Ратьша вышел из избы, вздохнул полной грудью морозный воздух, огляделся. От дворовых ворот к нему почти бежал Гунчак.
- Как она? - срывающимся от волнения голосом спросил половец.
Ратислав передал ему слова старухи. Гунчак облегченно вздохнул. Потом лицо его опять стало озабоченным. Немного помедлив, он заговорил:
- Ратислав, я хочу тебя попросить, - половец примолк, потом продолжил. - Я хотел бы остаться со Светланой. Прости, но кажется, я полюбил ее и не могу здесь бросить. Раненую, может быть умирающую среди чужих людей. Пойми меня, Ратьша, и прости. Кажется, она тоже тебе нравилась...
- Оставайся, - кивнул Ратислав, не задумавшись ни на миг, - ему и самому совсем не хотелось бросать Светлану одну. А кто с ней будет потом, то, как бог даст. Надо, чтобы жива осталась. Это главное. - Сделай так, чтобы она ни в чем не нуждалась. Прощай, хан.
Он сжал плечо Гунчака, встряхнул и быстрым шагом направился прочь со двора. Снаружи его ждали двое сопровождавших их воинов, держащих под уздцы коней.
- Едем, - бросил им Ратислав, вскакивая в седло. - Этого оставьте, - он показал на жеребца Гунчака, - половец с нами не едет.
Забрав проводника из соседней избы, в которой жил его свояк, они тронулись в обратный путь. Назад добрались быстро - еще не начало светать. Воинский стан, однако, уже просыпался. Ратислава у его раскинутого шатра встретил Первуша. Узнав, что Светлана жива и, даст бог, будет жить, он искренне обрадовался. Потом накормил боярина горячим завтраком и даже попытался уложить спать. Хотя бы на то время, пока будет сворачиваться стан и готовиться к выступлению воины. Ратьша отказался, хоть глаза во время обратного пути начали слипаться. Ничего, подремлет в седле - не привыкать.
Войско тронулось в путь чуть свет. И опять Ратислав возглавил дозорную полусотню, оставив Первушу с Буяном и имуществом позади с основными силами. Опять потянулись по берегу сожженные села и деревни, и густо - чувствовалась близость города. Ну, город тут один - Москва. Бывал тут Ратислав и не раз. На испачканном конским навозом льду то и дело попадались трупы смердов. По одному-два, но чаще по десятку и более. В основном старики, старухи и малые дети - те от кого толку при осадных работах было мало. Встречались истерзанные обнаженные трупы молодых женщин. При виде них на душе становилось особенно тошно.
Еще один татарский отряд догнали еще до полудня. Это опять были половцы. С полсотни. Они гнали несколько десятков смердов вверх по течению реки. Хашар - кажется так монголы называют невольников, которых используют при осадах городов. Невольниками были по большей части взрослые мужики и парни. Хотя имелось и несколько баб рослых и крепких. У Ратислава и его людей за время этого утреннего пути накопилось столько ненависти к находникам, что боярин только успел взмахнуть копьем с еловцом, давая сигнал к нападению, как его полусотня кинулась вперед. Молча, без единого крика. Ратислав несся впереди всех.
И опять половцы не приняли боя. Пришпорили коней и умчались вверх по реке, пустив в неизвестно откуда взявшихся русских с десяток стрел. Гнаться за ними не стали, занялись освобожденными невольниками. Одеты те были очень скудно, если не сказать, совсем никак. Теплую одежу, должно быть, напялили на себя их пленители, не привычные к здешним холодам. Воины отдали страдальцам, что кто мог. Ратислав отдал худому высокому мужику свой подбитый куньим мехом налатник. Тот закутался в него, сдержанно поблагодарил. Ратьша спешился, спросил мужика, кто он, откуда и как прозывается.
- Окулом кличут, - назвал себя бывший невольник. - Гончар я с подмосквы. Село есть там. Черемуховым прозывается. Верст десять от города. Почитай все, кто здесь есть с того села.
- Как же вас угораздило в полон к татарам угодить?
- Привычки прятаться в нашем селе не было, - отозвался Окул. - Уж больно спокойно жили последних десятка полтора лет. Схроны лесные, куда в случае военной беды хорониться, позабросили. Вот и заметались. Сунулись в лес - там холод лютый. Копать землянки - земля промерзла, не взять ее. Кто-то надоумил идти наполдень - там у кого-то родичи в сельце, которое, вроде, схроны в порядке содержали. Вышли из леса на приток Москва-реки, хотели путь сократить. Тут на татар клятых и нарвались. Вот на тех вот, которые от вас утекли. Побили они, кто сопротивляться пробовал. Потом перерезали стариков со старухами, да детей малых. Девок да баб молодых ссильничали, а после, сказать страшно, - животы им повспарывали. - Окул после этих слов страшно заскрипел зубами. На глазах его выступили злые слезы. Он помолчал. Потом, всхлипнув, закончил. - Нас, которых в живых оставили, вот теперь гонят обратно. Не чаем, куда и зачем.
- Так в осаде Москва? - спросил Ратислав.
- В осаде, - кивнул Окул. Говорили о том бегунцы, которых по пути встречали.
- А держится ли?
- Кто ж знает? - пожал плечами Окул. - О том не слыхали.
- Ладно, - кивнул Ратислав. - Собирай своих в кучу, пойдете со мной. Войско за нами идет. Приоденем вас там в теплое. А дальше сами решите. Кто дальше побежит, а кто хочет, может с нами остаться - татарам мстить.
Окул закивал и направился к своим односельчанам, сбившимся в кучу на речном льду и, похоже, все еще не до конца поверившим в свое чудесное спасение. А Ратислав подозвал полусотника - начальника головного дозора, сказал ему, что едет вместе с полонянниками к основному войску на совет с Коловратом. Ему же велел с большой осторожностью двигаться дальше. В случае чего, очертя голову, как вот сейчас, с татарами в бой не кидаться. Их дело предупредить войско о появившихся впереди врагах. Ну это полусотник и сам знал.