Арямнова Вера
Часть 4. Художники

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками Юристы. Круглосуточно
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Глава 1. Храните выписки из протоколов - документов эпохи! Глава 2. Времена не выбирают. Глава, которой могло не быть Глава 3.О роли личности в культуре не спорят Глава 4. Положу на рельсы тормозной башмак: поезд хочет ехать, а ему никак.Глава 5. Николай Шувалов. Творчество, жизнь и судьба Глава 6.История любви Глава 7. Хроника последнего вечера жизни Николая Шувалова Глава 8. Алексей Козлов: вопреки рептильному диктату.Глава 9. Владимир Муравьёв. Беспощадный философ с Остоженки
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ХУДОЖНИКИ
  
  Глава первая. Храните выписки из протоколов - документов эпохи!
  
  О легендарной троице костромских художников, их не менее легендарном творческом самоотчёте в Костромском отделении Художественного фонда, и - тадам! Протокол осуждения 'приверженцев антинародного искусства' во всей невменяемой красе
  
 
  После Второй мировой судьба свела в художественном училище прошедших войну, раненых на фронте Муравьёва и Козлова с более молодым Шуваловым, которому в июне 1941-го не исполнилось и тринадцати лет. Но отсутствие опыта, какой имели в своём багаже Алексей и Владимир, ничему не помешало. Отношения если и не тянули на мужскую дружбу вполне, то в отрезке времени, когда в Костроме они пребывали все трое, товарищами были несомненно близкими, а единомышленниками и соратниками однозначно. Позже все трое работали в портретном цехе Худфонда.
  'Мы собирались у Муравьёва, говорили об искусстве, о форме, анализировали старых мастеров, удивлялись их раскованности, смелости освещать там, где нужно по замыслу, а не по случайному естественному источнику света, их умению и цветом насыщать так же свободно, не связывая себя натурой, при том выражая большую правду её' - писал Шувалов.
  Мемуарные и дневниковые записи, блистательные рассказы, пьеса, стихи художника бережно хранились двадцать лет после его гибели вдовой Николая Васильевича Татьяной Мирошниковой. Мне выпало счастье оцифровать их и составить рукопись книги, назвав её 'Прямая речь' *. Приведу фрагменты записей Шувалова, касающиеся дружбы трёх великолепных художников и столкновения их в 1954 году с косной средой Союза художников того времени.
   'Чтобы остаться в худфонде, нужно сделать творческий самоотчёт, то есть, показать, кто мы, на что способны. Этот самоотчёт стоит назвать вехой в истории искусства Костромы. Ибо впервые бюрократическому искусству, служению казённым идеалам, пошлости и дегенеративному подражанию передвижникам был нанесён удар, удар по мышлению людей, которые не смели думать и решать задачи искусства по-своему. Многое забылось, но корни "инакомыслия" были пущены.
  
 В комнате худфонда с большой печью мы с вечера на ночь развешивали свои работы... Муравьёв - замечательные рисунки, большие, сделанные углем, живописные работы: автопортрет и другие; наконец, свои последние опыты: головы мужчины и женщины, Ромео и Джульетту с воспалёнными Врублевскими губами, отрешёнными глазами, склонённые головы демонов, пасторальные сцены в саду в духе Борисова-Мусатова. Показал и новый подход в смысле материала - на не загрунтованном картоне маслом.
  Козлов повесил гуашные пейзажи: массивы лесов и далей, "Русскую красавицу" - женщину с глубоким властным взглядом в русской шали. Всё тёмное, только лицо сияет и блещет из бездны насыщенного цвета. На грубом холсте лессировкой написал деревенских парней и девок с гармонью - замечательный по правдивости деревенской жизни холст.
  Я вывешивал, что было: ряд ученических постановок, небольшие этюды Москвы, Ленинграда, которые усердно писал когда-то, и голову индианки с мозаичным фоном. Её считал главной работой среди своих этюдов и первой значительной, как тогда думалось...'
  
   Фото. 1954 год. Герои разгромно-обличительного собрания в местном Художественном фонде
  
    
 Протоколу заседания правления Костромского союза художников совместно с правлением фонда, партбюро и комсомолом суждено было стать документом эпохи. Но 13 декабря 1954 года об этом ещё не знают. Выставка вольнонаёмной троицы в фонде стала причиной крупной разборки на заседании и в кулуарах. На повестке - вопрос об исключении из фонда и откуда только можно художников Шувалова, Муравьёва и Козлова в связи с творческим самоотчётом, показавшими 'формалистические убеждения не только в работах, но и в выступлениях'. Хорошо, что год на дворе стоял 1954-й, а не 37-й. А то тремя прекрасными художниками в мире стало бы меньше. Соответствующий опыт в Костроме имелся - имена репрессированных 14 художников и погубленных... Но сейчас мы можем вчитаться в протокол осуждения 'великой троицы'. Документ, характеризующий как эпоху, так и косность тех, кто подменял искусство служением навязанной идее... Стилистика, орфография и пунктуация протокола сохранены.  
  
 П Р О Т О К О Л номер 11  
 Заседания правления Костромского областного Союза советских художников совместно с правлением фонда, Пратбюро, М.К. и комсомольской организацией фонда.  
 От 13-го декабря 1954 года.  
 Присутствовали: Рябиков А.И., Назаров Н.Ф., Беляев В.И., Крылов И.А., секретарь партбюро Смирнов В.Е., член партбюро Хохрин В.П., председатель М.К. Шубин А.П., директор отделения фонда Кутилин А.Н., от комсомольской организации Сироткин В.Д.  
 ПОВЕСТКА ДНЯ:  
 1. Рассмотрение вопроса об исключении художников Шувалова Н.В., Муравьева В.П., Козлова А.Н. в связи с их творческим самоотчётом показавшим их формалистические убеждения не только в работах но и в своих выступлениях на самоотчёте.  
 По первому вопросу:  
 Зачитывается заявление Козлова А.Н., который заявляет о своих ошибочных убеждениях в искусстве и своих выступлениях на самоотчете. Тов. Козлов просит дать ему срок для того, чтобы доказать коллективу свою принадлежность к нему, а своё творчество перестроить в плане реализма. Тов. Козлову задаются вопросы, на которые он даёт исчерпывающие ответы.  
 Зачитывается заявление т. Муравьева В.П. Заявление витиевато, в нём он не отказывается прямо от своих формалистических убеждений, утверждает, что не так просто, и нельзя указывать сроки перестройки в плане реализма. На вопросы отвечает неохотно, называет их не имеющими отношения к "делу". На вопрос, почему он не хочет быть членом профсоюза - т. Муравьев отвечает: "хотя бы потому, чтоб доказать другим странам, что у нас можно и не быть членам профсоюза. В своих ответах на вопросы, как и в своём заявлении т. Муравьев по-существу сохраняет за собой возможность работать по-старому.  
  
  Показавший на самоотчёте наиболее реалистические работы Шувалов сообщил в своём слове, что эти работы его "пройденный этап", что он будет работать теперь в новом плане, родственном своим товарищам, зачеркнув этим своим выступлением все хорошее, сказанное вначале в его адрес. Его выступление носило наиболее реакционный характер, это он сказал, что партия лишает "свободы в творчестве" это ему неугодно изображать советских людей, как недостойных творчества. Но он сказал (что ещё хуже) что он не преподает ученикам в художественном училище "своих настоящих взглядов", а ведет занятия в "соответствии с программой".  
 Его теоретические взгляды являются антипартийными, идеалистическими, а так, как он является преподавателем 4-го курса художественного училища - то его личные убеждения художника представляют наибольшую опасность, воспитывая в учащихся дух формалистических взглядов. Будучи предупрежденным, что состоится заседание правления Союза по этому вопросу, он не счёл нужным явиться или письменно заявить о себе.  
 ПОСТАНОВИЛИ:  
 В связи с самоотчетом художников, вольнонаемного состава Отделения фонда т.т. Шувалова Н.В., Козлова А.Н., Муравьева В.П. показавших явно формалистические произведения (Козлов, Муравьев) и выступавшие в защиту их все самоотчитывающиеся, как приверженцы антинародного, формалистического искусства, продемонстрировав в своих выступлениях перед коллективом гнилость своих антинародных взглядов, докатившихся в своих убеждениях до того, что партия своими постановлениями по вопросам искусства лишает художника "свободы в творчестве", что советский человек не достоин занять место в их творчестве, что передвижники, классики русского реалистического искусства по их мнению не только не являются образцом для развития советского изобразительного искусства, а наоборот тормозят его, что оно является "пройденным этапом".  
 На самоотчете все трое вели себя нагло, вызывающе, беспардонно перебивая всех грубыми репликами, называя выступавших глупыми, ограниченными людьми.  
 В перерыве самоотчета Муравьев ударил (уточнение: не ударил, а бросил кепку в лицо - В.А.) выступавшего с критикой их произведений скульптора т. Демина демонстративно отказавшись перед собранием извинится.  
 Все трое, до конца самоотчета (проходившего в течении2-х дней и превратившегося по существу в дискуссию) так и остались при своих убеждениях не показав коллективу, что они способны пересмотреть себя.  
 Общественными поручениями все трое пренебрегают.  
 Художественный фонд при Союзе советских художников, имеет своей целью, и своим назначением воспитывать и выращивать пополнение молодых художников, которые своим творчеством должны помогать развитию творчества в коллективе. Все трое не являются собой этих надежд - что теряет смысл сохранять их в коллективе художников, как не способных содействовать и развитию творчества и участии в общественной деятельности организации.  
 Предложить директору отделения фонда т. КУТИЛИНУ А.Н. освободить от работы в Отделении фонда по получении выписки из протокола правления т.т. Муравьева В.П. и Шувалова Н.В. Правление Союза и фонда считает недопустимым чтобы Шувалов с его антипартийной антинародной идеологией мог быть оставлен преподавателем Художественного училища.  
 Копии решения Правления ССХ и фонда направить в художественное училище, в управление культуры и Отдел школ Министерства культуры РСФСР.  
 Запросить институт, где учился Шувалов о причинах его освобождения из института. Учитывая чистосердечное признание в своих ошибках, стремление исправиться и доказать коллективу принадлежность к нему, оставить т. Козлова до весенней выставки 1955 года. И вынести тов. Козлову А.Н. строгий выговор с предупреждением.  
  
  Правление ССХ и фонда Костромского областного Союза советских художников: А. Рябиков, Н. Назаров, Н. Крылов, М. Колесов, В. Беляев, В. Хохрин  
  
&  
  
   
 Снимки. Узнаваемые костромские персонажи. Н.В. Шувалов имел обыкновение делать такие зарисовки, сидя на разных собраниях, опустив голову к блокноту и лишь изредка поднимая взгляд на публику  
  
   
 Вот как описывает Николай Шувалов предысторию героев собрания и само собрание.  
 'В дипломе Алексея Козлова, вместо установленного "даётся право быть преподавателем рисования и черчения" стояло: "художник". По мнению комиссии - за непрофессиональную, слабо нарисованную дипломную работу, представляющую триптих "Снегурочка"** Да, звание "художник" в дипломных "корочках" давалось за неумение рисовать и писать. Может ли быть что-либо нелепее? Не дав ему права преподавать рисование и черчение, экзаменационная комиссия, сама того не ведая, попала в точку. Козлов действительно (хотя впоследствии и до того преподавал в школах на селе) был и есть художник, как говорят, милостью божьей. Он блестяще оправдывает звание, создавая работы, которые со временем войдут в историю нашего искусства.  
 После училища Алексей учительствовал у себя на родине, в Пыщуге, потом в деревне Сидоровское около Красного села. Был актёром, играл Бориса в "Грозе", бедствовал, как, впрочем, и в училище, когда ходил на уроки в подвязанных галошах. Но всё время он одержимо работал. Писал пейзажи родной деревни, узкие длинные панорамы холмов, лесов. Писал странников, пророков, и всё это необычно талантливо, непохоже на то, что делали многие.  
 Но вот приехал в Кострому, поступил в худфонд и трёт сухой кистью портреты Ленина - зарабатывает на хлеб. Мы занимаемся тем же. Заканчивая пиджак тридцатого Ленина, испачкав газовой сажей лицо, Козлов весело, отчаянно говорит о своей жизни, говорит насмешливо. Дурачась, встаёт в надменные позы пророка, вещает... Потом обращается к кому-нибудь: "Не корячится ли у тебя в кармане свободный рубль? Надо бы сходить пожевать".  
 Владимир Муравьёв учился блестяще. После трёх лет работы в Палкине также вернулся в Кострому и тоже, изготовив собственные трафареты, десятками трёт сухой кистью казённые портреты Молотова - с безукоризненным пиджаком, галстуком, с блеском пенсне, холеным лицом. Замкнутый и насмешливый, он твёрдой рукой, решительно, с большим проникновением рисует большие - в натуру - рисунки, пишет портреты, до предела насыщая их цветом (его рембрандтовский период). Художественное мышление, композиция обнаруживают влияние "Мира искусства", в частности, Врубеля, Борисова-Мусатова, тогда ещё плохо нам известных.  
 Я, недавно приехавший из Ленинграда, работая в училище и в фонде, близко сошёлся с ними. То, что они говорили и уже делали, было мне близко. Оба (по возрасту как мои старшие братья, погибшие на войне) больше знали, были опытнее, интереснее окружающих. Я ещё ничего не сделал, только мечтал, приготовлялся, привыкая к тому новому, что чувствовал в себе.  
 ...  
 Мы сели за торжественный стол, как именинники. Рядом ведущий - председатель фонда Н.Ф. Назаров и партсекретарь В.Е. Смирнов. Было много художников. Были ученики - сели на доски, положенные на табуреты. Всё стихло. Со вступительным словом выдвинулся Н.Ф. Назаров: "Мы сегодня рассматриваем творчество трёх молодых художников и должны объективно оценить их искания, опыты и высказать своё суждение".  
 Ещё до начала чувствовалось: атмосфера будет горячая. Художники недоуменно пожимали плечами, стоя перед работами Муравьёва и Козлова, мои же хвалили. Обсуждение приняло бурный характер. Помимо отдельных резких выступлений, с мест раздавались оскорбительные выкрики. "В Америку их!" - выкрикивал скульптор Дёмин.  
 - Нас не устраивает искусство Муравьёва и Козлова, оно нереалистично, налицо подражательство Врубелю, "Миру искусства", где кончается искусство. Их искусство зашло в тупик, - заявил Шубин, небольшой человек с выраженным партийным гонором.  
 Надменный Крылов с перстнем на пальце, всю жизнь игравший барина, развязно выступая, сказал, что нам это 'открытие', вытащенное из старых сундуков, не нужно. Дальше - больше. Страсти накалялись. Муравьёв во время перерыва подошёл к Дёмину и сшиб с его головы шапку...  
 По обычаю, даётся слово обсуждаемым. Муравьёв и Козлов говорить отказались. Я встал и сказал, что художники должны говорить по существу - о форме, цвете, содержании... А то, что было, не профессиональный разговор, а скорее, суд.  
 Впервые высказал и то, что думал: 'Вы придерживаетесь одной монопольной формы, а именно передвижничества, кстати, тоже вынутого из старых сундуков, но новое содержание не может существовать в старой форме. Также искусство не может быть руководимо партией, оно должно быть свободно в выборе формы и содержания. Художник только тогда художник, когда свободен. Вы хвалили меня за то, что я стою на реалистическом пути (исключая "Голову индианки"), но это ремесло, ученичество, которое должно перерасти в те непохожие направления, которое вы раскритиковали в творчестве Муравьёва и Козлова. Это работы художников, а не подражателей, коими являетесь вы'. Это вызвало небывалый шум. Стали кричать, что это бунт, Смирнов мимоходом кинул, что я не в своём уме. Самоотчёт, что бывает редко - да впервые случилось! - перенесли на другой день.  
 Снова вечер, приходим, видим: появился начальник управления культуры - полковник в отставке. Ну, вызвали помощь... Что дальше?  
 Начались резкие выкрики Назарова в адрес Муравьёва: у него в работах проказа - упадничество. Рябиков краснобайствовал. Где похвалит, где поругает. Говорил, что моё искусство реальное, правильное, но аргументации не было. Вышел Бузин, начал поднимать голос и палец, сказал, что Козлов не художник, его вещи антихудожественные. 'Суди, дружок, не выше сапога' - заметил ему с места Алексей.  
 - Передвижники нас устраивают, нам больше ничего не нужно, - заявил Шубин. Начальник от культуры высказался о работе "Голова индианки": нам этот кубизм не нужен, это формализм. И мне: как вы могли договориться до того, что отрицаете руководящую роль партии в искусстве?!  
 Муравьёв вновь отказался выступать. Козлов горячо взволновался, попытался объяснить своё искусство, назвав критиков не художниками, а людьми, которые попрятались за красные книжечки. Я повторил вчерашнее, добавив, что художники привыкли к однообразному мышлению, не хотят нового, отстаивают закосневшее болото.  
 После заседания правления нам было предложено написать объяснительные записки: "В противном случае будете уволены".  
 - Мы не потерпим формалистические убеждения. - говорили некоторые - Но люди вы молодые, может, одумаетесь.  
 Козлов написал "покаянную". Оставили его на испытательный срок, чтобы он делом доказал верность методу социалистического реализма. Муравьёв в пространном заявлении изложил свои мысли. Правление сочло, что он лишь объяснил своё искусство, но не отказывается от него. Я наотрез отказался писать какое-либо объяснение.  
   
 В итоге было сказано, что человеку с такими убеждениями, как у меня, нельзя доверять преподавание в училище. Назарова и Крылова направили с ревизией на мой курс.  
 Убедившись, что нет ничего крамольного, ученические рисунки чётки и продуманы, придрались к живописи: зачем де я не замечаю, что вместо жёлтого они пишут голубой. Я объяснил: это подготовительная подкладка. "Ну и ну, как-то странно", - сказал Крылов.  
 Потом был педсовет в присутствии какого-то начальника из горкома. Приглашены Назаров с Крыловым, чтобы доложить свои выводы. Крылов не пришёл. Назаров - насупленный, сосредоточенный, обвинял в том, что я "рассаживал" формализм, эстетизм, учил не реализму и т.п. Я с места крикнул: если он не прекратит нести ахинею, не отвечаю за себя. Встал и вышел. Взял на курсе несколько ученических работ 'живопись - постановка' и выставил полукругом сзади Назарова. Обращаясь к педсовету, спросил: "Вы видите формализм?" А Назарову: "Скажите ясно и определённо - где тут формализм?" Нечего было сказать. Он видел, работы реалистичны, интересны, чувствуется внимательное изучение натуры. Поднимаясь, сказал: "Я не могу разговаривать, когда мне грозят". И вышел. Крахом закончилась их первая ревизия...***  
   
 Муравьёв сделал триптих, повёз в Москву на республиканскую выставку. Там хорошо приняли и прислали в фонд на его имя творческую помощь в сумме пяти тысяч рублей (это было как гром для наших противников). Наше трио быстро обрастало спутниками: студентами училища, художниками из фонда. Как мотыльки, крутились около нас, частенько выпивали после зарплаты в ресторане, неумно спорили об искусстве. Назаров быстро сообразил, что с нами не стоит ссориться. Но я держал дистанцию...  
 Козлов каждое лето уезжал в деревню, где работал до поздней осени. Когда привозил работы, мы с Муравьёвым строго судили. Критиковали, и Алексей прислушался. Отходил от видового панорамного решения, всё более приближая предмет к глазам. Стали появляться его громадные грибы, бабочки... Помню одну вещь: берёза, земля и небо - больше ничего. Так живописно, и как-то мощно, монументально. Такая в ней мудрость и вечность... Стали появляться маленькие, изумительные по живописи этюды вечеров, изб, цветов. Вроде то же, что делают и наши, да совсем другой дух. Не этюдность в привычном смысле, а образ, крепкий, несмотря на размер...  
 А какой реализм делали в это время его блюстители? У нас в Костроме Назаров работал над картиной "Побег Сталина из Туруханской ссылки". Колесов - над вторым вариантом "Ленин в Шушенском". Козлов (однофамилец Алексея) делал картинку, на которой изображался мальчик, показывающий родителям на портрет Сталина. Картина называлась "Это Сталин". Вместе с Барановым он же писал парадный портрет Сталина. Один преподаватель училища писал портрет Берии... Крылов в репродукционной манере писал пейзажи и портреты. Назаров после 'Побега Сталина из Туруханской ссылки' - обывательскую картину в духе передвижников.  
   
 Думается, художественное мировоззрение самого Николая Шувалова начало формироваться в 1949 году, когда он стал студентом Московского института прикладного и декоративного искусства на факультете монументально-декоративной живописи. Вот что он пишет об этом времени:  
 'Каждый год Всесоюзные выставки, и на каждой кому-нибудь присуждалась Сталинская премия. Бригады художников писали громадные картины: то заседание Академии наук, то вручение ордена Ленина Москве, то ещё что-нибудь в этом роде, с громадным количеством фигур, похожих на манекены, со слащаво-ложным восторгом на лицах, с вдохновенно горящими глазами. И везде Сталин, Сталин, то собственной персоной, то на портрете (въезжал, например, в новую квартиру). Колхозники, почтальоны, несущие радостную весть о награждении Сталинской премией; Сталин на фоне пейзажа, символизирующего Родину - премия, Сталин в детстве за столом у керосиновой лампы, изучающий труды Маркса - премия... Эта макулатура репродуцировалась, о ней писала критика, распинались искусствоведы, шельмуя очередную опасность в том виде, в каком она им представлялась, того или другого художника, отклоняющегося от норм и догм так называемого социалистического реализма, превознося и ставя в пример вышеозначенные работы.  
  А в это время Врубель был под запретом, его томили в запасниках, как и "мирискуссников". Выставляли лишь передвижников, а им, должно быть, было стыдно за этот бессовестный разгул спекуляции, карьеризма под видом искусства.  
 Разумеется, в это время создавались и вещи, составившие со временем истинное лицо советского искусства. Такие художники, как Корин, Кончаловский, Лентулов, Сарьян, за некоторым исключением, создавали вещи вопреки художественной монополии, называемой методом соцреализма. Их шельмовали, их разбирала критика, им приписывались мнимые грехи в безыдейности, формализме, эстетстве, преклонении перед западной культурой.  
 Я далёк от того, чтобы писать историю искусства этого периода. Пишу то, что видел, бывая на многочисленных выставках - многое не попало в поле моего зрения, многого я не понимал, но сейчас понимаю яснее то, что видел. Читаю журнал "Искусство" за те годы и поражаюсь безграмотности и даже наглости, подлости писак, которые пытались защищать ремесленное, советское искусство от таких, как Сарьян, Кончаловский, Фальк, С. Герасимов, хоть те и не думали ни на кого нападать. Им просто, думаю, было тошно от всего этого, и единственной радостью было ещё глубже уйти в своё, невыдуманное, искреннее, далёкое от всякой спекуляции искусство'.  
  
 _________  
 * В рукопись книги 'Прямая речь' вошли произведения Николая Шувалова, в полной мере передающие дух времени, наступившего после оттепели. Подробней об открытии литературного наследства художника - в дальнейшем повествовании  
 ** В 20-х годах ХХI века дочь Козлова М. А. в своём выступлении назвала дипломной работой отца триптих 'Иван Сусанин'. Гадать, почему это расходится с шуваловской записью, дело неблагодарное, ограничусь одной версией: Козлов переписал свою дипломную работу, Шувалов об этом мог и не знать  
 ***Из статьи искусствоведа М. Чувиной 'Особенности организации учебного процесса в костромском художественном училище (1944-1960гг.': Талантливый художник Н.В. Шувалов начал работать в училище в 1954 г. после учёбы в ВУЗах Москвы и Петербурга. Он увлекал студентов своим творческим подходом, на занятиях звучала музыка, предлагались необычные задания. Находясь в постоянном поиске новых живописных приёмов, Шувалов 'советовал ученикам делать 'цветные локальные подкладки', разрешал более свободно компоновать фигуру и портрет, например, 'мог срезать половину лба'. Преследуя положительные цели: 'научиться компоновать холст, выражать мысль' [книга Н. Шувалова 'Прямая речь', 2008, с. 18], Шувалов, тем не менее, выходил за рамки чисто учебных задач. Такие эксперименты не приветствовались, на него стали оказывать давление, и около 1957-1958 гг. он вынужден был уйти из училища.  
  
  
  Глава четвёртая. Времена не выбирают...  
  
  О художниках, погубленных в 30-е годы... Глава, которой могло не быть. Начиная писать о созвездии костромских шестидесятников и культуре памяти их современников, не планировала углубляться в более ранние пласты времени. Однако Текст, как живая сущность, обнаружил собственную волю и нырнул в гомерический ужас того времени...  
  
   
 '...стиль социалистического реализма в искусстве, о котором неоднократно указывалось в решениях партии и правительства, не может быть единственным и исчерпывающим. Эта рекомендация ограничивает творчество художников...' - слова расстрелянного костромского художника Бориса Царнаха из протокола допроса от 4 апреля 1938 года по смыслу те же, что в декабре 1954-го на разгромном собрании в Худфонде говорил 27-летний Шувалов: '...искусство не может быть руководимо партией, оно должно быть свободно в выборе формы и содержания. Художник только тогда художник, когда свободен'. Оба, каждый в своё время, одинаково понимали: искусство перестаёт быть искусством, а художник - художником, если работает по указке идеологов на потребу существующего режима.  
  
  Н. Шувалов. Чиновники на выставке  
  Рис. Н. Шувалова  
  
   
  
   
 Борис Николаевич был наиболее известным из казнённых. Именно по его инициативе в 1924 году (чаще пишут в 1932-м, не учитывая первую попытку в 1924-м) в Костроме возникло творческое объединение "Нео-Аргус". Сохранившийся автопортрет и ещё несколько картин кисти Царнаха говорят о высоком профессиональном уровне.  
 К сожалению, сохранилось совсем немного работ казнённых - их уничтожили, как и самих живописцев...  
 Борис участвовал в городских и региональных художественных выставках с 1917 года. Большинство его работ созданы в жанрах портрет и пейзаж в стиле импрессионизма, экспрессионизма, социалистического реализма. Отмечали близость его к модерну и русскому футуризму. Такая широта объяснялась не только высоким ай-кью. В отличие от многих костромских художников с 1914 по 1916 год он обучался не единственно в Костромской художественной школе Н. П. Шлейна, твёрдого сторонника реализма, ярого противника каких-либо отклонений от него, но и в мастерских костромского художника А. П. Токарева. В 1924-м обучался у Л.В. Туржанского и П.И. Келина.  
  
  Борис Царнах. Автопортрет, 1931 г. Одна из немногих сохранившихся картин Бориса Царнаха 'На прогулке', 1919 г. Картон, масло.  
   
 Но в Советском государстве к середине 1930-х годов свободное, то бишь 'революционное искусство' перестало вписываться в единство госсистемы. Был взят курс на возврат к традициям реализма - развернулась многолетняя борьба против таланта, индивидуальности и фантазии. Система не нуждалась ни в художественности, ни в правде. Ей требовалось убедить наименее просвещённую массу голодных и раздетых тружеников в том, что жизнь в стране - вечный праздник труда и счастья, который торжествует над происками тайных и явных врагов. Она как бы поставила своей целью изменить нормальное зрение людей, различающих белое и чёрное. Задача, казалось бы, невыполнимая, но в распоряжении системы были сильнейшие средства, а иные 'творцы' оказались пластилином, твердевшим только когда надо было осудить коллег по цеху, не умеющих или не желающих деградировать по указке партийных идеологов.  
  
  'Нерехтская фабрика', 1936 г. Картина, написанная кем-то из костромских художников. Эта мертвечина не пародия на метод соцреализма. Таким, видимо, в идеале должно быть советское искусство живописи для 'неиспорченного вкуса' тружеников СССР. Или таким: картина Н.П. Шлейна 'Физзарядка бойцов Красной Армии'. Вообще-то Николай Павлович художником был хорошим, просто он точно знал, когда, как и что нужно изображать, чтобы не навредить себе  
  
   
 В январе 1936 года Сталин отметил опасность 'чуждого народу формализма в искусстве'. 28 января 'Правда' напечатала статью 'Сумбур вместо музыки' против композитора Дмитрия Шостаковича: его музыка 'кря?кает, ухает, пыхтит, задыхается', 'отрывки мелодии исчезают в грохоте, скрежете, визге', 'это левацкий сумбур вместо естественной, человеческой музыки'.  
 В феврале появились статьи, осуждающие формализм в балете и архитектуре: 'Балетная фальшь', 'Какофония в архитектуре'. Главная газета страны осуждала 'левацкое искусство' за отход от реализма, непонятность для народа. Вся печать подхватила критику.  
 А 1 марта в подвале третьей полосы 'Правды' появилась анонимная статья 'О художниках-пачкунах'. По словам искусствоведа Эллы Ганкиной 'её написал известный в журналистской среде заплечных дел мастер Давид Заславский, которому покровительствовал сам Сталин'. Это был манифест, исходный пункт которого в том, что творчество художника не является его личным делом, а подчиняется долгу перед обществом. Такая максима легко нашла сторонников в советском обществе; не суть, искренних или видящих в этом свою выгоду, но точно не склонных к полумерам в искоренении несогласных с нею.  
 За короткий срок в стране было репрессировано 559 художников* - такова цена установки единомыслия в том, каким отныне должно быть советское изобразительное искусство. Появилась возможность провозгласить метод социалистического реализма наконец-то найденной художественной истиной и сокрушить всех несогласных с нею.  
 До Ярославля и Костромы волна сталинских репрессий докатилась в 1937-м. Надо напомнить, что с 1936 по 1944 годы Кострома входила в Ярославскую область, и поэтому её организация Союза художников была филиалом Ярославской.  
 Окажись у руководства другие люди, возможно, вполне возможно! судьба художников не была бы столь трагичной. Всё, что произошло, связано с заведующим отделом Управления культуры в Ярославле В.И. Гапошкиным. Он ещё в 1934-м провозгласил, что 'социалистическому реализму присуща борьба, и главный первоочередной удар нужно наносить по формализму'.  
 После сигнала из главной газеты страны наносить удары уже ничто не мешало. Меры по 'оздоровлению' организации начались. Перво-наперво взялись за руководителей Союза художников Кодака и товарищества 'Художник' Евдокимова. На заседании правления в апреле разбирался вопрос о выпуске товариществом под руководством Евдокимова 'совершенно недоброкачественных, искажённых, вредительских портретов вождей'. Партийный секретарь Потехин заявил: 'Надо ставить вопрос политически. Товарищ Евдокимов неоднократно получал предупреждения о плохом качестве продукции.  
 Авторитет организации скомпрометирован за пределами области, заказчики характеризуют её как брак'. Казалось бы, ну брак и брак - бывает в любом производстве. Принять к сведению, влепить выговор... Но производственные дела получили политическое толкование незамедлительно. Обоих исключили из Союза художников, отстранили от должностей; Гапошкин мог бы удовлетворился таким наказанием, но нет - написал ещё донос в областную прокуратуру, и тех арестовали... Угадайте, кто занял их должности, когда сами они оказались в застенках НКВД? Во главе Ярославской организации СХ ставят Гапошкина, а председателем товарищества - Потехина. Оба тут же начинают активно выявлять врагов народа - формалистов.  
 Так началось дело художников - сначала в Ярославле, а потом и в Костроме.  
 На выездном заседании правления в апреле сняли секретаря костромского филиала Союза художников Гарнышева (в конце марта на общей конференции он 'положительно охарактеризовал дела в Костромской организации и скрыл недостатки'). Многие пытались его защищать, но он счёл за лучшее поддержать обличителей, уйти с должности безропотно и добровольно. Мол, отношения с художниками плохие, много дрязг, не в силах я спаять коллектив. Видимо, за покладистость его оставили в покое. А взялись за Александра Балакирева, который с 20-х годов был в некоторой оппозиции костромскому мэтру традиционного искусства Николаю Павловичу Шлейну.  
 Закрытую вставку работ Балакирева с последующим обсуждением Гапошкин организовал в июне не с лучшими намерениями... На обсуждении большинство говорило, что живописец он хороший, но 'в тематике работ нет ничего советского, нашего'. Вывод - сознательное проведение враждебной идеологии.  
 Поставили вопрос о его пребывании 'в рядах СХ'.  
 Но попасть под обкомовскую кувалду в то время мог и верноподданный: Гапошкину самому партийное руководство предъявило устроенную им выставку работ Балакирева как пропаганду формализма! Надеясь отвести от себя обвинение, тот завертелся с удвоенной силой: собрал актив художников, где призвал беспощадно бороться с политически чуждыми контрреволюционными элементами, в частности, с Балакиревым, которого Шлейн поначалу высокомерно характеризует как хулигана, о котором, по его мнению, слишком много говорят...  
 Если до этих пор художники довольно пассивно воспринимали происходящее, то новые инициативы Гапошкина не пропали втуне: появились энтузиасты и спецы публичных изобличений. Новоиспечённый руководитель ярославского Союза художников пишет докладную в Обком. 'Мы многих заставили активнее понимать свои задачи советских художников, - докладывает начальству Гапошкин. - Уже выделилась группа, которая решительно стала против Балакирева, Царнаха и др. Это Шлейн, Сизов, Сакс и другие. Раньше никакой критики Балакирева не допускали, нам характеризовали его просто чудаком'.  
 Да, на общем собрании 26 июня 1937 года Александр Петрович из 'чудака' и 'хулигана' превратился в руководителя группы, куда якобы входили пособники врагов народа председатель костромского товарищества 'Художник' Константин Плотников и недавно избранный секретарь костромского филиала СХ Борис Царнах.  
 Их оправдания запротоколированы.  
 Балакирев: 'Может быть, работы мои были несозвучны времени. Я оторвался от действительности, но чтобы сделал это умышленно - неверно. Я политически неграмотен и не проводил в своём искусстве политическую линию'.  
 Плотников: 'О работах Балакирева положительно отзывались в Ярославле и Москве. Заслуженный деятель искусств Герасимов дал хороший отзыв. Группы нет и быть не могло, мы все работаем по-разному'.  
 Царнах: 'Никакой группировки не было. В наших работах нет ничего общего. Здесь можно говорить о личных симпатиях и только... Относительно выпадов против Шлейна - не помню. Наоборот, как к художнику относился к нему с большой симпатией'.  
 Но К. Сакс, А. Рябиков, И. Дубов и другие возражали, наседали, высказывая личные обиды. Дубов: 'У нас налицо две группы. Одна во главе с Шлеиным, другая с Балакиревым. Когда жюри приняло мои работы на выставку, Балакирев с Макаровым их не пропустили'. Саксу, по его мнению, недоплатили за работу, у Рябикова картину на выставку не взяли. Подпевая Гапошкину, эти люди требовали 'вычистить' из организации 'двух-трёх человек'. Константин Сакс и не подозревал, что через месяц его самого арестуют как участника антисоветской троцкистской контрреволюционной организации.  
 Разумеется, организации с участием в каких-то вымышленных злодейских акциях, не было. Художники в Костроме, как и везде, группировались, но по принципам творческих различий. Участники художественного объединения 'Нео-Аргус' Б. Царнах К. Плотников, А. Балакирев, С. Макаров, Б. Кутуков и другие реализм понимали не как протокольное изображение жизни, а как творческое, глубоко личностное её переосмысление. На их вернисажах не было тематических картин с политическим смыслом, главное место занимали портреты, пейзажи и натюрморты. В живописи они ценили эмоциональное чувство, красоту и очарование, утверждали многообразие поисков художественной формы.  
 Николай Шлейн возглавлял КОАХРР, куда входили К. Сакс, В. Скрицкий, М. Пухов, А. Кутилин, И. Дубов, Н. Алёхин... В отличие от 'Нео-Аргуса' на их выставках главенствовали сюжетные полотна вроде 'Расстрел костромских рабочих на Михинском сквере' В. Скрицкого, 'Комсомольцы' Н. Алёхина, 'Костромские плотники' М. Корчажинского, портреты кисти Шлейна: А. Луначарского, Л. Б. *, поэта Демьяна Бедного. В Декларации КОАХРР говорилось: 'Наш гражданский долг перед человечеством запечатлеть величайший момент истории в его революционном развитии'. Те и другие, живя в одном городе пусть недружно, всё же не ссорились постоянно. Вот, например, фотография, на которой запечатлён Николай Павлович Шлейн с художниками из 'Нео-Аргуса'. Очевидно, что до наступившего в 37-м безумия, несмотря на творческие разногласия, никто никого не собирался убивать за недостаточно талантливые картины.  
  
   
  снимок Н.П. Шлейн на переднем плане, полулёжа  
  
   
 Однако подведут под арест и расстреляют девятерых человек. Среди них окажутся как сторонники, так и противники Шлейна:  
   
 Балакирев Александр Петрович, 1889. Состоял в товариществе 'Художник'. Арестован 1.9.1937. Расстрелян 6.8.1937. Реабилитирован 26.2.1960.  
 Сакс Константин Владимирович, 1898. Состоял в товариществе 'Художник'. Арестован 13.9.1937. Расстрелян 30.12.1937. Реабилитирован 18.6.1964.  
 Баженов Михаил Васильевич, 1876. Преподаватель художественной школы. Арестован 6.11.1937. Расстрелян 18.3.1938. Реабилитирован 18.4.1964.  
 Лихачев Александр Александрович, 1893. Преподаватель текстильного рабфака. Состоял в Костромском СХ. Арестован 15.11.1937. Расстрелян 18.3.1938. Реабилитирован 18.4.1964.  
 Плотников Константин Иванович, 1892. Состоял в товариществе 'Художник'. Арестован 16.12.1937. Приговор: 8 лет лишения свободы. Умер в лагере в 1942 году. Реабилитирован 18.4.1964.  
 Макаров Сергей Иванович, 1888. Художник-оформитель товарищества 'Художник'. Арестован 11.6.1938. Расстрелян 3.10.1938 у д. Селифонтово. Реабилитирован 11.6.1964.  
 Соболев Николай Александрович, 1896. Преподаватель текстильного рабфака. Состоял в Костромском СХ. Арестован 15.11.1937. Расстрелян 11.3.1938. Реабилитирован 27.6.1991.  
 Трегубов Геннадий Николаевич, 1873. Состоял в товариществе 'Художник'. Арестован 31.8.1938. Расстрелян 3.10.1938 в лесу у д.Селифонтово. 11.6.1964 реабилитирован.  
 Царнах Борис Николаевич, 1894. Состоял в товариществе 'Художник' и СХ. Арестован 17.11.1937. Расстрелян 3.10.1938 в лесу у д. Селифонтово. Реабилитирован 11.6.1964.  
  
 Им предъявили организацию террористических актов против руководителей партии и правительства - в случае приезда тех в Кострому (!) и прочий параноический бред вроде подрывной деятельности в товариществе 'Художник' и массового выпуска антисоветской художественной продукции. В действительности дело ограничивалось недовольными высказываниями отдельных людей о советском строе в узком кругу, да недостаточной добросовестностью, а быть может, недостаточным профессионализмом в выполнении заказных работ. Но кроме истребительной функции НКВД существовало ещё рвение чиновников от культуры и сведение счётов внутрицехового 'братства'.  
   
  Пока арестованные 'гостили' в застенках НКВД, где признательные показания выбивали вместе с зубами и угрозами привлечь к дознанию родственников (классика жанра), следователь Федотов создал экспертную комиссию в составе Н.П. Шлейна, руководителя Костромской художественной школы, Д.М. Сизова, председателя товарищества 'Художник' и А.И. Рябикова - того самого художника, который отметится и в 1954-м, подписывая протокол об осуждении творческих исканий Шувалова, Муравьёва, Козлова и лишения их работы. Жил Алексей Иванович долго и лишь в 2015 году с почётом отправился на тот свет. Как был встречен там, неизвестно.  
  
  Фото. В этом здании с подвалом располагалось в Костроме НКВД**  
  
   
 Задачей комиссии было дать экспертную оценку портретам Сталина, Ленина, Ворошилова, Андреева и картины "Караваевский колхоз", авторами которых были арестованные Сакс, Трегубов, Баженов и Макаров. Комиссия оказалась расторопной - Акт с заключением был представлен в НКВД на следующий день.  
 Одни в Костроме говорили: если бы экспертная комиссия замолвила словечко о творчестве арестованных товарищей, возможно, до расстрела дело бы не дошло. Другие считали, что оказавшиеся в застенках НКВД уже всё равно что мертвецы, а члены комиссии, заступившись за них, возможно, навлекли бы беду и на себя. Третьи говорили, что Шлейну попросту представилась возможность избавиться от своих оппонентов, и он ею воспользовался, не раздумывая. В печёнках, мол, сидели у него эти Балакирев и Царнах со своими собраньями единомышленников при свете свечей, звуках скрипки и разговорами о свободе творчества.  
 Так или иначе, тройка экспертов подтвердила, что художники 'изготовляли художественную продукцию в антисоветском духе' - именно такая формулировка легла в основу приговора о высшей мере наказания. Думается, при опыте преподавания и авторитете в этой области Н.П. Шлейна можно было убедительно, со знанием дела доказать, что картины выполнены малохудожественно без умысла... Где-то недостаток таланта, где-то - профессионализма. Но в Акте, подписанном всеми членами комиссии, лишь подтверждение предъявленных художникам обвинений. Как и в протоколе допроса от 28.10.1937г. Д.Н. Сизова - свидетеля обвинения: 'Художники Сакс и Трегубов свою антисоветскую деятельность направляли по линии извращения и опошления в портретах руководителей ВКП (б) и Советского правительства'.  
 Выдержки из самого Акта экспертизы:  
 'Портрет товарища Сталина художником Сакс исполнен антихудожественно, а именно: неправильный подбор цвета лица, что даёт впечатление кровоподтёков и вид пролома на левом виске лица. Материалы (краски и полотно), использованы плохого качества'.  
 'Портреты Ворошилова в 3-х экземплярах художником Макаровым исполнены антихудожественно, а именно извращение в сходности рисунка и натуры. Им же написана картина 'Совхоз Караваево' для областной выставки. Извращение действительности в фигурах коров, в фигуре доярки: разные руки, нездоровый намёк на ноги и скверно написано лицо'.  
 ...Вот бы взглянуть на этот 'нездоровый намёк' на ноги.  
 'Портрет товарища Ленина и портрет товарища Сталина художником Баженовым исполнены антихудожественно. В первом портрете Ленина грубая непропорциональность головы к туловищу, несоответствие формы губ и цвет бороды. Во втором портрете Ленина широко расставлены глаза, неправильна форма носа, перекошены губы, неверный цвет бороды. Портрет Сталина имеет извращение в форме головы, неестественный лоб (мал), затылок, неестественно выраженный подбородок и скверно исполнена грудь. В чём и составлен настоящий акт 2 апреля 1937 года. Комиссия: Н. Шлейн, Д. Сизов, А. Рябиков.  
  
  Художников обвинили и в антисоветской пропаганде: 'Собирались на квартире Царнаха и вели антисоветские разговоры'. Из материалов следственных дел узнаём, что Борис Царнах говорил, что при советской власти художники лишены возможности нормально работать - всякая инициатива подавляется, а при буржуазном свободно можно было не только работать, но и высказываться. Что положение интеллигенции, особенно художников, в материальном и правовом отношении попирается, при ином государственном строе художники были бы свободны в своём творческом развитии и материально жили бы вполне обеспечено...  
 Царнаху и его товарищам в силу сложившегося в Костроме расклада сил (о нём речь ниже) найти заработок было трудно - заказы распределялись меж верноподданными художниками. Если кому-то удавалось устроиться учителем рисования - тот уже считался обеспеченным. Как тут не роптать?..  
  
 снимки:  
 Книга памяти, изданная в 2007-м  
 Лес у деревни Селифонтово Ярославской области  
  
   
  Массовое захоронение в лесу у деревни Селифонтово в конце 1980-х годов обнаружили школьники. После раскопок в Заключении комиссии по захоронению сказано: решениями выездной сессии Военной коллегии Верховного Суда СССР в этом лесном массиве погребены 187 человек разных профессий, расстрелянных с 3 по 6 октября 1938 года. В их числе костромские художники Сергей Макаров, Геннадий Трегубов и Борис Царнах - все трое 3 октября. Художников убили не только физически - из музейного собрания изъяли все их произведения. Уцелело совсем немного работ.  
 В литературном наследии Шувалова костромские живописцы, ошельмованные и расстрелянные в 1936-38 годах, не упоминаются. А ведь это произошло менее чем за полтора десятка лет до знаменитого собрания в Худфонде, когда за самостоятельный взгляд на то чем нужно руководствоваться в собственном творчестве в застенки уже не тащили и не расстреливали, но всё ещё пытались как-то наказать.  
 После смерти главного палача страны смягчилось государство, но не художники. Они по-прежнему готовы подписать любой документ с любой карой для мыслящих самостоятельно коллег. Подтверждает это подпись того же Алексея Рябикова как под актом художественной экспертизы в 30-х годах, так и под протоколом осуждения в 1954 году Шувалова, Муравьёва, Козлова... Н.П. Шлейна в это время уже два года нет в живых. А многие уцелевшие очевидцы или участники тех событий дышат рядом... Однако тайны недалёкого прошлого хранятся крепко и органами, и причастными к преступлению художниками. Родственникам убитых тоже безопасней не возмущаться и не говорить о своих пропавших близких... Думается, в 1954-м Николай Шувалов ничего не знает о трагедии 1936-38 годов, иначе в записках о ходе собрания в Худфонде параллель им была бы проведена...  
 Первым в Костроме заговорил о репрессированных художниках Виктор Игнатьев в 1964 году языком музейщика: организовал выставку уцелевших работ убиенных. Сначала искусствовед задался вопросом: до революции существовало объединение художников 'Аргус', после - 'Нео-Аргус', художественные поиски их участников не ограничивались руслом передвижничества. Почему же в 60-х годах костромская художественная жизнь начинается и кончается школой Шлеина, который в своей преподавательской деятельности придерживался передвижнического направления? Где представители других художественных течений? Куда пропали?..  
 По сведениям Виктора Яковлевича, число репрессированных художников было 14. Может, он включал в расстрельный список кого-то из ярославских? Уже не спросишь...  
  
   
 Страшная история об аресте и гибели ярославских и костромских живописцев по отмашке сверху обеспечена в том числе и гаденькими мотивами обвинителей на местах. Она описана в 'Книге памяти о репрессированных в Костромской области', которая издана лишь через 70 лет после событий и то незначительным тиражом, без признаков участия литредактора, художника - как говорится, на одном энтузиазме историков, краеведов, искусствоведов.  
 Остаётся добавить, что из судебных дел следовало: костромская троцкистская террористическая организация художников является филиалом ярославской. Как известно из других источников, на этом следствие не останавливалось. 'Копали' под председателя Всесоюзного товарищества 'Художник' Ювеналия Славинского. В общем, истребление людей шло по обычной схеме тех лет, в изобретении которой, без сомнения, участвовал сам дьявол.  
  
 ________  
 *пока неокончательное число с сайта 'Бессмертный барак' nbsp;
  
  ** Штрих к фотографии здания НКВД. Из дневника. 31 марта 1999 г. У 'Северной правды' теперь новый шеф от администрации - С. Галицкий. Допрежь заведовал сельским хозяйством, а теперь будет курировать СМИ. Какая разница, чем управлять? Оне ведь все многостаночники, наши управленцы. По причине его визита в редакцию меня не отпустили на мероприятие, на котором быть следовало непременно. Собрались в кабинете редактора. Галицкий вникает в дело: вопросы - ответы. Его 'дожимали' с переездом редакции из Пантусово в центр Костромы. Поначалу он убеждал, что невозможно - там нужен серьёзный ремонт. А коллеги: мы и без ремонта туда въедем! Потом вроде как сдался. Заулыбавшись, спросил: - А вы знаете про подвал этого дома? Там ведь таинственный подвал есть. В 30-х годах туда прямо с улицы чёрный воронок людей завозил. Потом все документы сожгли, а подвал засыпали. Кто-то из коллег, весело, с огоньком: - А мы там пивбар откроем! Галицкий: Вот и Рубцов просит: отдай мне подвал!.. И ещё несколько реплик в таком же духе - всё с улыбочками, со смехом... Встать, спросить: вы что тут, совсем о*уели?! меня не хватило. Не догадалась просто, ошеломлена была этим тоном. Почему так разнузданно-весело была воспринята эта информация? Я долго думала, пока не явился ответ: потому что ИМ, всем присутствовавшим на тот час в кабинете, ничего не грозит - ни при каком режиме. Прогнутся, выгнутся, перевернутся - будут соответствовать любому. Это других повезут в подвал, не их... Хотя бы вид сделали! Но они этого не стыдятся... Глава третья. О роли личности в культуре не спорят  
  
  О том, что мы знаем и чего не знаем об Н.П. Шлейне*. О том, как в Костроме чтут и хранят, и о чём бы хотелось спросить Николая Павловича  
  
 Получилось у Николая Павловича вырастить из зёрнышка (студии живописи для детей) большое дерево. В результате его педагогической деятельности множество квалифицированных учителей рисования и живописцев вышли из стен учебного заведения Шлеина. Эта заслуга стала итогом его костромской жизни, которого не отменяют неприглядные истории его жизни, о чём речь шла выше и продолжится ниже, хотя нижеследующие истории уже не так бесспорны и черны, как причастность к физическому уничтожению художников в годы сталинских репрессий.  
  
  Фото Могила Н.П. Шлейна Мемориальная доска на здании Детской художественной школы им. Н.П. Шлеина  
  
  Главенствующую роль его в формировании костромской художественной среды не станет отрицать никто. Однозначно, основоположник. Есть костромские семьи, три поколения которых учились в художественной школе, основанной им в 1905 году в своём доме на улице Еленинской, 55 (сначала в родительском, а с 1910 года в собственном, по адресу Еленинская, 52, то бишь, неподалёку). Поначалу это была частная студия живописи, рисования и лепки. В 1921-м хлопотами педагога она получила статус государственного учебного заведения, считавшегося одним из ведущих в России. Школа имела три основных курса, по окончании которых учащиеся получали звание учителя рисования. На базе её в 1944-м было создано художественное училище. До 1950 года оно располагалось в доме с башенкой, потом переехало на улицу Кооперации. Уже после смерти художника, в 1960 году училище преобразовано в художественно-графический факультет Некрасовского пединститута.  
  
  Другое дело, заслуживает ли вклад Шлейна в формирование того, что называется костромской художественной школой, столь же однозначной оценки? Непоколебимая приверженность реализму как единственно верному направлению живописи ограничивала художественные поиски его учеников или вовсе сводила на нет. Линия поведения в отношении соперников или оппонентов обнаружила умение добиваться своих целей средствами сомнительными. А уж подписание документа, обрекавшего на физическую гибель художников в 37-м - явное пятно на солнце его безупречной славы в Костроме... Вопрос об официальном увековечении памяти художника-педагога поднимался здесь неоднократно, но как-то кривенько всё шло, невзирая на бездарные усилия властей и искренние - почитателей Шлеина. Лишь в канун столетия художника в 1972 году по предложению костромских властей постановлением Совета министров РСФСР имя Н.П. Шлеина присвоено детской художественной школе. В 2013-м на фасаде здания школы открыли мемориальную доску её основателю - уже в честь 140-летия. Как говорится, и полвека не прошло. А в 1977-м исполком Облсовета принял решение о создании мемориального музея в его доме с башенкой, но в бюджете для этого не нашлось денег. К тому же здание нуждалось в капремонте. Оно пустовало, разрушалось, пока власти ждали лучших времён. А в апреле 1985 года подростки разожгли костёр на чердаке, пострадали второй этаж и крыша, разрушение ускорилось. В июне, когда Кострома принимала VI зональную выставку 'Художники Нечерноземья', власти, дабы скрыть от глаз гостей свою, так сказать, 'недоработку', велели разобрать дом до основания... Недоработку точней назвать чиновным вандализмом. Не осуществилось также намерение переименовать улицу Полянскую в улицу Шлейна. Не стала разбираться, почему. Да и по кой чорт? Дозу славы этого человека словно отмеряли высшие силы в соавторстве с нерадивостью людей.  
  
  Дом Н.П. Шлейна, построенный по проекту архитектора Л. А. Большакова в 1910 году на месте снесённых общественных бань, построенных родителями Шлейна. Снимок П.Д. Дубровина, 60-е годы  
  
  Что ещё отнести к официальному увековечению памяти?.. В 2008 году губернатором области учреждена областная премия имени Н. П. Шлеина в сфере изобразительного искусства. На Галичском кладбище на могиле установлен памятник из полированного гранита, в 1963 году она взята под областную охрану.  
  
 Кстати, узнать точную дату смерти Николая Павловича оказалось непросто. Во всех прочитанных мной публикациях о нём был указан год, а месяц и день - нет. Что странно при широчайшей известности его в Костроме. Даже в Википедии, где обычно даются точные даты, она не полная... Тот, кто подавал данные, поленился или отчаялся найти её. На сайте школы имени Шлеина она на настоящий момент тоже отсутствует, хотя кому бы, как не этому образовательному учреждению, отмечать день памяти своего основателя?..  
  
 Думала: как такое могло произойти? Должны же быть документы, свидетельство о смерти - ужели утеряно? Возможно. Николай Павлович доживал свой век одиноко, ухаживала за ним ученица, за что он завещал ей часть дома. Но Союз художников обжаловал это завещание в суде и забрал дом под мастерские. То есть, её лишили права наследования, после чего из Костромы она уехала.  
  
 Понять мотивы просто, но то, как обошлись с последней волей покойного, лично мне не нравится. И в том, что дата его смерти неточна, тоже была какая-то безобразная небрежность, которая не давала покоя при том, что не принадлежу к числу его почитателей.  
  
 Последнее значения не имеет, объективно Шлеин хороший художник, многие поминают его добром, а что человек он не идеальный - ну а кто идеальный, говорю я, пытаясь примирить себя с персонажем иной породы, нежели другие фигуры моего повествования - костромские шестидесятники. Трудно писать о человеке, которого не принимает душа. Даже опасно - можно наговорить лишнего, поддавшись своему чувству. Если избыток добрых слов безобиден, то любое необязательное слово в повествовании о человеке, которого не принимаешь, может стать несправедливостью, а вот этого я боюсь даже больше, чем какой-то иной ошибки...  
  
 Все главы, в которых присутствует Шлейн, обдумываю и пишу одновременно, и - слишком долго. С ноября по середину июня он со мной, и это не украсило мою жизнь. Мне невыносимы его тайны, его грехи и горести. За полгода, пока старалась разобраться в искусственном тумане вокруг его жизни, в моей пришла и прошла болезнь; случилось горе и, совершив свою работу, ослабло; кончилась зима, наступили весна и лето! А я все топчусь на главах о нём, с трудом выбирая выражения, боясь ошибиться и пережать. Это не мой герой. Он есть то, что всегда стеной вставало против того, что я люблю и кого люблю. Я ни разу не видела этого человека, не слышала его голоса, не представляю его жестов, не говорила о нём с его друзьями - а были ли у него друзья?.. Но почитатели точно были, я видела их - по долгу службы иногда имела какие-то короткие разговоры, но с ними тоже чувствовала себя 'произошедшей от другой обезьяны', поэтому могла бы разговориться лишь если бы знала тогда, что когда-то буду писать роман, который не обойдётся без человека, личностной информации о котором будет не хватать, как воздуха.  
  
  ...Свидетельство о смерти выдаётся ЗАГСом - там должна быть точная дата, которая в надлежащее время, видимо, не была зафиксирована чиновниками, а потом забыта. А документы, наверное, пропали во время пожара 1982 года** в костромском архиве; значит ли это, что узнать её не удастся, и этот роман, как многочисленные публикации о Шлеине, обойдётся без неё? Не дело! Мелькала мысль, что несостоявшаяся наследница могла увезти свидетельство о смерти с собой или даже не востребовала его, огорошенная отказом в праве наследования... Но ни фамилии, ни куда она уехала, я не знала. В дни этих раздумий и поисков добрый ангел моего романа, архивариус по призванию, не раз меня выручавшая, нашла-таки дату в одной из новейших публикаций А.И. Бузина***: Шлеин умер 5 июня 1952 года. В книге 'Среди костромских художников' изданной в 2021 году, Бузин, в частности, пишет: 'Весной 1950 года умерла супруга Лидия Константиновна. Николай Павлович попросил ученицу Е.П. Зодчик поселиться в его доме и взять на себя хлопоты по хозяйству и уходу за одиноким больным стариком. Ей он завещал часть своего дома. После смерти художника более двухсот живописных и графических работ передали в костромскую художественную галерею, а дом - под мастерские художественного фонда. В пустующем помещении остались брошенные, невостребованные документы его личного архива и художественной школы. Собрав эти ценнейшие документы, она увезла их в Железноводск'.  
  
 Александр Иванович ездил в Железноводск и привёз оттуда в Кострому целый чемодан документов, снимков, живописных и графических работ вместе с надеждой, что подвигнет костромские власти на создание мемориального музея. О своих бесплодных попытках он написал в книге главу 'Хождение по мукам'...  
  
 Зодчик бережно хранила и сохранила архив Шлейна до востребования. Скорее всего, и дом сохранила бы, не помешай власти осуществить его последнюю волю и при том бросив здание на произвол ветрам, дождям и пожарам... Не нами сказано: живите в доме - и не рухнет дом!  
  
  Николай Павлович родился в Костроме 20 ноября 1873 года в мещанской семье. Отец отставной офицер, мать малограмотная, зато очень набожная. Семейство среднего достатка сдавало большую часть двухэтажного дома внаём и жило, в основном, на средства, получаемые от квартиросъёмщиков. Жизнь вели расчётливую, к чему с детства старались приучить и сына. Но образование помогли получить столичное, в соответствии с его способностями, проявившимися в детстве и подкреплёнными известным прилежанием. В 1885 году отец открыл трактирное заведение в собственном доме, позже семья построила неподалеку общественные бани, с которых тоже был какой-то доход...  
  
 В 1904 году художник после учёбы в Москве и Петербурге вернулся в Кострому, активно занимался не только творческой и педагогической деятельностью в своей школе и городских гимназиях, но и общественной (присяжный заседатель, гласный городской думы, член научного общества по изучению родного края, один из основателей художественного отдела при Костромском краеведческом музее, который с 1919 года получал произведения из Государственного музейного фонда). Воспитав и утвердив во множестве учеников свой подход в обучении искусству живописи, Николай Павлович почил в бозе. Кстати, выражение 'почить в бозе' в настоящее время редко употребляется в разговорной речи, разве с оттенком иронии... По мнению профессионала - гробовщика Безенчука из 'Двенадцати стульев' Ильфа и Петрова, 'почить в бозе' могут лишь солидные люди, остальные кто помирает, кто дуба даёт. Арабисты переводят его как 'просветление лица после трудов' - гладкое, спокойное, умиротворенное выражение лица, когда, завершив земные дела, человек отправляется на вечный покой. Зачем вдаваться в смысл устаревшего словосочетания?.. Да ведь интересно: Шлейн почил в бозе, или как? Было ли у Николая Павловича в гробу спокойное, умиротворенное лицо? Раскаялся ли он хотя бы перед лицом смерти в своих грехах в годы сталинских репрессий?  
  
 Но, честно говоря, не этот вопрос хотелось бы задать Николаю Павловичу, случись такая фантастическая возможность.  
  
 Я бы спросила, как случилось, что он не спас свою маленькую дочь Наташу, которая в 1912 году утонула в Плёсе, когда упала со сходней, по которым поднималась с отцом на судно. Она упала и утонула - а отец был рядом. Почему он не прыгнул за ней? Думается, уж он-то плавать умел - вырос на Волге! Однако не пишут, что он прыгнул вслед. Пишут только, что заводить детей супруги Шлеины больше не стали.  
  
 Об этом трагическом событии написано так мало, что судить о нём просто права нет. А вопросы есть. О Шлейне, чья репутация небезупречна, его почитатели хранили известное им так крепко, что многое стало достоянием общественности уже в новом веке. Может быть, когда-то и на этот вопрос будет ответ.  
  
 ...Не понимаю, как он вообще это пережил?! Александр Бузин пишет, что в 1918 году Николай Павлович совершил поездку в город Плёс, где создал около двух десятков этюдов, на основании которых потом были созданы работы - 'Улица в Плёсе', 'Пристань на Волге', 'Дом в Плёсе', 'Плёс' и другие. Но не пишет, привёз ли этюды и написал ли картины после поездки в 1912 году. Вообще не упоминает о ней. Пропускает также события, в которых активно участвовал Шлейн в 30-х годах. Никакой сомнительной информации для репутации основоположника не обнаружить в воспоминаниях его почитателей - словно ничего и не было. Выхолощенный академический портрет художника, педагога, основоположника костромской школы живописи без 'лишних деталей'.  
  
 ____________  
 *На сайте Госархива Костромской области в статье 'Жизнь Шлеина' (к 150-летию художника) сказано: 'Отец будущего художника, Павел Петрович Шлейн, был военным, 15 лет отслужил в армии, и в звании унтер-офицера вышел в отставку незадолго до рождения сына'. Сын впоследствии пожелал именоваться не Шлейном, а Шлеиным. Но, как выяснилось, официально он фамилию не менял, поэтому в моём повествовании упоминается и так, и эдак.  
 **16 августа 1982 г. - день трагедии в истории советского архивного дела: пожар по шалости 4-х подростков в Госархиве КО, в бывшем Богоявленско-Анастасинском монастыре. Безвозвратно утрачены 2/3 всего архивного фонда. Почти миллион архивных дел сгорел или погиб из-за воздействия воды.  
 ... А вот что сказано в письме:  
 в моей родимой Костроме,  
 чьё имя славится кострами,  
 сгорел архив в соборном храме.  
 Столетий восемь взметено  
 через замковое окно  
 за два часа - единым махом!  
 И Кострома оделась прахом.  
 Над городом нависла туча  
 и, сопрягаясь как мозги,  
 осмысливала этот случай:  
 да как же это вы смогли...  
   
 Владимир Леонович  
  
 Последствие пожара на крыше собора. Фото Г. Кусочкина из архива ЦПП и ОС ГУ МЧС по КО  
  
   
 *** А.И. Бузин (1.10.1925-5.2.2022) кандидат искусствоведения, организатор и первый декан художественно-графического факультета (1960г.). Участник Великой Отечественной войны, по окончании которой работал в комсомольских органах МВД СССР пом. начальника политотдела по комсомолу Костромского УВД. С 1950 года - инструктор отдела комсомольских органов. С 1949 по 1954 годы обучался на заочном отделении истфака КГПИ им. Некрасова. С 1954 по 1960 годы руководил художественным училищем. Заслуженный деятель искусств РФ, почётный гражданин Костромы  
  
   
  
  Глава четвёртая. Положу на рельсы тормозной башмак: поезд хочет ехать, а ему никак  
  
  О Свободных художественных мастерских 20-х годов ХХ века. О столкновении Н.Н. Купреянова и Н.П. Шлейна как представителей разных художественных течений. О том, почему в Костроме реформа художественного образования не состоялась  
  
  Опуская подробности становления Шлейна как убеждённого художника-реалиста, работавшего в традициях поздних передвижников, остановимся на том отрезке времени и событий в Костроме, архивные материалы о котором долгое время оставались неизученными. Лишь во втором десятилетии ХХI века появились научные работы, в которых анализируется культурная ситуация в Костроме 1919-1921 годов и те частные обстоятельства, на фоне которых было предпринято создание Костромских государственных свободных художественных мастерских (ГСХМ). Статьи искусствоведов москвички Галины Малясовой* и костромички Марии Чувиной нам в помощь.  
 С конца 1918 года по всей стране, в одних городах заново, в других - на базе существовавших училищ или школ начали создаваться такие мастерские. ГСХМ приравнивались к ВУЗам и поступить в них согласно Декрету Совета Народных Комиссаров 'О правилах приёма в высшие учебные заведения' могли все, кому исполнилось шестнадцать лет 'без представления диплома, аттестата или свидетельства об окончании средней или какой-либо школы'. Нарком Анатолий Луначарский так объяснял задачи того момента: 'В области искусства нужно разрушить остатки царских по самой сущности своей учреждений вроде Академии искусств, высвободить школу от старых 'известностей', дать свободу движения на равных началах всем школам...'.  
 Учебные заведения страны перешли в ведение Наркомпроса, при котором создали Отдел изобразительных искусств, во главе его встал художник Д.П. Штеренберг, сторонник авангарда. Отдел отвечал за реформирование художественного образования на территории Советской Республики. Целью реформы была необходимость связать образование со строительством новой советской культуры. В Костроме базой, на которой сформировали мастерские, послужила частная художественная школа Николая Шлейна. 'Возможно, - пишет Мария Чувина, - это решение было принято после посещения Костромы А.В. Луначарским в мае 1919 года'.  
 Визит Луначарского длился два дня. За это время он выступил перед уходившими на фронт коммунистами, читал свою пьесу 'Фауст и город' в Доме искусств, посетил дом Шлейна, где тот написал его портрет - приятный, комплементарный, если сравнивать с фотографиями оригинала. Ученик В.А. Серова, выпускник Академии художеств, Шлейн мастерски освоил этот жанр и не упускал случая изобразить влиятельную, масштабную личность. Так, встретившись с Максимом Горьким на Капри в 1910 году, создал один из лучших его портретов. Написал также портреты наркома торговли и промышленности Л.Б. Красина и замнаркома просвещения М.Н. Покровского, Демьяна Бедного и т.д.  
 Луначарский высоко оценил талант костромича и даже спустя годы, летом 1929 г. писал Н.К. Крупской, что Шлейну хотелось бы сделать портрет с неё: 'Лично я очень прошу Вас попозировать ему в Железноводске, если для этого есть хоть малейшая возможность. Он специально приедет в случае Вашего согласия туда и займёт у Вас по часу-полтора в течение 4-5 дней, но зато потомству останется достойный портрет'.  
  
  Портрет Горького, 1910 г. Портрет Луначарского, 1919 г.  
  
   
 Итак, не то чтобы в Костроме в те годы совсем не было других школ и студий, но шлеиновская, защищённая его авторитетом и связями, стала базой для создания ГСХМ, невзирая ни на их задачи, ни на однозначную приверженность Николая Павловича старой школе.  
 В 'Северной правде' в статье, посвящённой 150-летию со дня рождения Шлеина, написано: 'Революционные события и смена власти в стране мало затронули суть жизни педагога-художника. Н.П. Шлеин востребован новой властью и в 1919 году возглавляет Костромскую государственную свободную художественную мастерскую. Позже его назначают уполномоченным Наркомпроса по охране памятников старины'. Ну и далее о его заслугах и достижениях.  
 Рассмотрим приведённый фрагмент статьи под увеличительным стеклом. Ба, сколько событий, упущенных автором - не станем гадать, почему, но эти события важны, без них образ основоположника неполон. Ведь именно в эти годы он вынудил уехать из Костромы виртуозного рисовальщика Николая Купреянова.  
 Николай Николаевич, по материнской линии племянник поэта Серебряного века М.А. Кузмина и публициста, теоретика народничества Н. К. Михайловского, а по отцовской внучатый племянник М.Ю. Лермонтова. Беспечные годы юности, как пишут его биографы, провёл в костромском Селище - в семейном родовом имении. Оно представляло из себя маленькую усадьбу. До Октябрьского переворота дом Купреяновых был известен как один из культурных центров в Костромской губернии, где собирались литераторы, музыканты, художники, актеры.  
 Выдающийся художник-график, работы которого хранятся в крупнейших российских музеях, таких как Третьяковка и ГМИИ имени Пушкина, Николай Купреянов начинал как мастер гравюры на дереве, испытав в раннем творчестве влияние кубизма и футуризма. К середине 1920-х отошёл от кубизма, оставил занятия гравюрой, работал почти исключительно в оригинальной графике, предпочитая перовые рисунки тушью и акварелью. Наследие его, несмотря на короткую жизнь (1894 -1933), велико. И, к счастью, оценено по достоинству.  
 С 1901 года Купреянов живёт в Петербурге. Учится в коммерческом училище М.К. Тенишевой. Параллельно оканчивает юридический факультет Петроградского университета. Художественное образование получает в мастерских Д.Н. Кардовского и К.С. Петрова-Водкина. Под руководством А.П. Остроумовой-Лебедевой разрабатывает уникальную технику гравюры по дереву. Участвует в выставках. Преподает в Высшем институте фотографии и фототехники в Петрограде.  
  
  Н.П. Шлейн в 1915-м году Н.Н. Купреянов в Селище  
  
   
 В голодном 1918-м после демобилизации из армии двадцатичетырёхлетний Николай мечтал вернуться в Кострому и как-то закрепиться там. Намерения Купреянова совпали с политикой: ИЗО Наркомпроса для организации Государственных свободных художественных мастерских как правило направлял в провинцию столичных авангардных художников. 'Я соблазнился тишиной и сытостью здешней жизни и хочу совсем остаться здесь. Собственно, и ехать-то сюда я должен был от Отдела, устраивать Мастерские (они существуют уже, но многое в них вопиет и работы много)', писал он в феврале 1920-го года Н.А. Тырсе, когда вернулся в родную слободу с мандатом Уполномоченного Наркомпроса для такой деятельности. Но не прошло и года, как он написал Н.А. Ушаковой: 'В моём существовании - большая новость: личным распоряжением Луначарского, помимо ИЗО Наркомпроса, я отстранён от управления мастерскими...'.  
 Что же произошло?  
 По словам историка искусства А.Д. Чегодаева, автора более тридцати книг и трехсот статей по вопросам истории классического искусства, современного искусства Западной Европы, Америки и России, Купреянов был остро наблюдателен, насмешлив, изысканно и тонко остроумен, бесконечно требователен к себе и к другим, органически не переносил никакой фальши ни в жизни, ни в искусстве и прекрасно разбирался в нём. Но дело не в этих его... хм, крупных недостатках для жизни в провинции (а может быть, как раз в них).  
 Надо сказать, сразу после октября 1917 года Купреянов был педагогом Свободных государственных художественных мастерских в Петрограде. Уже имея этот опыт и вернувшись в Селище с женой-художницей, активно взялся за преобразование структуры мастерских. В состав их, кроме школы Шлеина, вошли художественная студия, располагавшаяся в рабочем клубе и две живописные. В одной преподавали последователи академической школы Шлеин и Караулов, в другой - сторонники авангарда Изнар-Купреянова и Балакирев (знакомый нам по главе о событиях 30-х годов), а также графическая, которой руководил сам Купреянов, архитектурная во главе с Карякиным, скульптурная, которую вел Балинт, ещё планировалось создать декоративную и керамическую.  
 Таким образом, с приездом Купреяновых реализм перестал быль единственным направлением в костромском искусстве живописи, которому следовало учить. По инициативе Купреянова в Мастерских читались доклады на художественные и педагогические темы, шли диспуты. Важной его заслугой стало создание Музея живописной культуры, в собрание которого вошли работы выдающихся художников авангарда О. Розановой, П. Кончаловского, Р. Фалька, Д. Штеренберга, Н. Гончаровой и других.  
 Он организовал выполнение Мастерскими плакатов и вывесок по заказам Костромского отдела народного образования и оформление театральных постановок для Губагентства Центропечати. Активная и масштабная деятельность Купреянова по продвижению новых форм искусства, а также попытки объединить художников разных направлений в Костромских мастерских не могли не вызвать резкого неприятия со стороны Шлейна. Это, как и сама стремительная реорганизация Мастерских, привели к конфликтам между ними. Взгляды на дальнейшее развитие художественного образования в Костроме они отстаивали противоположные.  
 Как главное лицо в Костромских ГСХМ Купреянов пытался влиять на систему преподавания в мастерской Шлеина. В своих отчётах, направленных в ИЗО Наркомпроса, Купреянов назвал Шлеина человеком 'не способным сознательно подойти к попытке положить в основание преподавания живописи какой-либо объективный метод'. Он и группа единомышленников, в число которых входил Балакирев, просили отстранить Шлеина от работы в мастерской и направить в качестве преподавателя художника левого направления. Не имея протекции в отделе ИЗО, Шлеин использовал обходные маневры и личные связи.  
 Как пишет А.И. Бузин, выслушав Шлейна в своей квартире в Большом кремлёвском дворце, влиятельный на то время поэт-агитатор Демьян Бедный вручил ему 'любопытную записку': 'Настоящим подтверждаю: если какая-нибудь административная антихудожественная футуристическая сволочь, в порядке гнусной интриги, попробует применить к художнику-реалисту Шлеину то или иное административное угнетение, защиту Шлеина беру на себя я, раз художников-реалистов от футуристических озорников уже некому в Наркомпросе защищать. 22 февраля 1921 года. Демьян Бедный'. Как по мне, так записка не столь любопытная, сколь жлобская. Благодарный Шлеин написал портрет Демьяна Бедного, который, по понятным причинам**, вскоре был переименован автором в 'Мужской портрет' и уже нигде никогда не выставлялся, хотя персональных выставок художника было достаточно. Николай Павлович знал, как не навредить себе: негоже писать и хранить портрет опальной личности. Тут уж благодарность к благодетелю побоку.  
  А Луначарский в письме Штеренбергу потребовал под свою ответственность отстранить от заведования Мастерскими Купреянова и назначить исполняющим должность 'ответственного руководителя всеми сторонами Мастерских' Шлеина. Выбор в пользу представителя старого искусства нетипичен для решений Наркомпроса этого периода. Решение Луначарского вызвало большой резонанс в художественной среде. Но, несмотря на ряд сохранившихся в архиве писем А. В. Луначарскому и Д. П. Штеренбергу в защиту Купреянова, решение пересмотрено не было.  
 'В ожидании исхода дела, я сам выхожу в отставку и вот уже несколько дней по этому случаю работаю больше обыкновенного', пишет Купреянов Ушаковой. Он не стал дожидаться результата апелляции и покинул КГСХМ, продолжая работать в Губполитпросвете до отъезда в Москву, где становится руководителем живописной мастерской в Московском ВХУТЕМАСе.  
 Так судьбу художественного образования и творческой жизни Костромы в большей степени, чем государственная политика, определил конфликт личностей. Мастерские вернулись в рамки реалистической школы живописи. В конце августа от руководства мастерской отказывается А. П. Балакирев, соратник Купреянова по продвижению нового искусства.  
 Мастерские в Костроме просуществовали меньше года, однако успели внести значительный вклад в художественную культуру города. Но содержание учебного курса и методика проведения занятий по рисунку и живописи вернулось в русло шлеиновских убеждений и больше не подвергались каким-либо серьёзным изменениям до 1952-го - года его смерти.  
  
  В 1941 году Николай Павлович отмечал в зрительном зале драмтеатра им. Островского сорок лет служения искусству и воспитанию юных талантов. Костромской исполком разрешил его Художественной студии потратить тысячу бюджетных рублей на празднование этого творческого юбилея. Бузин, рассказывая о торжестве в репортажном стиле, в частности, пишет: 'Шлеина приветствует от имени Союза советских художников и Ярославского областного Союза художников В.И. Гапошкин'. То есть, тот самый человек, заваривший кашу по высшей мере наказания художников в 30-х годах, жил, здравствовал, по-прежнему возглавлял и теперь приветствовал своего подельника. Вспоминали ли они о совершённом, видя друг друга? Мелькала ли в их глазах в моменты лучезарного чествования тьма сотворённого в 30-х?.. Ну, в отмороженном взгляде Гапошкина вряд ли, а про Шлеина наверняка я бы так не сказала***.  
  
  Иногда думаешь: а ведь хорошо получилось, что Шлеин выдавил из Костромы Купреянова ещё в 1921-м. С одной стороны, останься Николай Николаевич в Костроме, не утонул бы по нелепой случайности в подмосковной речке Урча в 1933-м, но с другой - Гапошкин и Шлеин уж точно столкнули бы его в могильную яму в 1937-м, заодно с Царнахом, Балакиревым и другими 'формалистами' ... Хотя, останься Купреянов в Костроме, расклад сил к тому времени мог быть иным? Он был бы во главе художественного образования в городе, а с ним Гапошкин точно не сговорился бы. И Купреянов никогда бы не написал и не подписал такого параноического акта экспертизы подобно Шлейну. И все остались бы живы? Возможно, возможно... Возможно, что в параллельной Вселенной так оно всё и обстоит. По крайней мере, верить в такое хочется.  
 Впрочем, в столице Купреянов тоже хватил лиха феврале 1929-го: его лишили избирательных прав 'как бывшего дворянина, крупного помещика, владевшего имением свыше 1000 десятин земли и сына губернатора', в связи с чем он был отчислен из ВХУТЕИНа и в марте прекратил руководство литографским отделением полиграфического факультета. Ибо был арестован ОГПУ по доносу о связях с белоэмигрантами и группой монархистов, две недели провёл в заключении на Лубянке, но был выпущен как не являющийся 'социально-опасным элементом' ... Машина репрессий ещё только отращивала драконьи зубы... До полной её зрелости художник не дожил. Так что в нашей Вселенной иногда хорошо умереть молодым.  
  
  В 1945 году Н.П. Шлеин награжден медалью 'За доблестный труд в Великой Отечественной войне' (он принимает участие в военно-шефской работе, пишет портреты героев, занимается педагогической работой). А в 1946 году ему присвоено почётное звание Заслуженного деятеля искусств РСФСР.  
  
  _________________  
 * Малясова Г.В. научный сотрудник музея МАРХИ, автор ряда научных публикаций по искусствоведению. Окончила факультет истории искусств РГГУ. Член ОИРУ. Историк, музеолог, участвует в подготовке "Энциклопедии русского авангарда". В главе использованы данные из статьи 'Противостояние старого и нового: костромские государственные свободные художественные мастерские 1920-1921гг' (Яросл. педаг. вестник, ? 2 2015).  
 ** Биографию Ефима Придворова, он же Демьян Бедный, Демьян Бедный - мужик Вредный, Солдат Яшка - медная пряжка, Друг Сердечный, Шило, Дед Софрон, Сторож Софрон, Д. Боевой читала с невыносимым чувством брезгливого ужаса, смеси сочувствия и презрения... Несмотря на все старания угодить большевистской власти, двоедушие его было очевидным и наказанным по большому счёту  
 *** Всё-таки Николай Павлович оставил нам тайное послание - в автопортрете, написанном в 30-е годы: свой взгляд. На портрете изображён солидный человек. Он без пиджака - деталь говорящая. То есть, он дома, где может позволить себе не следить за выражением лица. Позади него картины, но изображённое на них смазано. Потому что не на этом хотел сделать акцент автор, а именно на взгляде, в котором потрясение и ужас. Шлейн хороший художник, ему удалось изобразить отчётливо. Они столь очевидны, что можно не сомневаться: Шлеин хотел, чтобы это увидели. Яснее высказаться об эпохе он просто не мог и не желал.  
  
  Н.П. Шлеин. Автопортрет. 30-е годы  
  
   
 Глава пятая.Николай Шувалов. Творчество, жизнь и судьба  
  
  О том, что друзья уехали, а он остался бороться с мельницами... О том, какой ценой заплатил Николай Васильевич за художественную самостоятельность  
  
 
  
   Снимок. Красное Село, на даче Вопилова 'Мы забросили работу с натуры и все надоевшие идеи. Мы видели, к чему привело подражательство передвижникам, бездумное копирование натуры художниками из местного отделения Союза. Это было начало - увлечение примитивизмом, Ван Гогом, французами, Врубелем, 'Миром искусства', это было то, что казалось нам спасением в душной атмосфере подражательства передвижникам'.  
 Но друзья, которые, как и он, искали альтернативные пути в искусстве, пройдя местные мытарства, уехали в столицу и пошли своим путём, избавившись от тотального диктата провинциальных властей и агрессивного невежества собратьев по кисти. А Николай остался в Костроме, где без проблем мог существовать только ученик Шлейна, не вышедший за рамки официально разрешённого в искусстве. Николай пытался доказать, что 'никакая власть несовместима с искусством... кроме власти самого искусства. Требование 'ты должен' есть насилие над искусством, закрывающее путь к совершенству, это требование бюрократа, наглеющего от сознания безнаказанности и тупости'. За такие высказывания он заплатил жизнью, оборвавшейся на Пантусовском пустыре, когда было ему всего 54 года.  
 Жаль, что не уехал. Но у Николая Васильевича, кажется, и намерения такого не было. Он, как мощное, великолепное дерево прожил свою жизнь там, где родился.  
 Деревья, правда, порой вырубают...  
 Позволю себе пролог к главе о жизни, творчестве и смерти Николая Шувалова...  
 Однажды в Костроме, в новом уже веке, разгорелся 'зелёный скандал' против вырубки деревьев на главной Сусанинской площади, которую народ издавна называет Сковородкой. Люди протестовали - писали в газеты, обращались в природоохранную прокуратуру и мэрию, собирались на площади, кто-то даже бросался на рабочих, и те откладывали бензопилы, отказываясь продолжать работы.  
 Сколько прекрасных, убедительных слов сказано об этих замечательно-здоровых деревьях, нуждающихся лишь в санитарной обрезке, сколько слёз пролито. Но напрасно. Чиновники твёрдо решили 'воссоздать исторический облик доминанты центральной части города'. Деревья, дарящие в жару тень пешеходному пространству, были срублены ночью вместе с прикреплёнными табличками: 'Эти деревья в миллион раз лучше тех, кто решил их уничтожить'.  
  
   
 ...Урод всегда воюет с красотой.  
 Преследуя Рембрандтову Данаю,  
 он грудь сожжёт ей серной кислотой.  
 ЗА ЧТО? Не знаете? И я не знаю.  
 А под землёю роща коренная  
 задохлась, опрокинуто ветвясь...  
  
   
 Строки из стихотворения Леоновича. Он тогда был ещё жив и больно переживал это событие... Подобных болей из-за варварски-разрушительных событий было в его костромской жизни немало, с ними, незажившими, неостывшими он и ушёл в мир иной. Некоторые мы проживали-переживали вместе; но есть и мой отдельный список незажившего-неостывшего, а если заслонит его ненадолго наша 'абсурдная, быстротекущая жизнь', то боль напомнит о нём во сне.  
 Однажды, как никогда далеко от Костромы, на чужой земле, приснилось...  
 У меня в руках несомненная ценность: пачка детских рисунков, как-то связанных с Николаем Шуваловым. То есть, нечто дорогое и важное, что поможет 'прорасти' в будущее. Надо сохранить эти рисунки и... не додумываю, что надо - кто-то вбегает: прячь, скорее прячь - они идут! Кто 'они'? А спрашивать уже некого - вестник исчез. Быстро засовываю рисунки в сумку, а они уже здесь. Не обращая внимания на меня, шустро облазят помещение, явно ищут что-то, причём, знают, что... Догадываюсь: то, что у меня в сумке. А они, как раз закончив обыск, уже сосредоточились на мне. Я прыгаю на кровать, пряча сумку под одеяло. Осторожно, окружая со всех сторон, вползают на него... Кто это: крысы, собаки? Нечто среднее, при том отдалённо напоминают людей. Медленно сужают кольцо, принюхиваясь... Слепые?! Я не боюсь их, но чувствую омерзение такой силы, что от него просыпаюсь.  
 Всё, что доминирует в сознании долго, уходит рано или поздно в подсознание, которое и выдает иногда загадочные картины, а ты оказываешься внутри них. Сон можно растолковать, но не стану - итак понятно, что приснившиеся существа олицетворяют силы, сжившие Художника со света. Кстати, судя по рисункам Шувалова, можно предположить, что и он их видел. Не в точности таких, как в моём сне, но всё-таки видел существ в разных стадиях превращения человека в монстра.  
  снимок  
   
 А вот ещё эпизод.  
 Тут надо пояснить: уехав в 2006 году из Костромы 'навсегда', я вернулась после окончания, так сказать, трудовой биографии - так карта легла. Тоже 'навсегда' (как оказалось, всего на четыре с половиной года). Прожила их замкнуто, выходя из дому лишь по делам житейским или на вокзал - уехать, чтобы отсутствовать в этом Некрополе, чем стал для меня город. В каком смысле Некрополь? В книжном я видела Дедкова, на проспекте Мира - Игнатьева, входящего в свой музей и исчезавшего за дверью, на высоком холме Муравьёвки - Леоновича - там, где однажды ночью мы крепко обнялись с ним от избытка дружеского чувства... и так далее. Умершие люди казались мне живее, чем живые...  
 Но раз в году я посещала единственное собрание - Дедковские чтения, в КНОУБ уже выдыхающиеся: молодёжи нет, старики вымирают, гостей из столиц тоже не видать... Я делала для себя записки о чтениях, и вот важный для повествования фрагмент от 17 апреля 2015 года.  
 Волан-де-Морт костромской интеллигенции  
 Каждый доклад на Дедковских чтениях был интересен по-своему. Поэт Евгений Разумов просто рассказал о том, как в 1981 году он, выпускник Литинститута, приехал в Кострому и сразу удостоился внимания известной структуры. Я не слышала, чтобы кто-то в Костроме называл её по имени, но все понимают, о чём речь. Евгений оговорился, что может, конечно, назвать, какое ведомство им заинтересовалось... Но не назвал - итак, мол, ясно...  
 В детской эпопее про Гарри Потера есть персонаж-злыдень, главный и сильный волшебник тёмных сил. Все знают, что это Волан-де-Морт, но никто не называет его по имени, потому что даже упоминание имени чревато! Точно так в Костроме не упоминают имени той самой структуры - ну, вы понимаете, какой. Я-то могу назвать - но ведь итак понятно?  
 Евгением ведомство сразу заинтересовалось. Ясно, что человек с его данными станет своим в культурной среде. 'Первое задание я выполнил', - признался поэт. А второе нет, потому что оно касалось собратьев по цеху. 'Я очень благодарен тому человеку, который от меня отстал' - эту фразу докладчик произнёс дважды. Дважды он сказал и о том, что был потрясён заданиями этой структуры. Второй раз даже вразрядку: 'Я был по-тря-сён'.  
 А я вспомнила, как шестидесятник Е.В. Радченко, теперь уже признанный мастер-гобеленщик, тоже был именно потрясён, когда в годы оные ему, молодому, предложили, как и Разумову, стать осведомителем. Рассказывал мне: 'Я потрясён был настолько, что вне себя бегом бежал от Красного дома до своего после их предложения. Весь проспект Мира пробежал, словно пытаясь убежать от него' ...  
 Бежать от такого в Костроме бесполезно. Или ты осведомитель, или о тебе осведомляют известное ведомство. Невелик город, слишком на виду каждый деятель культуры, слишком повезло Костроме в 60-х годах, когда там оказались люди необъятного масштаба личностей, которые, конечно, влияли (или МОГЛИ повлиять) на всю культурную среду. Поэтому 'под колпаком' были не только сами, но и те, с кем общались.  
 Разумов сообщил, что впервые говорит об этом - никто в Костроме не знает, что такое с ним некогда произошло. Что тут скажешь? Молодец, что решился. Он добавил: я отказался выполнять их задания, но кто-то же выполнил вместо меня... А то мы сомневались!  
  
   
 'Коля Шувалов - Человек из Красной книги человечества. От рождения свободный (в нём не угадывалось ни капли раба), искренний, отзывчивый, чуждый корысти. Судьба отметила это всеобщим к нему вниманием и любовью. Он жил трагично, но и легко, ум его словно бы парил над грешной нашей землёй' (Ирина Часовникова и Иосиф Шевелёв, из каталога 'Живопись и графика Шуваловых', 1991 г.)  
  
   
 Прежде чем писать то, о чём не пишут в официальных биографиях, начну с фрагмента именно таковой (с сайта Министерства культуры РФ) о Шувалове. Она небольшая и понравилась своей точностью.  
 'Творчество его многогранно, смело и свободно - от символики, свойственной монументальному искусству до конкретной убедительности станкового произведения, от утонченной изысканности до гротеска и сатиры. Художник использует смешение самых различных техник - темпера, гуашь, пастель, акварель, где присутствует большая доля условности разделения произведений на живопись и графику.  
 Наследие его насчитывает более тысячи произведений: картины, графические листы, эскизы. Многое хранится в Костромском музее и в частных коллекциях.  
 Литературный критик Игорь Дедков отмечал: Он держал себя, писал, говорил свободнее других, - ещё тогда, в шестидесятые, - и этим привлекал к себе многих и разных.  
 Шувалов родился в Костроме и прожил в ней всю жизнь. Учился в Костромском художественном училище (1946-1949), в Московском институте прикладного и декоративного искусства (1949-1953), в Ленинградском высшем художественно-промышленном училище им. В.И. Мухиной (1954). В 1968 году стал членом Союза художников.  
 Уже на последних курсах института начались поиски своего художественного языка, прежде всего в области формы. Сам Николай Шувалов говорил: 'Есть художники многих тем, какой-то одержимой жадности к новому, неиспытанному - к ним, возможно, принадлежу и я'.  
 Костромской мастер и его творческая деятельность находились в постоянном конфликте с идеологами официального искусства. Ему приходилось бороться за возможность думать и писать по-своему, спорить с воинствующей посредственностью. Его талант вошёл в открытое противоборство с нормами и стандартами, которые культивировались в среде официального Союза художников.  
 Коллеги обвиняли его в бунте и сумасшествии. Такова была атмосфера 1950-х годов, в которой ему, чуждому компромиссам, приходилось отстаивать свою точку зрения. Неслучайно он стал неофициальным лидером, эталоном честности и верности идеалам искусства для целого поколения молодых костромских художников...'.  
  снимок  
   
  Графическая композиция 'Буги-вуги. Танец' создана именно в 1950-е. Мне, положим, ближе шуваловские работы, написанные в иных стилях, но не лишне показать то, что возмущало приверженцев соцреалистическго метода отображения действительности. Тем более что гротеск, экспрессивная стилизация чрезвычайно и безошибочно уместны при обращении к молодежной субкультуре, которая со второй половины 1940-х распространялась в крупных городах СССР как своеобразный бунт против навязываемых стереотипов поведения. Стиляги с их интересом к западной поп-культуре стали мишенью партийно-комсомольских функционеров. Карикатуры и статьи в прессе не только высмеивали их, но показывали в качестве потенциальных врагов советской власти... Шувалов не высмеивает, не критикует - даёт портрет явления.  
 Шувалов объясняет: 'Я беру явление или вещь и пишу к ней эквивалент цвета, чувства, которое бы выразило это явление во всей полноте. Суть явлений разная, поэтому и выражения разные по форме. Разный язык - отсюда, а не из желания блеснуть эффектом, оригинальностью'. Насколько разные у него стилевые манеры, даст представление любая экспозиция его работ.  
  
  Портрет матери, 1971г. Материнство, 1970 г.  
  Иван Грозный, 1983г. Борис Пастернак  
  Луксорский портрет, 1971г. Автопортрет, 1965г.  
  Индийский танец Обыватели, 1979 г.  
  
 От мальчишки, в бессильной ярости ломавшего карандаши, если точность не давалась, до осознающего свою зрелость художника - целая жизнь, отданная искусству. Жизнь, устрёмления к истине, полная драматизма, поиска новой художественной реальности.  
  Природа его художественного творчества, как было сказано выше, полифункциональна. Это во времена единственно одобряемого метода обеспечивало и драматические коллизии судьбы - художественной и человеческой. От непризнания - до массированных военных действий...  
  Первая выставка его работ открылась в областном драмтеатре в 1958 году. Вернувшись после купания с Волги, обнаружил в мастерских художественного училища сваленные в кучу картины - секретарь обкома по идеологии приказал снять.  
  Выставка его работ в областной библиотеке в 1970 году закончилась жестоким наказанием библиотекаря Рогнеды Абрамовны Апатовой, которая организовала её в отделе искусств. Да мало ли было подобных действий с позиции силы. 'Николай бывал подавлен, но внутренне оставался твёрд', - говорит Игнатьев и рассказывает эпизод, показательный для тех лет.  
  На встрече молодых художников с партийными и комсомольскими вождями областного масштаба секретарь обкома комсомола в ответ на жалобы о том, что художники не имеют условий для полноценной работы, начал в свойственной большим начальникам манере поучать, приводя в пример условия работы художников на Монмартре (он говорил: 'Моматре') и рабочих Мантуровского химкомбината.  
  Публика сникла, съежилась. Гнетущее молчание было ответом на вразумления. Встал Николай Шувалов и в своей внешне спокойной манере спросил:  
  - Вы кто такой? Вы художник? Искусствовед?.. Зачем вы здесь?  
  - Я секретарь обкома комсомола, - набычившись, ответствовал вразумитель.  
  - Очень хорошо. Вот и обеспечьте молодым художникам условия для работы. Они же наша смена. Вас же просят об этом, а не об изложении ваших взглядов на искусство и условия, в которых оно создается.  
  С точки зрения современной молодёжи 90-х, никакого героизма тут нет. Но для тех времен спросить партийного босса 'зачем вы здесь' сравнимо с попыткой остановить идущий локомотив плечом...  
  Ещё в годы учёбы в Высшем художественном училище им. Мухиной он начал разочаровываться в списывании с натуры. Понял: каждому художнику нужно 'угадать себя' - в какой форме он способен наиболее выразиться. Раздумья о предмете искусства привели к выводу: подменять искусство служением идее - извращение; идеи меняются. "Никакая власть несовместима с искусством... кроме власти самого искусства', - решит Николай Шувалов. Форма и цвет стали целью его художественных поисков. Главные искания пошли в области живописи. В рисунке Шувалов оставался строг и академичен.  
  Его творчество - сплав разнородных стилевых манер и приёмов письма - от реализма до символики, от утончённости до гротеска и сатиры, смешение разных техник... Оно вобрало в себя широкий спектр художественных исканий ХХ века.  
  Что касается значения его творчества, Виктор Игнатьев отнёс Шувалова "к числу российских художников, творчество которых составляло содержание эпохи". Сегодня плоскоглазие управленцев очевидно. Сегодня понятно, как велик труд, не снискавший одобрения, как велико достоинство прямоты и постоянства, как прекрасна внутренняя свобода - именная шуваловская свобода, полученная как дар - взамен благополучия и почестей от людей, правивших искусством от имени государства.  
   
   
  Смерть Шувалова оставалась загадочной долгие годы, что породило разные версии его гибели. Одна из них трагически-романтическая: тоскуя по первой жене Татьяне *, он, якобы, чуть ли не сознательно оказался на Пантусовском пустыре в ночь на Татьянин день, так как жить без неё больше не хотел. Этой версии придерживались друзья Николая и Татьяны, которые воспринимали их как единое целое и не допускали даже мысли о том, что Николай может быть счастлив с кем-то ещё.  
  Версия другая: в состоянии опьянения был не в силах добраться до дома и замёрз морозной январской ночью. Именно к ней склонялось большинство, зная, что Шувалов имел слабость к алкоголю, но плохо представляя его натуру, его дух, жизнеспасающую силу его творческих устремлений.  
 Когда я начала работать в 'Северной правде', то первая услышанная фраза о нём такой и была: 'Жил у нас в Костроме гениальный художник, но однажды, в январе 1984 года, напился и замёрз на пустыре'.  
 Виктор Яковлевич Игнатьев много рассказывал о жизни и творчестве, об интеллекте и образованности Шувалова, о его таланте, граничащем с гениальностью, о несгибаемом характере, о правдивости, интеллигентности, благородстве своего друга, учителя, человека, которым он восхищался, которого любил искренне и сильно. Но практически ничего не говорил о его смерти. Почему? Тогда я не задумывалась. Как-то само собой подразумевалось, что о такой смерти близкого человека говорить неприятно. Да и что тут, собственно говорить, если 'напился и замёрз'?  
  А ещё Игнатьев ни разу не упомянул о том, что была другая Татьяна в жизни Шувалова - Мирошникова, вторая жена. Зато рассказывал о первой, которую называл ангелом-хранителем Николая, подчёркивая, что представить их по отдельности не получается.  
  Из посвящённых в историю личной жизни художника о второй Татьяне не упоминал никто. Её не приглашали на вечера, связанные с памятью её мужа - как было узнать о её существовании?  
  Однако это случилось во время открытия выставочного зала имени Шувалова в Жёлтом доме - так в Костроме называют здание городской администрации. Последней дали слово красивой женщине кустодиевского телосложения. Представили её как-то невнятно. Она заговорила искренне, нешаблонно - с нескрываемой любовью к художнику... Я заметила, что от волнения на её прекрасном лице выступали капельки пота. А у нас уж давно никто так явно не волнуется, выступая. Закончив говорить, сразу пошла к выходу. Я переживала впечатление, словно догадываясь о чём-то. Неожиданно для себя поспешила за незнакомкой...  
 Бежать далеко не пришлось: она сидела на скамейке Ботниковского бульвара рядом с Жёлтым домом, ещё не справившись с волнением. Я представилась и спросила, кто она; услышав: вдова Шувалова, удивилась. А она, узнав моё имя, обрадовалась: 'Я читаю все Ваши статьи в 'Северной правде' и давно мечтаю познакомиться! А знаете, почему? Николай Васильевич писал не только кистью, он оставил литературное наследство, которое я храню уже двадцать лет. Никому не могла доверить его, пока не начала читать Вас. Хотела звонить,просить чтобы Вы оценили эти литературные труды. Мне самой-то всё, что сделал Николай Васильевич, кажется гениальным..."  
 Её присутствие на открытии Шуваловского зала** объяснялось тем, что организаторам хотелось вывесить те шуваловские работы, которых широкий зритель не видел. А значительная часть художественного наследства хранилась у неё, законной наследницы. Мы договорились о встрече - благо, оказались чуть не соседями, 'вторая' Татьяна жила рядом. В результате в 'Северной правде' в сентябре 1998 года появилась статья, рассказывающая о последних годах жизни Николая Васильевича.  
  
  Окраина. 1970 г. Портрет матери 1971 г.  
  Портрет Наташи Игнатьевой Ночь накануне Ивана Купалы, 1967 г.  
  Иллюстрации к 'Гамлету' Шекспира. Офелия  
  Розенкранц и Гильдельстерн Король, Королева, Полоний  
  Бал у Воланда. Иллюстрация к роману Михаила Булгакова 'Мастер и Маргарита', 1977г.  
   
 ________  
 * Татьяна Владимировна Шувалова (в девичестве Котрусова) (1929-1980) родилась в Ивановской области. Жила и работала в Костроме. Училась в художественном училище у М.С. Колесова. Участница выставок с 1954 года. Член Союза художников СССР (1968). Обращалась в своём творчестве к народному искусству, видя в нём истоки декоративной образности и метафоричности. Она всегда выбирала состояние покоя, просветления, цветения в природе.  
 **выставочный зал в городской администрации поначалу назвали именем Николая Шувалова. Позже переименовали в зал имени Николая и Татьяны Шуваловых.  
  
  Глава седьмая.История любви  
  
  О том, какие отношения связывали Шуваловых и Мирошникову, о том, почему она подверглась остракизму после сближения с Николаем Васильевичем, о его возвращении к творчеству после утраты первой жены, о семье, в которой Шувалов провёл последние три года жизни  
  
   
 Образ Николая Шувалова связан в памяти его друзей с женой и соратницей, его ангелом-хранителем, талантливой художницей Татьяной Владимировной Шуваловой. Их любовь была и остаётся солнцем, на котором не должно быть пятен. Наверное, именно как пятно на солнце был воспринят факт женитьбы Николая Васильевича на Татьяне Васильевне Мирошниковой. Поэтому, говоря о Шувалове, о втором его браке даже не упоминали. Я не подозревала, что в биографии большого художника есть факты, о которых сознательно умалчивают. Но жизнь сложней и непредсказуемей, ослушней чьих-то представлений о том, какой она должна быть. Николай прожил три полнокровных года в семье своей второй жены Мирошниковой. За это время создал более двухсот работ, и сделать вид, что тёплых, очень человечных супружеских отношений не было - неуважение, прежде всего, к его биографии.  
 Давайте вместе войдём в дом на Просёлочной улице, где Николай Васильевич отогревался от огромного горя - потери первой жены, узнаем, как постепенно он вернулся к творчеству, сильно повлиял на судьбы домочадцев, был счастлив, любим и любил сам...  
  
   
 В день, когда Шувалову исполнилось бы 69 лет, шёл проливной дождь. Я не застала дома Татьяну Васильевну. Каждый год 11 августа она с утра на кладбище - никакой дождь не помеха. Когда-то они вдвоём ездили на могилу Татьяны Владимировны, хотя Николай Васильевич не видел большого смысла в этих посещениях: 'Подумай, Танечка, ну что там, в земле? Может, одни волосы остались...'. Однако ездили, помнили - вместе.  
 Для Мирошниковой её тёзка не просто и не только жена Николая. Она была знакома с обоими с раннего детства, когда Николай вместе с друзьями из Шлеиновского училища приходил в их дом, так как был дружен с братом Герой Вопиловым, тоже художником. Николай любил этот дом, где ценили и понимали искусство, умели принимать гостей. Вместе ездили на пикники, где отдыхали, писали этюды. С ней, шестилетней, играли в догонялки, ловили за пятки, ребячась, падали в траву... Никогда не забывала, как Таня Котрусова спасла её, семилетнюю, вытащив из омута на реке Покша... - Может, это судьба, и спасла она меня для того, чтобы позже я помогла Николаю пережить горе, от которого он не мог оправиться долго...  
  
   
 Девочка выросла и уехала в московский мединститут, стала психиатром. Поработав в Красноярске, через несколько лет вернулась в Кострому. Детские впечатления не стёрлись, обернулись участием в трагическое для Шуваловых время, когда стало известно, что жена Николая скоро покинет этот мир. Николая привёл к сестре, как к специалисту, брат Гера.  
 - Николай много не говорил, просил о помощи... Я назначила транквилизаторы, чтобы помочь перенести надвигающуюся беду. А Татьяна Владимировна была сильной. Смертельно больная, нашла силы и мужество участвовать в выставке своих работ. Но представляю, как тяжело было ей оставлять мужа и сына, таких неприспособленных к жизни в её житейском смысле. Они жили под её защитой. Позже Николай сказал, что любимая жена настаивала перед смертью: 'Коля, найди себе женщину и женись'. Понимала, что в некоторых вопросах Николай был беззащитен, как ребёнок.  
 - В чём конкретно выражалась его беззащитность перед жизнью?  
 - Он был слишком открыт, честен так, как редко бывают честны люди. Даже по мелочи солгать не мог. Помню, мы отдыхали в Феодосии. Был уговор с хозяйкой квартиры: при проверке сказать, что плата за жильё меньше, чем на самом деле. Но когда проверяющие спросили, Николай назвал действительную сумму. Потом каялся, извинялся перед хозяйкой за то, что не сумел солгать...  
 - А ещё к слабости можно отнести его тягу к спиртному...  
 - Да, Татьяну Владимировну беспокоило и это. Препятствовала, как могла. Но, когда Николай решал выпить, убегал и от неё. Я тоже препятствовала. Как-то даже спрятала ботинки, чтобы не ушёл. Так он нашёл лыжные, и всё-таки ускользнул, прихватив нашу собачку. Утром прихожу в мастерскую и вижу такую картину: сам спит, а собачка лижет его в лицо. И смех, и грех...  
 - Он сильно менялся, когда выпивал?  
 - В суждениях - нисколько, а в поведении да - становился упрямым. Но знаете, великим людям, а я отношу Шувалова к числу великих, нужно столько нервной энергии и внутренней свободы, чтобы постичь то, что они потом отдают людям... Даже не знаю, слабость это или нечто действительно необходимое? Он говорил: 'Знаешь, что летишь в преисподнюю, но поёшь гимн свободе'. Спиртное даёт эту свободу, что ли... Последние полгода не пил совсем. Сказал: 'Ну ладно, раз тебе не нравится - не буду'. В последний совместный Новый год выпил лишь шампанского. В конце января я уехала в командировку в Шарью. А его пригласили на показ работ одного художника. Там он сорвался, и возвращался домой нетрезвый. Утром его нашли замёрзшим на пустыре между Пантусовской и Самоковской остановками. Знать бы, как он там оказался. Может, вышел из автобуса с кем-то 'поговорить'. С ним случалось такое - трезвый или нет, он не выносил мата, и если в салоне кто-то сквернословил... А может, шёл пешком, если было поздно и транспорт уже не работал? Я ничего не знаю - никто не говорил со мной об этом.  
 - А не могло быть так, что в морозную ночь на Татьянин день он оказался на пустыре сознательно? К тому же загадочный графический автопортрет, написанный незадолго до этого с надписью: 'Моему другу дорогому час пробил...'  
  
  Снимки Н. Шувалов. Автопортрет Сергей Маковей. Татьяна и Николай Шуваловы  
  
  - Что Вы, нет! Он не собирался умирать, он хотел жить и работать. Посмотрите на его палитру - она показывает, как много работал последнее время. Посмотрите, сколько эскизов, они скоро стали бы законченными картинами. На мольберте стоял мой портрет на фоне костромского пейзажа, Николай хотел закончить его в ближайшие дни... Он находился на творческом взлёте! Когда закончил очередную работу из цикла 'Паганини', сказал: 'Наконец-то я достиг настоящего мастерства. Да, и после меня что-то останется!' Все подтвердят: Шувалов никогда не хвастался. А тут сказал так. Многие считают, он не закончил эту работу - нет смычка в руке Паганини. Но он не стремился к этому. Движение, характер музыканта - всё состоялось, смычок не нужен. Он не собирался умирать! Да, в декабре написал тот автопортрет, показал. Я похвалила работу, а надпись отнесла к тому, что он говорил после окончания работы над Паганини - пробил час его настоящего мастерства. Если бы он хотел умереть, он сказал бы мне, а он такого, что тоскует, что не хочет жить, давно уже не говорил. Если бы я не уехала в Шарью, Николай не пошёл бы на показ один... Провожая меня в командировку, долго бежал за вагоном, махал рукой. Он всегда тяжело переносил разлуки. На этой почве у него был нервный срыв во время учёбы в Ленинграде, из-за которой пришлось расстаться с Татьяной Владимировной. Для него это было настолько непереносимо, что учёбу пришлось оставить ...  
  
  снимки Паганини Невесомость Н. Шувалов. Портрет Тани Мирошниковой фото Т.В. Мирошникова в августе 1998 г.  
  
   
 - Татьяна Васильевна, давайте вернёмся к моменту смерти Татьяны Владимировны и вашему сближению с Шуваловым. Вы в то время уже были в него влюблены?  
 - Нет, было просто человеческое участие, усиленное детскими воспоминаниями. Красавцем он не был, но меня поразила ясность, ум в его глазах... Приходила к нему, потому что беспокоилась - такая беда у человека - потерять любимую жену, друга. Я боялась за него. Предупреждала его сына Колю с женой: не оставляйте его одного! Прихожу - опять один, опять лежит, свернувшись калачиком. После смерти Татьяны Владимировны он просто 'не просыхал' ... Однажды я оставила ему записку: 'Николай Васильевич, если Вам нужна помощь, пожалуйста, звоните в любое время'. Он носил эту записку в нагрудном кармане до смерти.  
 - А когда поняли, что любите его?  
 - Это произошло как-то незаметно. Такого чистейшего умницу не полюбить было невозможно. Как он смеялся - по-детски, как был внимателен к людям, как ласков был. После ухода Татьяны опять сблизился с Герой. Вместе они приходили к нам. Николаю нравилась атмосфера в нашей семье. Народу у нас было много: две мои дочки, племянник, мама, я. С Герой они много спорили об искусстве. Гера не понимал многогранности художественных устремлений Николая, сам-то был реалистом в живописи. Горячился, говорил Николаю: 'Куда тебя несёт?!' А тот никогда не повышал голоса. Спорят, спорят, Николай засмеётся: 'Ну ладно, Гера, не сердись...'.  
 Он пришёл к нам на девятый день ухода Тани, не остался с друзьями и на сороковой. Многие этого не поняли. Понесли таблетки, которые я ему прописала, на экспертизу: не привораживаю ли я его ими? Об этом мне сказал сын Шувалова, Николай Николаевич. Много было разных вздорных разговоров...  
 - Почему же то, что он нашёл рядом с Вами тепло и утешение, было воспринято с таким подозрением?  
 - Потому что меня не знали и не хотели знать. Когда его приглашали куда-то, то обычно одного, без меня. На такие приглашения он откликался редко. А может, его поведение было расценено как измена Татьяне. Они ведь знали и любили её! Но я никогда не стремилась занять её место - это было бы глупо и смешно. Мы очень просто, как-то естественно начали жить вместе. Николай при том не изменял ни Татьяне, ни себе. Надо совсем мало его знать, чтобы подумать, будто он способен на измену. Всё было иначе.  
 - Расскажите, как вы жили с Николаем Васильевичем, какое место занимали рядом с ним, не стремясь занимать место Шуваловой в его сердце?  
 - Прежде всего - друга. Он на словах никогда не говорил мне о любви. Но по тому, как был ласков, заботлив, как ежедневно провожал меня на работу и встречал - в каком бы состоянии ни был, я понимала, что дорога ему.  
 Вставал очень рано. Работал или в мастерской, или здесь, дома. Я всегда восхищалась, как смело он работает. Порой напишет акварель - пойдёт, смоет под краном. То, что ему не казалось удачным, решительно стирал тряпкой, мастихином. Когда работал - уходил в работу с головой. Взгляд серьёзный, сосредоточенный. Только иногда глянет, что я делаю, улыбнётся.  
 - А что Вы делали в то время, когда он работал?  
 - А я... смотрела на него, любовалась им. Он считал, я разбираюсь в живописи. Напишет какой-нибудь уголочек в картине: 'Танечка, посмотри, как получилось!'  
 - Вы с ним, как я поняла, много ездили?  
 - Изысканные обеды и какая-то особая чистота в доме не были значительным предметом наших забот. Действительно, ездили, читали, говорили, и - он всегда работал. Первые полгода после смерти Тани - нет, а потом расписался, неработающим его застать было трудно. Конечно, всю нашу семью он поднял на более высокий уровень: подготовил к поступлению на Худграф моего племянника и дочку Юлю. Много занимался с ними, разговаривал. Они всей душой полюбили его. С Машей контакт наладился не сразу - мала была, но однажды с удовлетворением сказал: 'Теперь и с Машей я нашёл общий язык'. Никогда не забуду, как в последнее лето поехали на Покшу, на место давних пикников. Николай Васильевич как пустился плыть по реке! А вышел на берег, опрокинулся в густую траву и сказал: 'Мне так хорошо, я сейчас детство вспомнил... а знаешь, Танечка, я в вашей семье так упростился...'. Я сначала не поняла, забеспокоилась: как это 'упростился'? но потом поняла... Сама же я была с ним счастлива все три года.  
 Мы с Татьяной Васильевной смотрим эскизы, которые, увы, не успели стать законченными картинами. Среди них много её портретов, в которых внятно чувство, с каким он писал их. Николай Васильевич буквально осыпает свою вторую жену астрами - её любимыми цветами. Шуваловская улыбка незримо витает вокруг лица его 'натуры'. Глядя на портрет, где она изображена ослепительно красивой в ореоле тёмных волнистых волос с запутавшимися в них астрами, я невольно воскликнула: 'Вы говорите, он никогда не говорил Вам слов о любви? да посмотрите - вот эти слова! Этот портрет - сплошное признание в любви...'  
 Она - одними глазами - соглашается, и плачет. Плачет, и соглашается, и... плачет. А я думаю: жизнь длиннее, чем одна любовь. Это больно и прекрасно. Прекрасно и больно. И это - неподсудно.  
  
 Наверное, на этом мой рассказ должен бы закончиться. Но жизнь не стесняется поправить красивую концовку, потому что имеет право на продолжение. Жизнь продолжается, и вместе с ней продолжается Николай Шувалов. Это о том, что Юлия, которая под его влиянием оставила учёбу в Сельхозакадемии и поступила на Худграф, теперь занимается иконописью. Говорила, к вере пришла благодаря беседам с Николаем Васильевичем, хотя он не был религиозным человеком (но существование Бога как высшего начала не отрицал). Суть личности наставника Юлия определяет, как добро, считает его духовным отцом.  
 - Мы помним его всегда. Когда носила ребёнка, уже знала, как назову его.  
 В комнату вместе с двумя жизнерадостными девочками вбегает большеглазый худенький мальчик. Как тебя зовут, спрашиваю. И он отвечает: 'Николай'.  
  
  Данный в этой главе материал опубликован в газете 'Северная правда' 9.9.1998 г.  
  
  Глава восьмая.Хроника последнего вечера жизни Николая Шувалова  
  
  О том, с чего начал разматываться клубок неизвестного. О свидетельствах очевидцев последних часов земного существования Николая Васильевича  
  
   
 Думается, Художник не переносил разлук, боялся их не зря. Страшное произошло именно в разлуке со второй женой.  
 Теперь, когда знаю подробности последнего вечера жизни Шувалова, с тоской думаю о том, что-ничегошеньки-то мы с его вдовой тогда не знали... Хотя я уже кой о чём догадывалась и спрашивала Татьяну Васильеву, как выглядел Шувалов перед захоронением. Но она, вернувшись из Шарьи, увидела его уже убранным к погребению. Он лежал в гробу - деньги на всё это, не мешкая, дал Евгений Радченко, и она оказалась как бы не у дел. Была ошеломлена, мало что видела от слёз, а всё же упомянула - её удивил толстый слой грима на его лице, но задумываться о чём-либо тогда была просто не в состоянии.  
  
   
 Клубок неизвестного начал разматываться сам собой. Опубликовать статью о 'второй Татьяне' в жизни Шувалова удалось не сразу. С этого, собственно, всё и началось.  
 Статья 'А была ещё одна Татьяна' была запланирована в номер на 2 сентября. Но не вышла. Узнала, что на планировании номера вскинулись против... кто? 'Угадайка' несложная. Как всегда, Воеводин и Киселёва. Какие аргументы выдвигали, не знаю. В должности спецкора по вопросам культуры присутствовать на планёрке заведующих отделами мне не полагалось. Отдел культуры ещё не был восстановлен, как это обещал, буквально гарантировал мне новый главред Морозов в апреле. 'Прежний главный редактор много дров наломал, особенно крупные нарушения в отношении Вас. Есть предписание Трудовой инспекции - восстановить отдел и вас в должности его заведующей. Но я просто физически не готов заняться этим прямо сейчас - Вы можете немного подождать, пока я перевезу семью из Шарьи в Кострому и войду в курс дел своей новой должности?'. Я согласилась, как-то неловко было торопить Виктора Дмитриевича в такой ситуации. 'А какой пока будет Ваша должность?' - спросил тогда Морозов.  
 Я, недолго думая, ответила: 'Специальный корреспондент по вопросам культуры'.  
 Прошло почти полгода, а новый главред всё ещё 'разбирается' в делах, правда, деньги, что незаконно отнял у меня прежний главред, выплатил сразу. Сумма оказалась довольно значительной - я даже купила кой-какую мебель...  
  
 По слухам, у противников публикации моей статьи вообще-то аргументов никаких не было. Что Морозов, якобы, сказал: материал подкупает, а Бадин - что с точки зрения журналистики он безупречен. Но решили пока не пущать, раз некоторые возражают.  
 У нас без запинки и треволнений публикуются материалы, которые никого не заденут. Редакторат 'Северной правды' не заинтересован в статьях, из-за которых костромичи будут рвать газету друг у друга из рук, главное - как бы чего не вышло.  
 Мне было предложено 'собраться с редколлегией' чтобы обсудить с ней, редколлегией, её 'сомнения' относительно публикации статьи.  
 Я отказалась. Согласилась на предложение обсудить втроём: с Морозовым и Бадиным.  
 Шестьдесят минут они задавали вопросы, я отвечала. В результате пришли к выводу, что у моих 'оппонентов' нет аргументов, кроме слова 'стерва' в адрес Мирошниковой и того, что 'все художники в городе против', а у меня 'глубокое и обширное знание материала'.  
 Редактор спросил: 'А они (шестидесятники) не рассердятся на Вас за то, что Вы прервёте заговор молчания вокруг Мирошниковой?'  
 - Возможно рассердятся. Но это элементарно: когда человек прошибает лбом стенку, на лбу будет шишка. Я потерплю.  
 Он сказал, что ещё посоветуется с людьми. Я заметила, может даже не трудиться: все скажут - не публиковать. Привела ещё ряд аргументов, и редактор решил, что ни с кем советоваться больше не будет - мол, я его убедила. Бадин резюмировал, что я молодец, а Киселёва - 'переусердствовала'. Хм...  
 На другой день главред пригласил к себе и начал с того, что все против: и коллеги, и городские художники, и... Подумалось, сейчас закончит фразу, и я скажу: конечно, наша редакция никогда не осмелится формировать общественное мнение, потому что она не редакция, а контора, потакающая общественному мнению, которому, кстати, нужен доктор. А в мотивы коллег мне даже вникать смешно: я их знаю.  
 Но неожиданно он заключил, что несмотря на это, материал будет опубликован. Ибо! Ибо брак Шувалова с Мирошниковой был зарегистрирован. Поэтому материал пойдёт на полосу.  
 Ух ты!.. Как хорошо-то, что это самое общественное мнение в своё время 'дожало' пару до законного брака. Николай и Татьяна полагали, что после этого дурдом вокруг их супружества прекратится. Но дурдом длился до сей поры! Элементарная правда, всплывшая на страницах областной газеты, произвела в нашей творческой деревне эффект бомбы. Я ждала осколков на голову.  
  
   
 Однако что могли предъявить те, кто близко знал Шувалова и для кого факт его вторичной женитьбы не был новостью, а был досадным фактом, не вмещавшимся в их картину мира? Во-вторых, статья развеивала злые сплетни, а неправды в ней не было. Игнатьев, например, просто смолчал. Я так и не узнала его реакции на это. Зато через несколько дней, когда сенсация в городе была перетёрта до мелочей, позвонил Радченко:  
 - Солнце моё, прости! Они поставили меня в дурацкое положение! Светлана Каткова попросила позвонить Киселёвой, потому что Мирошникова якобы статью про самоё себя (!) принесла в редакцию, надо не допустить публикации. Я и позвонил в редакцию, чтобы не печатали. Сказал, что Мирошникова, во-первых, очень деньги любит, а во-вторых...  
 Я его прервала:  
 - Знаю я ваши претензии к ней. Во-вторых - это то, что всем мужчинам наедине с ней хочется её обнять, мягко говоря. Вы почему-то обвиняете в этом её, хотя она не виновата, что её роскошная внешность так на вас действует.  
 Радченко молчит: думает. И опять оправдывается:  
 - Они меня обманули - не сказали, что это ты статью написала!  
 - Да ладно, что мы с тобой будем в этом разбираться? Киселёвой нужны были 'аргументы' для главреда, чтобы мою статью не опубликовали - обычная история. Вот она из тебя их и добывала. Но статья опубликована, и теперь все знают, что вы не любили Мирошникову потому, что любили первую жену Шувалова, поэтому вторую не хотели видеть рядом с ним. По-вашему, Николай должен быть хранить верность Татьяне Шуваловой до смерти. Игнатьев и другие после разных посиделок шли домой к жёнам, а Николай страдать в одиночестве об умершей жене - ради вашего представления о настоящей любви. Для меня вопрос совершенно ясен.  
 ...Везёт же Мирошниковой на напраслину: прямо на глазах ещё одна кривда родилась: она де сама принесла в редакцию статью про себя! Киселёва с Катковой соврали Радченко, потому что знали: если скажут, что автор статьи я - он не станет им содействовать. Я согласилась простить Радченко, если теперь расскажет мне всё, о чём до сих пор молчал вкупе с другими. И узнала больше, чем предполагала узнать.  
  
   
 Радченко давно был знаком и дружен с супругами Валентиной Васильевной Аркадьевой и Юрием Александровича Осиповым, который первым из официальных лиц увидел тело Шувалова на Пантусовском пустыре. Он работал в Димитровском отделении милиции, у нас за Волгой, то есть. Дело было так, рассказывает Евгений Вячеславович:  
 'Юра отработал ночную смену и уже садился на мотоцикл, чтобы ехать домой. Тут его коллега выскочил из отделения и крикнул: 'Юра, ЧП! На Пантусовском пустыре, у лыжни, нашли мёртвого человека - поезжай вперёд!'  
 Юра газанул по улице Широкой и уже минуты через три оказался на месте происшествия. Вот что там увидел: Коля лежал недалеко от лыжни, снег вокруг него был сильно вытоптан. Одна рука на груди, другая завёрнута за спину. Лицо в синяках. Карманы показательно вывернуты. Примерно в полутора метрах от Коли валялся зубной его протез... Сказал: 'Убили или очень избили, и оставили умирать'.  
 Очень скоро на место происшествия прибыли другие сотрудники милиции, и Юрий Александрович уехал домой, с порога сказав жене о случившемся тремя словами:  
 - Художника Шувалова убили!  
 Осипов вскоре тоже погиб. На той же лыжне. Радченко: 'Поехал на лыжную прогулку и пропал. Валя пошла искать, видит - его лыжные палки на лыжне... Самого нашла недалеко от них' ... Всё это более чем подозрительно. Об убийстве Шувалова Юрий Александрович говорил не только жене, а это не совпадало с 'нужной' версией 'напился и замёрз'. Разумеется, это лишь подозрение, доказательств ему у меня нет. Почему-то за важным открывшимся событием - об обстоятельствах смерти Шувалова, я упустила расспросить Радченко - установили ли причину смерти Осипова? Непростительное упущение с моей стороны. Запыхавшаяся жизнь тех дней мчалась на всём ходу... Увы, только теперь я задалась этим вопросом. А Радченко ведь не сказал, что Юрий умер - он сказал: погиб... Но спросить уже совершенно некого. Дело будущих исследователей - обратиться в соответствующие инстанции. Однако они могут соврать. Даже должны.  
 Зато Радченко подробно рассказал, как и что происходило на банкете после выставки работ Виктора Каткова. Во-первых, Николай Васильевич 'толкнул речь' вначале - в своём духе, о тупорылой власти, которая полагает, что имеет право руководить тем, в чём сама ни бельмеса... и что-то ещё такое, после чего Радченко подумал: 'Ну всё, Коля, теперь тебе конец'. Конечно, он не думал при этом, что конец в физическом смысле, но... так или иначе мысль оказалась пророческой.  
 Когда Радченко встал из-за стола и пошёл куда короли пешком ходят (у него в тот вечер было какое-то расстройство пищеварения), то вернувшись, увидел 'ужасную картину': подсевший к Николаю Васильевичу художник Окишов наливает себе и ему - выпили. Тут же Окишов наливает снова, и опять моментально опрокинули рюмки. Так - буквально за пять минут, выпили всю бутылку водки.  
 Предпринимать что-то было уже бесполезно, ясно, что Окишов каким-то образом сумел сломать намерение Н.В. не пить. 'Выпить с Колей - это же честь', - добавит позже Сергей Румянцев.  
  
  В.С. Катков. Автопортрет. 1984г. М. Салмов портрет В.В. Окишова.1987г. С.С. Румянцев, фото  
  
   
 Шувалов уехал домой один. Бывший коллега Радченко по ткацкому производству Евгений Зайцев, близкий друг Шувалова, проводил его только до троллейбуса и вскоре вернулся. Так что кривда про то, что Шувалов пришёл домой на Просёлочную, а ему злостно не открыли дверь, свидетелей не имеет. То есть, кривда передавалась из уст в уста, но никто не мог сказать: я это знаю, потому что провожал Николая до двери квартиры. Эта кривда имеет только авторов, желающих сделать виноватой в смерти Шувалова его вторую жену. А что Татьяна Васильевна в это время была в командировке в Шарье - никого не смущает! Говоришь - просто не слышат, и всё. Например, Миша Салмов горячо доказывал мне 'факт', что Мирошникова не открыла дверь мужу. Я спрашиваю: откуда тебе известно это? Ты с ним был, или кто-то другой - есть свидетели? А Миша говорит: Шувалов мне приснился и рассказал это! Я засмеялась. 'А тебя здесь вообще в то время не было!' - это он мне. Шикарный аргумент. Да, меня ещё в Костроме не было. Но Радченко и Зайцев - были.  
  
  
  Я попросила Евгения Вячеславовича познакомить нас с Евгением Зайцевым, который проводил Шувалова до троллейбуса. До этого слышала о Евгении Николаевиче только раз. Татьяна Мирошникова упомянула его в таком контексте: когда отмечали годину ухода Николая Шувалова на Просёлочной с самыми близкими, сын его, Николай Николаевич, рассказал о напутствии отца: 'Если со мной что-то случится, меня не станет, за любой помощью обращайся к Радченко или Зайцеву - честнейшие люди!' Она добавила, что почти полвека Зайцев работал механиком ткацкого оборудования на фабрике Октябрьской революции (бывшая Зотовская). То есть, там, где работал Радченко.  
  
  на снимках Е.В. Радченко и Е.Н. Зайцев В.Я. Игнатьев, А.И. Белых, Н.В. Шувалов, А.Н. Кутилин, Е.Н. Зайцев  
  
   
 Пейзажисту Евгению Николаевичу на момент нашего разговора было 74 года.  
 До войны учился в Художественном училище Шлеина. Призван в армию в 1942 году 17-летним. В 43-м принял боевое крещение на Курско-Орловской дуге. Воевал в Украине, Молдавии, Румынии, войну прошёл до последнего её дня, встретив победу в Австрии младшим сержантом зенитной артиллерии. Имеет награды: Орден Отечественной войны, медаль 'За боевые заслуги' и другие. В личной жизни всё просто и прочно: двое детей, жена, с которой прожито уже 50 лет.  
 - Насколько близки были вы с Николаем Шуваловым?  
 - Я дружил с ним более 25 лет. До последнего дня мы были близки... Часто встречались, как наедине, так и в семейном кругу. Кажется, у него в Костроме не было никого ближе меня. Может быть, ошибаюсь, но мне так кажется. Он мог обратиться ко мне с любой нуждой, и обращался. Где-то через полгода после смерти Тани Шуваловой он сказал мне: 'Не хочу жить. Если бы это не было так противно, покончил бы с собой. Я никогда этого не сделаю, но жизнь потеряла смысл' ... Но однажды после этого Коля позвонил: Женя, если можешь, приезжай в мастерскую.  
 - Взять что-нибудь?  
 - Не для пьянки, для разговора.  
 Я взял коньяк - три штуки по сто граммов. Не сразу, но Коля заговорил о Татьяне Мирошниковой.  
 - Ты, вероятно, знаешь об этой женщине?  
 - Я слышал, что дружишь с ней, но насколько далеко зашла ваша дружба, не знаю.  
 - Таня умерла давно... - сказал он о жене. Я понял, что он хочет совета.  
 - Коля, если Татьяна Мирошникова это надёжное плечо, то пренебреги всеми условностями и обопрись.  
 - Кто поумней, все так говорят. Как Яго, ведёт себя Игнатьев... Я знаю, Вера, что вы с Виктором Яковлевичем дружны, но Радченко сказал, чтобы я рассказал вам всё-всё, поэтому говорю и это... Помню, как-то в мастерской Коля рисовал по памяти портрет Мирошниковой. Я там был в это время. Вошёл Игнатьев, посмотрел на мольберт Коли и сказал: 'Порочная женщина'. 'Как Яго...' вспомнились мне слова Николая.  
  Я знал, он любил её как женщину. Считал красивой. Упрямое её отрицание другими - на чём основано?.. Женщин можно понять. Слишком эгоистические чувства. Но я его друг. Я благодарен Татьяне Мирошниковой. Живя с ней, он согрелся, начал обретать себя, начал работать...  
 - Вы видели Николая в последний вечер его жизни? Расскажите...  
 - Да. В Художественном фонде обсуждали выставку работ Виктора Каткова. Застолье. Я сидел между Окишовым и Шуваловым. Потом отошёл ненадолго. И в этот момент Николай, уже давно не употреблявший спиртного, сорвался... Через некоторое время говорит: 'Жень, оденься, проводи до остановки'.  
 - Коль, может, до дома проводить?  
 - Нет, нет, я ещё не настолько пьян.  
 Он никогда никого не просил провожать себя - мог в драку полезть, если предложат. Я знал его много лет, потому никогда не настаивал ни на чём. Оделся и проводил до остановки троллейбуса номер четыре. Ушёл обратно, когда троллейбус тронулся, и ещё смотрел ему вслед.  
 - Что, по-Вашему, означает надпись на последнем автопортрете: 'Моему другу дорогому час пробил?' Не говорит ли это о намерении сознательно уйти из жизни в ночь на Татьянин день, как считают некоторые?  
 - Он считал - пришла пора РА-БО-ТАТЬ. Права Ксения Игоревна Котляревская, что предчувствие могло быть, но... Как раз в те последние дни его жизни он сказал: 'Женя, я обрёл мастерство. Что мне когда-то давалось с трудом, то я сейчас легко делаю'.  
 У него было много замыслов. Показывал эскизы: Стенька Разин, иллюстрации к 'Мастеру и Маргарите' ... То, что он находился на творческом взлёте, это правда.  
  
   
 Продолжу хронику того вечера в ночь на Татьянин день. Народный художник РФ Румянцев Сергей Сергеевич дал номер телефона своей дочери Маши, которая видела Николая Васильевича в его последний вечер. Свидетельство Марии Сергеевны свелись к следующему. Она ехала к родителям на четвёртом троллейбусе, точное время не помнит - приблизительно было около 22-х часов. 'Дядю Колю' узнала по голосу - он с кем-то довольно громко говорил на задней площадке, но слов она не разобрала. Маленький ребёнок на руках, его салазки, толчея в троллейбусе мешали ей оборачиваться, чтобы разглядеть того, или тех, кому, сходя почему-то на остановке 'Пантусово', за две остановки от дома на Просёлочной, Шувалов громко сказал: 'Вы некомпетентны!' - эти слова она расслышала чётко.  
  
   
 Дневниковая запись Виктора Бочкова тех дней тоже не вяжется с версией сознательного ухода Шувалова из жизни:  
  27 января 1984 г. Вчера позвонила О.Р. Ильина и как обухом оглушила - умер Коля Шувалов. Я не поверил, стал звонить его друзьям - умер. <...> Я видел Колю за три дня до смерти. Встретились в троллейбусе, обрадовались друг другу. Я сошёл с ним и проводил куда-то на улицу Свердлова. Шувалов был при бороде, прилично одет. Сказал, не пьёт, приглашал в мастерскую: 'Посмотришь мои новые работы!'. Решили созвониться, договориться - я тоже хотел, чтобы он побывал у нас ещё до моего дня рождения. Расстались, полагая, что скоро опять увидимся. Смерть Коли - самая тяжёлая для меня за все почти 25 лет моей жизни в Костроме.  
  
  Н. Шувалов. Автопортрет с бабочкой на плече Рис. Н. Шувалова. Паганини  
  
  Глава . Алексей Козлов: вопреки рептильному диктату  
  
 
  О жизни, творчестве и чувстве национального самосознания Алексея Никифоровича
  Глава в работе!
  
  
  Глава . Владимир Муравьёв: беспощадный философ с Остоженки
  
   О трудной жизни и непрерывном творческом поиске Владимира Пантелеймоновича; о том, что муравьёвоведение - дело искусствоведов будущего  
  
 Глава в работе  
  
 
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"