Арутюнов Сергей
Певчие, семейство пернатых

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Создай обложку книги бесплатно
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Алконостъ. Альманах. Вып.47./ Ред. О.Нечаева; творческое объединение ћАлконостъЋ. - М.: Воймега, 2006. - 80 с.


 На чемпионате Москвы по поэзии Алконост называли командой Литинститута. Это и так, и не так.
 Открещивающиеся от альма-матери - подлецы, но в данном случае никто и не собирается от нее открещиваться. Как быть с теми алконостовцами, которые к Литинституту не относятся? Никак, если над Литом принято смеяться... а чуть не каждый месяц появляется чья-нибудь изжелта-серая статейка на тему, мол, не срыть ли брюсовско-горьковскую хоромину до основания, не превратить ли величественную развалину в окончательный прах? Многим бы стало легче. Без всяких там, понимаешь, кадровых кузниц, без проклятой Совдепии, отдавившей тем самым "многим" не только классовое чутье, но и остатки совести.
 Алконост ни в коем разе не доказывал на чемпионате преимуществ литинститутской стиховой школы. Он выступал за себя и выиграл.
 Время судить победителей.
 К финалу чемпионата вышел сорок седьмой номер, оформленный Сергеем Трухановым в геометрическом стиле "Воймеги".
 Десять лет назад, в летних, пустых и скрипящих на каждом шагу коридорах Лита Тиматков, вооруженный пробойником и молотком, слезает со стула, поставленного на парту, задумчиво смотрит на дыру, нечаянно пробитую в стене. Из дыры валит пыль, торчит дранка.
 
 - М-да... Староватое у нас зданьице. Чем-то надо заделывать... Знаешь, а Алконосту уже семь лет. Немалый, кстати, возраст для лиобъединения!
 
 Киваю. Потому что видел уже десятки идиотских манифестов, оказавшихся некрологами.
 Алконост-96 был принтерным и двускрепочным. На обложке - выведенное любительским пером ангелическое личико. Структура - подборка (фамилия и имя крупно, стихи шрифтом помельче), небольшая статья, маленький сценарий. Стоический аскетизм.
 Заседания редколлегии с "самым демократическим и эффективным голосованием" за подборки, при котором никто не имел права вето, могли начинаться в полуподвальной столярке вечером, а заканчиваться наутро у кого-нибудь на квартире. Оговорка кого-то из маститых вроде Евтушенко в тогдашней газете "Сегодня"(?) (объединение "Алконос"), эмблематична. Сейчас в Алконосте уже так не пьют.
 Так почему именно эти ребята, а не, скажем, великие и ужасные Осумбезы? Лично меня трогает сама фигура молодого и небогемного интеллигента, по которому едва успели соскучиться в сезон 2005-2006 года. В 90-е самозабвенно любили анфан-терриблей! Визжащие на перфоменсах психи стали официальным ликом поэзии, обращенным к попсовой эпохе. То они кутались в козьмапрутковско-маньеристские плащи, желая быть испанцами, то брили бородатые башки, тонко намекая на контры с ГБ, то вылуплялись из рок-подвалов, катаясь по сценам и подмосткам, матеря Родину и Бога. В узких кругах их поныне переставляют фишками по доске.
 Алконосту по жизни было наплевать на всякие потусторонние соображения, редсовет его считался только с лирическим дарованием, дешевые эффекты презирались, благодаря чему эстетика объединения стала конфессией, а не ересью.
 Церковью, а не сектой.
 Демократизм непотопляем: качество странноприимства сразу приподымает над преходящим. Таков Литинститут, таков и Алконост: пришедший встает в волейбольный круг, освобожденный от грошовых поколенческих иерархий. Секты никогда не перестанут ненавидеть церкви за широту процедуры отбора, не только в святые, но и в послушники. Секта не может стать вселенской величиной: слишком близки цели быстрого обогащения, достигаемые духовным рабством адептов.
 Лирический герой Алконоста - неудачник, но неудачник светлый, не озлобленный на то, что ему чего-то там недодали.
 У нас ведь как? Если народ оскотинился, зарплату не платят, кругом черти и вообще Руси конец, такое известно, где любят. А если абсцентная истерика, да верлибром с иноязычными вставками, тоже понятно, куда нести.
 В Алконосте предпочитают традиционный русский стих. Варианты приветствуются. Нашу упрямую силлаботонику впору уже объявлять литературным жанром, в котором одинаково вольно и Чемоданову, и Анне Русс.
 Сорок седьмой номер открыт Всеволодом Константиновым, чья православная нирвана может расправлять крылья годами. Он родом из Перми, из глубинного евразийства того пошиба, что равновелико тщательно составляет краеведческие талмуды и расписывает пустыные храмы. В этих краях глупцов видно по сорванным фальцетам: голосу нужно дать время дозреть до певчего. У Севы - бас.
 
 Осталось то немногое,
 Что вдруг важней всего,
 Других сердец не трогая,
 Дошло до моего.
 
 Это о птице, "что доверила услышать песнь свою", о жизни, что была "обещана", а вот уже "клонится, взойдя с таким трудом". Сева никогда не стеснялся архаики, а взращивал ее из вечной мерзлоты примороженного языка. Потому и не бегал общих мест, обретая своё. И давно обладает им. Если не имел всегда.
 
 Юлия Голованова:
 
 Кто-то жил очарованно, цепко,
 Широко и по-своему жил,
 Знал, зачем лебела и сурепка,
 Песни пел, а добра не нажил.
 
 Как бы случайно пестуется миф о натуре, не способной первой кинуться в узкие воротца и отыметь причитающееся.
 Растерянность не просто симпатична, она - единственное нравственное состояние в пору стыда, когда слышен хруст костей и хрип дыханий.
 
 Анна Логвинова:
 
 Это женщина здесь жила. У нее есть улика.
 
 Кажется, опечатка: этА женщина.
 Стихи Ани, согревающие юродством, никогда не срывающимся в мрачное голошение, высвистанные потрескавшейся окариной обериутства, акмеистически детальны. Каждая мелочь в них царственно возводится в ранг смысловой оси.
 Как ни с кем, с ней ясно, что абсурд ее тонок как подморозок ноябрьской лужи, под ним - рой неутолимых детских вопросов, которые стали бояться задавать.
 
 А хочешь попасть в то самое,
 В досамоварное время?
 Туда, где мы те же самые
 И даже вместе со всеми?
 
 Хочется прокричать - да! Потому что здесь пахнет чудом.
 
 Два недавно ушедших Сергея, Казнов и Королев...
 
 Первый:
 
 Когда я лягу на скамью
 И стану подыхать,
 То эту песенку мою
 Тебе не услыхать.
 
 Второй:
 
 Хорошо, если вместе умрём.
 Не хочу без тебя доживать.
 Поседевшие стол и кровать -
 Даже пыль нас запомнит вдвоём.
 
 Казнова я не видел. Право, какого рубцовского пошива была его строка, верная, широкая. Он весь доделанный, непривычно основательный, взлетающий ломко и неопровержимо:
 
 Только память и свет, только пение,
 Только это стальное перо,
 Только золото, пусть и осеннее,
 Только утреннее серебро -
 Вот она, моя честь и спасение,
 И молитва, и зло, и добро.
 
 Королева я шапочно знал. Он был белокожим, статным будто бы помором, с рубленым скульптурным лицом, неловковатый, слегка сумрачный от расслышивания чего-то мешающего, назойливого. К нему неловко было обращаться: тишина словно догоняла его какой-то глухотой, за которой отверзается непритворный слух:
 
 Миллионы одиночеств:
 Чья-то кухня, свет и чай.
 Ветер! ветер! к ночи, к ночи
 Зыбку плача раскачай!
 Буду плакать и качаться,
 Таять в мире, убывать...
 Никого не достучаться.
 Никому не открывать.
 
 Так и сбылось.
 Срезая наносное, поэты загоняют себя в белое безмолвие.
 
 Ираида Вороьева:
 
 Вот и кончилась поздняя строчка
 И слова разошлись по домам
 И гуляет последняя точка
 По заснеженным белым полям
 
 Если б можно было молиться за словесных старателей, произносилось бы так: дай им, чтобы прощание длилось всю жизнь. Долгую и счастливую, потому что лучше всю жизнь прощаться, чем вообще ничего не успеть.
 
 Андрей Чемоданов:
 
 испорченным телефоном
 Из крысиной норы
 Вылезает белка
 говорит
 "я хомяк"
 говорит
 "я солнце"
 но я знаю не маша
 никто не маша
 кроме маши
 
 Вера и обман. Обман и вера. Вера, которая больше самой Маши, Вера, которая больше самой Любви. Вера, что часто оставляет тех, кто принимает за Машу черт знает кого.
 
 Марина Мурсалова:
 
 Потемки моя душа,
 Темно там даже и мне
 Зато за ней ни шиша,
 И это видно вполне
 
 Потемки моя душа.
 Как я вас туда пущу?
 Сама вхожу не дыша,
 Сама на ощупь ищу.
 
 Ионе китов живот
 Навряд казался черней.
 Лишь только то, что гниёт,
 Немного светится в ней.
 
 Не то чтобы жизнь разлюблена до конца, за которым лишь усекновение дыханья, но... как еще драться с ней, победительно глушащей своих чад по лбу полифоническими звонками, автосиренами, телевизгом, не замечающей никого на сотни вёрст вокруг? Не Фирса тут забыли, а каждого из нас. Перестали слышать, а неужели слышали речи наши за десять шагов?
 
 Маша Орехова:
 
 Последний год ты, кажется, молчал.
 А кто о чем спросить тебя пытался?
 
 Альманах становится сборником стихов при общем сюжете. Для сорок седьмого номера Алконоста всеобщ мотив обрыва мотива. Посмотрите названия последних поэтических сборников: их названия часто содержат частицу "не"... По русской поэзии в эти месяцы, может быть, проносится цунами отрицания, отъема "таинственного песенного дара" и самого слова. Отчего? Разве не вольно нам, разве не предоставлены нам права граждан, творцов своего безделья? Разве мучат нас и пытают, стесняют хоть в чем-то? А сердце шепчет - да, мучат. Предчувствия, знаки...
 
 Александр Переверзин:
 
 Это просто - за горе бороться.
 Сквер не спит, он от страха притих.
 Не пугайся, не тронут уродцы -
 Монструозные девки и хлопцы.
 Власти нас оградили от них.
 
 Для поколения брежневской слякоти, горбачевского отверзания уст, ельцинских игровых катаклизмов нынешняя расстановка интеллигента и власти относительно нова, оттого мнится какой-то безвылазный общий тупик, в котором хорошо лишь неунывающим ловкачам, а остальным тягостно и мерзко. Ну, возьмут поработать во что-то, ну, назначат кем-то, ну, даже съездишь куда-то, а воротишься на Родину - и...? От глянц-новостроя тянет сладковатой гнильцой, муштрой не тела, но духа, а от корпоративных гимнов брызжет хлорной фальшью неотмоленного стыда.
 
 Анна Русс:
 
 Ничего не хочет происходить,
 Человек живет, чтоб поесть, родить,
 Раздавить врага, умереть, уснуть,
 Ему некого обмануть.
 
 Кто скажет лучше? Лес рук... У публицистов в смуту отбило нюх на перемены, каждый отстаивает сейчас устаревшие модельки "за реформы" или "против них", пешки-шашки... а жизнь продолжается без какого-то прежнего смыслообразующего контента. Его больше не производит ворочающийся в болоте чиновничий аппарат, наш хорошо выбритый Коллективный Отчим, заменивший Грозного Отца.
 
 И сгинул, напоследок превратив
 Меня в большой цветной презерватив
 
 Анна Русс - ворожея высочайшего класса. Она гиперсвободна и тайнослышит. Когда читает со сцены, мне кажется, что ее прилюдно жгут за какую-то исконную правду, а она спешит выкрикнуть толпе то ли проклятье, то ли прощенье. Слог ее, сбивающийся с классического размера на прибауточный, - блоковский, из "Двенадцати". Страшная, пророческая полифония.
 
 Владислав Колчигин:
 
 Человек неловок пока он жив
 Но когда захлопнутся зеркала
 Как легко выходит его мотив
 Из того в чём мать его родила
 
 Нет, они точно все сговорились. У Колчигина, к тому же, как всегда, чистая экзистенция. Леонардова анатомичка.
 
 Его хотели приодеть
 Но стал он так суров
 Что не посмеют снять и впредь
 С него его трусов
 
 Физиология философична... К примеру, тело при старте духа в небеса может быть первой ступенью, мозги - второй. Отработали - проваливайте!
 
 Ната Сучкова:
 
 И можно читать меня наизусть,
 Держать на ладони, пробовать вкус,
 Но я не каждому в руки даюсь,
 И этим в себе повинна!
 А что остается еще? Прозреть,
 Понять: я всего лишь птенец в гнезде,
 И тянется прямо к твоей земле
 Небесная пуповина
 
 Анна Орлова:
 
 Кто-нибудь из надежных советских людей
 Не поверит как я безмятежно живу
 И в опасные годы рожаю детей
 И на выжженной пашне жую трын-траву
 ...
 Циферблаты без стрелок в спокойных очах
 Бронебойная шкура на мощных плечах
 А когда этот мир раскалится дотла
 Просто вспомню как я здесь давно умерла
 
 Кто обманется? Шкуры-то как раз нет, как и кожи. Прошлое безвременье наша генерация помнит в туманном детстве теми невыразимо ясными днями, в которые нет еще ни потерь, ни бед.
 Безвременье настоящее, облепленное дурными вестями, как ракушками, сдирает шкуру вместе с костями. Оттого кто-то становится птицей, когда надо бы коровой. Цепкое государство мечтало бы о стаде, но люди обращаются в певчих и разлетаются, кто куда, от его мясных грёз...
 
 Мария Гальперина:
 
 ты уже спишь
 спрятав голову под крыло
 а я не могу
 
 ты уже больше не думаешь
 о былом
 а я не могу
 
 В этом "не могу" - изрядная доля "не хочу", с которого начинается свобода.
 
 Алексей Тиматков:
 
 лишь о свете буду писать скрижали
 шевелясь в сердечной твоей могиле
 хорошо что имя не поменяли
 хорошо что имя не отменили
 
 Хороши на Руси имена, особенно женские: Вера, Надежда, Любовь. Света. Когда перестали называть ими, словно бы не стало и того, что они обозначают. Но они еще не отменены.
 
 Екатерина Соболева:
 
 Эти толстые рыбы молчат на твоём языке
 
 Уж не становится ли вся поэзия фигурой умолчания?
 
 Ян Шенкман:
 
 Я пишу эти строки в угоду черному с белым,
 Их пучеглазой тени,
 Под давленьем погоды,
 Сопротивляясь дыму.
 
 Может быть, сквозь годы такого молчания пробьется к людям, отвыкшим от стихов, совсем другой русский язык, способный не единить, но слышать других? Может быть, включится обратная связь, реакция чуткого и талантливого народа на всё проговоренное ему за двадцать с лишним десятков лет, и голоса промерзших птиц сольются в прекрасный хор? Так может думать идеалист. Так может мечтать законченный дурак. Но чудеса случаются только с дураками, и на том мы стояли веками. Что отменит нам имена? Нас учили только мечтать.
 
 Евгений Лесин:
 
 - Только не ешь, пожалуйста, снег, -
 В детстве нам говорили.
 Он же мне снился ночью во сне.
 Так и не разрешили.
 
 Жизнь пролетела. Идём домой.
 Снег. И зима кончается.
 Матушка трогает снег рукой,
 Мешкает, улыбается.
 
 Вот бы попробовать... Ну хоть режь!
 Так и стоим тоскуя.
 - Хочется снега? Давай же - ешь!
 Тихо ей говорю я.
 
 Почему так хочется чуда? Потому что
 
 Нам всё давно разрешено
 
 Прямая зависимость.
 
 Начинает свой разбег
 Новый день погожий.
 Вышел в город человек,
 Человек хороший.
 
 Видит: утренний туман,
 Маленькие дети.
 Где мы, где мы капитан?
 На какой планете?
 
 Довыживались. Довоевались: мир кажется невозможным.
 Как когда-то вещал бородатый Глоба, страна пронесется над бездной и опустится на другой край земли. Он ничего не сказал про тех, на кого придется этот удар, кто выживет, а кого раздавит. Теперь мы знаем, кого раздавило, а кого вынесло наверх. Людской оглоушенный ком плюхнулся не на райские луга, покатился... Впереди растерянный туман. Жить и ждать. Жить и ждать. Свистать скворцом, раз остались еще в мире ореховые пироги.
 Я поздравляю Алконост с целой книгой, рассказывающей нам о нас. Чуть ли не впервые без "возвышающего" обмана. И то сказать - надоело враньё.
 Ау, победители! Вы свободны.
 
 Сергей Арутюнов
 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"