Аннотация: Глава 1. Два пролога к Лебединой песне Игнатьева Глава 2. Лебединая песня Виктора Игнатьева". Глава 3. Гонимые и изгнанные вернулись в Кострому с триумфом
Часть третья. 'ЛЮБИТЬ, НЕНАВИДЕТЬ, ЧТО ЕЩЁ?!' - ДЕЛАТЬ!
Глава первая. Два пролога к Лебединой песне Игнатьева
О знакомстве с директором Пушкинского Дома Николаем Скатовым, выдавленном из Костромы в начале 60-х, и его интервью; о книге старого музыканта Александра Калашникова - в которой мы находим подтверждение, что фундамент для наших нынешних мытарств сложился не в 50-60 годах ХХ века, а гораздо раньше
'Чего нет ни в одной из работ Н.Н. Скатова? Разумеется, ни филологической болтовни, ни глубокомысленной теоретичности. А что есть? Живая мысль, захватывающее чувство, безраздельная любовь как к слову, так и к тому, что словом не является, к слову тянется и великой любви заслуживает, святая убеждённость в том, что то, чему посвятил жизнь, будучи словом, может стать делом, но уж точно не останется словесами' (В.Е. Багно).
'Русская литература для него - не 'миф', без остатка погружённый в области воображения и фантазии, и не 'текст', открывающий простор для рационалистических предположений и комбинаций, но, в соответствии с классической русской мыслью, особого рода ценностный феномен: центральное явление национальной жизни, лучшее её историческое, творческое и нравственное достояние'. (Ю.М. Прозоров).
Н.Н. Скатов. Фото В. Белоусова Рис. костромского художника Сергея Пшизова
Приехал в Кострому на научную конференцию Н.Н. Скатов*. По окончании мы сидели в пустом зале, я немного нервничала оттого что его свита под предводительством Евгения Ермакова, уже одетая, ждала его на улице. Причём Ермаков дважды заходил в зал и укоризненно маячил у двери, глядя на нас. Однако Николай Николаевич уделил интервью 'Северной правде' столько времени, сколько было нужно, оставаясь спокоен настолько, что и я перестала беспокоиться: личностная сила моего собеседника была энергетическим полем.
После того, как вопросы мои были исчерпаны, Николай Николаевич не поспешил подняться и уйти. Мы немного поговорили. Теперь уже он спрашивал. Сказал, что моя 'служебная история', чем бы ни окончилась, должна быть записана: 'Вы ведёте дневниковые записи? Записывайте события каждого дня'. Прощаясь, сказал: 'Вы правы во всём. Держитесь! Исчезнет слово 'Культура' в структуре газеты, исчезнет и дело'.
Утром, как договорились, оставила интервью на визу в Литмузее, куда он должен был прийти к 14 часам. До сдачи материала в номер времени оставалось в обрез, поэтому придя в музей за какие-то секунды до начала его выступления, поспешила в редакцию с завизированным им интервью. У двери оглянулась. Николай Николаевич стоял перед публикой, но смотрел вслед и в ответ на мой взгляд поднял над головой руки, крепко сжав их. Признаюсь, приятно вспоминать этот жест поддержки... В своём интервью Скатов не изменил ни слова.
Тут хочется упомянуть о замеченном за годы службы эффекте: чем больше личность и грандиозней её культурный багаж, тем проще общение. Всё происходит так, как должно. Неловкостей, излишних объяснений и недопонимания не бывает. Напротив - словно договорились давно обо всём и заранее. И странноватое ощущение... давности, что ли, общения, его прочности, хотя встречаешься с таким человеком в первый и, может быть, в последний раз.
Столкнулась с этим парадоксом ещё на КамАЗе, интервьюируя философа Георгия Щедровицкого. ** Так же было с режиссёром и актёром Роланом Быковым. С несколькими людьми, чьи имена известны не столь широко, но в среде технических специалистов - да. И с Андреем Битовым - уже в Костроме, и с Василием Аксёновым в Казани...
НИКОЛАЙ СКАТОВ: РОСИЯ ИДЁТ КРЕСТНЫМ ПУТЁМ
- Николай Николаевич, сегодняшняя Кострома о Костроме 1960-х знает только из преданий. Ваше имя буквально овеяно легендами. Хотелось бы из Ваших уст услышать, как Вы здесь жили, чем занимались, а, главное, почему уехали из города?
- Я закончил школу, пединститут, после чего сразу поступил в аспирантуру и, без попытки зацепиться за Москву, вернулся сюда. Очень хотел в Костроме жить, работать. И работал до 1962 года. Вместе с М. Пьяных, Ф. Цанн-Кай-си мы здесь самоотверженно и, я бы сказал, самозабвенно работали со студентами. Время было интересное, бурное, начиная с года смерти Сталина.
- То есть, время страхов и доносов уже прошло?
- Времени страхов и доносов для нас как бы не существовало, хотя, по существу, оно не вполне ушло. Наверное, мы тоже были не совсем правы, были молоды, самонадеянны, недостаточно внимательны к людям старшего возраста. Но среди них были и те, кто относился к нам доброжелательно, а другие - иначе. Начали поступать доносы, нас обвинили в формализме - только потому, что мы хорошо писали о художнике Николае Шувалове или устраивали литературные среды, обсуждая, например, творчество Андрея Вознесенского - вещи невинные, как кажется сейчас, а тогда это вызвало обвинение в антисоветских настроениях. Дошло до того, что работник ГБ объявил студентам что мы являемся чуть не агентами иностранных разведок. Нас собирались снимать с работы... Даже ставили этот вопрос на учёном совете. Оказалось, 12 человек за снятие, 13 - против. Мы обратились в обком, требуя, чтобы эти заявления были дезавуированы. Это продолжалось долго, почти два года...
- Столько десятилетий прошло, а видимо, и сейчас вспоминать об этом тяжело?
- Это была школа возмужания, освобождения от иллюзий, некоторого легкомыслия. Случилось так, что вмешались газеты "Известия", "Литературная газета", в нашей судьбе приняли участие студенты, а это вызвало дополнительную волну ярости. Но их коллективные письма сыграли огромную роль. Два курса студентов за исключением одного человека подписали письма в газеты. Статью о ситуации с нами подготовил Феликс Кузнецов, ныне директор института мировой литературы. В результате был заключён негласный договор: статья не появится, если с нами не расправятся.
- Но Вы уехали из Костромы.
- Я был приглашен в Ленинград на конференцию по Некрасову. Мой доклад произвёл впечатление, и меня пригласили работать. Когда вернулся в Кострому, моё решение уехать вызвало болезненную реакцию: зачем уезжать, у вас будущее, у вас кафедра...
Но я уехал. Через некоторое время уехали и Цан-Кай-Си, и Пьяных. Хотя здесь остались люди, которые были нам близки по духу: литературный критик Игорь Дедков, краевед Виктор Бочков, художники Николай Шувалов и Евгений Радченко... Мы были одним сообществом.
- Художники Николай Шувалов, Владимир Муравьев, Алексей Козлов в 50-х подверглись отстракизму. Муравьёв и Козлов вынуждены были уехать после партийных решений местного отделения Союза художников, а жизнь Николая Шувалова закончилась в Костроме трагически...
- С другой стороны, мы все сформировались здесь, в этом городе, в этой обстановке, на этой почве. И Муравьёв, и Козлов написали свои лучшие картины здесь, и Дедков во многом воспитался здесь как замечательный критик.
- Сейчас можно слышать от молодых, что поколение шестидесятников профукало страну на кухнях под песни Окуджавы...
- Мы не занимались большой политикой. Хотя, в известном смысле, поколение мы в чём-то потерянное... Но становиться, говоря широко, государственными людьми - это от нас не зависело. Что, мы должны были приехать в Москву и сказать: возьмите нас в министры - мы достойны!.. Может, даже хорошо, что мы не делали карьеры. Главное то, что мы делали на своих местах в тех условиях.
- В условиях неизбежной несвободы?
- Что касается ощущения несвободы, тоже довольно сложное дело. У нас после ошеломительных событий, свержения культа личности Сталина как раз было ощущение свободы, может быть, большей, чем сейчас...
- На конференции по творчеству Островского (благодаря которой Вы сегодня находитесь в Костроме) было сказано многое, от чего жизнь кажется просторней, и дышится вольней: о духовной вертикали, о совести как вести от Бога... Но возникает ощущение не то чтобы бесполезности, а беспомощности того, что говорят по-настоящему культурные, учёные люди. Их слова не влияют на то, как идёт жизнь, куда она сворачивает...
- В целом я не смотрю на ситуацию с культурой в стране мрачно. Телевидение во многом искажает её, это своеобразное царство кривых зеркал. У нас много хорошей молодежи. И произошла масса благих вещей. В своё время привозили книги Ильина, Флоренского, Булгакова, Бердяева на дне сумок из-за границы, а сейчас всё можно читать свободно. Нельзя недооценить таких вещей.
- Переоценивать - тоже... Это всего лишь норма. А скажите, Николай Николаевич, Вы с оптимизмом смотрите в наше российское будущее?
- С надеждой. И в то же время с уверенностью, что БУДЕТ НЕВЕРОЯТНО ТРУДНО. Крестные пути не бывают лёгкими. А Россия идёт крестным путем. И я желаю всем мужества. Оно нам потребуется.
Хотя Николай Николаевич, выдавленный из родного города и, наезжая сюда в наше время уже как почётный гость, говорит для газеты мягко и дипломатично, но мелькнувшая во взгляде незажившая боль, какое-то нечаянное, лишнее, говорящее движение рук породили мой вопрос: 'Столько десятилетий прошло, а видимо, и сейчас вспоминать об этом тяжело?'. Вопрос не был заготовлен заранее. А каково покидать город - об этом знает только изгнанник, который не планировал им стать.
Для него, к счастью, изгнание обернулось признанием. Но это не было заранее известно в те дни, когда бывший секретарь Обкома партии Федор Маркович Землянский был назначен ректором Пединститута. По его мнению, все должны были преподавать то, что он считает полезным. Поэтому произошёл конфликт с молодыми преподавателями Николаем Скатовым, Федором Цанн-Кай-си и Михаилом Пьяных. Землянский обнаружил на их лекциях отступление от марксистско-ленинской теории и поставил вопрос об их 'освобождении' от преподавания. Скатову предлагали перевестись в институт повышения квалификации учителей, он отказался, сказал, лучше пойдёт на завод... А в КГБ тем временем уже зрел другой финал 'карьеры' молодых преподавателей...
Их спас Феликс Кузнецов, который тогда работал в 'Литературной газете' и приехал в Кострому из-за этих известий. Добился, чтобы в КГБ ему показали личное дело Скатова. Там было сказано, что тот является учеником врага народа профессора Тамарченко, который до 55-го года жил в Костроме... В итоге Феликс договорился с властями: статьи в 'ЛГ' не будет, если ребят не тронут. И всё же они были вынуждены уехать из Костромы. Скатов и Пьяных в Ленинград, Цан-Кай-Си во Владимир...
Второй пролог к следующей части романа - история, связанная с домристом Александром Калашниковым. Помните интеллигентного старика, нашего подписчика и читателя, чьим визитом была недовольна Киселёва, которой наш разговор мог помешать 'печатать' её сомнительные опусы?
А он принёс в редакцию свою книгу 'Сегодня состоится сыгровка' на рецензию. 'О чём Ваша книга?' - 'О музыкальных инструментах' (слукавил!) - 'У меня нет музыкального образования, может, Вам лучше обратиться к музыковедам?'. Александр Васильевич настоял: мол, я не случайно обращаюсь к именно к Вам - полвека ежедневно читаю 'Северную правду' и в состоянии выбрать рецензента правильно. Как тут устоишь? Да и необходимо было сгладить хамство Киселёвой. Я взяла книгу. Проглотив её за ночь, ужаснулась, что могла не взять, не прочесть. Какая открылась трагедия!.. Теперь понятно, что почва для мытарств людей, желающих работать во славу Костромы, людей, способных её очеловечить и цивилизовать, сложилась в Костроме не в последние десятилетия ХХ века, а куда раньше... Тех, кто по-настоящему работал, убивали, если не могли изгнать. И это к Лебединой песне Игнатьева пролог прямого назначения.
Скажу сразу: автор пишет серьёзно, но неутомительно, а небольшая книжка - из тех, что 'томов премногих тяжелей'. Часами просиживал он над пострадавшими от пожара, обуглившимися документами костромского архива... Всё, о чём пишет Калашников, подтверждено документально.
Его книга не просто рассказ о культурной жизни Костромы начиная приблизительно с 1982 года, когда в городе был создан первый оркестр русских народных инструментов - она взыскует, она горчит, но горечь её полезная пилюля. Читатель вовлекается в серьёзные и важные размышления о том, что такое истинное служение культуре и как дорого порой оно обходится. Мы видим подвижников, творящих доброе и вечное, а также то, как исполняются нечистые и неумные побуждения людей, делающих временное и злое.
Книгу предваряет эпиграф знаменитого дирижёра-подвижника В.В. Андреева, благодаря которому балалайка звучала не только по всей России, но и покорила Париж, Лондон, Нью-Йорк, Берлин. 'Когда пел наш Смирнов, или танцевала Павлова, или оркестр исполнял музыку Чайковского, Римского-Корсакова, Рахманинова, американцы говорили: Как прекрасно русское искусство. Когда же выступал великорусский оркестр и с эстрады лилась русская песня, то они говорили: Как прекрасен русский народ. Вот почему я горжусь делом, которому служу и придаю ему такое значение'.
Калашников отмечает, что во всколыхнувшем Россию движении по распространению народных инструментов Кострома не была в стороне: оркестры возникали во всех учебных заведениях города при... отсутствии заинтересованного государственного отношения. И всё-таки двадцатые годы ХХ века были 'золотым веком' народных инструментов. В Костроме продолжатель идеи В.В. Андреева незаурядный балалаечник, просветитель и дирижёр, просто трудолюбивый и честный человек Иван Семёнович Блинов создал первый 'Показательный' Великорусский оркестр, один из лучших оркестров Поволжья и пяти северных губерний.
Легко сказать, 'создал', а ведь это ежедневный подвижнический труд. Участник Гражданской войны, Блинов был не новичок в деле создания оркестров: сотни солдат и офицеров за время службы благодаря ему научились играть на балалайках и домрах, узнали, что такое музыка и какое счастье жить в ладу с ней.
Приведу отрывок из книги, интересный не только музыкантам: 'Осенью 1924 года по инициативе рабочих и по решению губотдела текстилей была закрыта церковь Власья в конце одноименной улицы (ныне ул. Симановского). Вскоре пришли с кирками, ломами и сделали из церкви клуб, которому дали название 'Рабочий гул'. С этого момента все коллективы, кроме драматического, перебрались из 'Красного ткача' сюда. Вот тут и выяснилась трагикомедия замены церкви на клуб.
Церковь - храм, специально построенный с учётом акустики. Поэтому в клубе, когда у духового оркестра шла репетиция, любому другому коллективу оставалось только слушать. Звуки оркестра заполняли всё помещение, и даже улицу...'
Несмотря на трудности, Блинов работал: пополнял репертуар, давал концерты, готовил новичков. С программой концерта из афиши 1923 года можно, не смущаясь, выйти на сцену и в конце века.
В 1927 году открылся новый клуб - имени Ильича. Там на видном месте была цитата из Томского (член ЦК): 'Задача клубов не в том, чтобы подготовить Мазини, Шаляпиных, Рубинштейнов. Наша задача в том, чтобы научить каждую ткачиху в день рабочего праздника хорошо спеть 'Интернационал'.
Ой, не попал в ногу с такими серьёзными (иронизирует автор) задачами Блинов. Оркестр его рос, развивался, шёл к цели, поставленной В.В. Андреевым (с мировою известностью своего оркестра). И шёл своей дорогой. Но с момента, как он стал лучшим оркестром Поволжья и пяти северных губерний, пишет Калашников, вокруг него стало происходить что-то необъяснимое.
Для Великорусского оркестра отвели тесное помещение, где могло поместиться всего 35 человек, а инструментов было больше шестидесяти. И в подготовительную группу записалось 180 человек...
Иван Семёнович со своим прямым, бескомпромиссным характером в высоких кабинетах требовал улучшить отношение к заслуженному коллективу. Этим испортил отношения и с правлением клуба, чего сам не ожидал, а может, не только с ним... Поддержки со стороны совета текстилей не стало.
Здесь автор даёт анализ года 'великого перелома' (1929) и тридцатым годам, когда свободный труд и жизнь честного человека остры и опасны. 'Тюрем, гулагов и расстрелов тогда было больше, чем может предположить самая смелая фантазия...'
Не подозревая приближающейся грозы, Блинов создаёт небольшой оркестр в клубе ИТР. А в 1-й музыкальной школе при его участии организуется класс русских народных инструментов. Где он находил на всё время? Ведь он работал начальником цеха на фабрике. Там-то и подвернулся случай применить к независимому человеку схему, проверенную десятилетиями. На фабрике был устроен спектакль. В цехе 'обнаружили' брак. Блинову, как начальнику цеха, была обещана большая неприятность. Далее организовали травлю с подключением рабочих, а придя домой, он обнаружил повестку в НКВД... Там Блинова пытались склонить к сотрудничеству, или...
Но стукачами становятся люди совсем другого склада, нежели Блинов. Он дал однозначный ответ, зная, что за этим последует... И предпочёл уйти из жизни сам, а не сгинуть в гулаге.
Вскоре в озере у села Некрасова найден был утопленник, в котором с трудом опознали Блинова. Озеро называлось Святое. Провожало Блинова в последний путь людское море. Он пользовался любовью людей фабричного района.
'Фирменным' нашим отношением к подвижникам, обладающим независимым характером называет А.В. Калашников явление, которое мы можем проследить в истории Костромы и дальше... Пусть не каждый исход так трагичен, но он возможен благодаря нашему отношению к людям дела, работникам, которые скорее сломаются, как Блинов, но не прогнутся в заданном направлении.
В книге описано и то, как 'убрали' второго руководителя оркестра Фёдора Васильевича Масленникова. Сделано это было уж совсем излюбленным чиновничьим способом - по сокращению штата. В результате лучший оркестр Поволжья прекратил своё существование.
В этом месяце исполнилось 110 лет со дня рождения И.С. Блинова, в память о котором благодарные костромичи открыли мемориальную доску на доме ? 36 по ул. Симановского пять лет назад. И как раз в то время Александр Васильевич Калашников закончил свою книгу. Остальные годы ушли на её 'пробивание' в печать.
Книга необходима не только работникам сферы культуры; переоценить её как учебный и воспитательный материал для юных костромичей невозможно. А потому тираж в сотню экземпляров явно недостаточный. Автору 77 лет. Будем надеяться, здоровье и энергия не оставят его, и он ещё увидит свою книгу, растиражированную и оформленную в соответствии с содержанием.
_________
* д.ф.н. Н.Н. Скатов (2.5.1931- 29.10. 2021) советский и российский литературовед. Специалист в области истории русской литературы, член-корреспондент РАН, почётный профессор РГПУ им. Герцена.
** Г.П. Щедровицкий (23.10.1929-3.2.1994) философ, создатель системно-мыследеятельностной методологии. Угадывается как прототип персонажа Гепе в памфлете А. Зиновьева 'В преддверии рая', в прототипах персонажей книги 'Зияющие высоты'. Фигурирует под псевдонимом 'и.о. Главного Методолога' в философской переписке Д. Зильбермана и О. Генисаретского, под своим именем в повести А. Пятигорского 'Философия одного переулка'. О нём повествуется в док-м сериале А. Архангельского 'Отдел' (2010), посвящённом интеллектуалам-шестидесятникам. Среди поклонников творчества Стругацких распространено мнение, что ГП явл. прототипом Учителя Георгия Носова из романа 'Отягощенные злом, или Сорок лет спустя'.
Глава вторая. Лебединая песня Виктора Игнатьева
О большой птице игнатьевского замысла; о том, что такое идеальный редактор; о голой правде и правде, прикрытой пафосом
Очередной отпуск в январе 1998-го был вынужденным: повреждённый ремесленный навык требовал передышки. Также необходимо было совершить все возможные действия по сохранению отдела культуры в штатном расписании. На эти телодвижения тоже нужно свободное время. Не особо веря в успех, уклониться я не могла.
Неожиданно отпуск обрёл и другой смысл.
Внезапный визит Игнатьева ко мне на Голубкова отправил хлопоты об отделе на второй план, а моё 'профессиональное недомогание' в неизвестном направлении (в ХХI веке появится элегантный вариант - курсом русского военного корабля). Проект Виктора Яковлевича потряс и воодушевил - я только мечтать могла, что такой сюжет вклинится в настоящее и, как большая птица, взлетит над ним, подхватив на крыло и меня.
Ещё в октябре Игнатьев приступил к тщательному обдумыванию масштабной выставки из двух блоков: изобразительный, с экспозицией работ Муравьёва, Шувалова, Козлова, Радченко и литературно-научный, о творчестве Дедкова, Шевелёва, Бочкова.
По мнению многих, Игнатьев решился, как это нередко бывало в его жизни, на поступок опережающего значения. Я нашла его намерение уместным именно сейчас - когда пытаются вернуть библиотеке имя Крупской, отменить Дедковскую премию, а в газете ликвидировать отдел культуры и, по озвученному Воеводиным намерению, не публиковать о Дедкове ни-че-го.
'Выставка творчества костромских шестидесятников будет точным ударом из прошлого в настоящее бедное время, скудное на мысль, дух, порядочность, далёкое от того, что мы раньше называли духовностью. Наша задача не дать всплыть и заполнить эстетическое пространство в культуре бездарностям типа Базанкова, чтобы не прерывалась духовная связь с идеалами настоящего творчества', записал тогда в дневнике Игнатьев.
Перед ним, конечно, стояли и другие задачи, начиная с искусствоведческой и сугубо музейной. Нет - начиная с финансовой. У музея не было ни копейки, а департамент культуры в лице Ермакова распределял бюджетные деньги на свой вкус и интерес. Как говорят дневники Виктора Яковлевича, 'этот ученик Фёдора Нечушкина' некогда был посажен в кресло руководителя департамента при активном участии самого Игнатьева - к нынешнему его сожалению: 'Ни вкуса, ни знаний, ни тем более творчества в нём - ни на йоту'.
Виктор Яковлевич по разным причинам не был уверен, что легко согласятся участвовать в его проекте все ключевые фигуры. Опасался, Тамаре Фёдоровне Дедковой тяжела будет сама мысль увидеть мужа - в музейной экспозиции. Кое-кто полагал, Муравьёв согласится только на персональную выставку, и осуществить следует это. Но Игнатьев правильно считал: 'надо делать эпоху'. Поэтому поехал в Москву (на свои кровные - у департамента на командировочные денег не нашлось), лично переговорил с Муравьёвым, вдовами Дедкова и Бочкова, со Святославом, сыном Алексея Козлова. Что говорить о тщательности действий организатора, если даже ко мне приехал сам, тогда как стоило позвонить, и я примчалась бы как на крыльях... Ах да, я же отсутствую в редакции, а домашнего телефона нет.
В конце ХХ века у нас телефоны в квартирах редкость. Если в пятиэтажке на подъезд есть хотя бы в одной - уже хорошо... В очереди на установку я, конечно, 'стояла', а до мобильных ещё не дожили. Скоро они хлынут с Запада и станут доступны всем, а пока...
Но Игнатьев приехал сам не потому, что не мог позвонить или пригласить как-то иначе. Избыточность - принцип надёжности. Некоторая избыточность его усилий говорит о том, как много значила для него эта выставка.
'Я хотел бы иного содержания жизни, но судьбой предопределено быть директором музея, чтобы помочь не исчезнуть в тумане времени посмертной памяти о моих ушедших друзьях', писал он некогда в дневнике. Под иным содержанием имелась в виду искусствоведческая работа. В 1995-м издана богато иллюстрированная книга о жизни и творчестве Ефима Честнякова. Другие его открытия, записи об искусстве, о творчестве конкретных художников ждали своего часа, чтобы воплотиться в книги. Совмещать деятельность генерального директора областного музея с созданием книг не очень получалось, хотя материалы в его архиве копились. Он планировал начать работу после того как представит творчество друзей и единомышленников во всем великолепии в грандиозной музейной экспозиции. Это он считал личным долгом, и как-то полушутливо сказал: это моя лебединая песнь.
Виктор Игнатьев успел спеть свою Лебединую песню перед тем, как его 'ушли' с поста гендиректора созданного им музея, после чего прожить смог лишь полгода. Последнее время своей жизни он посвятил другим... Работал так, словно у него внутри было два сердца, а не единственное, наполовину представлявшее из себя рубцовую ткань.
Приглашения на открытие выставки Каталог выставки. На обложке картина Николая Шувалова
Как свидетельствуют дневники, Игнатьев в то же время тяжко рефлексировал: 'Самое-то страшное - физически ощущаю, как тают силы, в том числе и душевные. Вдруг откуда-то стала появляться мысль, отрицающая смысл всех моих усилий, кажется, ничего не изменится вокруг, а всё, что могло произойти, уже произошло и совершилось'.
Под его глазами залегли тёмные, почти чёрные тени с тех пор, как мы виделись последний раз. Но в остальном выглядел великолепно: летал, светился и вдохновлял. Очень рад был, что его зам Стас Рубанков включился в работу с жаром, даже придумал название выставки: 'Любить? Ненавидеть?! Что ещё?!' - так озаглавлена книга Дедкова, изданная посмертно. Помог зять Виктора Яковлевича Володя Гладков - его фирма взяла на себя издание каталога... Были другие помощники, обо всех я просто не знаю.
От Игнатьева же исходила такая энергия, что люди впряглись не на шутку. Как потом напишет он в дневнике: 'Все научные сотрудницы, Рубанков, Голодницкий, Арямнова, Андреева, Садовский, рабочие - все творили из последних сил!'
Я не из последних, а напротив, легко, свободно, в радость. Игнатьев придавал особое значение каталогу выставки, в который мне предложил написать статью о творчестве Дедкова и статью вступительную в соавторстве с Илоной.
Мы с ней соглашались в том, что знаменитый исход интеллигенции из Костромы в 50-60-х годах не был добровольным, а также в том, что здесь в то время было редкостное созвездие личностей, которых сбивали с костромского горизонта по одному. Они, возможно, могли бы изменить ситуацию, если бы лучше стояли 'за други своя' ...
Конечно, столь непросвещённое мнение имело место потому что мы, 'девяностики' отличались от шестидесятников. Слова 'демократия, гласность и свобода', подаренные нам сверху, сделали своё дело... Они существовали в нашем сознании и обиходе, на них можно было уповать и ссылаться без страха за свою собственную, личную свободу. За них можно было даже бороться! Это было разрешено...
Однако я полагала, что мы живём среди отголосков 60-х годов, их прямых и косвенных результатов, а Илона говорила: 'Я не среди отголосков... Шестидесятники мне никто'. Статья в соавторстве не состоялась.
Возникшую проблему Игнатьев разрешил легко: значит, вступительных статей будет две. К слову, о нём, как о редакторе. Лучшего у меня не было за всю жизнь. Сначала Виктор Яковлевич объявил, что ограничений по объёму текста нет. Я накатала двенадцать машинописных страниц. Похвалил, но... финансовые условия изменились - в каталоге для этой статьи только три страницы. Я написала три. Он сказал, условия снова изменились, можно написать больше... Позже сообразила, что дело не в условиях, а в том, что Игнатьев заставил мой текст дышать, добиваясь нужного ему результата.
По замыслу Игнатьева каталог выставки должен был стать не в прямом смысле каталогом, а 'чем-то большим'. Хотя не обошлось без замены пары авторов, которым достались его оценки - случайно оба раза в моём присутствии. Требовательность и гнев за нерадивость или непонимание задачи уравновешивались лишь его врождённым аристократизмом.
Итак, каталог выставки открывался моей статьёй. Она требовала некоторого пафоса... Пафос был, и вполне искренний.
Заголовком статьи стали первые слова моего текста, на мой взгляд, лишённые родовых признаков заголовка как такового, но Игнатьев сказал: 'Зато это те слова, которыми уместно начать каталог'.
Их время противоречиво...
'До борьбы я никогда не дотягивал, надо было иметь другой характер, но слова 'противостояние', 'сопротивление' с прибавкой 'нравственное' я осмеливаюсь применить, чтобы как-то определить линию поведению свою и своих дорогих друзей, и товарищей, которых я узнал в Костроме... Всё было бы иначе, если бы мы вовремя освоили науку цинизма и услужения силе. Если бы мы всегда видели то, что нужно видеть именно сегодня, согласно последнему указу, приказу, постановлению...'
Игорь Дедков
Их время противоречиво. Оно включает в себя такие полярные по нравственному значению события, как реабилитация загубленных сталинским режимом людей и травля Твардовского, Пастернака; взлёт искусства и высылка из страны её лучших сынов... С одной стороны, освобождение творческого духа, с другой - давление регламентирующих сил. Люди, украсившие поколение, сумели сделать глубокий самостоятельный выбор перед лицом этих сил. Процветания и благополучия он не гарантировал. То и другое обеспечивала приспособляемость. Слава Богу, приспособляемость не общедоступна.
У сильных творческих личностей самосохранение и равновесие со средой развиты плохо. Зато способность отстаивать внутреннюю свободу, сохранять верность нравственным нормам, выработанным человечеством за его историю, развиты вполне.
Участники выставки 'Любить? Ненавидеть? Что ещё?!..', самоопределение таланта которых произошло в Костроме и оказало влияние на костромское творческое бытование, знали, чего стыдиться и с чем не смиряться. Они не были революционерами, но обладали силой делать своё дело в деформирующих человека обстоятельствах. Вписаться в 'лучезарную' картину помешал им багаж, которым они были одарены и обременены - совестью, знаниями, талантом, памятью. 'Если не помнишь ничего, не знаешь, знать не хочешь - до чего же свободно и легко жить; чья-то давняя ноша, пусть даже твоих отцов, твоего народа, - чужая ноша, даже след от её памяти чувствовать - зачем. С какой стати?' - с горькой иронией вопрошал Дедков.
Они были лишены способности забывать. Отчего бы непревзойдённому гобеленщику Евгению Радченко было создавать триптих 'Нерль', 'Нередицу', обступивших по бокам центральный гобелен '37-й год', где фигура узника поднимается к небу из колодца тюрьмы... Чисто технически Радченко лучше, чем кто-либо другой, мог сработать гобелены, запечатлевающие, утверждающие, прославляющие линию партии. На выставках его работы оттеснялись на второй план партийными 'открытками' с видами Красной площади, например. Осмысленные сюжеты, выношенные и выстраданные в душе, Радченко воплощал в потрясающие гобелены. Разумеется, в нерабочее время... Сегодня авторитет его в художнической среде неоспорим. Однако его долго не принимали в Союз художников, а до звания Заслуженный работник культуры он так пока и не дослужился. Очевидно, это и есть цена самостояния. Сам мастер высокой её не считает.
Виктор Бочков также манкировал тем, что требовала партия в период строительства и расцвета социализма. После того, как по совету органов из дома-музея Островского в Щелыкове его 'попросили', он вернулся в Кострому и в книге своей жизни воспел губернскую российскость с присущим ему безошибочным историческим чутьём, словно не замечая, какое время на дворе.
Причина исхода талантов из Костромы в 50-60-х и более поздних годах очевидна: жизнетворную провинцию съедала провинция-болото. Её давление, уклад, отношения, связи, иерархия заставили уехать из Костромы Н. Скатова, В. Цан-Кай-Си, В. Сапогова, А. Козлова, В. Муравьёва и других одарённых людей. А если нельзя было уехать? Каково жилось тем, кто не вписывался в правила игры провинциальной жизни? 'Если не могли убрать, вытолкнуть человека с костромского пространства - говорит организатор выставки шестидесятник Виктор Игнатьев, - применялся другой метод - замалчивание успехов. Непризнание достоинств. Десять лет ходил в кандидатах в члены Союза художников никто иной, как Николай Шувалов! Мальчишек, только начинающих свой творческий путь, принимали, а его - нет!..'
'Никакая власть несовместима с искусством... кроме власти самого искусства. Меня всегда удивляло: 'ты должен то', 'должен это', 'должен проводить линию партии в искусстве', - нелепо звучит'. Примерно так высказался Николай Шувалов на самоотчёте в Художественном фонде в 1954 году, где его, Алексея Козлова и Владимира Муравьёва обвинили в формализме. Спор вышел жарким. Владимир Пантелеймонович бросил кепку в лицо обвинителю и уехал в Москву. И Алексей Никифорович уехал. Один в Москве, другой в Пыщуге, они выполнили миссию местного искусства и получили широкое признание. А Николай Шувалов остался...
Слова Игоря Дедкова о том, что писать о провинции легко - жить в ней трудно, поясняют строки из его письма в Судиславль писателю Василию Травкину: 'О Костроме я жалею и вспоминаю часто. Но как вспомнишь, кто и что в писательской организации, и плохо становится на душе. В Костроме можно было жить дальше, лишь сведя до минимума контакты с 'братьями-писателями'. Это драма не отдельного человека, но общественной системы, отторгающей от себя того, кто мог бы её улучшить, очеловечить.
'Сопротивление надо уметь ценить', написал в эпилоге к своим двум книгам под одной обложкой 'Число и форма в живой природе' и 'Искусство архитектуры' Иосиф Шевелёв. Кто такой Шевелёв нам объяснили американцы, попросив у него разрешения назвать его академиком Нью-Йоркской Академии наук. Широкая общественность не ведала, что, начиная с 1964 года, столичный учёный мир признал в нём незаурядного учёного. Число золотого сечения, дихотомии, теологическая математика, векторное пространство не-Бытия вызвали интерес только после признания Шевелёва американцами уже в 90-х.
'Спи, кто может' назвал одну из своих статей о Костроме поэт-шестидесятник Владимир Леонович. 'Имена замечательных людей сами плывут в руки сонных земляков моих: берите, гордитесь, помните. Не обращайте внимания на чужую глупость, на мелкое тщеславие людей временных...'
Думается, время шестидесятников, стоявших на прочном фундаменте знаний и нравственности, простирается с 1953 года и длится по сей день. Мы живём среди его отголосков, прямых и косвенных результатов. В творческой растерянности и нравственной атрофии 90-х нам ещё узнавать и узнавать, что они делали, зачем и как. Нам ещё постигать дедковские просторы, шевелёвскую гармонию, муравьёвский протест против ложных форм реальности, козловскую стихию русского творчества, шуваловскую космическую философию. Нам ещё учиться любить свой город по книгам классика краеведения Бочкова, постигать радченковское время, которое он измеряет потерями, обретать духовную независимость Леоновича, присущую, впрочем, всем упомянутым и неупомянутым костромским шестидесятникам. Без духовной независимости творчество несостоятельно. Оно прямой результат внутренней свободы, которую даёт талант, и внешней, которую даёт общество. Об этом наш Художественный музей заговорил ещё в 1964 году. Нынешней выставкой разговор этот органично продолжается: каковы возможности честного и талантливого творца в условиях несвободы? Жизнь и творчество костромских шестидесятников очертило круг этих возможностей в определённую эпоху. Сужение этого круга ведёт к отмиранию личности. Прямой резон в наше время, делающее ставку на деньги, как высшую ценность, задуматься над этим. Хлопоты о деньгах и личном благополучии, заглушая голос разума и культуры, ведут к тому, что литература впадает в амбивалентность и пошлость, живопись - в реминисценцию и конъюнктуру, критика - в пустой комплиментарный звук, ничего не меняющий к лучшему. Шестидесятники показали, что жить достойно - трудно, но возможно. Даже в условия несвободы.
Через десятилетия вижу, я тоже сделала выбор между голой правдой и правдой, украшенной пафосом. Теперь переписала бы этот текст кардинально. Но сказать, что большинство лучших людей страны были прежде всего рабами регламентирующих сил, а потом уж кем-то ещё - этот вариант исключался хотя бы потому, что сама не осознавала этого чётко. Как не видела разницы в позициях, например, Дедкова и Шувалова - все они были для меня равными героями противостояния существующему режиму. Разницу между Дедковским сознательным выбором сдержанности в пользу семьи и дома (слов, которые он писал с большой буквы), и шуваловской безоглядностью я увидеть не могла, потому что о Шувалове ещё было неизвестно то, что откроется позже: специальная официальная версия, будто замёрз на пустыре лишь потому, что был сильно нетрезв - ложь. А Игнатьевская версия, будто оказался там сознательно, так как не хотел дальше жить без Татьяны Шуваловой - неправда. Романтичная, подтверждённая совпадением - смерть случилась именно в ночь на Татьянин день. Просто Игнатьев не мог представить их двоих по отдельности - они всегда были для него единым целым, и после ухода Татьяны в мир иной тоже.
Статью о критике Дедкова 'Один у костра' Виктор Яколвлевич принял безусловно и сразу. Закончив чтение, не похвалил - поздравил и спросил: 'Можно Вас обнять?'. Мы встали, раскинули руки навстречу друг другу и крепко обнялись. Нас переполняло счастье товарищества и общей удачи. Такие моменты незабываемы... и сердце во времена отчаяния и тьмы возвращается к ним, черпая из них силы.
А поначалу я сомневалась, что честь написать о наследии Игоря Александровича в каталог эпохальной выставки выпала мне безошибочно. Думала: кто-то другой может справиться лучше. Возможно, сын Дедкова Никита? Игнатьев сказал, кандидатура неподходящая: получится 'мой папа самых честных правил'. Тогда предложила автором Владимира Леоновича. 'Нет, поэтическая публицистика Леоновича не подходит - нужно что-то более академическое'. Разговор начался в присутствии Стаса Рубанкова, который тоже предложил автора статьи: свою жену, Галину Рубанкову. Игнатьев перебил его довольно бесцеремонно: 'Я не беру людей с улицы! Делать Каталог будут люди, способные творчески осмыслить результат труда и судьбы костромских шестидесятников'.
В общем, ушла я с той совещалки с чувством, что в короткий срок надо стать автором более высокого уровня, чем являюсь сейчас. Справиться с такой задачей едва ли возможно. Но она была осознана и поставлена - а это, как оказалось, половина дела.
Предстояло работать текст не журналистский, а литературоведческий. Если вступительная статья хотела, чтобы я просто обобщила известные сведения, получив их, в основном, от Игнатьева и передав своей сердечной морзянкой - то статью о творчестве Дедкова надо было буквально изобрести. С Леоновичем, конечно, советовалась - его участие отражено в статье парой абзацев. Но главным соавтором стал сам Игорь Александрович. Перечитывая его перед тем, как начать работать статью, воспринимала его мысли не только головой, но каждой клеткой своего существа.
Один у костра
Это только прочитав первую книгу Игоря Дедкова "Возвращение к себе" можно было подумать: ну вот, ещё один литературный критик появился. Хороший критик, толковый...
Хотя уже тогда, в конце семидесятых, можно было придать значение выбору критиком писателей и его оговорке: "Это не значит, что избранные мною писатели лучше других. Но я предпочёл именно этих".
Почему именно этих, станет понятно позже, когда части сольются и обнаружат целое: некий нравственный свод, гармоничный и строго ориентированный в деталях.
Для построения этого свода... или храма, - как хотите... потребовался ему материал особого качества:
Федор Абрамов с его "неочищенной правдой жизни", в которой душа уравнена с деятельной сущностью человека. Нигде, ни разу работа не воспринимается героями как обуза. В ней есть смысл - настолько большой, понятный и дорогой, что человек сообразуется только с ним, а не со своей слабостью или усталостью. Писателя волновали трудные варианты судеб, люди, на которых держится мир. В абрамовских романах не ездят на форумы и съезды, не разрезают ленточек и никогда не делают карьеры;
Дедкову нужен был Юрий Трифонов, с его романами, где жизнь взята "по вертикали" - дорога, ведущая вглубь истории. И опровержение людей, чей образ жизни основан на приспособлении и сделке, происходит в его романах от тех, кто наделен исторической памятью, связан с прошлым. Которое обязывает или просто напоминает, что возможны другие способы жить, думать, действовать;
Дедков выбрал и Валентина Распутина, движимого желанием сказать о необходимом, назревшем, чтобы оно вошло в сознание общества - гибелью Настёны или туманом над Матёрой и что-то сместило в нём, как это делала старая русская литература. Без "светоносного", по Адамовичу, миропонимания этого писателя, у которого драматическая обыденность жизни включалась в высокий строй чувств, поддерживающий человека, без веры - в человеке есть свет, и погасить его трудно - построение дедковского храма тоже было немыслимо;
Нужен был Григорий Бакланов с его утверждением: злу нельзя попустительствовать - оно распоясывается; несправедливость к одному человеку оборачивается бедой для всех - потому просмотреть её опасно. Бакланов, как и Дедков, знал: жизнь складывается по равнодействующей сил, её направление не фатально, оно зависит от усилий каждого. Главное, надо знать направление, в котором действовать. Из ЭТОГО знания образуется личность, а не увеличивается число статистов в истории;
Для построения нравственного свода Дедкову необходим был Василь Быков с его ношей памяти и ответственности. Как бы ни мешала она спокойна жить, но только пока верны ей, мы чего-то да стоим, и "лишь тогда, может быть, на самом строгом судилище, стыд не выест нам очи". Особо ценил Дедков Быкова за то, что момент правды в его творчестве - определяющий. Без неё мир рухнет;
Необходим был и Гавриил Троепольский, в "Записках" которого верховодит злая, весёлая и победительная насмешка, живёт праздничное ощущение вершащейся справедливости.
Как "рабочие камни" нравственного свода Дедкову нужны были и книги С. Залыгина, В. Астафьева, А. Адамовича, Д. Гранина, В. Семина, В Овечкина, К. Воробьева и других, чьи произведения есть воплощение совести и исторической памяти. Герои их обладали способностью к сопротивлению в самых тяжелых обстоятельствах.
Далеко не все книги деревенской и военной прозы поначалу встречались советской критикой как должно бы. Пытались принизить значение "окопной правды", подчёркивали приземлённость героев деревенской прозы - советский человек, мол, не таков. Но Игорь Дедков с самого начала понимал: рядом с хорошим писателем должен быть хороший критик. Он не позволял неправомерно сужать смысл общенациональной прозы как воплощения духовного, трудового, героического опыта, нравственного запаса поколений. Не допускал скороговорки о трагедии человека в годы войны. Безмерно дорогая, предельно конкретная правда о том, как доставалась народу победа, не могла быть понята на острие полководческих стрел военных карт. Для изучения стратегии войны существовали и другие источники.
Наша военная проза - святое дело, утверждал Дедков, потому что война в ней показана глазами простого человека.
Противопоставляя книгам высокой нравственной определённости то героев книг "московской школы" с их "обстриженными социальными связями", то фальшь и ложные идеалы "победоносной" прозы Проханова, то настаивая на том, что описания натуралистического и физиологического толка противопоказаны художественному произведению, Дедков выполнил огромную этическую задачу своей жизни. Он ведь и сам походил на героев книг любимых писателей. Взять хотя бы воробьёвского Сыромукова с его верой в силу этического жеста - как в зеркало мог глядеть в него Дедков, замечает друг Игоря Александровича Владимир Леонович.
Дедков уроднил себе и век ХIХ-й. А ХIХ-й век - это Европа, тогда же не было "железного занавеса"!
Уже в 70-х годах, по свидетельству Леоновича, ему понадобились книги по экзистенциальной философии. Мысль Дедкова обросла мощными и ветвистыми корнями. При его эстетической одарённости корни эти пошли бы на запад Возрожденья... К сожалению, этого не успело случиться. Игорю Дедкову в России надо было жить долго, а он дожил лишь до 60-ти. Что укоротило эту жизнь... разговор отдельный...
В перестроечные годы многое, за что он ратовал, осуществилось. Но, обладая гениальным пониманием ситуации, он раньше многих увидел, что "политическая ставка сделана не на лучшие, а на худшие качества человека", понял, что "у народа отнято лучшее из того, что было достигнуто. А худшее продолжает воспроизводиться в едва обновлённых, а то и наглых формах", видел, что теоретики тотальных шоковых реформ одинаково убеждены в праве "разрушать и строить заново, не очень-то церемонясь в обращении с материалом, увы, живым, и потому недостаточно прочным". В отличие от них Дедков был подлинным демократом и потому близко к сердцу принял злоключения бедного 'материала' - живых людей.
Что же касается реакции на собственно литературную критику, то она вполне выражена в его иронических словах: "У нас мало критики критикующей, а явись она - целый переполох - враг под стенами города! Запирают ворота, высыпают на стены, льют горячую смолу, рвут на груди рубахи". Забавно? Да, - читать. Но в жизни всё было не так забавно. Когда обижается на критику профессиональный артиллерист и по всем правилам баллистики палит из пушек прямой наводкой, то вместо ответственного секретаря "Нового мира", где критик состоит уже два года в членах редколлегии, он оказывается в другом месте и другом качестве.
Природа духовного и художнического мужества была знакома Дедкову не понаслышке. Игорь Александрович знал, что критика должна "договаривать" за писателя и добывать из "распахнутых недр" долговременные, необходимые обществу идеи. И не боялся потому поспорить с самим Солженицыным, доказывая, что в "Красном колесе" бешеная энергия тратится на "новое - взамен старому - упрощение жизни, истории человечества". Ведь в трагедии революции он продолжал видеть не один лишь мрак и кровь и... кто скажет, что он не прав?!..
И Солженицын, и Астафьев, и другие достойные люди реагировали на критику достойно...
Два "новомировских" критика из трёх - И. Виноградов и В. Лакшин отошли в своё время от критики как от дела безнадежного. Игорь Дедков остался у костра один. Он оказался крепче. И потому сумел написать то, "без чего нельзя получить полного представления о времени и о себе, о судьбах и путях российской интеллигенции", как сказал Н. Биккенин в послесловии последней книги Дедкова.
Вторит ему и В. Леонович в статье "Спи, кто может": "Всё, им написанное, написано для людей думающих и, по сути, есть дума о родине. Более того, если родина ещё думает, она думает словами и образами десятка людей, которым так не хватает Дедкова".
Вклад его в российскую культуру и общественную мысль бесценен. Благотворное облучение его творчеством непременно сместило бы мир нашей будничной бесчеловечности и бессовестных сделок в лучшую сторону. Но широким читателем Дедков пока не прочитан.
'Критика не умеет привлекать к себе широкую публику' - заметил как-то сам Игорь Александрович... Будем надеяться, что когда-то это случится, читателю станут известны дедковские просторы. Тогда все мы подобреем, поумнеем и посветлеем. Не говоря уж о том, что без глубоких, блестящих оценок Дедковым отечественной словесности второй половины ХХ века немыслим никакой разговор о ней и русской литературе в целом.
Глава третья. 'Гонимые и изгнанные вернулись в Кострому с триумфом'*
Об открытии живописного блока выставки (экспозиция работ Муравьёва, Козлова и Шувалова); о волшебном умении Игнатьева поднять зал к звёздам, о редакционной пыли и предстоящей мне работе
В преддверии выставки дни в музее стояли о пяти головах. Всего не опишешь, но мы прожили эти дни талантливо - так, как умел жить Виктор Игнатьев... В феврале 1998 года мы жили ощущением вернувшейся 'оттепели', которая вот-вот даст свои результаты.
Всем казалось, начата работа по реконструкции отечественных духовных ценностей, созданных шестидесятниками... Седой гений Иосиф Шевелёв сказал, что Художественный музей напоминает сейчас реанимационное отделение большой больницы. 'Случившийся в Костроме 60-х годов "парад планет" - явление, которое необходимо не просто вспомнить и осмыслить, а именно представить, преподнести и, отойдя в сторону, наблюдать за реакцией, как это и сделал Виктор Игнатьев с присущим ему изяществом', написала Илона.
А в редакции, куда пришла с анонсом об открытии выставки, всё оставалось по-прежнему. Смотрела на знакомую обстановку словно не месяц прошёл, а год, покрывший всё вокруг слоем пыли. Хотелось сморгнуть, чтобы 'изображение' стало яснее.
Газета 'Северная правда' приходит в почтовые ящики, когда наши подписчики на работе. Я просила дать небольшую корреспонденцию о выставке накануне, чтобы больше людей спланировало посещение, но дали её 6 февраля 1998 года, в день открытия. Даже если это доставило коллегам удовольствие, то на наплыве публики в музей вряд ли сказалось. Город ждал эпохальную выставку. Залы были полны - дальше некуда. И это тоже напоминало 60-е. Тогда костромичи валом валили, чтобы послушать, увидеть, узнать тех, кто сейчас 'вернулся в Кострому с триумфом': стояли в проходах, толпились в дверях и за ними...
Газета 'Северная правда' приходит в почтовые ящики, когда наши подписчики на работе, и читают её вечером, вернувшись домой. Я просила дать небольшую корреспонденцию о грядущей выставке накануне, чтобы больше людей спланировало посещение, но дали её 6 февраля 1998 года, в день открытия. Для чего мою рубрику 'анонс' заменили на 'выставки'. Ну что с ними поделаешь! Повлиять я не могла - ведь в очередном отпуске не в состоянии была сторожить действия редактората. Даже если это доставило им удовольствие, то на наплыв публики в музей вряд ли повлияло. Город ждал эту эпохальную выставку. Залы были полны - дальше некуда.
Фото А.Шикалова
'Северная правда',
ШЕСТИДЕСЯТНИКИ ВЧЕРА И СЕГОДНЯ
Сегодня в 15 часов в Художественном музее открывается выставка костромских шестидесятников 'Любить? Ненавидеть? Что ещё?!'.
Первый блок выставки - художественный. В экспозиции представлено творчество живописцев Николая Шувалова, Алексея Козлова и Владимира Муравьёва. Второй блок, который расскажет о жизни и творчестве литературного критика Игоря Дедкова, краеведа Виктора Бочкова и архитектора Иосифа Шевелёва, откроется в конце месяца.
Разговор о внутренней свободе, которую человеку даёт талант и свободе творчества, которую предоставляет ему общество, наш музей начал ещё в 1964 голу, когда состоялась первая ретроспективная выставка 14-ти репрессированных художников Костромы. Она показала, что существует не только отделение ассоциации художников (КОАХ), но целая плеяда живописцев, которые основывались на эстетических принципах искусства. Выставка была результатом преодоления условий, которые требовали соблюдения принципов соцреализма.
Следующей частью 'разговора' была выставка копий отреставрированных фресок - шедевров монументальной живописи Троицкого собора и храма Воскресения на Дебре, которая утвердила костромскую реставрационную школу.
Ещё одна нерядовая выставка была попыткой прорваться сквозь доктрину партийной идеологии: выставка молодых художников без жюри! Они сами выбирали свои работы для экспозиции. Увы, эта выставка была закрыта на третий день.
Нынешнюю выставку шестидесятников, стоящих на фундаменте знаний и нравственности, выработанных человечеством за его историю, рядовой тоже не назовёшь, а вот своевременной - несомненно. Напоминание о нравственных идеалах в мире рациональных и достаточно бесчеловечных 90-х годов как нельзя кстати.
Кто они, люди, которых уже при жизни назвали, канонизировали словом 'шестидесятники? Этот термин обязан своим появлением свободе в великих кавычках, чаще именуемой 'оттепелью', которая позволила дать ростки 'подземному росту души' шестидесятников.
Их время противоречиво. Оно включило в себя такие полярные события, как реабилитация загубленных сталинским режимом людей и травля Пастернака, Твардовского; взлёт искусства и высылка из страны её лучших сынов. С одной стороны - освобождение творческого духа, с другой - давление регламентирующих сил. Люди, украсившие поколение, сумели сделать выбор перед лицом этих сил.
Шестидесятники показали, что жить достойно в условиях несвободы трудно, но возможно.
В следующих номерах мы расскажем об открытии выставки и о творчестве художников более подробно.
В. Арямнова
Когда Игнатьев открывает выставку - любую, народ невольно 'втягивает животы' - безукоризненная речь и неподражаемо великолепный тон Игнатьева как бы приподнимает событие со всеми его участниками над землей, и все это отчётливо осознают. Нынче он был особенно торжествен... В Екатерининской гостиной горели свечи. А зал, полный людей и поднятый голосом Виктора Яковлевича на непостижимую высоту, парил и, кажется, не дышал...
Праздник таланта, льющийся с полотен живописцев, был подлинным, и это отражалось на лицах публики... 'Новая газета', 'Культура', 'Известия' и другие центральные СМИ написали о нём.
Экспозиции подготовлены с большим толком и вкусом... Ученики Н.П. Шлеина, последователя передвижников, подолгу выстаивают у работ трёх художников, шедших в искусстве непроторённым путём и некогда исчезнувших из Костромы не без их участия и уж с их согласия точно. Что они там себе думают, когда 'Гонимые и изгнанные вернулись в Кострому с триумфом'? Возможно, на склоне лет вдруг задумались о смысле творчества?..
Я видела, как на открытии второго блока выставки о творчестве Дедкова, Бочкова и Шевелёва писатель Базанков ходил от экспоната к экспонату и у него не было того обычно твёрдого, самоуверенного выражения лица - оно было откровенно несчастным.
Принесла в редакцию 'Северной правды' материал репортажного характера. Хотя эхо нерядового культурного события в Костроме отозвалось во многих городах, в газете области, где оно произошло, решили затолкать его под сукно. Было произнесено сакраментальное: 'не вошло'. Когда 'не вошло', есть причины. Пошла ещё раз - выяснять, какие. Людмила Кириллова сказала:
- У нас теперь трудно на первую и вторую страницы пробиться!
- Ставьте на дальние, я не против.
- Открытие было в пятницу, сегодня четверг следующей недели - смешно ставить.
- У вас сплошь и рядом события через неделю-две освещаются, так уж вы работаете.
- Ну... а это и не репортаж вовсе!
- И что? Нерепортажи у нас больше не публикуются?
- Ну и это не шедевр, вообще-то.
- А у нас отныне публикуются только шедевры? Или такие требования ко мне одной? Да и поспорить можно с тем, шедевр это или нет...
- Ты не работаешь, а занимаешься идеологической борьбой.
- Вот Постановление губернатора. В нём чёрным по белому: 'Придавая важное значение популяризации художеств костромского края...'... Вы готовы морды в кровь разбить, чтобы угодить губернатору, а не пробовали поинтересоваться, что происходит в Художественном музее и кто всё это организует, на каком уровне? Весь город на ушах стоит, в центральной прессе пишут о масштабном культурном событии, а вы отвергаете материал о нём.
Конечно, они всё понимали. Но не справились с собой. Потому что не работают, а воюют. Со мной и шестидесятниками - живыми и мёртвыми. Но всё же сообразили, что в данном случае сопротивление бессмысленно и как минимум странно. Более того, прочитав постановление губернатора, которым меня снабдил Игнатьев, даже разрешили опубликовать цикл статей о созвездии костромских шестидесятников. Моих статей!
Удалилась я с этим результатом безо всякого там торжества. Победил ведь циркуляр... Но главное, до того, как меня 'уйдут' из газеты, успею написать о каждом из людей, чьи жизни, творчество и судьбы вошли в мою, и стали 'порядком и лицом вещей'.
По сути, выставка была гимном их творчеству, их человеческой сути, а судьбы показывали - вопреки руководящей роли партии, её идеологии, запретам, создать свой значительный вклад в искусство и науку возможно. И это должно быть опубликовано в главной газете области. Пусть после смерти четырёх участников - но официальное признание, в котором им было отказано при жизни. 'Расставить флаги правильно', по образному выражению Илоны, я умела. Заботил лишь пресловутый газетный объём публикаций... По уму-то надо бы каждому участнику выставки дать в газете полосу. Но это уж из области мечтаний. Пришлось втискиваться в пресловутый газетный объём. Это больно.
_______
*так называлась статья о культурном событии в Костроме в газете 'Известия'