|
|
||
......... | ||
А, может, и не я...
Содержание
Предисловие
Апельсинчики, как мёд...
Предисловие
Как незрелый апельсин луна в окне.
Жизнь прошла, а я остался в стороне.
Что-то смог я простить, что-то смог я позабыть.
Почему ж так горько мне?
Ну вот это была, наверное, первая моя песня. Дикая какая-то гитара с медными струнами, которую я настраивал "на слух" не имея никакого, установленного педагогами, музыкального слуха)
Потом я поменял медные струны на ферро-магнитные, а теперь стоит "пластик". Но играть, как не умел, так и не умею. Потому что - самоучка).
Я медные струны сменил на стальные.
Но сталь - меньше врезается в пальцы.
От меди руки в крови были,
Железные струны пусть в сердце вонзятся.
Подростковая романтика, блин. Интересно, какая она у сегодняшних пацанов?
Руки, конечно, были не то, чтобы в крови, но мозоли неслабые получались по первости.
Казалось бы - с чего? Домашней работы мне тогда доставалось с избытком. В хозяйстве были куры, кролики, поросята. Посёлок на стыке города и деревни позволял вкусить прелести и деревни, и городской окраины. Жили не частным сектором, а в двухэтажных двенадцатиквартирных домах из соснового кругляка, обшитых вагонкой, но тут же имели и огороды, и сарайчики с живностью. Драться же, однако, ходили за речку с "деревенскими", полагая себя городскими.
Ну а лет мне тогда было что-то около 14 или 15, честно не помню. Я родился в конце лета, а летом это всё и начиналось. Потому и смешалось в памяти.
Нет, стихи я писал и до того, но это были не настоящие стихи. Это были стихи, написанные на "слабо", или по приколу литераторши вместо сочинения. Я их не помню.
Может, они были менее корявые, но не живые.
Однако с ними и познал странность родного языка. Написав вместо сочинения стих, я полностью лишился правописания.
До этого по русскому была твёрдая четвёрка. То есть даже будучи в полной бессознанке, прошлявшись где-нибудь ночь, я знал русский на четыре.
И вот когда первый раз написал что-то стихотворное в тетрадке для сочинений, я понял, что не узнаю слов. Ну, вообще не узнаю. Язык стал чужим. О чём был стих - не помню, но помню, что там было словосочетание "передо мною". И я смотрел на него и не узнавал - вообще. И не понимал даже. Слитно нужно это писать или раздельно? "п-е-р-е-д-о-м-н-о-ю"? Хто это?
Так что до обретения гитары я стихи по доброй воле не писал. Не считая, конечно, изобретённого по причине отсутствия магазинных подгузников:
Попа какать захотела -
На горшочек села.
Но это мама помнит, может, она вообще сама это придумала?
А сознательно помню, как приятель принёс сильно подержанную гитару и показал три "блатных" аккорда. И, поскольку я не смог воспроизвести ни одной чужой песни, то изобрёл свою.
Как незрелый апельсин луна в окне.
Жизнь прошла, а я остался в стороне.
Что-то смог я простить, что-то смог я позабыть.
Почему ж так горько мне?
Почему жизнь лирического героя уже "прошла", а автору было в тот момент не больше пятнадцати? О, это отдельная история.
Автор не знал тогда другой музыки, кроме блатной. Ну, вообще не знал. Знал весь блатняк Высоцкого, например. А потом встретил людей, которые не знали, что у Высоцкого был блатняк. Среда, понимаешь ли, шумы создаёт чётко. И мы в этих шумах вырастаем...
В тот вечер я не пил не пел,
Я на неё вовсю глядел,
Как смотрят дети, как смотрят дети,
Hо тот, кто раньше с нею был,
Сказал мне, чтоб я уходил,
Сказал мне, чтоб я уходил,
Что мне не светит.
Это Высоцкий. Причём пели на улице "смотрют", "как смотрют дети".
О, у Высоцкого там много чего было.
Где твои семнадцать лет?
На большом Каретном.
А где твои семнадцать бед?
На Большом Каретном.
А где твой чёрный пистолет?
На Большом Каретном.
А где тебя сегодня нет?
На Большом Каретном.
А ещё был Розенбаум со своим "Я Сэмэн - в законе вор". Думаешь, фигня? Зато как легко играется) Ну, это как бы "мягкий" блатняк, вполне цензурный и даже чему-то кое-где научающий. Ну, бывает так, что научаешься через что угодно и чему угодно. Больше-то ничего нет.
Ещё был Лоза, Северный, ещё какая-то ересь. И совершенно безымянный уличный шансон. Фиг знает, кто вообще его сочинял.
Сейчас расскажу вам о том, что я видел,
О том, что я слышал из зала суда:
Судили мальчишку совсем молодого,
А в зале гробная была тишина.
Ну и сказать, что я сам не сочинял ничего подобного - это сильно соврать. Но помню плохо, а записывать тогда вообще ничего не записывал. Но пацанам, вроде, нравилось.
А нет, помню:
Расколоть бы голову, как орех,
О ступеньки лестницы во дворе.
Надоела глупая голова.
И мозги зелёные, как трава.
Матерное не буду вспоминать, да? Или буду? Не, не буду)
Вообще-то, помню. У меня вообще странная память. Стишки вот до сих пор помню школьные. Никто из друзей не помнит.
Это я к тому, что ерунду, конечно, всякую писал. Но память решает что-то и за меня.
Несколько раз пытался записывать и бросал. Но кое-какие записи есть.
Первая запись гласит "Все болезни от нервов, только сифилис - от наслаждения". Вот к чему я это тогда записал?)
Первая не блатная песня была, кажется, про смерть.
Все мы когда-нибудь умрём!
Смерть - какая ты будешь для нас?
Если бы знать сейчас.
Леди Смерть!
В платье белом из роз,
Что милой когда-то принёс я...
Зачем?
С детским телом,
С косой на плече.
В рубище...
Песня обрывалась на середине и заканчивалась признанием автора, что продолжение появится, когда ему захочется жить.
Продолжения пока нет, наверное, я так и завис в том времени. Нужно что-то записать, чтобы выбраться, да?
Апельсинчики, как мёд...
Ну, да, родился я ещё при социализме. Учился при перестройке.
Наверное, битое поколение. Ну, то есть, совсем.
Белою болью сердце остынет
Лед на ладони не долгий.
Белою болью, черною былью
Кровью жертвенной черной.
В кубок по каплям кровь не для сцены:
Кровь для рожденных насмерть.
Этот напиток тот не оценит,
Кто не изведал власти.
Губы привыкли к сладостной соли -
Время рождаться тлену.
Мир между пальцев выйдет на волю,
Женщина станет пеной.
Пей же напиток. Сердце остынет,
Нету в нем боле толку.
Белою болью, черною былью,
Лентой церковной тонкой.
После восьмого класса меня "присмотрела" учительница по химии. В результате я "загремел" в физ-матшколу.
И вот там вдруг выяснилось, что люди поют под гитару какие-то совсем другие песни.
Но мне поздно было, наверное. Какое-то мировосприятие уже сложилось. Нерадостное такое. Ну вот типа.
Они спускались с небес.
Они смотрели на нас.
Глаза сияли в кромешной тьме,
И было жарко от этих глаз.
И день умирал под ногами коней...
Был черною кровью окрашен закат.
За Ними следовал ад.
В их лицах не было зла.
Они не знали вины.
Их мир был иным. И наша беда,
Что лишь темнотой их глаза зажжены.
И прошлого не было в темных зрачках,
И кони не знали дороги назад...
За Ними следовал ад.
Мы глаз не смели поднять.
Хоть кровь стучала в висках.
Мы делали вид, что не в силах узнать.
А к сердцу волнами подкатывал страх.
Мы тысячи лет выбираем слова,
Но только сила бывает права.
За памятью следует ад.
Ну, да. Где-то в эти же годы я увлёкся всем, что не имело отношения к научному познанию мира. Учил себя понимать и слушать. Вот здесь учителей у меня никогда не было.
Белые ангелы цвета бумаги
Белые ангелы - белые флаги, -
Те, кто, когда-то остались верны
Власти, что небом дана.
Белые ангелы светоч земли
Черные ангелы черту сродни
Серые ангелы с нами останутся навсегда.
Нет во вселенной ни зла, ни добра,
Там обращается кровь в виноград,
Там не бывает ни ночи, ни дня,
Там места нет для меня.
Я на коленях у серой черты -
Нет мне прощенья и нет темноты.
Я как слепец со свечой среди бела дня.
Свет утечет. И растает как снег.
Жизнь повстречает костлявую смерть.
Мне проведенной судьбы не стерпеть -
Серой черты не стереть.
Серые крылья упали с небес,
Белый и черный под ними исчез.
Сам я придумал закон. Я бессилен здесь.
Ну, да, - наивное. Да, детское. Но вот так как-то было.
Причём тут апельсинчики? А помнишь, какие строчки мучали героя в романе Оруэлла "1984"?
Апельсинчики как мед,
В колокол Сент-Клемент бьет.
И звонит Сент-Мартин:
Отдавай мне фартинг!
Для него эти простые детские стихи были символом освобождения сознания от штампов внешнего мира.
У каждого - свои апельсинчики, да?
Снова весна. Наступает сентябрь.
Первый осенний месяц весны.
Первый месяц весны.
И то не листья по ветру падают.
Ты видишь, это падаем мы.
Это падаем мы.
Однажды, мы ночью проснемся
В краю, где не будет деревьев.
Не будет ни света, ни солнца.
И что же тогда нас согреет?
Тогда нас согреет?
Снова весна. Ты видишь, я слаб.
И это - первый признак весны.
Первый признак весны.
Кровь открывает черный асфальт.
Время рекой - мосты сожжены.
Мосты сожжены.
Однажды, мы ночью проснемся
В краю, где не будет деревьев.
Не будет ни света, ни солнца.
И что же тогда нас согреет?
Тогда нас согреет?
Вот иногда я понимаю по текстам, где мне 19, 20, 25 лет. А иногда - не понимаю. Где-то я изменился, а где-то нет. Странно, да? А у тебя как-то иначе?
Лунный свет
Исчезает цвет.
Чуть слышно белая ночь скользит между крыш -
Бал с тенью.
Танец слеп.
Под ногами снег.
Влажный блеск уснувших ресниц -
Забвенье.
Пусть будет так.
Там, где кончается речь.
Где землю еще не создал бог.
Там нет слов
Ледяных часов.
И песок не отделит жизнь
От смерти.
Но не нов
Этот путь из снов.
И здесь время тоже бежит,
Поверьте.
Грань между светом и тьмой
Мне никогда не прочесть.
Смерть - только новая жизнь.
Жизнь - только новая весть о смерти...
Вот про смерть было сплошь. Про любовь - редко. Хотя смерть меня любила не меньше, чем прочие женщины. Выходит, дело во мне..?
Руки иззябли.
Инея иглы под кожей,
И медленней в венах.
Сердце, как зяблик,
Бьет без разбора
О липкие пальцы,
И нет откровенных.
Правда и ложь.
Промолчи - и не солжешь.
Думаешь, пальцы
Если разрезать на ленты,
Звучат, словно струны?
Думаешь, баньши
С заячьей мордой
Выходит лишь полночью лунной?
Правда за грош.
Промолчи - и не солжешь.
Что эта сказка?
Что эта жизнь для меня,
Для тебя и безумных?
Что эта ласка?
Острых осколков
На призрачной коже рисунок.
Сказку - не трожь,
Промолчи - и не солжешь.
(Продолжение следует).
|