергающаяся, будет первым, что увидит девушка, открыв глаза.
В спальне из hi-fi проигрывались последние слова песни Пиаф, которая зазвучала, когда мы вошли в дом. Бенджамину потребовалось три минуты и двадцать секунд, чтобы осуществить свой государственный переворот.
На улице Га боролся с двумя констеблями, которые пытались запихнуть его в багажник «Ровера» Бенджамина. Он брыкался, извивался, бодался. Один из констеблей ударил его дубинкой по тазобедренной кости. Га рухнул, как марионетка, у которой оборваны нити. Констебли затолкали его в багажник и захлопнули его. Один из них запер его, а затем в ликовании постучал по нему, чтобы немного пошутить. Сержант сердито сказал ему что-то сердитое.
Бенджамин уже занял своё место на заднем сиденье «Ровера». Я ожидал, что меня посадят в другую машину или оставят позади, но сержант открыл мне дверь, и я сел рядом с Бенджамином. Мы слышали Га в багажнике позади нас — стоны, детские всхлипы, шёпот, обращения к Иисусу, взрывной крик имени Бенджамина, настолько хриплый, что мне показалось, будто изо рта Га летят слюни. Если Бенджамин и получал какое-либо удовлетворение от этих доказательств того, что его враг полностью в его власти, он не показывал этого ни жестами, ни звуками. Он сидел по стойке смирно в своей викторианской парадной форме — молчаливый, неподвижный, с прямым взглядом.
«Остин» сержанта, за рулем которого сидел один из констеблей, ехал вплотную за нами, пока мы проезжали по бодрствующему городу. Шум был таким же, как и прежде, но пьянее, неуправляемее. О чем же, должно быть, думает Га, лежа в кромешной темноте, свернутый, как эмбрион, голый и в кандалах? Десять минут назад он был самым могущественным человеком в Африке. Не сейчас. Он молчал. Почему? Боялся ли он, что толпа обнаружит его, вытащит из багажника и проведет голым по воющей толпе? Представлял ли он себе, что фотографии и кинохроника этого ужасного унижения будут видны всему миру?
Мы подъехали к затемненному зданию, которое я не узнал. Где-то над нами замигал красный свет, и, выйдя из машины, я посмотрел вверх и понял, что это предупредительный маяк на вышке национального радиопередатчика. Я различил силуэты бронемашины и, возможно, десятка человек в форме.
Полицейские вытащили Га из багажника. Он сопротивлялся и выкрикивал слова на языке, которого я не понимал. Дверь открылась, и в нее хлынул луч света. Для моих глаз, которые весь вечер не видели ничего ярче пламени свечи, это был ослепительно яркий свет. Мы прошли через эту дверь, задний вход, в тесную лестничную клетку. Молодой главный инспектор вытянулся по стойке смирно и отдал честь. Он выглядел и вел себя на удивление похоже на безупречного армейского капитана, которого я встретил в президентском дворце. Другие полицейские стояли на лестнице, по одному человеку на каждой второй ступеньке. Как ни странно для людей, одетых как британские полицейские и обученных вести себя соответственно, каждый был вооружен автоматом. Мне стало интересно, что произойдет, если они все начнут стрелять одновременно в этом бетонном помещении.
Га выкрикнула вопросительный крик: «Вы знаете, кто я?»
Никто не ответил.
Иным, властным тоном Га заявил: «Я президент этой республики, избранный народом. Меня похитили эти преступники. Приказываю вам немедленно их арестовать».
Голос Га звучал как в кинохронике, словно церковный колокол, и, несмотря на жалкое состояние, он выглядел как тот старый добрый Га: пылающие глаза, властная манера поведения. Однако на самом деле двое крупных полицейских схватили его за руки. Он был голый, в цепях, весь в крови мамбы. Из уголка рта свисала струйка слюны. Полицейские толкнули его в сторону лестницы. Он ударился босыми пальцами ног о бетонную ступеньку и резко выдохнул сквозь стиснутые зубы. Этот звук перерос в всхлип отчаяния. Люди, которым он отдавал приказы, даже не смотрели на него.
Я подумал, что следующим этапом в этом сценарии «Алисы в Стране чудес» может стать то, что Га усядут к микрофону и прикажут ему сказать нации, что его отстранили от власти. Но нет, его под конвоем провели по лестнице в аппаратную. Я остался с Бенджамином и сержантом в студии. Аппаратная была ярко освещена. Было странно смотреть сквозь звуконепроницаемое стекло и видеть растрепанного, сверкающего взглядом, обнаженного Га, похожего на одного из своих предков из эпохи неолита.
Инженер включил микрофон и сказал: «Готовьтесь, когда будете готовы, начальник полиции».
В открытый микрофон Га закричал: «Вы все умрете! Ваши семьи умрут! Ваши племена, все вы умрете!»
Инженер, дрожа от страха, выключил микрофон, но Га продолжал шевелить ртом, пока более крупный констебль не закрыл его рукой, заткнув ему рот. Закатывая глаза, тяжело дыша и пытаясь отдышаться, он продолжал кричать. Констебль зажал ему ноздри, и пантомима за звуконепроницаемым стеклом прекратилась.
Заметив движение неподалеку, я перевел взгляд. За микрофоном сидел мужчина в ночной рубашке. Он нервничал не меньше, чем звукорежиссер. Бенджамин протянул ему лист бумаги. Он был исписан безупречным почерком Бенджамина. Бенджамин, человек, который, по-видимому, ничего не делегировал, кроме самого важного объявления, когда-либо сделанного на радио Ндала, показал звукорежиссёру большой палец вверх. Звукорежиссёр отсчитал секунды поднятыми пальцами. Он указал на диктора, который начал читать на мелодичном английском языке.
«Обратите внимание на это послание высшего командования Ндалы всему народу нашей страны», — сказал он ровным голосом, но с подергиванием головы и дрожащими руками. «Тиран Акокву Га больше не является президентом Ндалы. Ему предъявлены обвинения в массовом убийстве, государственной измене, коррупции и других тяжких преступлениях, и он будет судим и наказан в соответствии с законом. Функции правительства временно переданы высшему командованию вооруженных сил и национальной полиции. Организация Объединенных Наций и посольства дружественных стран были проинформированы об этих событиях. Народу следует сохранять спокойствие, подчиняться полиции и немедленно вернуться домой. Выборы нового главы государства состоятся в установленном порядке. Народ в безопасности. Страна в безопасности. Инвестиции иностранных граждан в безопасности. Сокровища, украденные Акокву Га у народа, возвращаются. Все гости в нашей стране в безопасности, и они могут оставаться в Ндале или покидать Ндалу, когда пожелают. Высшее командование будет периодически публиковать дополнительные коммюнике. Да здравствует Ндала! Да здравствует независимость и свобода! Да здравствует справедливость! Да здравствует демократия!»
Когда диктор зачитывал текст, Га, внимательно слушая, замер, его взгляд был прикован к тому, что, должно быть, было громкоговорителем в диспетчерской. Он словно был ребенком, слушающим сказку на ночь о себе, настолько он был поглощен происходящим. Его глаза были широко раскрыты, на лице читалось удивление, рот слегка приоткрыт. Полицейский фотограф сделал несколько снимков. Га выпрямился и принял позу, запрокинув голову, выдвинув вперед одну скованную ногу, словно надев один из своих великолепных мундиров.
После этого его отвели обратно к «Роверу» и снова бросили в багажник. Он не сопротивлялся и не издал ни звука. Казалось, камера вернула ему чувство собственного достоинства.
На дороге к президентскому дворцу были установлены блокпосты, охраняемые солдатами. При приближении «Ровера Бенджамина» они открыли баррикады и отдали честь, когда мы проезжали мимо. Мы представляли собой ничтожную силу — два обычных седана, даже без флагов, четыре полицейских и американский шпион с недействительным паспортом, плюс заключенный в багажнике машины, который и вызывал благоговение у солдат.
В поле зрения показался дворец, освещенный, как и прежде, мегаваттами света, льющимися с осветительных вышек. На круговой подъездной дороге к президентскому дворцу стояло около дюжины лимузинов с нарисованными на дверях печатями высокопоставленных чиновников. Двери дворца охраняли полицейские, вооруженные автоматами Калашникова. На крыше дворца другие полицейские обслуживали пулеметы и зенитные орудия, которые они забрали у армии.
Бенджамин дождался, пока ответственные констебли вытащат Га из багажника, а затем вышел из машины. Он не давал мне никаких указаний, поэтому я последовал за ним, когда он, как обычно, без всяких церемоний вошел во дворец. Мы поднялись по парадной лестнице. Все бюсты, статуи и портреты Га в его многочисленных мундирах были убраны. Менее чем за час до этого он спускался по этой лестнице как пожизненный президент Республики. Теперь он поднимался по ней как заключенный, волочащий цепи. В этой сцене было что-то сказочное, словно мы не принадлежали ей и не заслуживали ее, словно это было воспроизведение события из жизни какого-то другого тирана, жившего и умершего в другой час истории. Вспоминал ли Цезарь, почувствовав нож, какого-то убитого грека, умершего более реальной смертью?
В огромном и великолепном кабинете Га был организован своего рода зал суда. Его стол и все его портреты также были вынесены из этой комнаты. Флаг Ндалана остался, по бокам от него, как мне показалось, стояли флаги вооруженных сил и других правительственных учреждений, но не президентский флаг. Президентский конференц-стол, огромный, блестящий и пахнущий воском, стоял поперек того места, где раньше стоял стол Га. Через окно за ним можно было видеть антилоп и газелей Га, залитых ярким светом, когда они скакали по загонам его охотничьего парка. Полдесятка серьезных мужчин в британской военной, военно-морской и военно-воздушной форме сидели за столом, словно участники военного трибунала. По бокам от них сидели еще полдюжины человек в черных судейских мантиях и белых париках, явно члены Верховного суда, и несколько других высокопоставленных лиц в национальной одежде или европейских костюмах.
Появление заключенного, за исключением военных, казалось, смутило всех. В некоторых случаях это было явно последнее, что они ожидали увидеть. Некоторым, если не всем, вероятно, не объяснили, зачем они здесь. Возможно, некоторые просто не узнали Га. Кто из них когда-либо мог представить себе, что в своем нынешнем жалком состоянии он увидит неуязвимое существо, каким когда-то был президент республики?
Если и были какие-либо сомнения относительно его личности, Га тут же их развеял. Своим неповторимым голосом он крикнул: «Как пожизненный президент республики, я приказываю вам, все генералы, арестовать этого человека по обвинению в государственной измене!»
Он попытался указать на Бенджамина, но, конечно, не смог этого сделать, так как его запястья были прикованы цепями к поясу. Тем не менее, это было впечатляющее представление. Голос Га был громогласным, глаза сверкали, он был воплощением властолюбия. На мгновение показалось, что он снова полностью одет. Он всячески демонстрировал, что ожидает беспрекословного подчинения. Но ему не подчинялись, и когда он продолжал кричать, крупный констебль сделал то же, что и раньше, на радиостанции. Он закрыл Га рот рукой и зажал ему ноздри, и на этот раз продлил процедуру до тех пор, пока Га, задыхаясь, не начал издавать пронзительные вздохи, очень похожие на плач младенца.
Судебное разбирательство длилось меньше часа. Некоторые могли бы назвать его пародией, но все присутствующие знали, что Га виновен в преступлениях, в которых его обвиняли, а также в еще более чудовищных преступлениях. Кроме того, они знали, что теперь, когда они стали свидетелями его унижения, они должны убить Га, или же умереть самим, если он вернет себе власть. Сам суд проходил по установленной процедуре. Бенджамин, как глава национальной полиции, подготовил пакет доказательств, который был представлен прокурором и против которого возражал адвокат, назначенный защищать Га. Оба мужчины были в адвокатских париках. Свидетели были должным образом приведены к присяге. Они дали показания о расправе над нищими. Безупречный молодой капитан свидетельствовал, что Га присвоил не менее пятидесяти миллионов американских долларов из государственной казны и разместил их на секретных счетах в Женеве, Цюрихе и Лихтенштейне. В суде были заслушаны аудиозаписи тайных встреч Га с иностранными послами и бизнесменами, на которых он договаривался о назначении на высокие должности и заключении контрактов в обмен на определенные суммы денег. Были представлены неопровержимые доказательства того, что Га приказал убить собственного брата и, возможно, скормил его живым гиенам в охотничьем парке.
Не удаляясь на совещание, суд вынес единогласный обвинительный вердикт по всем пунктам. Бенджамин, не являвшийся членом военного трибунала, не присоединился к остальным за столом и не был вызван для дачи показаний. Он не произнес ни слова во время заседания. Когда Га, который также молчал, спросили, хочет ли он что-нибудь сказать перед оглашением приговора, он рассмеялся. Но это был очень тихий смех.
Заключенного передали Бенджамину для немедленной казни. После этого военный трибунал возобновил свою работу в качестве Совета Верховного командования и в присутствии Га — или, точнее, как если бы Га больше не существовал и стал невидимым — избрал начальника штаба армии исполняющим обязанности главы государства и правительства. Бенджамин сохранил свою прежнюю должность, прежний титул, прежние полномочия и, предположительно, пенсию.
Мне бы хотелось рассказать вам ради симметрии, что Га умер той варварской смертью, которую сам предопределил для других, что Бенджамин скормил его гепардам, как газель Томсона, или растерзал ему плоть и натравил на него стаю гиен под светом прожекторов стадиона. Но ничего подобного не произошло.
Произошло следующее. Генералы, адмиралы, судьи и другие сели в свои машины и уехали. Га, Бенджамин, сержант, два констебля и я вышли на улицу. Мы шли по территории дворца, Га, хромая в цепях, удалялся от дворца, по лужайкам. Животные в зоопарке зашевелились. Что-то зарычало, учуяв наш запах. Только животные проявили интерес к происходящему. Констебли, охранявшие дворец, остались на своих постах. Слуги исчезли. Оглянувшись на дворец, я почувствовал, что он совершенно пуст.
Когда мы подошли к месту, почти скрытому от глаз дворца — белый особняк светился вдали, словно игрушка, — мы остановились. Констебли отпустили Га и отошли от него. Га что-то сказал Бенджамину на языке, который мне показался тем же, на котором Бенджамин и сержант разговаривали друг с другом. Бенджамин подошел к Га и склонил голову. Га что-то прошептал ему на ухо.
Бенджамин сделал жест. Сержант исчез. Как и двое констеблей. Я сделал вид, что собираюсь уйти. Бенджамин сказал: «Нет. Останься». Прожекторы стадиона погасли. Солнце было чуть ниже горизонта на востоке. Я чувствовал, как его масса стягивает меня с костей, и еще до того, как оно стало видно, ощущал его тепло на своей коже.
Мы шли дальше, пока президентский дворец и любой свет, куда бы мы ни посмотрели, уже не были видны. Оставались лишь мгновения темноты. Га с трудом опустился на колени из-за цепей и уставился на место, откуда должно было взойти солнце. Бенджамин на мгновение положил руку ему на плечо. Ни один из мужчин не произнес ни слова.
На горизонте показалась окантовка солнца. А затем с невероятной легкостью и сиянием, словно сброшенная с небес, вся звезда предстала во всей красе. Бенджамин отступил на шаг, направил свой «Вебли» на затылок Га и нажал на курок. Звук выстрела был негромким. Тело Га отбросило вперед от удара пули. Красная дымка от раны осталась висеть в воздухе и, казалось, вырвалась из края солнца, но это была игра света.
Бенджамин не осмотрел труп и даже не взглянул на него. Я понял, что он собирался оставить его на растерзание гиенам, шакалам, стервятникам и многим другим существам, которые его найдут.
Бенджамин сказал мне: «Ты всё видел. Расскажи им об этом в Вашингтоне».
«Хорошо», — сказал я. «Но скажите, почему».
Бенджамин сказал: «Вы знаете почему, мистер Браун».
Он ушёл. Я последовала за ним, не будучи уверена, что смогу выбраться из этой заросшей кустарником пустыни без него, но и не была уверена, возвращается ли он в цивилизацию или просто возвращается обратно.
СПАТЬ С МОИМ УБИЙЦЕЙ
Эндрю Клаван
родился в Нью-Йорке в семье популярного либерального телеведущего Джина Клавана, который вел программы «Клаван и Финч» , а затем «Клаван по утрам ». В юности он считал себя либералом и евреем, но с возрастом его взгляды изменились. Несколько лет он называл себя агностиком, прежде чем принять христианство, и сейчас активно занимается писательской и блогерской деятельностью, придерживаясь либертарианско-консервативных взглядов. Он ведет сатирический политический подкаст «Шоу Эндрю Клавана» на The Daily Wire . Он также является редактором City Journal , а его эссе публиковались в The Wall Street Journal , The New York Times и Los Angeles Times , среди прочих изданий.
Как автор детективных романов, Клаван пользовался успехом как у публики, так и у критиков, получив пять номинаций на премию Эдгара Аллана По, две из которых были удостоены награды: «Миссис Уайт» (1983), написанная в соавторстве с его братом Лоуренсом под псевдонимом Маргарет Трейси, которая легла в основу фильма «Белый глаз» , вышедшего в 1987 году с Дэвидом Китом и Кэти Мориарти в главных ролях, и «Дождь» (1988), написанная под псевдонимом Кит Петерсон.
В 1992 году он был номинирован на премию Эдгара в категории «Лучший роман» за роман « Не говори ни слова» , который позже был экранизирован в 2001 году с Майклом Дугласом, Шоном Бином и Бриттани Мерфи в главных ролях. Его роман «Настоящее преступление » (1995) был экранизирован четыре года спустя, режиссёром и исполнителем главной роли стал Клинт Иствуд, а главные роли исполнили Исайя Вашингтон, Лиза Гамильтон и Джеймс Вудс. Клаван написал сценарии к фильму с Майклом Кейном в главной роли « Шок для системы » (1990), детективу, основанному на романе Саймона Бретта, и фильму ужасов « Один пропущенный звонок» (2008). Он также написал сюжет и стал соавтором сценария к фильму «Госнелл: Суд над крупнейшим серийным убийцей Америки » (2018), в котором снялись Майкл Бич, Дин Кейн, Джанин Тёрнер и Ник Сирси, который также выступил режиссёром.
Демонстрируя свою многогранность, Клаван написал серию триллеров для молодежи под названием «Родинары», в которую входят «Последнее, что я помню » (2009), «Долгий путь домой» (2010), «Правда дела» (2010) и «Последний час» (2011).
Рассказ «Спящая с моим убийцей» был впервые опубликован в сборнике «Агенты предательства » (Нью-Йорк, Vintage, 2010).
СПАТЬ С МОИМ УБИЙЦЕЙ
Эндрю Клаван
Я ЗНАЛ, ПОЧЕМУ она пришла — конечно, знал — но всё равно влюбился в неё — конечно. Для этого она была создана, и именно таким человеком был я, таким меня сделали. Честно говоря, я даже особо не задумывался над этим. К тому времени я возненавидел подобные философские рассуждения. Бесконечные дискуссии о природе и воспитании, о судьбе и свободной воле. В конце концов, о чём вообще идёт речь? Ни о чём: о том, как работают слова, как человеческий мозг складывает идеи воедино — я имею в виду то, на что мы способны, а не о подлинной, лежащей в основе истине. Уверен, в жизни человека есть какая-то логика. Какой-то алгоритм случайности, провидения и врождённых черт характера, который всё объясняет. Может быть, Бог может это понять, если он существует и у него под рукой есть калькулятор. Может быть, даже он отмахивается от всего этого как от головной боли небес.
Но для меня это, в конечном итоге, было скорее поэзией, чем философией или математикой. Я увидел её и подумал: «Ах, да, конечно, именно её они и послали , не так ли?» Она была воплощением смерти, прошлого и моих снов. И я влюбился в неё, даже зная, зачем она пришла.
—
Как только я прочитал о железнодорожной катастрофе, у меня возникли предчувствия конца. Я увидел это на Drudge Report за утренним кофе и сразу заподозрил, что это одна из наших катастроф. Компьютерный сбой на трассе Вашингтон-Нью-Йорк. Лобовое столкновение, двадцать семь погибших, и, казалось бы, никто не виноват. Тела еще извлекали из дымящихся обломков, когда ФБР объявило, что это не терроризм. Вероятная версия. Конечно, это был терроризм. К полудню и в течение двух последующих дней различные исламистские группировки брали на себя ответственность за произошедшее, публикуя на YouTube видеоролики с участием магов с сальными бородами, разноцветными носами и совершенно нелепыми шляпами. Это тоже была вероятная версия. Эти безумные клоуны — у них не было для этого связей, не в этой стране.
Это означало, что это была настоящая загадка. Потому что у нас были связи, но не было цели.
—
Я несколько дней размышлял над этим, пытаясь проанализировать возможные варианты. Штейн был нашим человеком на восточных железных дорогах, и, полагаю, после стольких десятилетий молчания и неведения он мог просто сойти с ума и нажать на кнопку. Но он всегда был невозмутимым человеком, вряд ли способным выйти из-под контроля. И в любом случае, инстинкт подсказывал мне, что это что-то другое, что-то более тревожное. От этого пахло настоящей катастрофой.
В конце концов, тревога стала для меня невыносимой. Я решил рискнуть. Конечно, я не мог связаться с самим Штейном. Если бы мы не действовали, это была бы бесполезная опасность. Если бы действовали, это означало бы смерть для нас обоих. Используя своё прикрытие, я позвонил своему контакту в Агентстве — аналитику угроз в нью-йоркском офисе — и мы с ним отправились на прогулку в обеденный перерыв вокруг ямы на месте, где раньше находился Всемирный торговый центр.
В этом не было ничего особенно странного. Вокруг полно болтливых шпионов. Вы бы удивились. Многие из этих парней — просто переобразованные бюрократы, играющие в шпиона против шпиона. Они заканчивают университет с идеологией и, возможно, с некоторыми компьютерными навыками, но без какого-либо реального чувства зла. Секретность для них не так уж важна. Сплетни — единственный их настоящий талант и единственная их настоящая власть, и они знают, что нужно отдавать, чтобы получить. Купите им выпить, и они выболтают государственные секреты, как ваша тетя Мэй рассказывает об аборте кузины Джейн: с поднятыми бровями, доверительным шепотом и теоретически тонкими намеками, которые нужно быть идиотом, чтобы не понять.
Но Джей — я буду называть его Джеем — был другим. Во-первых, он побывал в Афганистане. Он видел, что люди делают друг с другом из-за ложной религии, или из-за логики ошибочных идей, или просто из-за обычной обезьяньей злобы. Он знал, что моральная вселенная — это не простая машина, в которую ты заливаешь добро с одного конца, и добро неизменно выходит с другого. Все это делало его лучше в своей работе, чем академические гении, более осмотрительным, более параноидальным и вдумчивым, менее склонным к легкому обмену информацией. Тонкость, по сути, была для него всем смыслом. Невысказанная вещь, которая оставляла открытым мир возможностей. Который и был его миром — потому что, как видел Джей, никогда нельзя было знать наверняка.
Мы шли по дорожке рядом с местом крушения, медленно и размеренно передвигаясь среди быстрой, отрывистой толпы, собравшейся за обедом. Мы стояли плечом к плечу, глядя прямо перед собой. Оба в пальто, оба с руками в карманах. Был пронизывающий октябрьский день.
Джей едва заметно покачал головой в сторону места происшествия. Совсем не драматично — едва заметно. Но этого было достаточно, чтобы ответить на мои возражения против обвинения джихадистов , достаточно, чтобы сказать: « Это сделали они , не так ли?»
«Это было по-другому», — сказал я, бормоча себе под нос. — «Примитивно. К тому же им повезло. И мы тогда были глупыми».
«О, теперь мы глупые», — сказал он со смехом. «Поверьте мне».
"Все еще."
Он смотрел на меня, пока мы шли, — смотрел, пока я не повернулась и не прочитала его взгляд. Я увидела, что он тоже был озадачен; он тоже чувствовал приближение катастрофы.
«Знаешь что?» — спросил он меня.
Я пожал плечами. Нет, не пожалел. «Перед этим были некоторые разговоры, — сказал я. — Они знали, что оно уже в пути».
Это была всего лишь догадка, но я был уверен, что она верна. Это была единственная причина, по которой, как мне казалось, эти ютуберы в своих абсурдных шляпах могли хоть как-то заслужить доверие Джея. По его реакции я понял, что угадал. Слухи были . Они знали .
Джей поджал губы и выдохнул, тихонько присвистнув. Мы снова повернулись лицом друг к другу. Краем глаза я заметил, как он кивнул, подтверждая мои подозрения.
«Так почему же нет отпечатков пальцев?» — вслух удивился он.
—
Ну, именно так. В этом и был вопрос. Потому что арабы оставляют следы. Им это практически необходимо. Им это практически нужно , но даже если бы не было, они бы это сделали. Потому что у них нет такой сети. Они не внедрены, не интегрированы, не невидимы, как мы. Как они могли бы быть? Подумайте о нашей подготовке, о времени, которое у нас было, чтобы обосноваться здесь. Времени было достаточно, чтобы весь смысл и цель нашего существования исчезли.
Это вернуло меня туда, откуда я начал. У них была цель, но не было связей. У нас была сеть, но не было цели. Я ничего не мог понять, и это меня беспокоило. Я постоянно возвращался к этой мысли, идя по Бродвею в сторону своего офиса.
Это была долгая прогулка в бодрящую, меланхоличную погоду. Довольно скоро бесполезные рассуждения иссякли, и я перестал думать вообще, а вместо этого погрузился в мечтания.
Я всегда был таким, мечтателем, всю свою жизнь. Однако в последнее время качество моих снов изменилось. В них появился элемент навязчивости, возможно, даже зависимость. Они также приобрели тревожный и атмосферный реализм. Иногда я проводил в них почти больше времени, чем здесь. Мне хотелось быть там чаще. Во сне я обретал своего рода покой, которого никогда не испытывал в других ситуациях.
Всё всегда крутилось вокруг Виллиджа. Всегда вокруг Сентвилля. Не воспоминания о детстве, заметьте. Они у меня тоже были, но эти мечты были чем-то другим, чем-то более жалким, если подумать. В этих мечтах я снова оказывался в родном городе, но уже мужчиной лет тридцати с небольшим, скажем, на четверть века моложе меня сейчас, но на пятнадцать лет старше, чем был, когда навсегда покинул Виллидж. Полагаю, если говорить психологически, можно сказать, что я представлял себя в возрасте моего отца, в том возрасте, в котором он был, когда я был маленьким. Но, думаю, важнее то, что я мечтал о себе в возрасте, когда я ещё был романтичным, но не неузнаваемо молодым, больше похожим на себя, чем на семнадцатилетнего, но достаточно энергичным, чтобы сыграть красивого героя любовной истории.
Вот что это были за мечты: истории любви. Их сюжеты слишком детские и нелепые, чтобы подробно описывать, но несколько деталей придают им особый колорит. Место действия играло важную роль: зеленые лужайки и аккуратные деревянные дома Сентвилла, американский флаг, развевающийся над верандами, велосипеды и трехколесные велосипеды, грохочущие по тротуарам. Церкви, парки и пруды, аллеи, затененные вязами. И, конечно же, школа, серая, типично американская начальная школа. Иными словами, мир моего детства.
Её — девушку, объект её любви — звали по-разному: Мэри, Салли или Джейн. Фамилия всегда была Смит. Мэри, Салли или Джейн Смит. Она всегда была очень чопорной и благопристойной — иногда застенчивой, иногда теплой и общительной, но всегда благопристойной и скромной, как и подобало хорошим женщинам в те времена. Думаю, именно этого я и жаждал. Не мирных лужайк и домов деревни — или не только лужайк, домов и обсаженных деревьями дорожек — а нежности её женщин, их девственности, или, по крайней мере, их добродетели, или, по крайней мере, того, что я в детстве считал их добродетелью, чем так восхищался, желал и любил.
Остальная часть моих фантазий — сюжет — была, как я уже говорил, полнейшей чепухой. Я представлял себя романтичной героиней, только что вернувшейся с войны или приключений, обычно с эффектным шрамом на щеке в качестве подтверждения этого. Были бы недоразумения и расставания, иногда физический героизм, а затем примирение, даже брак, даже, если я неспешно мечтал в уединении своей квартиры, брачную ночь. Знаю, это пресные, подростковые сценарии, но трудно переоценить, насколько сильно я мог ими увлечься, насколько успокаивающим для меня было возвращаться в своем сознании к невинности и покою того американского провинциального городка, примерно 1960 года, чтобы заново пережить добродетель и благопристойность женщин в те времена, когда еще не было радикализма, феминизма и секса по требованию. Та старая и невинная Америка, теперь все это ушло, все это ушло навсегда.
Возвращаясь домой с места трагедии в тот день, я был настолько погружен в происходящее, что дошел до середины Вашингтон-сквер, прежде чем пришел в себя — и тут меня словно прорвало, словно я задыхался, охватил паника. Я замер у сухого, усыпанного листьями фонтана. Я стоял, засунув руки в карманы, и осматривал окрестности справа и слева от мраморной арки. Затем я обернулся и посмотрел на дорожки позади себя. Меня не покидало тревожное ощущение, что за мной следят или наблюдают. Я был почти уверен в этом. Мои глаза скользили по лицам нескольких человек, сидящих на скамейках, нескольких человек, сидящих на краю фонтана, и нескольких других, проходящих по дорожкам под голыми деревьями. У меня возникло чувство, что я увидел кого-то знакомого или узнаваемого, что именно это вывело меня из состояния мечтательности.
Но там никого не было. Спустя мгновение или два я двинулся дальше. Я был потрясен, но не знал, что с этим делать. С одной стороны, мои навыки шпионажа заржавели от долгого простоя, и я сомневался, что им можно доверять. С другой стороны, мне даже не хотелось думать о том, что эта катастрофа и ее загадки могут означать возвращение к паранойе тех ужасных времен.
—
Тяжелые времена, как я их до сих пор вспоминаю, наступили в начале девяностых, после того, как система рухнула и стена обрушилась. Связь с нашими контрольными пунктами, всегда редкая, полностью прекратилась, и, будучи лишены возможности общаться друг с другом, мы оказались в полной неведении. Спящие агенты — любые агенты под прикрытием, но особенно спящие — всегда рискуют потерять смысл жизни, настолько погрузиться в культуру, в которую они проникли, и отдалиться от своей родины и своей миссии. Но теперь наш смысл жизни был утрачен ; наша родина и миссия исчезли окончательно . Какой смысл советскому агенту притворяться американцем, когда Советского Союза больше не существует?
Поверьте, эта небольшая загадка сама по себе была сущим адом, но потом начались смерти. Трое из нас погибли за полтора года. Дэвид Камберленд, кинорежиссер, упал на перепуганную кинозвезду после того, как он, или она, или его дилер, или личный помощник, или кто-то еще — следователи так и не установили, — неправильно рассчитал соотношение морфина и кокаина в одном из своих «спидболов». Затем Кент Шеффилд выпрыгнул из окна парижского отеля на фоне слухов о том, что он присвоил часть инвестиций своих клиентов. И наконец, Джонатан Синг, один из первых интернет-миллиардеров, погиб вместе со своей 26-футовой парусной лодкой на бурных волнах у Золотых Ворот. Все это могло быть совпадением, а могло означать, что сеть была взорвана, и американцы зачищают последствия, или что наши собственные хозяева избавляются от нас, заметая следы в свете новой ситуации. Неопределенность только усиливала ужас.
И этот ужас, не буду врать, был ужасен. Не было никакой информации, никакого контакта, ничего, кроме смертей и ожидания. Я был потерян и постоянно боялся. Моя дисциплина рухнула. Я начал пить. Мой брак, каким бы он ни был, распался на череду романов, ожесточенных ссор и «дискуссий», которые на самом деле были еще более жестокими ссорами под видом романов. Конечно, я не мог сказать Шэрон правду, поэтому наши ссоры всегда были не по делу и лишь усиливали мою изоляцию.
«И без того было плохо, когда ты был просто холоден и молчалив, а теперь ты отвратителен», — сказала она мне. Я входил в дверь в темноте первого утра. Она стояла в дверях спальни в розовой ночной рубашке, крепко обхватив руками грудь. Ее лицо было изможденным и мрачным. Она была компетентной, утонченной женщиной, но гнев делал ее слабой и лишенной чувства юмора. Пока мы были хоть сколько-нибудь цивилизованны друг с другом, ее общество — бездумное соответствие ее ожиданиям, низкая нормальность ее стремления к социальному восхождению, просто ее надежное, непритязательное присутствие изо дня в день — было для меня своего рода утешением. Теперь даже этого не было.
«Позвольте мне хотя бы закрыть дверь», — сказал я. «Всё здание не должно вас слышать».
«Боже мой. Я чувствую её запах отсюда».
«Значит, ты сначала смываешь с себя их запах. Кем это тебя делает? Девой Марией?» Естественно, я не хотела этого говорить. Я хотела рассказать ей о бесконечном страхе и молчании, об одиночестве, которое только усиливало этот страх и молчание. Я хотела крикнуть ей, что вся моя цель в жизни утрачена, и что я знала об этом годами, но теперь, когда я могла прочитать об этом на первой полосе, я больше не могла отрицать это для себя. Я хотела упасть на колени, уткнуться лицом ей в живот, прижаться к ней, как к столбу в сильный ветер, и сказать ей, о, о, о, я не хотела умирать, не сейчас, когда все стало таким бесполезным, и не вот так, втиснутая в центр какого-то унылого таблоидного сценария парой бесстрастных экспертов по инсценированным самоубийствам и несчастным случаям, а мое уничтожение — просто очередная работа.
«О, и не смотри на меня так», — сказала я ей вместо этого, хотя она уже отвернула лицо, чтобы скрыть слезы. «Мы больше не понимаем друг друга, правда? В чем смысл? Почему я не могу изменить? Что мне от этого достанется? Ты же не домохозяйка, не приносишь мне напитки и тапочки. Ты же не мать моих детей…»
«Чья это вина?» — со слезами на глазах воскликнула она.
«Ты работаешь, ты зарабатываешь столько же, сколько и я. Ты не нуждаешься во мне так, как мужчина хочет, чтобы в нем нуждались. Женщины…» Я махнула рукой в воздухе, слишком пьяная, чтобы сформулировать желаемую мысль, что-то о том, как все было раньше, какими были женщины, каким был брак в старые добрые времена. «Ты просто соседка по комнате с вагиной», — наконец закончила я. «Как будто это должно что-то значить. Ну, мне иногда нравится другая вагина, если дело только в этом, то можете меня осудить…»
Зазвонил телефон, прервав эту учёную дискуссию о современных социальных нормах. Мы с Шэрон вздрогнули и с негодованием уставились на прибор, словно это был какой-то подчинённый, посмевший вмешаться в наши важные дела. Если супружеская пара не может спокойно разорвать друг друга на куски в четыре часа утра, куда катится мир?
Звонок прозвучал снова. Шэрон сказала: «Иди и поговори со своей шлюхой». Затем она резко развернулась в своей розовой ночной рубашке и ворвалась обратно в спальню, захлопнув за собой дверь.
«У моей шлюхи нет нашего номера», — сказал я, но лишь тихо, потому что Шэрон уже не было рядом, чтобы это могло её ранить. Тем временем я думал: «Что за чертовщина? Неверный номер? Сосед жалуется на шум? Сигнал к катастрофе или предвестник моего собственного убийства? Что?» Я пытался отговорить себя от менее приятных сценариев, но это было бесполезно. Когда телефон зазвонил снова, я почувствовал привкус страха, химический и кислый, в горле.
Я подошла к абажуру у дивана, взяла трубку. Слушала молча.
«Я больше не могу этого выносить», — тут же произнес испуганный голос.
«Кто это?» Но я и так знала — во всяком случае, могла догадаться.
«Мне плевать на протокол», — бесстыдно ныл он. Я практически слышала, как он потеет. «Какая мне польза от протокола? Мы не можем просто сидеть здесь и быть уничтоженными по одному. Мы должны что-то делать».
«Вы ошиблись номером», — сказал я.
Я повесил трубку. Я стоял посреди комнаты, смотрел в никуда и подавил кислый привкус во рту. Внезапно я полностью протрезвел.
—
Это было почти... возможно ли это? — да, почти двадцать лет назад. И та ночь... это было самое ужасное. Какова бы ни была причина, число погибших среди нас остановилось на трех. Со временем, без связи и без дальнейших катастроф, паранойя почти исчезла.
Двадцать лет. Двадцать лет молчания и неведения, сеть — сирота, режим, породивший её, — рухнул. Миссия? Она превратилась в рудиментарную привычку, словно устаревшая причуда или желание, приобретенное в детстве, но бесполезное или даже противоречащее взрослой жизни. Я продолжал жить так, как меня учили, потому что меня учили, и ни по какой другой причине. То, что когда-то было целью каждого моего движения, стало больше похоже на невротическое суеверие, навязчивую потребность, подобную многократному мытью рук. Я маневрировал своей карьерой и налаживал контакты с целью саботажа, располагаясь там, где мог нанести наибольший ущерб. Но никакого ущерба не было, и в этом не было смысла. Да и не хотелось. Зачем? Зачем мне сейчас вредить этой стране?
Не поймите меня неправильно. Дело не в том, что я полюбил Америку. Я не любил Америку. Не эту Америку, слабую, унылую и застойную. Ее элита в самодовольном кругу самолюбования, ее толстые фермеры, бормочущие «ниггеры», и ее ниггеры, сморщенные до большеглазых скелетов на водянистом молоке правительственной груди. Коррумпированные политики-алхимики, превращающие чувство вины и страх в власть. Развращенные знаменитости, не имеющие таланта ни к чему, кроме саморазрушения. А обычный гражданин? Включите телевизор, и вот он, пытается выиграть миллион долларов в каком-то шоу со скрытой камерой, барахтаясь в грязи собственного разврата. Это теперь развлечение — это культура — это искусство. А потом женщины. Выйдите на улицу, и вот они, лают «ебать» и «дерьмо» в свои мобильные телефоны. Они работали как мужчины, в то время как их мужчины вели себя как дети, играли в видеоигры, хлопали друг друга по ладоням, пили пиво, надев бейсболки набок, а потом смущенно плелись домой со словами «да, дорогая» к своим мрачным, бесплодным, помешанным на сексе женам. В стране не было духа. Не было духовной логики, которая могла бы привести кого-либо к любви или милосердию. Душе не к чему было стремиться, кроме пособий и онлайн-цирков. Рим без мира, достойного завоевания. Я не любил эту Америку; нет. Если я и был верен чему-то, так это стране, которую знал в детстве. Невинному маленькому городку с его флагами, церквями и лужайками. Женщинам в их добродетели и юбках ниже колена. Отцам в их честности, костюмах и галстуках. Я любил гордость за свободу в те времена — не свободу спать с кем хочешь и проклинать кого угодно, — а свободу, рожденную самодостаточностью и самоконтролем. Деревня — я любил Деревню. Я любил Сентвилл. А Сентвилла больше не было.
Тем не менее — тем не менее, то, что от него осталось — то, что осталось от этой страны здесь и сейчас — по-прежнему оставалось относительным раем комфорта и удобства. О чём ещё можно было заботиться, кроме этого? Революция? Что бы ни вышло из революции, кроме рабства и крови? Нет. У меня были свои дела, успешный бизнес, любимые рестораны, игра в гольф, спортивные трансляции по телевизору, случайные женщины. Зачем — во имя какой проклятой цели? — я должен был причинять вред такому приятному, разрушенному месту, где можно жить и умирать?
Поэтому, когда я почувствовала, что мы оказались втянуты в эту железнодорожную катастрофу, я, честно говоря, ощутила угрозу своему комфорту. Меня встревожила — я была почти в панике — мысль о том, что могу потерять свою спокойную, приятную жизнь.
Какие еще чувства я должен был испытывать, учитывая реальные возможности?
—
После встречи с Джеем я провел несколько дней в виртуальной изоляции в своей квартире, одержимо прочесывая интернет в поисках ответов. Штейн теперь руководил внутренним расследованием, поэтому достоверной информации из официальных источников не было. Но были зацепки. По крайней мере, мне так казалось. Мне казалось, что я чувствую следы правды, лежащие прямо на виду, прямо в ежедневных новостях. Возрождение российской высокомерия, несмотря на резкое падение цен на нефть. Тишина, как у кошки и канарейки, в столицах Ближнего Востока, несмотря на всех этих мудрецов, бьющих себя в грудь. Все это создавало своего рода слабый, тонкий, извилистый след разума, если знать, как его увидеть, как за ним проследить. Последствия были слишком ужасны, чтобы я мог взглянуть им в лицо напрямую, но я, должно быть, понимал их на каком-то подсознательном уровне, потому что моя тревога с каждым днем становилась все невыносимее. Протокол или нет, но желание связаться с самим Штейном было почти непреодолимым.
Я бы тоже так поступил, если бы не вспомнил о Леонарде Деншеме.
Это Деншем позвонил мне тем ранним утром двадцать лет назад — тем утром, когда я поссорился с Шэрон. Его голос, полный жалоб и пота, звучал в трубке: « Я больше не могу это терпеть. Мы должны что-то сделать». Он всегда был слабым звеном, всегда, даже когда мы были мальчишками в Сентвилле. Последний, кто брался за вызов, первый, кто находил повод для трусости. Его следовало исключить тогда, но у него были особые способности к ракетам, спутникам и так далее, к тем самым важным вещам того времени. Фактически, он оказался в Министерстве обороны, работая над глобальной навигационной спутниковой системой. Но он все равно был слабым звеном. Его следовало оставить позади.
Шли дни — эти навязчивые, полные тревоги дни в моей квартире, за компьютером — и я убедилась, что именно он, Деншем, следил за мной в Вашингтон-сквер-парке. Это имело смысл. Если существовала опасность, неопределенность, тревога, то логично, что Деншем первым сломается, первым выйдет на связь, как и прежде. Я убедилась, что действительно видела его в парке и подсознательно узнала его лицо, что именно это вывело меня из задумчивости.
Если бы я был прав, я бы не подумал, что его будет сложно найти. Если он следил за мной, значит, он искал возможность приблизиться в безопасном месте. Все, что мне нужно было сделать, это дать ему такую возможность.
Я выбрал место под названием Smoke — небольшой клуб для курящих среди старых кирпичных складов в нижней части западной стороны города. Ничего, кроме двух рядов коктейльных столиков в узком помещении с красным ковром, красными стенами и черными занавесками, без окон за ними. Свет был приглушенным, а музыка громкой: невозможно было установить проводку, трудно было что-либо разглядеть. Я ходил туда три дня подряд, приходя ранним вечером, до того, как наводняли толпы. Я садился за столик ближе к задней части, откуда мог видеть всех, кто приходил и уходил. Каждый день я выкуривал одну большую сигарету Sherman, выпивал один стакан солодового виски и уходил.
На третий день, как раз когда у меня почти не осталось дыма, Деншем ворвался в дверь и поспешил по центральному проходу к моему столику.
Когда-то я бы сказал, что он сошёл с ума. Сейчас это слово уже никто не использует. Есть синдромы и патологии. Шизофрения, биполярное расстройство, то расстройство и сё. Полагаю, представление о том, что кто-то может просто потерять связь с реальностью, проблематично в эпоху, когда никто не уверен в самом существовании реальности. Но Деншем был чем-то особенным: бредил, был параноиком, страдал от тревоги, лихорадил, был совершенно невменяемым — придумайте себе диагноз сами.
Достаточно было просто взглянуть на него, чтобы это понять. На улице был пронизывающий холод — шел снег, — а в клубе плохо отапливалось. Я допивал свой напиток в пальто. Но Деншем? Когда он вошел, на его лице блестел пот. Волосы были безжизненными и сверкали от него. Глаза горели. Пальцы работали без остановки. Он сел напротив меня за маленький круглый столик, согнувшись, слегка покачиваясь и работая пальцами, так что казалось, будто он играет на невидимом кларнете в пустом воздухе.
Официантка была симпатичной молодой девушкой в белой блузке, черной юбке и черных чулках, но он едва взглянул на нее. Сначала он даже оттолкнул ее, теребя пальцами, и лишь между делом позвал обратно и заказал пиво — видимо, чтобы не выглядеть подозрительно. Точно так же он покачал головой, когда я открыла ему коробку с сигаретами «Шерман», а затем быстро схватил меня за запястье, прежде чем я успела вытащить сигарету. Он достал сигарету и наклонился к моей пластиковой зажигалке, так что даже сквозь запах дыма я уловила какой-то от него аромат, какой-то винтажный женский парфюм, который почему-то меня зацепил.
«Успокойся», — пробормотала я ему, держа в руках пламя. «Ты только привлечешь к себе внимание. Просто успокойся».
Я тоже закурил себе новую сигарету, и мы оба откинулись на спинки кресел и затянулись. Деншем отчаянно пытался улыбнуться и выглядеть расслабленным. От этого он выглядел еще более сумасшедшим.
«Вы понимаете, что они сделали, не так ли? Вы это видите?» В тот же миг, как он заговорил, все подсказки и мои подозрения начали складываться воедино. Но прежде чем я успела всё это сопоставить, он снова наклонился вперёд, с горящими глазами и напряженным видом, судорожно постукивая пальцами по столу. И он сказал: «Они нас продали. Они продали сеть».
У меня перехватило дыхание, и мысли прояснились. «Арабам».
«Конечно, арабам! А кому еще это было бы нужно…?»
Официантка принесла ему пиво, и он откинулся на спинку стула, бешено затягиваясь сигаретой, пока не закашлялся и не начал задыхаться. Я смотрел, как юбка девушки отступает. Затем, более спокойно, чем мне казалось, я сказал: «Это смешно, Деншем. Возьми себя в руки. Посмотри на себя. Ты разваливаешься на части».
«Конечно, я разваливаюсь на части! Я пришел сюда не для того, чтобы всё взрывать ради кучки безумцев, трахающих верблюдов!»
«Тихо! Ради Бога!»
Он прикрыл рот рукой с сигаретой, словно пытаясь замолчать.
«Это не имеет смысла, — сказал я. — За сколько они нас продадут ?»
Деншем резко пожал плечами, его рука взмыла в воздух, словно бабочка на нитке, а за ней тянулся дым от сигареты. «Нефть. Что еще? Цена на нефть. Это все, что у них осталось после всей той прекрасной философии, которой они нас пичкали. Им нужно поднять цену на нефть — и быстро. А что они могут продать взамен, что нужно арабам? Нас! Сеть».
Я рассмеялся, или попытался издать звук, похожий на смех. «Ты с ума сошёл. Ты всё это выдумываешь».
«Я это не выдумываю. Я это догадался».
«Можно сделать какие угодно выводы. Это может быть просто железнодорожная катастрофа, Деншем. Ради Бога».
Он уставился на меня, впился в меня с той своеобразной проницательностью, которая присуща сумасшедшим. «Ты же знаешь. Ты же знаешь, что я прав, не так ли?»
Я спряталась за своим напитком. «Ах! Когда ты на нервах, в голове проносятся разные мысли. Это случается со всеми нами».
«Думаю, Штайн, должно быть, пересёк границу».
«Что? К кому ты пошёл?»
«Американцы!» — прошипел он. «Иначе почему они не убили его, как Камберленда и остальных? Или хотя бы не арестовали?»
В этот раз я не стал ему отвечать. Теперь я понимал, каково ему. Он двадцать лет просидел дома, занимаясь какой-то несуществующей жизнью, и варился в своих страхах и подозрениях, а теперь каждая нелепая теория казалась ему очевидной истиной, каждый наихудший сценарий — само собой разумеющимся фактом. Он был похож на тех людей, которые по вечерам звонят на радио, чтобы поговорить о летающих тарелках и правительственных заговорах. Он всё видел ясно, а все остальные были слепы. Другими словами, он сошёл с ума.
«Увидишь. Увидишь, — сказал он. — Нас активировали. Активировали и взорвали. Через неделю, месяц, год каждый из нас получит призыв служить джихаду. Откажешься — и наши хозяева выбросят нас из окна. Примешь — и американцы собьют нас машиной в каком-нибудь переулке. В любом случае мы мертвы». Он горько рассмеялся.
С меня хватит. Я потянулся за кошельком. «Ты с ума сошёл. Ты варишься в собственном соку. Тебе нужно почаще выходить из дома. Найди хорошего психиатра. Что бы ты ни делал, больше ко мне не приближайся».
«Я этого делать не буду! Понимаете? Безумцы, трахающие верблюдов. Я этого делать не буду. Я на это не соглашался».
Я пожал плечами. «Мы были детьми. Никто из нас никогда ни на что не соглашался».
«Может быть, американцы смогут меня использовать, — продолжил Деншем. — Они меня пощадят. Почему бы и нет? Они же пощадили Стайна, не так ли? Американцы всегда были такими сентиментальными. Они увидят, как всё обстоит. Они увидят, что у меня теперь есть ради чего жить. Наконец-то. Ради чего жить…»
«Заткнись. Заткнись уже. Возьми себя в руки. Черт возьми!»
Я бросил немного денег на стол и встал. Деншем посмотрел на меня так, словно только сейчас вспомнил о моем присутствии. Он пожевал кончик сигареты, как белка, грызущая орех. Он казался маленьким, скрытным и пристыженным.
«Вы когда-нибудь скучаете по этому?» — спросил он.
«О чём вы говорите?» — раздражённо спросила я, стоя и застёгивая пальто. «Мисс что?»
«Деревня. Сентвилл. Иногда я по ней скучаю. Очень скучаю».
Я смущенно отвела от него взгляд. Словно он прочитал мои мечты. «Не говори глупостей, — сказала я. — Здесь нечего упускать».
«Мне это нравилось». Он снова жалобно рассмеялся, почти всхлипнул. «Мне это нравилось. Это единственное, что я действительно любил».
«Мы все… идеализируем своё детство».
«Нет. Нет», — повторил он с серьезным видом. «Именно за эту жизнь, именно за этот образ жизни мы должны были бороться все это время».
Я почувствовала, как мое лицо покраснело. Я смотрела на него сверху вниз, словно он говорил что-то невероятное, что-то, о чем я сама не догадывалась тысячу раз. «За что бороться?» — спросила я, стараясь говорить тише. «Как мы можем за это бороться? Это даже нереально».
«Для меня это было реальностью».
Я усмехнулась, испытывая к нему отвращение — отвращение потому, что в тот момент он показался мне воплощением моего собственного жалкого внутреннего человека.
«Обратись за помощью, Деншем», — сказал я.
Он снова засмеялся или зарыдал. Я оставил его там и направился через комнату к двери.
—
Его смерть попала в новости: небольшие заголовки на внутренних страницах таблоидов, такие же небольшие, но более солидные некрологи в крупных газетах, а затем, неизбежно, ссылки в интернете. Я нашел это на Instapundit. Там была ссылка на статью в New York Post : « Пионер спутниковой связи совершил шокирующее самоубийство в стиле SM». Деншема нашли повешенным на вешалке для одежды в шкафу, задушенным собственным поясом и одетым в странный кожаный корсет и другие атрибуты. Роковая неисправность одежды во время спокойного вечера аутоэротической асфиксии — так заявила местная полиция.
Это было убийство, искусство — если это вообще было убийство. В этом и заключалась его гениальность. Откуда можно было знать наверняка? Но я знал. По крайней мере, мне казалось, что я знаю. Я читал эту историю, чувствуя, как у меня в животе всё переворачивается. Я сразу понял, что это конец моего душевного покоя, конец того, что от него осталось. Какая же душевная преграда могла бы устоять перед потоком паранойи? Нет. От этого никуда не деться: плохие дни вернулись.
Какое же ужасное это ожидание! Хуже любой реальной катастрофы. Как часто вы слышали от онкологического больного: «Самое ужасное было ожидание результатов анализов»? Хуже самой болезни: ожидание, неизвестность, страх. Ужасно. И теперь это длилось днями, неделями, месяцами.
Возможно, это тоже отчасти стало причиной моей любви к ней. Не только её внешность, поведение и то, что она собой представляла. Конечно, всё это тоже сыграло свою роль. Но, возможно, я просто был благодарен — очень благодарен — за то, что она наконец-то появилась.
—
К тому времени темная, снежная зима уступила место такой мягкой весне, что она казалась безмолвной музыкой. Я заставляла себя выходить на улицу, чтобы просто прочувствовать это, просто ощутить воздух. Меланхоличный воздух. Поистине, словно полузабытая мелодия. Даже в Нью-Йорке, с его жарой от машин, шумом и запахами, невозможно было почувствовать этот воздух, не ощутив при этом мягкости, чувства тоски по прошлому — по какому бы прошлому ты ни тосковала. Я, конечно, гуляла по городским улицам и мечтала о Сентвилле, представляла себя в любовных историях, разворачивающихся в Гринвич-Виллидж. Это было единственным облегчением от напряжения, от тяжелого зимнего облака ожидания, неизвестности и страха.
Я был погружен в эти сны, даже когда она подошла ко мне. Я находился в кофейне, у стойки у окна, моя рука безвольно сжимала картонный стаканчик, и я безучастно смотрел на витрину.
«Вы не возражаете, если я сяду здесь?» — спросила она. У нее был прекрасный голос. Я сразу это заметил. Он был чистым и мягким, с плавной и точной дикцией. Так говорили женщины, когда размышляли о том, как им следует говорить, когда учились говорить как леди.
Я поднял глаза, и она была очаровательна. Может быть, лет на двадцать моложе меня, ей было около тридцати. Сдержанная, но без той грубой, мужественной уверенности, которую я так часто вижу у современных женщин. Скорее, осознанно грациозная, как будто ее грация была чем-то, что она делала для людей, даром, который она им давала. Весь ее стиль был изящным и слегка старомодным, в милом, очаровательном смысле. Светлые волосы до плеч, собранные в пучок. Синее весеннее платье, широкое в плечах, зауженное в талии и скромно заканчивающееся чуть выше колена. Я уловил аромат, который она несла, и он тоже был прекрасен, изящный и старомодный. Мне казалось, я где-то его уже встречал, но не мог вспомнить где.
«Вы не возражаете, если я сяду рядом с вами?»
«Вовсе нет», — ответил я ей, но в то же время мой взгляд скользнул по комнате, и я увидел, что было много свободных столиков, много других мест, где она могла бы сесть.
Она увидела мои глаза, прочитала мои мысли. «На улице был мужчина, — сказала она мне. — Он следил за мной и что-то говорил. Я подумала, что если я сяду рядом с тобой, то создастся впечатление, будто мы знакомы…»
То, что произошло дальше, случилось очень быстро: мой мозг всё обдумал, эмоции отреагировали — всё в одно мгновение. Моя первая реакция была инстинктивной, автоматической. Привлекательная женщина попросила моей защиты: я почувствовал тепло и сразу же насторожился, предчувствуя возможность романтических отношений. Но в следующее мгновение — или в следующий отрезок этого мгновения — всё произошло так быстро — я вспомнил, где раньше чувствовал этот запах духов. Это был тот же самый запах, который я уловил от Деншема в клубе, когда он наклонился ко мне, чтобы я прикурил ему сигарету. « Теперь у меня есть ради чего жить» , — сказал он мне. Наконец-то. Ради чего жить.
Мой взгляд остановился на её глазах — на её бледно-голубых глазах — и я подумал: « Ах, да, конечно, именно её они и послали , не так ли?» И что было, пожалуй, ужасно — ужасно и в то же время завораживающе — так это то, что я видел, как она видела мою мысль, я видел, как она видела, что я всё понял, и я видел, как она понимала, понимала, что это не имеет для меня значения, что это даже ей на пользу, потому что я хотел её, приветствовал её.
Она была воплощением смерти, прошлого и моих снов, и я уже тогда был влюблён в неё. Я всегда был влюблён.
—
Казалось бы, то, что последовало дальше, должно было быть более или менее странным, но это было не так. По крайней мере, для меня. В начале любой роман — это своего рода вымысел. Сдержанность, приглушенность, стремление показать себя с лучшей стороны. Даже у этого последнего поколения шлюх и грубиянов должен быть какой-то ритуал ухаживания, прежде чем они начнут заниматься этим, как обезьяны, а затем разбредутся, чтобы залечить похмелье. У каждого млекопитающего свои манеры, свой способ приближения.
Поэтому тот факт, что мы с ней никогда не признавали реальность нашего положения, не казался мне таким уж странным. Мы вместе ужинали, ходили в кино, совершали долгие прогулки по Центральному парку и ездили за город, чтобы полюбоваться весенними пейзажами, как и все остальные. Мы более или менее наугад говорили о том, что нам нравится, что мы видели и что нам следует сделать. Я рассказал ей о своем бизнесе, который предлагал безопасное хранение и онлайн-резервное копирование компьютерных файлов крупных корпораций и государственных учреждений. Она рассказала мне о преподавании английского как второго языка туристам и иммигрантам. Это был приятный жест: я был богатым предпринимателем, а она – просто человеком, который едва сводит концы с концами. Это давало мне множество возможностей заботиться о ней, играть роль мужчины. Ей это нравилось – чувствовать заботу. Ей нравилось, когда я открывал ей дверь, вставал, когда она входила в комнату, и придерживал ее стул, когда она садилась. Она принимала эти знаки джентльменского уважения с изяществом, но и с благодарностью. Она умела прижиматься к моей доброте, наслаждаться моей защитой и уязвимостью, которую это ей давало. Она умела смотреть на меня с ожидающим почтением, когда нужно было принять решение, так что я чувствовал себя беспомощным и не мог принять никакого решения, кроме того, которое в конечном итоге угодило бы ей и защитило её. Она была вся нежность и красота, и я ловил себя на том, что ухаживаю за ней, словно за последним цветком в этом каменистом мире.
Что касается прошлого — что касается разговоров о прошлом: в первые дни мы делились лишь его фрагментами, фрагментами время от времени, и если мои воспоминания были искажениями, а её — ложью, насколько мы отличались от любого человека на ранних стадиях влечения?
Мы стали любовниками самым прекрасным, самым нежным и грациозным образом, всего лишь после многих недель ухаживаний, тонкого соблазнения и медленного подчинения. Как бы мне хотелось найти слова, чтобы описать сладость её сдержанности, её скромности и размеренного уступания её скромности своим страстям и моим. Вы хотите сказать, что всё это было неискренне? Ложно? Представление? Как говорят сейчас молодые люди: Да ладно! Разве подобные вещи когда-либо были чем-то иным , кроме представления, своего рода танца? Видом искусства, если хотите. А что такое искусство, как не особый вид лжи, лжи, посредством которой мы выражаем невыразимую истину о себе и о человеческом существовании?
По крайней мере, я так это воспринимал — как своего рода искусство, как историю, которую мы рассказывали своими жизнями, как прекрасный танец. Вплоть до момента кульминации, до момента, когда я кончил, держа её обнажённой в своих объятиях и благодаря Бога — по-настоящему, благодаря Бога — за благословение её поздней жизни. А потом всё это рассыпалось в прах в моей голове. Что же такого, интересно, в мужском оргазме, что испаряет все устоявшиеся структуры чувств и очарования?
Час спустя я сидел в темноте, мучительно куря «Шерман» у открытого окна и зловеще глядя на спящую на кровати женщину. Вкус сигареты напомнил мне о встрече с Деншемом. Его щебечущий, нервный голос сквозь дым и музыку… « Мы активированы. Активированы и взорваны. Через неделю, месяц, год каждый из нас получит призыв служить джихаду. Откажемся — и наши хозяева выбросят нас из окна. Примут — и американцы собьют нас машиной в каком-нибудь переулке. В любом случае мы мертвы».
Она пошевелилась в тени и прошептала мое имя. Затем, найдя меня у окна, освещенного относительно светлым ночным городом, она приподнялась на локте. «Ты в порядке, дорогая?»
«Так что же из этого было?» — спросил я её. «Он согласился на задание или отказался?»
«Что? Кто?»
«Деншем. Он сказал, что собирается им отказать и довериться защите американцев. Но я не думаю, что в конце концов у него хватило бы смелости. Когда перед ним встал бы выбор, ему было бы проще просто согласиться». Слова вырвались у меня тихим, сбивчивым потоком. «Он бы сказал себе, что ошибается насчет американцев, что они ничего о нас не знают, что именно поэтому Штейн согласился и избежал наказания. Он мог бы убедить себя в чем угодно, если бы думал, что это значит быть с тобой. Ты была всем, чего он хотел, тем, ради чего он жил. А ты все это время терпеливо ждала, наблюдая, что он знает, с кем он разговаривает, куда он повернет. Точно так же, как ты делаешь это со мной».
Она не ответила. Она не сказала: « Я не знаю, о чём вы говорите». Это было пугающе. Она даже не пыталась притворяться.
«Полагаю, это значит, что вы с американцами, — сказал я. — Он взялся за задание, и вам пришлось его остановить… Или, кто знает, может быть, вы один из наших. Может быть, он отказался , и поэтому вы это сделали…»
«Который час?» — пробормотала она. «Прости, я еще сплю. Что бы ни случилось, мы можем поговорить утром. Возвращайся в постель и будь со мной».
В конце концов, это настроение прошло, и я тоже.
—
Как ни странно, хотя я и ожидал последнего звонка, он раздался неожиданно. Потому что я был так поглощен ею, так погружен в живую мечту о нашем романе. Часы и дни напролет я забывал о предстоящем звонке, хотя всегда знал. Когда он наконец раздался, я уже и не думал ни о чем другом.
Мы были в парке. Был ранний летний день. Мы обедали в кафе с видом на озеро. Я рассказывал забавную историю о сайте, который продал юной миллионерше, бросившей школу, у которой были все деньги мира, но совершенно отсутствовали манеры. Она смеялась самым очаровательным и лестным образом, любезно прикрывая рот рукой. Я думал, какая она милая, какая она действительно милая и какая радость.
Телефон в кармане куртки начал вибрировать. Обычно, конечно, я бы не ответил во время обеда, но это был уже третий звонок за столько же минут.
«Извините», — сказала я ей. — «Возможно, у меня в офисе чрезвычайная ситуация». Я тоже поверила. Настолько я была погружена в нашу сказку.
Я достал мобильный телефон, поднёс его к уху, и даже когда услышал кантату на заднем плане, прошло мгновение, прежде чем я понял. Бах 140: первая часть сигнала. А затем голос произнёс: «Джордж?», что было второй частью.
«Извините, вы набрали неверный номер», — автоматически ответил я.
«Ой, извините, моя ошибка», — сказал мужчина. Музыка внезапно прервалась, и он повесил трубку.
Я сунул телефон обратно в карман, и теперь все мои глаза были прикованы к ней.
«Неверный номер?» — наконец спросила она. Вот так, совершенно естественно, совершенно убедительно.
И точно так же, тем же тоном, почти поверив самому себе, я ответил: «Да. Извините. Что я хотел сказать?»
—
Когда мы возвращались в мою квартиру, меня больше всего огорчало то, что всё закончилось. Хотя свет летнего дня оставался ярким до позднего вечера, я заметил, что он приобрел ауру эмоционального индиго, мрачную, гнетущую тень, которую я помнил ещё со студенческих лет, когда провожал возлюбленную до вокзала, как мне казалось, в последний раз. Теперь я держал её прохладную руку в своей, время от времени поглядывая на её свежее, обращенное к ней лицо, и слушал её льющуюся, женственную речь, когда она болтала о том или ином плане на будущее — и я тосковал по каждой минуте, по каждой минуте, которая приближала нас к концу.
«Почему бы вам не налить нам вина?» — сказала я, помогая ей надеть пальто в прихожей. «Мне нужно всего лишь на минутку проверить электронную почту».
Я вошла в кабинет, сознательно наслаждаясь домашними звуками, которые она издавала, передвигаясь по кухне. Я включила компьютер.
Наши процедуры в последний раз обновлялись более двадцати лет назад. Они по-прежнему включали в себя такие старомодные элементы, как пункты выдачи, ключи от шкафчиков и встречи в углу. Я сомневался, что подобное еще работает, и, как оказалось, я был прав. Материалы были отправлены прямо на мой компьютер: неотслеживаемый пакет, который просто появлялся в виде значка на рабочем столе при включении компьютера. Я не стал читать весь код. Только то, что нужно, чтобы понять, что это такое. Вирус, который я мог распространить через свою систему резервного копирования, чтобы мои клиенты потеряли часть своих файлов. Затем, когда они попытаются восстановить файлы через мой сервис, они будут перезаписаны инструкциями, которые внесут незначительные, незаметные, но в конечном итоге разрушительные сбои во всю систему. Другими словами, это была кибербомба замедленного действия, которая парализует ключевые меры безопасности в критически важные моменты и сделает страну беспомощной перед… чем бы ни занимались наши друзья-верблюдоводы. На первый взгляд, эта схема казалась довольно элегантной и разрушительной. Но, думаю, больше всего меня поразил ее клинический и эффективный реализм. В этом не было никакой романтики, как в плохом рентгеновском снимке. Это полностью выбило из меня всю мысль о романтике.
Возможно, поэтому, вернувшись в гостиную, я увидел её совершенно по-новому. Она стояла посреди комнаты с бокалами вина в каждой руке. На ней была плиссированная юбка, застегнутая на пуговицы блузка и жемчужное ожерелье, подчеркивающее её розовую кожу. Впервые она показалась мне просто фальшивой. Красивая, но фальшивая. Как сатира на домохозяйку пятидесятых. Даже не на это. Сатира на телепередачу о домохозяйке пятидесятых. При виде её я почувствовал горький привкус иронии, и, взяв у неё бокал, усмехнулся, глядя в эти чудесные глаза — в то время как они смотрели на меня лишь с широкой, голубой невинностью.
Я сидел в своем любимом кресле. Она сидела на ковре у моих ног. Это, в моем внезапно ставшем прозаическом настроении, тоже показалось мне несколько излишним: явная выдумка, циничная картина скромной в молодости женщины, обожающей несколько более старшего по положению авторитетного мужчину.
Тем не менее, я поднёс свой бокал к её бокалу, она подняла свой к моему, и мы чокнулись. Я сделал глоток и вздохнул.
«Я выросла, — сказала я, — в городке под названием Сентвилл». Не знаю, почему я почувствовала необходимость сказать ей это, но я сказала. Наверное, это был последний акт пьесы. Единственный способ, который я придумала, чтобы продлить ее хотя бы немного.
Она тоже внесла свой вклад. Она положила голову мне на колени и мечтательно смотрела на меня снизу вверх, пока я гладил ее волосы. «Да, — сказала она. — Ты же говорил об этом. В Индиане, ты говорил».
«Да. Да. Предполагалось, что это будет в Индиане, в маленьком городке в Индиане. Но, конечно же, на самом деле это было где-то на Украине. В окружении бескрайних пшеничных полей. Довольно красиво, правда. Типично по-американски. Они хотели, чтобы мы выросли типичными американцами. Для этого это место и было создано. Даже когда нас готовили к тому, что нам предстояло делать, они хотели, чтобы мы развили американские привычки поведения и мышления, чтобы нас можно было незаметно ввести в подготовленные для нас места, чтобы мы не выделялись, понимаете, не выдавали себя».
Она была очень хороша. Тихая и внимательная, с нечитаемым выражением лица. Она могла думать о чем угодно. А могла просто ждать, пока смысл ее мыслей станет ясен.
«Проблема, конечно, заключалась в том, что наши спецслужбы… ну, скажем так, никогда не отличались особым чувством тонкости. Или чувством юмора, если уж на то пошло». Я рассмеялся. «Нет, юмора там было совсем немного, это точно. Они создали это место на основе самодовольных полевых отчетов и журнальных статей, которые принимали без вопросов, и программ, которые видели по телевизору. Особенно тех, что смотрели по телевизору, получасовых ситкомов, которые были так популярны в пятидесятые, знаете, о жизни семьи в маленьком городке. Они разработали всю программу вокруг них. Обучали наших опекунов и учителей на их основе. Воспроизводили их целиком в своей неторопливой, буквально русской манере, как основу для нашего воспитания. В результате, я бы сказал сейчас, мы выросли в Америке, в которой никогда не рос ни один настоящий американец. Мы выросли в той Америке, которой Америка хотела быть или считала себя… я не знаю, как это точно выразить. Это была странная дихотомия, это точно. В некотором смысле, жестокая с психологической точки зрения. Нас, детей, посадили в центр американской мечты, а затем научили, что это зло и его нужно уничтожить…»
Я отпил глоток вина. Я погладил её волосы. Я смотрел вдаль, разговаривая скорее сам с собой, чем с кем-либо ещё, размышляя вслух, подводя итог, если хотите. «Но это было… моё детство. Понимаешь? Я был там мальчиком. Были, понимаешь, друзья, летние дни и снегопады. Счастливые воспоминания. Это было моё детство».
«Судя по вашим словам, вы скучаете по этому», — сказала она.
«О, ужасно. Почти как будто это было по-настоящему». Я снова посмотрел на нее. Ее милое, нежное, молодое и старомодное лицо. «Как будто я люблю тебя. Как будто ты настоящая».
Она села. Она взяла меня за руку. «Но я настоящая ». Я удивился. Это была первая ложь, которую она мне когда-либо сказала — если не считать всего остального. «Ты же меня видишь, правда? Конечно, я настоящая».
«Я этого делать не буду», — сказал я ей. «Можешь сказать тому, кто тебя послал. Я уже удалил код». Теперь она снова просто ждала, просто смотрела на меня. Я нежно погладил её щеку тыльной стороной ладони. «Я много об этом думал. На самом деле, было трудно понять, как к этому подойти. Должен ли я пытаться угадать тебя, определить, что активирует твой протокол? Или попытаться разобраться, что правильно, а что неправильно — хотя, наверное, для этого уже немного поздно. В конце концов… в конце концов, знаешь, в чем дело? В подлинности . Из всех возможных вариантов. Но, честно говоря, я говорю это всерьез. Когда я был моложе, я пытался понять: кто я? Кем мне суждено было стать? Кем бы я был, если бы ничего этого не случилось? Но какой от всего этого толк? Думать так? У всех нас есть история. У всех нас есть детство. Несчастные случаи, предательства, жестокость, оставляющая свои шрамы. Никто из нас не такой, каким мы были созданы. Поэтому я подумал: если я не могу быть тем, кто я есть, пусть я хотя бы буду тем, кем я кажусь. Пусть я хотя бы буду верен своим желаниям. Пусть я буду верен тому, что люблю. Даже если это всего лишь мечты, Они мои, не так ли? Пусть я останусь верен своим мечтам.
Она не ответила. Конечно. И выражение её лица оставалось неразборчивым. В этот момент я начал ценить это. Я был благодарен за это, хотя её красота разбила мне сердце.
Я сделал последний глоток вина, поставил бокал на стол и встал. Я в последний раз прикоснулся к ее лицу, мои пальцы задержались, а затем скользнули по нежной щеке, когда я отошел.
Я не поворачивался к ней снова, пока не дошёл до дверного проёма спальни. И тогда я остановился, обернулся и посмотрел на неё. Она выглядела очень привлекательно: сидела на ковре, поджав ноги, а юбка расправилась вокруг неё, словно голубой бассейн. Она следила за мной взглядом и наблюдала за мной, а теперь неуверенно улыбнулась.
«Посмотри на себя», — сказал я, полный чувств. «Посмотри на себя. Ты никогда не была прекраснее».
И, снова повернувшись, чтобы выйти из комнаты, я нежно добавила: «Иди в постель».
РАЗРЕШЕНИЯ И ПОДТВЕРЖДЕНИЕ
Эрик Эмблер. «Армия теней» Эрика Эмблера, авторское право (C) 1939; авторское право возобновлено. Первоначально опубликовано в «Книге королевы Красного Креста» (Hodder & Stoughton, 1939). Перепечатано с разрешения издательства Peters Fraser & Dunlop ( www.petersfraserdunlop.com ) от имени наследников Эрика Эмблера.
Х. Бедфорд-Джонс. «Шпион-фрилансер» Х. Бедфорд-Джонса, авторские права (C) 1935 принадлежат компании The Frank A. Munsey Company; авторские права были продлены в 1962 году и переданы компании Steeger Properties, LLC. Первоначально опубликовано в журнале Argosy , 30 марта 1935 года. Все права защищены.
Джон Бухан. «Отвратительная противоположность» Джона Бухана, авторское право (C) 1927; авторское право возобновлено. Первоначально опубликовано в лондонском журнале Pall Mall Magazine , октябрь 1927 года. Перепечатано с разрешения Дэвида Лейна, издательство Stratus.
Кен Кроссен. Рассказ «Красные-красные цветы» Кена Кроссена взят из сборника «Запутанная ловушка» Кена Кроссена, писавшего под псевдонимом М. Э. Чабер, авторские права (C) 1961, 2019 Кендра Кроссен Берроуз. Все права защищены.
Джеффри Дивер. «Товарищ 35» Джеффри Дивера, авторское право (C) 2014 Джеффри Дивер. Первоначально опубликовано в Ice Cold (Grand Central Publishing, 2014). Перепечатано с разрешения автора.
CP Donnel Jr. «Фройляйн Иуда» CP Donnel Jr., авторские права (C) 1941 Popular Publications, Inc.; авторские права продлены в 1968 году и переданы Steeger Properties, LLC. Первоначально опубликовано в Dime Detective , август 1941 года. Все права защищены.
Брендан Дюбуа. «Старые солдаты» Брендана Дюбуа, авторское право (C) 2000 Брендан Дюбуа. Первоначально опубликовано в журнале Playboy , май 2000 года. Перепечатано с разрешения автора.
Дэн Фесперман. «Курьер» Дэна Феспермана, авторские права (C) 2010 Дэн Фесперман. Первоначально опубликовано в книге «Агенты предательства» (Vintage, 2010). Перепечатано с разрешения автора.
Джозеф Финдер. «Соседи» Джозефа Финдера, авторское право (C) 2010 Джозеф Финдер. Первоначально опубликовано в книге «Агенты предательства» (Vintage, 2010). Перепечатано с разрешения автора.
Ян Флеминг. «Только для ваших глаз» Яна Флеминга, авторское право (C) 1960 Ian Fleming Publications Ltd. Первоначально опубликовано в сборнике рассказов « Только для ваших глаз» (Cape, 1960). Воспроизведено с разрешения Ian Fleming Publications Ltd., Лондон. www.ianfleming.com .
Т.Т. Флинн. «Черный доктор» Т.Т. Флинна, авторские права (C) 1932 Popular Publications, Inc.; авторские права продлены в 1959 году и переданы Steeger Properties, LLC. Первоначально опубликовано в Dime Detective , декабрь 1932 года. Все права защищены.
Пол Галлико. « Вор — это отвратительное слово» Пола Галлико, авторское право (C) 1944; авторское право возобновлено. Первоначально опубликовано в журнале Cosmopolitan , май 1944 года. Перепечатано с разрешения Harold Ober Associates.
Эрл Стэнли Гарднер. «Полет навстречу катастрофе» Эрла Стэнли Гарднера, авторское право (C) 1952 Эрл Стэнли Гарднер. Первоначально опубликовано в журнале This Week Magazine , 11 мая 1952 года. Перепечатано с разрешения литературного агентства Лизы Куин.
Брайан Гарфилд. «Игра в наперстки Чарли» Брайана Гарфилда, авторское право (C) 1978. Первоначально опубликовано в журнале Ellery Queen's Mystery Magazine , февраль 1978 года. Перепечатано с разрешения наследников Брайана Гарфилда и MysteriousPress.com .
Джеймс Грейди. «Кондор на книжных полках» Джеймса Грейди, авторское право (C) 2015. Первоначально опубликовано издательством The Mysterious Bookshop. Перепечатано с разрешения автора.
Эдвард Д. Хох. «Шпион, сжимавший игральную карту» Эдварда Д. Хоха, авторское право (C) 1968. Первоначально опубликовано в журнале Ellery Queen's Mystery Magazine , февраль 1968 года. Перепечатано с разрешения Патрисии Хох.
Стивен Хантер. «Цитадель» Стивена Хантера, авторские права (C) 2015 Стивен Хантер. Первоначально опубликовано издательством The Mysterious Bookshop. Перепечатано с разрешения автора.
Эндрю Клаван. «Спите с моим убийцей» Эндрю Клавана, авторские права (C) 2010 Эндрю Клаван. Первоначально опубликовано в книге «Агенты предательства» (Vintage, 2010). Перепечатано с разрешения автора.
Чарльз МакКэрри. «Рука Карлоса» Чарльза МакКэрри, авторское право (C) 1992. Первоначально опубликовано в журнале «Детектив-любитель» , осень 1992 года. «Конец нити» Чарльза МакКэрри, авторское право (C) 2010 Чарльза МакКэрри. Первоначально опубликовано в сборнике «Агенты предательства» (Vintage, 2010). Оба рассказа перепечатаны с разрешения Натана Н. МакКэрри, попечителя отзывного траста Нэнси Нейл МакКэрри.
Джон П. Маркуанд. «Прилив» Джона П. Маркуанда, авторские права (C) 1932 Джон П. Маркуанд; авторские права продлены. Первоначально опубликовано в журнале The Saturday Evening Post , 8 октября 1932 года. Перепечатано с разрешения Элизабет Уэлч.
У. Сомерсет Моэм. «Безволосый мексиканец» У. Сомерсета Моэма, авторские права (C) 1927 У. Сомерсет Моэм; авторские права продлены. Первоначально опубликовано в журнале Cosmopolitan , декабрь 1927 года. Перепечатано с разрешения United Agents.
Сара Парецки. «Мисс Бьянка» Сары Парецки, авторское право (C) 2014. Первоначально опубликовано в Ice Cold (Grand Central Publishing, 2014). Перепечатано с разрешения автора.
Роберт Роджерс. «Дело в Варшаве» Роберта Роджерса, авторские права (C) 1962 Роберт Роджерс; авторские права 2019 Steeger Properties, LLC. Первоначально опубликовано в журнале Argosy , май 1962 года. Все права защищены.
Рональд Г. Серкомб. «Предательство» Рональда Г. Серкомба, авторское право (C) 1964 Рональд Г. Серкомб; авторское право 2019 Steeger Properties, LLC. Первоначально опубликовано в Argosy , апрель 1964 г. Все права защищены.
Олен Штайнхауэр. «Вы знаете, что происходит» Олена Штайнхауэра, авторское право (C) 2014 Олен Штайнхауэр. Первоначально опубликовано в книге «Агенты предательства» (Vintage, 2010). Перепечатано с разрешения автора.
Что дальше в
вашем списке для чтения?
Откройте для себя свою следующую
замечательную книгу!
Получайте персональные рекомендации по книгам и актуальные новости об этом авторе.
Зарегистрируйтесь прямо сейчас.
Оглавление
Также под редакцией Отто Пенцлера.
Титульная страница
Авторские права
Преданность
Содержание
Вступительное слово Отто Пенцлера
Великая война
У. Сомерсет Моэм
Безволосый мексиканец
Ричард Хардинг Дэвис
Где-то во Франции
Марта МакКенна
Газовая атака!
Джон Бухан
Отвратительная противоположность
Стейси Омонье
Источник раздражения
Джон Галсворти
Патриот
К. Э. Монтегю
Джудит
Мейсон из AEW
Пейффер
Э. Филлипс Оппенгейм
Дело Донверса
Грэм Сетон
Жоржетта — шпионка
Божественная ада
Наводнение на реке Гудвин
А.О. Поллард
Под вражеским флагом
Кларенс Герберт Нью
Дело в Олдершоте
У.Ф. Моррис
Каннингем
Дж. М. Уолш
Живая наживка
Альфред Нойес
Дядя Гиацинт
Эдгар Уоллес
Александр и леди
Валентайн Уильямс
Рыцарь Попинджей
Майкл Эннесли
Ссылка
Вторая мировая война
Эрик Эмблер
Армия теней
Сидни Хорлер
Предательница
Пол Галлико
Слово «вор» — отвратительное.
КП Доннел-младший
Фройляйн Иуда
Дэн Фесперман
Курьер
Стивен Хантер
Цитадель
Другие ужасы, другие битвы
Брайан Гарфилд
Игра в наперстки Чарли
Эрл Стэнли Гарднер
Побег навстречу катастрофе
Олен Штайнхауэр
Вы знаете, что происходит.
Уильям Ле Кё
Леди Великой Северной Дороги
О. Генри
Кодекс Каллоуэя
Амброз Бирс
История совести
Джон П. Маркуанд
Прилив
Эммуска Орчи
Битва умов
Джордж Бартон
Приключения на обрывке бумаги
Артур Конан Дойл
Военно-морской договор
ТТ Флинн
Черный Доктор
Х. Бедфорд-Джонс
Независимый шпион
Джордж Бронсон-Ховард
Наклон с москвичом
Джон Фергюсон
Проблемы на границе
Артур Моррисон
Дело о торпеде Диксона
Марк Твен
Удивительный опыт
Амброз Бирс
Паркер Аддерсон, философ
Чарльз МакКэрри
Рука Карлоса
Джозеф Финдер
Соседи
Холодная война
Брендан Дюбуа
Старые солдаты
Джеймс Грейди
Кондор в штаб-квартире
Сара Парецки
Мисс Бьянка
Рональд Г. Серкомб
Преданный
Ян Флеминг
Только для ваших глаз
М. Э. Чабер
Красные, красные цветы
Джеффри Дивер
Товарищ 35
Эдвард Д. Хох
Шпион, сжимавший в руке игральную карту
Роберт Роджерс
Дело в Варшаве
Чарльз МакКэрри
Конец струны
Эндрю Клаван
Спящая с моим убийцей
Подтверждение разрешений
Также отредактировано Отто Пенцлером.
Большая книга убийств в кино
Большая книга женщин-детективов
Большая книга мошенников и злодеев
Большая книга Джека-потрошителя
Большая книга рассказов о Шерлоке Холмсе
Большая книга загадок запертых комнат от «Черной ящерицы»
Большая книга рождественских тайн
Большая книга историй о привидениях
Зомби! Зомби! Зомби!
Большая книга приключенческих рассказов
Архив вампиров
Агенты предательства
Кровососы
Клыки
Гробы
Большая книга историй о Черной Маске от «Черной Ящерицы»
Большая книга бульварной литературы «Черная ящерица»
Оригинальная винтажная работа Crime/Black Lizard, ноябрь 2020 года.
Авторские права (C) 2020 Отто Пенцлер
Все права защищены. Издано в США издательством Vintage Books, подразделением Penguin Random House LLC, Нью-Йорк, и распространяется в Канаде издательством Penguin Random House Canada Limited, Торонто.
Vintage является зарегистрированным товарным знаком, а Vintage Crime/Black Lizard и выходные данные являются товарными знаками Penguin Random House LLC.
Это художественное произведение. Имена, персонажи, места и события либо являются плодом воображения авторов, либо используются в вымышленном контексте. Любое сходство с реальными людьми, живыми или умершими, событиями или местами является чисто случайным.
В связи с ограниченностью места, разрешения на перепечатку ранее опубликованных материалов можно найти на этой странице .
Данные каталогизации доступны в Библиотеке Конгресса.
Издательство Vintage Crime/Black Lizard, мягкая обложка, ISBN 9781984898050
Электронная книга, ISBN 9781984898067
Дизайн обложки: Джо Монтгомери
Фотография на обложке (C) Марк Оуэн/Архангел
www.vintagebooks.com
ep_prh_5.6.0_c0_r0
Для Моргана Энтрекина
Для меня было большой радостью и честью быть вашим партнером.
СОДЕРЖАНИЕ
Вступительное слово Отто Пенцлера
Великая война
Безволосый мексиканец
У. Сомерсет Моэм
Где-то во Франции
Ричард Хардинг Дэвис
Газовая атака!
Марта МакКенна
Отвратительная противоположность
Джон Бухан
Источник раздражения
Стейси Омонье
Патриот
Джон Галсворти
Джудит
К. Э. Монтегю
Пейффер
Мейсон из AEW
Дело Донверса
Э. Филлипс Оппенгейм
Жоржетта — шпионка
Грэм Сетон
Наводнение на реке Гудвин
Божественная ада
Под вражеским флагом
А.О. Поллард
Дело в Олдершоте
Кларенс Герберт Нью
Каннингем
У.Ф. Моррис
Живая наживка
Дж. М. Уолш
Дядя Гиацинт
Альфред Нойес
Александр и леди
Эдгар Уоллес
Рыцарь Попинджей
Валентайн Уильямс
Ссылка
Майкл Эннесли
Вторая мировая война
Армия теней
Эрик Эмблер
Предательница
Сидни Хорлер
«вор» — отвратительное.
Пол Галлико
Фройляйн Иуда
КП Доннел-младший
Курьер
Дэн Фесперман
Цитадель
Стивен Хантер
ДРУГИЕ УЖАСЫ, ДРУГИЕ СРАЖЕНИЯ
Игра в наперстки Чарли
Брайан Гарфилд
Побег навстречу катастрофе
Эрл Стэнли Гарднер
Вы знаете, что происходит.
Олен Штайнхауэр
Леди Великой Северной Дороги
Уильям Ле Кё
Кодекс Каллоуэя
О. Генри
История совести
Амброз Бирс
Прилив
Джон П. Маркуанд
Битва умов
Эммуска Орчи
Приключения на обрывке бумаги
Джордж Бартон
Военно-морской договор
Артур Конан Дойл
Черный Доктор
ТТ Флинн
Независимый шпион
Х. Бедфорд-Джонс
Наклон с москвичом
Джордж Бронсон-Ховард
Проблемы на границе
Джон Фергюсон
Дело о торпеде Диксона
Артур Моррисон
Удивительный опыт
Марк Твен
Паркер Аддерсон, философ
Амброз Бирс
Рука Карлоса
Чарльз МакКэрри
Соседи
Джозеф Финдер
ХОЛОДНАЯ ВОЙНА
Старые солдаты
Брендан Дюбуа
Кондор в штаб-квартире
Джеймс Грейди
Мисс Бьянка
Сара Парецки
Преданный
Рональд Г. Серкомб
Только для ваших глаз
Ян Флеминг
Красные, красные цветы
М. Э. Чабер
Товарищ 35
Джеффри Дивер
Шпион, сжимавший в руке игральную карту
Эдвард Д. Хох
Дело в Варшаве
Роберт Роджерс
Конец струны
Чарльз МакКэрри
Спящая с моим убийцей
Эндрю Клаван