ИИ: Некоторые продукты действительно не подлежат классической домашней консервации из-за риска размножения смертельно опасных бактерий (например, ботулизма) или потери текстуры. Однако практически любые ингредиенты можно безопасно сохранить на зиму, используя методы глубокой заморозки или сушки.
СЧАСТЬЕ БОЖЕСТВЕННОЕ, СЧАСТЬЕ БЕСОВСКОЕ.
Счастье бывает от Бога, бывает от дьявола. Божественное счастье - это любить женщину, которая любит тебя, это делать ей детей и покупать им подарки. Это тихое, просветленное счастье, оно долгое, но вдруг исчезает, если исчезает от жизни порядочность. А бесовское счастье - это потом. Ты приходишь домой от любовницы, к постылой жене приходишь, ложишься с ней в постель и "любишь" уже ее, чувствуя себя сверхчеловеком.
А ты, отдающаяся коллеге в запертом изнутри туалете? Не бесовское ли наслаждение испытываешь ты, представляя мужа посторонним третьим, представляя его глаза, перестающие быть равнодушными?
Оно коротко, это бесовское счастье. Коротко, и потому повсеместно. В моем подъезде когда-то жил мальчик; обнаженный, он онанировал на лестничной площадке, и когда кто-то видел его, ликовал, порвав свое одиночество смятением свидетеля. Примерно так же ликуют участники гей-парадов, вынося свои страсти на улицы, чтоб привлечь глаза, чтоб насладиться бесовским счастьем полной свободы...
РУССКОЕ СЧАСТЬЕ
Давным-давно прочитал я "Утрату" Владимира Маканина. Многое, конечно, забылось, но основное, здорово со мной перемешавшееся, помню. Жил в этой повести вездешний русский человек, купец, все у него было, но было как-то скучно и тоскливо жить в ежедневно одинаковом мире. И однажды, выйдя к Уралу-реке, он засмотрелся на берег противоположный, нетронутый совсем, с райскими лужайками, деревьями, цветами, и пришла ему в голову мысль, вошла в мозг кривоострой рыбьей костью:
- А как славно было бы туда посуху!
И он, уговорив человек несколько, принялся рьяно рыть подкоп под рекой, долго рыл, все богатство истратил, потерял жену, друзей и помощников, но вырыл таки! Вырыл, прошел посуху, лег в густую траву и стал смотреть в голубое небо, в глаза Богу стал смотреть, и Бог смотрел на него...
СЧАСТЬЕ НА НОГУ
Представьте, одна искони русская леди, защитив докторскую диссертацию по русскому мату, идет, вся счастливая, по ночной Москве - сзади "Чайка", набитая цветами. Устремленная в небо, к звездам, наша леди не замечает открытого канализационного люка и едва в него не проваливается. Сантехник, поднимавшийся по скобам, услышав ее отклик, извлеченный из только что защищенной диссертации, падает в свою преисподнюю, ломает ногу, чтобы на следующий же день получить от леди кругленькую сумму в счет возмещения вреда, непредумышленно нанесенного его здоровью.
АВТОБУСНОЕ СЧАСТЬЕ
На ней, сидевшей напротив, были джинсы с большими дырками, и были сквозь них видны черные ажурные колготки и белая, еще не загоревшая, кожа бедер!
СЧАСТЬЕ НОЖНИЦ
Ты - Бумага, она - Ножницы. И ничего тут не попишешь: порою не ведая, она режет тебя и стрижет, и будет резать и стричь, пока будет, что резать и стричь.
Ты - Камень, суженая твоя - Бумага. Она будет оборачивать тебя своими страхами и заботами, оборачивать, оборачивать, пока белый свет твой не станет серым.
А ты - Ножницы, он - Камень. И ничем ты его не возьмешь - ни слезами, ни лаской, ни нацарапанным матерным словом...
СЧАСТЬЕ (PAST CONTINUOUS TENSE)
Мы лежали в чем-то имевшем поверхность, выше которой было пустое небо, прикрывавшее наготу облаками, а в стороне - пески, желтые от старости. Мы лежали там, где можно было быть вечно, быть, не испытывая боязни хоть что-то потерять. Мы лежали, обнявшись, мы ощущали наши тела, мы поглаживали друг друга, поглаживали, чтобы соединявшее нас чудо продолжало оставаться с нами, продолжало оставаться как часть жизни. Я любил ее бесконечно, любил, изумляясь, что бесконечности можно достичь. Я - это был я, всё оставивший на берегу, в ней слились две женщины, которым я когда-то принадлежал. Я ласкал их нежную кожу, радуясь единению, их единению и своему. Я ласкал их трепетно и нежно, ласкал, каким-то зрением видя, как где-то там, внизу, по желтому песку друг за другом бредут люди, бредут к счастью, которого нет.
СЧАСТЬЕ ДЕРЕВА
Растение растет. Оно делится внутри и ветками прет наружу. Если оно не делится внутри и не прет наружу, значит, пришла зима. Или смерть навеки. Смерть навеки - это высыхание на дрова или поделки. На свистульки чужим духом. На гребешки. Гребешки - это приятно. В душе у них - шелковистые девичьи волосы. В душе дров - огонь. В душе ложек - вкус. Это потустороннее счастье дерева, потустороннее счастье, о котором мечтаем мы.
...Плохо зарыли человеческое счастье... Нет, нет, да полыхнет оно из-под земли каленым огнем, полыхнет из цветка, корешками в счастье этом зарывшемуся. Люди стараются против себя, присыпают этот огонь жизненной трухой или мусором, чтоб тоской не мучиться, присыпают, да куда там, огонь в памяти селится и жжет, жжет, жжет несбывшимся!
...Однажды она мне сказала после всего:
- Я никого не любила так, как люблю тебя, даже мать...
Я хотел сказать что-то, но не стал: мне было хорошо как никогда, как ни с кем.
А кошки голодные...
Удивляюсь я людям! Вот один попросил, чтоб жизнь его подлиннее была, но сутки - 12 часов, потому что их, то есть времени, девать ему некуда. Теперь только спит и ест, а кругами не ходит.
Другой, в носу ковыряясь, попросил принцессу. Третий - миллиард, а ведь нужно было ему всего лишь пару сотен на водку. А одна, представляете, человеческого счастья попросила! Человеческого счастья! Ей сказали: - Возьмите лучше миллиард! Ну, или принца в крайнем случае!
А она: - Нет, счастья хочу!
Теперь ходит, всем подряд улыбается, а кошки голодные...
Счастье
- Ты много раз был счастлив? - спросила она, когда мы утомились.
- Да. Но лишь несколько раз был до конца счастлив. Почти как сейчас...
- А когда в первый раз?
- Это было давно. Мне было десять лет. Стояла страшная жара, мы с матерью - она в купальнике - лежали рядом на прохладном полу и ели виноград. Косточки мама складывала мне на живот... нет в пупок... Это было такое единение... Потом я был счастлив, когда появилась первая семья... И после горя было несколько мигов счастья. В Приморье, например. Совсем крохотных, но каких-то особенных... Мне не стоит, наверное, о них рассказывать ...
- Рассказывай, рассказывай! Что было в Приморье?
- Мы мчались по дикой тайге. Я сидел в кабине "Газ-66"-го и был совершенно счастлив, потому что впереди-внизу, на просторном, далеко вынесенном вперед буфере машины возлежала лаборантка Инесса... Иногда, грациозно повернув головку, она, на какое-то очень протяженное, очень плотное мгновение врастала в меня искрящимися глазами. Дорога сжатой синусоидой шла то вверх, то вниз, и сердце мое замирало раз за разом. В восторге, страхе, изумлении...
- Мне это неприятно! - отстранившись, сказала она. - Какой ты гадкий!
- Я так и знал! Но пойми, я бы не рассказывал ничего, если бы не принадлежал тебе всецело. Меня нет. Есть только ты, вобравшая меня полностью. Я не могу тебе лгать. Ты должна все обо мне знать... Я хочу чтобы ты любила, жила, говорила со мной! А не с моим отражением в чем-то... В глазах, весенней луже, витринном стекле, сознании... Мне интересно - возможно ли это? Или надо лгать, чтобы любимые не отстранялись? Тогда все это игра, а я не игрок...
- Я не отстранялась! Ну, понимаешь, я должна была это сделать, потому что не хочу быть картой в твоей засаленной колоде. И ты должен знать, что я не карта!..
P.S.
Термин "неопределенность пространственной координаты" означает, что мы не знаем точного местоположения любой частицы. То есть мы не знаем и не может знать, где Счастье (Несчастье) и его элементарные частицы, зовущиеся мигами Счастья (Несчастья), а потому не знаем, что Счастье (Несчастье) из себя представляет. Если мы не можем знать, что Счастье (Несчастье) из себя представляет, тем более, не можем знать, где оно находится, мы в принципе не можем быть счастливыми или несчастными. А если мы все же чувствуем себя счастливыми или несчастными, значит, мы просто заблуждаемся...