Иванова, Иванова, прихватило что-то снова,
Не царапай мое сердце, мое горло не души,
Ты - барьерная бегунья, ресторанная плясунья,
Пусть волчицу кормят ноги, если ноги хороши.
Номерок - за наши шкуры. Ресторан шумел за дверью,
Как заморская ракушка, если к уху приложить,
Я провел тебя по залу, как породистую лошадь,
Чемпионом средь жокеев стоило на свете жить.
Длинноноса, длиннонога, элегантно сексуальна,
Шла - летела на пуантах, красотой своей горда,
Иванова в этот вечер была лучшей среди женщин,
И притягивала взгляды, как эстрадная звезда.
И уже меню подсунул появившийся внезапно
Чертиком из табакерки быстроглазенький холуй,
А рояль чернел, как зависть, на краю пустой эстрады,
Тлели люстры в его крышке над секретом струнных струй.
Я хмелел, как первоклассник, от тягучей, первобытной,
Захлестнувшей, как цунами, вдруг осознанной любви,
Незаметно на эстраду вышел пианист по нитке,
Заиграл, и это было, как шампанское в крови.
Ты взвивалась буйным смерчем, языком огня плясала,
Извивалась анакондой в платье ливневом своем,
Ах, трепещущие ноздри, вырез на груди, как омут,
Я терял контроль и скепсис- ведьма, ешь меня живьем!
А саксофонист безумный, в черной паре, в каплях пота,
Белый ангел, черный коршун, упоеньем дивным пьян,
Сладострастно изгибался перед стеблем микрофона,
Обжимал мундштук губами, будто бы курил кальян.
Иванова, что со мною - я не помню свое имя,
Я стою у края в пропасть - так не дай же мне пропасть!
Ты сказала: "Знаешь, милый, это будет много стоить",
И в улыбке показала как с рекламы пасты пасть.
Таганрогская оторва, что свело нас в этот вечер,
Как в тебе я обознался - чуть с досады не кричу!
Я забыл к тебе дорогу. Я следы твои целую.
Ненавижу, обожаю, сам не знаю, что хочу.
Надевай же, Иванова, шубку из кубанской норки,
Затяни свое богатство в черный сетчатый капрон,
Под багряным небом в перьях по стеклянным тротуарам
Поведу тебя на казнь я в дом, где плачет саксофон.