Бельтенев Николай Сергеевич
Перевоспитавшийся

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками
 Ваша оценка:

 Н. Бельтенев
 ПЕРЕВОСПИТАВШИЙСЯ
 По незапертой двери стукнули два раза, и тот-
 час же в душную мансарду поэта Сандрильонова вошёл
 водопроводчик из жилконоторы Вася Запрягаев, слег-
 ка навеселе и с бутылкою наподобие термометра, под
 мышкой.
 Был Вася дня три не брит и с полгода не стри-
 жен. Заявил с порога:
 - Неохота пить в одиночестве. Так только нищие
 пьют, - и бросил мокрый насквозь, старенький, в се-
 рую клетку плащ на пузатый, нэповских времён комод,
 перешедший в личную собственность поэта Сандрильо-
 нова от уволенного за двухмесячный прогул предшест-
 венника по использованию служебной жилплощади, -
 той мансарды, в которой теперь и обитал поэт.
 Ободранным носком разбитого полуботинка придви-
 нул Вася к себе заскрипевшую квадратную табуретку,
 сел.
 Сандрильонов кивком указал непредвиденному гос-
 тю на край замусоренного хлебными крошками своего
 рабочего стола, на свою любимую белую эмалированную
 кружку с рыжими пересохшими чаинками, намертво за-
 печатленными на немытом донышке. Сам от вина отка-
 зался - в возвышающих душу треволнениях творческо-
 го поиска рождалось новое стихотворение под назва-
 нием "Плачет моё сердце".
 Перебои ритма в кусками возникавшем литератур-
 но-художественном произведении долженствовали обо-
 значить смену мятущихся настроений. Звучащие разно-
 голосо слова, подобно обильным осенним листьям, кру-
 жились в лишённом кислорода пространстве комнатён-
 ки, ограниченном грязноватыми бежевыми обоями четы-
 рёх волнообразных от возраста стен. И нужно было
 изловчиться рассудком и подхватить на лету то един-
 ственное, неповторимое слово, что органически вольёт-
 ся в отливающую дрожащим серебром трепетную ткань
 стихотворной строки и прозвучит жалобным стенанием
 лопнувшей гитарной струны. Вот оно - занесено на
 порядочно уже исчёрканный стандартный лист писчей бумаги, продолжив велеречивую игру сознательно взбу-
 дораженного воображения, - и поэт, удручась, удосто-
 верялся, что чуда рождения живого организма не про-
 изошло: в стихе продолжал тупо молотить по усталым
 барабанным перепонкам бесконечный изнуряющий дождь -
 стихотворный размер соблюдён, но разве таким обра-
 зом плачет обездоленное сердце?
 Вася налил в кружку, отхлебнул глоток дешёво-
 го розового портвейна.
 - Я ведь тоже, - сказал, потроша пачку "Бело-
 мора", - стишки пописывал,-в школе ещё.
 - Знаю, - отмахнулся Сандрильонов: то вакуум
 одиночества, то Васины пьяные исповеди - а стихотво-
 рение "Плачет моё' сердце" уплывает в разные сторо-
 ны, как прозрачные облака в пустеющем к погожему
 вечеру небе. Хотя нет - облака уплывают в одну сто-
 рону.
 - Знаешь? Откуда? - удивился Вася, зажжённая
 спичка в нетвёрдой руке искала кончик папиросы.
 - Сам говорил. И декламировал. Тогда ещё Вить-
 ка Бармалей чехословацкий унитаз об твою голову рас-
 колотить грозился, если не заткнёшься.
 - Витька Бармалей только и делает,.что грозит-
 ся. Да если этот сквалыга унитаз об чью-нибудь го-
 лову и расшибет, то сам же потом и отреставрирует.
 Материальная ценность.
 - А стихи я писал, - продолжал Вася. - В девя-
 том классе наша литераторша как-то пронюхала назо-
 вёт, старая чернильница, на свой литературный кру-
 жок. Ну, знает, что пишу, как все в шестнадцать лет
 пишут, а этого ей, по её бабьей консистенции, недо-
 статочно - хочет знать, что именно я там сочиняю,
 не про неё ли.
 - Да нет, - говорю, - обойдусь. Ваш кружок сам
 по себе, а я - сам по себе.
 - Почему? - спрашивает.
 - Я же не сочинения о красной нити и смысле
 жизни пишу, - отвечаю, - и не искусство для прогрес-
 сивно мыслящих домохозяек создаю.
 - А для кого же вы создаёте ваше искусство?
 - Да ни для кого. Хочу - создаю, хочу - теле-
 визор смотрю; а спать захочется - так спать лягу.
 - А вы анархист, - говорит и головой неодобри-тельно покачивает.
 - Нет, я правый эсер, - отвечаю.
 - Вы не задумываетесь над тем, что говорите.
 Это плохо. А искусство существует только в челове-
 ческом обществе. Вне общества и сам человек в живот-
 ное превращается. Какой смысл стихи писать, если
 они никого на подвиги не зовут. Литература звание
 человека прославлять должна. Александр Сергеевич
 Пушкин не был бы нашим Пушкиным, если бы думал ина-
 че.
 Затащила она таки меня в своё общество любите-
 лей российской словесности. Столы в классе - в три
 линии, сидят за ними юные литераторы, мальчики и
 девочки, по виду - интеллектуалы этакие: наверняка
 осведомлены, в каком году Мандельштам умер и чем
 Пастернак прославился.
 Задано им было домашнее задание "стихотворе-
 ние на патриотическую тему написать. И вот встают
 они по очереди и читают о гвардии рядовом, грудью
 дзот закрывшем,и как они похожими на него быть хо-
 тят. Все до единого сочинили о гвардии рядовом. Один
 так даже, после чтения, своими словами изложил, как
 в солнечный летний день проезжает он на автобусе
 мимо старого дзота, поросшего травой, просит шофе-
 ра остановить, выходит и примеривается, как грудью
 амбразуру закрывать будет. И никому смешно не сде-
 лалось.
 Литераторша на меня смотрит:
 - А вы не хотите почитать?
 - Нет, - отвечаю, - не хочу. У меня не о том
 вовсе.
 - Так не полагается. Нужно, чтобы все читали.
 "Ну, - думаю, - ладно. Сейчас прочту. Только
 вам не понравится, вас другому учили."
 Набрал для храбрости в грудь побольше воздуха
 я прочёл:
 - С треском слетела дверь бара,
 с треском слетела с петель.
 Сопровождаемый мощным ударом,
 Джонни вылетел в дверь.
 Шишка под глазом - не страшно,
 зуб улетел - наплевать.
 Джонни вполне философ -
 не очень любит страдать.
 Луна, как кто-то выразился,
 хохотала над крышами,
 заходилась со смеху беззубым ртом.
 В желудке у Джонни хохотал и булькал,
 и рвался наружу ром.
 Несколько выстрелов раздалось в баре,
 вылетел труп из окна.
 Джонни в луже приподнялся да локте -
 рядом, лопатками в небо,
 смотрела чья-то спина.
 "Ого, уж испёкся, парень.
 Испёкся? Ну, чёрт с тобой.
 Что мне до тебя? Наплевать.
 Лежи, говори с Луной.
 Хрюкнув, Джонни попробовал встать,
 вставать не хотели ноги,
 и Джонни решил: "Буду лежать,
 буду лежать на дороге."
 Тишина по прочтении возникла, вот-вот бомба
 взорвётся, и только оконные стёкла от ветра подра-
 гивают. У меня слегка подколенки трясутся - неуве-
 ренность: всё-таки, один я такой, все прочие - ина-
 че мыслят. С другой стороны, превосходство своё ощу-
 щаю - как-никак, живость в стиле необыкновенная.
 Литераторша, старая чернильница, морщится, как буд-
 то ей ощипанную крысу на голубом фарфоровом блюдеч-
 ке поднесли. Однако, совладала с собой.
 - Кто хочет высказаться? - спрашивает.
 Взорвалась бомба. Стульями задвигали, руки тя-
 нут, встают и говорят, что литература только в че-
 ловеческом обществе существует, что человек - это
 звучит гордо, что на подвиги звать нужно, -то, по
 поводу чего меня литераторша перед этим наставляла.
 И от себя добавляют:
 "Зачем ты живописал физиологию пьяного обор-
 мота? Распластал крысу - противно, а мораль-то ка-
 кова?
 Больше я на этот литературный кружок не.ходил.
 Да и литераторша меня в покое оставила - убедилась,
 что не воспитать ей из меня поэта правильного направления.
 А неплохая, признаться, была старушка. Где-то
 благодарен я ей, что человека из меня сделать хоте-
 ла. По своему образу и подобию. Не получилось. Да,
 впрочем, я сам виноват.
 Лет через пять встречаю на Невском того, кото-
 рый к амбразуре грудью примеривался.
 - Здорово, - говорю, - Матросов.
 Он меня узнал:
 - Здравствуй, коли не шутишь.
 - Где ты сейчас?
 - В Технологическом, на третьем курсе.
 - А со стихами: как?
 - Пишу.
 - И печатают?
 - Пока нет. Но друзья Ахматовой показывали,
 она одобрила, сказала, что все слова на своих мес-
 тах. И с Осей Бродским я, только тс-с, на "ты" и
 за ручку.
 Год назад по новой на углу Невского и Владимир-
 ского случайно встретились. Он весь в джинсовом,
 штатском, для благопристойности потёртом и с соот-
 ветствующими нашлёпками на соответствующих местах.
 -Я, - говорит, - кандидатом технических наук
 одно время был, теперь в кочегарке сутки через
 трое, зато писателем с мировым именем являюсь. В
 ФРГ мои стихи издали, заплатили пятнадцать марок,
 я здесь два рубля получил. В Италии статей напеча-
 тал на триста лир, лиры в Швейцарский банк перевёл.
 - А о чём статьи?
 - Тебе не понять. Одна - о Розанове, другая -
 о творчестве Ширали.
 - Ты же идейный был, а теперь загибаешь куда-
 то не в ту степь.
 - Ницше сказал, что ум, не меняющий своих убеж-
 дений, перестаёт быть умом, - отвечает.
 - Резонно. А дальше что?
 - Уеду отсюда, - злиться начинает, - к такой-
 то матери. Тому два года заявление подал. Спрятали
 от нации добрую половину духовного наследия челове-
 чества и удивляются, почему десять процентов трудо-
 способного населения - хронические алкоголики. Как
 в туннеле - гонят вперёд, а по сторонам стены - же-лезобетонные, пальцем не проковыряешь.
 - Так, по-твоему, - спрашиваю, - империализм
 лучше?
 - Не до этого мне сейчас, - отвечает. - Я жить
 хочу, чтоб мыслить. Душно мне.
 Сандрильонов положил на лист писчей бумаги уже
 несколько минут бездействовавшую шариковую авторуч-
 ку и спросил:
 - Слушай, Вася, если дать тебе сейчас почитать
 Шопенгауэра и Ницше, ты завяжешь пить?
 - Навряд ли. Да и зло-то всё от книг происхо-
 дит. Вот наш Матросов, начитался и, вместо того что-
 бы за Родину грудью на амбразуру, как в отрочестве
 ему виделось, теперь вообще к империалистам перемет-
 нуться хочет.
 Стихотворение "Плачет моё сердце" больше не
 существовало; так, какие-то заметки, не имеющие ни-
 какого отношения, к поэту Сандрильонову. Вася бесцель
 но перекатывал из одного угла рта в другой измятый
 и влажный мундштук выкуренной до основания папиро-
 сы. Взял бутылку - пошёл пузырями, забулькал розо-
 вый портвейн, изливаясь в белую эмалированную круж-
 ку.
 "Создать плач по недописанной поэзе? - шевель-
 нулось у Сандрильонова. - Плач, Вася-палач, губитесь
 вдохновения. Уже рифма и образ. Только он за пала-
 ча обидеться может."
 - Ты как-то говорил, что в институте учился, -
 сказал, чтобы не оставаться наедине с тоской по ушед-
 шему в небытие стихотворению, Сандрильонов.
 - Ага, - отозвался Вася, выплюнув окурок на
 пол, не мытый с тех времён, как поэт Сандрильонов
 поселился в мансарде. - Когда настала для меня по-
 ра надежд и грусти нежной, когда средняя школа ви-
 дала мне аттестат и гостеприимно распахнула передо
 мной широкие двери в бескрайний мир человеческих
 свершений, мой, ныне покойный, папа сказал:
 - Иди в Инженерно-станкостроительный институт -
 полезным членом общества взрастёшь, да и сам в на-
 кладе не останешься.
 Присутствовавший при этом разговоре мой, тоже -
 ныне покойный, дядюшка присовокупил:
 - К тому же, если не ошибаюсь, председатель
 тамошней приёмной комиссии в своё время ухаживал
 за моей свояченицей, твоей тёткой.
 - Нет, - восстал я, - заявляю своё твёрдое и
 решительное "нет".
 - То есть как?! - оба в один голос воскликну-
 ли.
 - Я философией заниматься буду.
 - Чем-чем? - отец и дядюшка поперхнулись, оба
 разом - рты раскрыли, дышат тяжело - удивились из-
 рядно.
 - Марксистско-ленинской философией, - бесстраш-
 но так говорю, как свободомыслящий еретик перед кро-
 вожадными инквизиторами, - другой нам не дано.
 Отец первым свой рот закрыл, пожевал губами
 да как рявкнет:
 - Платон и Аристотель! Ещё один гений на гори-
 зонте мировой истории забрезжил! Паскаль, Спиноза,
 Распрогегель! Да в университете конкурс полсотни
 человек на одно место. Осенью на заводе окажешься.
 В мазуте, сопляк, захлебнёшься. А если и поступишь?
 Чем потом заниматься будешь с подобным дипломом?
 Буржуазной идеологии её место на задворках прогрес-
 са указывать? Да здесь конкурс ещё похлеще: множес-
 тво таких, которые без труда хотят деньгу зашибать
 и известностью пользоваться. Предложение спрос в
 сотни раз превышает, и отсюда следует, что и опла-
 чивается подобный, с позволения сказать - труд, со-
 ответственно, то есть никак не оплачивается, броса-
 ют им от щедрот своих, чтобы с голоду не подохли, -
 всё же изящные искусства в любом человеческом обще-
 стве должны наличествовать, иначе неполноценным бу-
 дет то общество. Я же из тебя человека сделать хо-
 чу, чтобы ты сам себя уважал, чтобы всеми благами
 жизни пользовался.
 Покойный дядюшка его мысль ещё более усовершен-
 ствовал:
 - Философией лучше всего заниматься после сыт-
 ного ужина, расположась с газетой перед телевизором.
 Тут от умозрений хоть удовольствие получаешь. Если
 же в большом количестве да на голодный желудок, то
 сам запутаешься, других в заблуждение введёшь и да-
 лее - в сумасшедшем доме философствование продолжишь,
 а это - не та философия, к которой нормальный чело-
 век стремиться должен. Ты сам ещё этого не понима-
 ешь.
 - Всё равно на философский пойду. Тяготы пре-
 одолевать буду, знания же - достигну.
 Отец губами пожевал, будто сплюнуть ему не тер-
 пится, посмотрел на пол - чистый, плевать не стал,
 говорит:
 - Я тогда с тобой разговаривать перестану, и
 жить будешь на одну свою стипендию. С девушкой по-
 гулять захочешь, а на заднице - дыра, и заплату ку-
 пить не на что.
 Каждодневные препирательства воспоследовали,
 и недели за две до приёмных экзаменов переубедил
 он меня: материальная база - аргумент мощный, и во-
 ля к сопротивлению ослабевает, когда сознаёшь, что
 тебя для твоего же блага насилуют.
 Наняли папа с мамой репетитора, кандидата ка-
 ких-то наук; ещё ему доплатили, чтобы он меня напрячь-
 ся заставил. Загнали-таки обожаемого сыночка в Ин-
 женерно-станкостроительный институт, и зажил я как
 среднестатистический студент у французских класси-
 ков: рисовал чёртиков на лекциях и лошадок - на прак-
 тических занятиях. Люблю лошадей. Как увижу её, ре-
 ликтовую, сразу украсть хочется. И цыган люблю. На
 эстраде.
 Что есть любовь познать жажду, не мальчиком
 быть, но мужем, - ночные грёзы нерастраченной юнос- -
 ти. Студентки же у нас - девушки серьёзные. Прово-
 жаю одну после института, говорю, что причиной мо-
 ей безвременной гибели станет теоретическая механи-
 ка, что нам - уже по восемнадцать, и, на основании
 этого, мы - взрослые люди. Она - о Данте, Феллини
 и Сеттембрини.
 Пальтишко на ней "прощай, детство!" - теснова-
 тое, цвета ячменного кофе на молоке, куда слишком
 много молока плехнули; для десятиклассницы сошло
 бы, для студентки первого курса носить такое, пожа-
 луй, стеснительно. Однако есть в ней нечто ретро -
 люблю; так сказать, курсистка начала века, из мел-
 копоместных, верующая в прогресс и социальную спра-
 ведливость, - пограничная с ошизением стадия.
 - Снежок, - говорю, - поскрипывает. А моих пред-
 ков три дня и три ночи дома не будет: в Москву в
 командировку поехали, смерть наукам! Промотаем лек-
 ции завтра? И послезавтра.
 - Как можно!
 Я стихи продекламировал:
 - Когда часов указчица, Планета,
 Приходит вновь в созвездие Тельца, -
 Льёт благодать огонь её венца,
 И вновь земля убранством разодета...
 - Чьи это? - спрашивает.
 - Не помню. А земля разодета убранством, ког-
 да нам по восемнадцать лет. Настало время испытать
 то, о чём мы читали в книгах, к чему стремились...
 - Да, - делает она мечтательные глаза, - я за-
 казала в библиотеке всё, что нужно для курсовика;
 завтра получу, просижу весь вечер и, если понадобит-
 ся, ночью ещё посижу. Своего добьюсь. Настало вре-
 мя испытать то, к чему мы стремились. И себя испы-
 тать, на прочность.
 Технологией производства станков увлечена до
 бессмысленности: создадим усовершенствованное обо-
 рудование, на его основе - ещё более совершенное, -
 и получится, что каждый человек в нашей стране, вклю-
 чая грудных младенцев и кормящих матерей, а затем
 и каждый человек на всём Земном шаре будет обеспе-
 чен токарным или фрезерным станком с программным
 управлением, а то - и обоими вместе.
 Мне страшновато сделалось от её станкостроитель-
 ной перспективы - душе-то человеческой где от тако-
 го количества металлорежущей техники спрятаться?
 Из-за её глупости в одиночестве ехать домой
 пришлось. Родители отсутствуют, купил бутылку "Кар-
 данахи", сижу и с бутылкой со злости разговариваю.
 Утром - занятия проспал, вечером - в Дом культуры
 на танцы закатился.
 Там, на лестнице и в буфете, уже почётный ка-
 раул выстроен - красные повязки на рукавах. В зале -
 музыканты из сил выбиваются, на паркете - давка,
 как в городском автобусе; обязательно к телу проти-
 воположного пола прижмут - всё в соответствии со
 стремлением очарованной души теснее соприкоснуться
 с вековечной тайной. Закадрил я одну.
 - Вы стихи любите? - спрашиваю.
 - Люблю.
 - Какие?
 - Есенина и Лермонтова.
 - Кого больше?
 - Асадова.
 - Как вас зовут?
 - Надя.
 - Я, - говорю, - тоже стихи сочиняю. Папа с
 мамой в командировку уехали, так из-под моего пера
 "Стихи, написанные за день до стипендии" вылились.
 Почитать?
 - Угу.
 - Столовая закрыта на обед.
 И денег нет.
 А жаль.
 Вот если б мне немножечко монет,
 тогда б и я закрылся на обед.
 - Вы голодный?
 - Сексуальный голод - самая страшная разновид-
 ность голода.
 - Так вы озабоченный?
 - Как вам сказать... Поехали ко мне - посидим,
 стихи почитаем...
 Приехали. Свечку я зажёг - полумрак и романти-
 ка, старорежимные огромные тени на полированных ме-
 белях и на китайских обоях шевелятся, причудливые;
 всё совсем как в онегинские времена. Мы на "ты" пе-
 решли.
 - Коньячок, - спрашиваю, - пьёшь?
 - Почему бы и нет.
 "Ну, - думаю, - Базилио, вы почти у цели. Вы-
 пьем - развязнее сделаюся, да и она мне навстречу
 пойдёт, и у неё после полбутылки сорокаградусного
 без трепета душевного не обойдётся."
 Отцовский коньяк по рюмочкам-напёрсткам разлил,
 как в лучших домах Лондона и Жмеринки, за' банальное
 сравнение прощения прошу. Пьём: одна рюмочка , вто-
 рая.
 - Закусывать будем? - спрашиваю.
 - Чем?
 - Посмотри в холодильнике. Там что-то утром
 было, так ты подогрей.
 - Сам не можешь?
 - Лень.
 - И мне - лень.
 Выпили по третьей - признаков опьянения у ме-
 ня нет, у неё, вроде, тоже.
 - Давай, - говорю, - со стакана.
 - Давай.
 Проглотили, курю. Вот, сейчас оно и наступит -
 озарение, свыше ниспосланное, вот сейчас и брошусь
 в пучину - вода холодная; гусиная кожа уже на мне,
 в предощущении, так сказать, решительного броска и
 соприкосновения. У неё глазки нежными делаются. Эх,
 лебёдушка ты моя! Обнял я её, поцеловал в губы, стал
 исследовать, как платье расстёгивается, шепчу в ро-
 зовое ушко:
 - Ну, Наденька, приступим, - золоченную
 серёжку губами ловлю.
 - Э нет, так это не делается. Сначала распишем-
 ся.
 - Ну давай, - говорю, - распишемся. Сейчас я
 тут бумаги найду - распишемся и приступим.
 - Ты пьян.
 - Но и ты тоже.
 - Ничего это не значит. Всё надо делать как
 положено: в загсе и чтобы с печатью.
 Не ожидал я, что у неё настолько неколебимыми
 моральные устои окажутся. Соблазну, однако, не под-
 даётся, грешить не намерена, освящения таинства тре-
 бует. Я логику применил - она мне свою противопоста-
 вила, женскую, неистинную, но не перешиб я её моими
 доводами.
 - Вот распишемся, - твердит, - тогда я вся твоя:
 и телом, и душой.
 Как только моё старшее поколение из командиров-
 ки вернулось, я - к нему в ноги:
 - Благословите на законный брак.
 - Но сначала мы бы хотели познакомиться с тво-
 ей девушкой.
 Устремился я к ней в общежитие, чуть ли уже
 не на автобусной остановке её подловил - собиралась
 куда-то, но мне, как правило, везёт в определённых
 ситуациях.
 Приехали к нам. Сели чай пить с моими любящи-
 ми родителями. Наденьку в разговоре всё как-то к
 проблемам, связанным с продолжением рода, влекло.
 Стала рассказывать, как это у крокодилов в Африке
 делается, - где-то читала.
 Мама чаем поперхнулась и мокрую мельхиоровую
 ложечку на камчатную скатерть положила. Отец болгар-
 ском сигаретой затянулся и зубы показал, улыбается
 будто: ну, дескать, и молодёжь нынче развитая пошла,
 мы в своё время не такие информированные были.
 Наденька ничего не заметила и ближе к нашей
 непосредственной ступени эволюции подошла; тоже чи-
 тала, в журнале, вроде бы, "Иностранная литература" -
 о многомужестве на Таити, что, по её мнению, при
 этом женщина испытывать должна. Мама:
 - Извините, - сказала, - на кухне что-то горит;
 кажется - у меня, - и вышла.
 Отец потухшую сигарету жуёт, тупо и раздражён-
 но. Я - на часы посмотрел и говорю Наденьке:
 - Через полчаса "Анатомия любви" начинается.
 Кино тут недалеко. Может, ещё успеем билеты достать.
 - Сначала, чай допьём, - отвечает, - а то непри-
 лично.
 Допила, пошли. Сидим на креслах без подлокот-
 ников, на экране события своим чередом развиваются,
 я к ней при особо пикантных ситуациях прижимаюсь,
 она не возражает. Я на ней пальто расстегнул и ру-
 ку под корсаж запустил. Она:
 - Неприлично, люди кругом, - и застегнулась.
 Провожал я её после кино.
 - Ах, где бы, где бы, где бы? - насвистываю.
 - Успеем ещё, - так резонно заметила. - Нам
 по восемнадцать, а эти способности у человека до
 шестидесяти лет сохраняются, а у некоторых - так
 ещё дольше.
 Пришёл я домой, отец отложил газету и мне за-
 являет:
 - Я был более высокого мнения о твоём умении
 разбираться в людях.
 Поздно уже было, но не ложился он ещё. В брон-
 зовой пепельнице со сфинксом - останки полутора па-
 чек "Беломора", до мундштуков скурены - влажные,
 тлеют и мокрыми гримами пахнут.
 - Жениться хочу, - говорю.
 - Ты самую непроходимую глупость за непосредст-
 венность натуры принимаешь. И развращена эта - как
 её? - до мозга костей. Погубит она тебя.
 - любовь и гибель шествуют по нашему миру ру-
 ка об руку.
 - Было бы что любить, было бы ради чего поги-
 бать. Что, у вас в институте хороших девушек нет?
 Да и жить-то вы где будете?
 - Здесь.
 - Не бывать этому.
 - В общежитие уйдём.
 - С молодой женой?
 - А что?
 - Ты каким местом думаешь? Не дадут тебе обще-
 жития в институте - ты ленинградец.
 - На Север уедем.
 - Институт бросишь?
 - Почему бы и нет.
 - Наказать меня думаешь, дармоед этакий! Чтобы
 в институт ходил ежедневно! Я проверю. Ни копейки
 больше не дам, развлекайся на свою стипендию, если
 её заслужить сумеешь.
 - Я из дому уйду. И тиранить тебе больше будет
 некого.
 - Куда уйдёшь?
 - К вину, картам и весёлым женщинам.
 Приехал я к Наденьке в общежитие, вахтёрша ме-
 ня не пускает.
 - Слишком поздно, - говорит.
 Вызвал всё же Наденьку. Так и так, переночевать
 нужно.
 - У нас - женское общежитие.
 - Что это значит?
 - Что мужчины только до одиннадцати часов.
 - Отвлеки вахтёршу. Я проникну и где-нибудь
 спрячусь. А потом мы с тобой поженимся.
 - А жить где будем?
 - Уедем куда-нибудь.
 - А если ребёнок?
 - Что-нибудь придумаем.
 - Что ты можешь придумать! Папа с мамой же те-
 бе жениться не разрешают. Институт бросишь? А что
 ты ещё делать умеешь, кроме того чтобы в институт
 ходить? Иди сейчас к себе домой, а после сообразим что-нибудь.
 Ушёл я. Ну всё, жребий брошен, Рубикон перей-
 дён. Любви самой по себе не существует, всюду мелоч-
 ный меркантильные интересы. Они меня ещё не знают,
 но они меня ещё узнают. Ожесточу своё сердце и, бла-
 годаря мощному уму, достигну всего. Буду брать жен-
 щин холодной рукой и потом бросать их, как Печорин,
 и смеяться демоническим смехом.
 Родителям тоже не поздоровится. Брошу всё - и
 уеду, на золотые прииски в Бодайбо. Пусть ищут, пла-
 чут, умоляют вернуться.
 Пришёл домой под утро, промёрзший и голодный.
 Мама халат накинула:
 - Васенька, я не спала всю ночь. Ты очень ку-
 шать хочешь? Лоб у тебя горячий, поставь градусни-
 чек.
 - Это от тяжких дум. Пройдёт, - ответил я ей.
 Когда остаёшься в дураках, то доставляет болезнен-
 ное удовольствие иронизировать над самим собой.
 Уходя на работу, отец рявкнул:
 - Вечером покажешь мне конспекты! И знания твои
 проверю.
 Наденька же действительно сообразила, в очень
 короткий промежуток времени.
 - Вася, извини, - говорит. - Я встретила чело-
 века, ему двадцать восемь лет, слесарь, зарабатыва-
 ет сто шестьдесят, своя комната на Староневском.
 Не сердись, будешь проходить мимо - в гости заходи.
 - А он не ревнивый?
 - А к кому ревновать? Ты же ещё мальчик. Не
 обидит он тебя.
 - Ладно, - говорю, - я его тоже не обижу. Сча-
 стья тебе, - и подумал о себе совсем как персонаж
 Куприна: "Ни один мускул не дрогнул в его лице."
 История - во все времена повсеместное распро-
 странение имевшая, да и сейчас имеющая.
 Но бушевал я тогда. Понять меня, изощрённо иро-
 ничного, подобным образом! Мальчик! Отомщу всем.
 Низвергнусь в бездну разврата и пьянства и погибну!
 К чему тогда будут ваши рыданья, хор слез и похвал.
 Перед сессией родители снова наняли репетито-
 ра.
 - Н-да, - репетитор заскрипел и стулом и зуба-
 ми, проверив мои познания в области точных наук. -
 А не поискать ли вам, молодой человек, какого-либо
 другого рода общественно-полезной деятельности для
 применения ваших способностей?
 - Это исключено, - отец был твёрд. Поросший
 диким мохом технократических предрассудков утёс на
 моём пути к радостям жизни.
 - Что ж, попробуем, - согласился репетитор не-
 уверенно. - В случае успеха платите вдвойне.
 - Договорились, - ответил отец всё тем же твёр-
 дым голосом.
 Успех продолжался три года и поглотил все от-
 цовские сбережения. Тут уж репетитор, кандидат тех-
 нических наук, руками развёл и очки в позлащённой
 оправе на своей тонкой переносице погладил сухоща-
 выми интеллигентскими пальцами, от неумеренного по-
 требления дешёвого табака порыжевшими:
 - Мы ещё не при коммунизме, - сказал, - и Си-
 зифов труд, бессмысленный сам по себе, становится
 вопиющим абсурдом, если к нему не будет применён
 социалистический принцип оплаты.
 - Отец собственное поражение в уже лишённой ра-
 зумных оснований борьбе с моим нежеланием учиться
 в техническом вузе вынужден был признать.
 - Поступай по своему усмотрению, - мне только
 и сказал, когда мы с ним отказались от услуг репе-
 титора.
 Куда деваться? Вольная профессия мне по моему
 психологическому складу нужна. Двадцать идин год -
 художником стать не успел ещё, в смысле философст-
 вования. Отец по части выбора дальнейшего жизненно-
 го пути не торопит. Лежу себе по целым дням на ди-
 ване, на манер Обломова, пока родители на работе, .
 и современную западную беллетристику запоем читаю.
 Пьянки там и мордобитие - выбираю по своему вкусу.
 В подтексте, разумеется, были проблемы: и социаль-
 ные, и нравственные, - без этого у нас не напечата-
 ют. По поводу проблем персонажи и напивались - по-
 европейски элегантно, и морду били оппонентам, но
 как-то интеллигентно и красиво.
 А женщины как изображались!
 Сандрильонов взглянул на Васин пыльного цвета
 пиджачок с оторванным и по-мужски, через край, при-
 шитым рукавом, подумал: "Женщины не любят нерях, а
 неряха Вася потому, что к нему не прикасаются забот-
 ливые женские руки, - заколдованный круг. И есть
 ли из него выход, для Васи?"
 Вася отхлебнул портвейна и продолжал;
 - Проразмыщлял я до тех пор, пока моим тунеяд-
 ским образом жизни общественность не заинтересова-
 лась, - и в водопроводчики подался. Дружки, с кото-
 рыми выпивал, в жилконтору идти присоветовали, во-
 допроводчиком: "С год бараном походишь, зато потом
 тебя все уважать будут."
 Служебную жилплощадь предоставили, отдельную
 от родителей. Это хорошо, что родители о своём ре-
 бёнке заботятся, только каждый день родительским
 заботам подвергаться - утомительно, взрослым чело-
 веком всё же себя уже тогда считал.
 "Ну, - думаю, валяясь на диване посреди служеб-
 ной жилплощади, - развернусь теперь по части вина
 и женщин."
 Развернулся.
 - Ребёнок у нас запроектировался, - она мне
 как-то говорит.
 "По нашей, - про себя' соображаю, - неопытнос-
 ти, - признаться, довольно туго соображаю. - Ну и
 секим ему башка," - чуть было не сказал. И передёр-
 нуло меня от того, что чуть было не сказал.
 - Семью создадим? - она меня спрашивает.
 Не был я тогда морально к семейной жизни под-
 готовлен. Слишком уж мне моё холостяцкое берложное
 одиночество успело полюбиться. Над смыслом бытия
 задумался, руками развёл.
 - Как знаешь, - она мне сказала.
 А ночью сон мне приснился. Как будто прошло
 десять лет. В двухкомнатной квартире я живу, по-со-
 временному обставленной. Сынишка, у меня. Помогаю
 ему домашнее задание по английскому языку пригото-
 вить, объясняю разницу между открытым и закрытым
 слогом. Пальчики у него в фиолетовых чернилах пере-
 пачканы. Почему пальцы в чернилах? Теперь ведь ша-
 риковыми ручками в школе пользуются. Вспомнил: это
 у меня самого всё время пальцы в чернилах были. И
 вдруг смотрит на меня сынишка чёрными глазёнками и
 говорит:
 - Папа, что ты со мной сделал? Папа...
 Я в холодном поту проснулся. И с тех пор как
 услышу, что кто-то детским голосом сказал "папа?
 оторопь меня берёт, начинаю оглядываться. Нечистая
 совесть мучит. Только задремлю - младенчики крова-
 вые в глазах и моё не сказанное, но кощунственное
 "секим башка" звучит как из репродуктора. Ну и что,
 что не сказанное, поступил-то именно так. "Застре-
 люсь, - думаю, - утром же, из отцовского охотничь-
 его ружья. Жизнь за жизнь."
 В глаза смотреть своей бывшей возлюбленной -
 не могу. По вечерам, когда делать нечего, в гастро-
 ном иду и опосля, на манер Гегеля - в нетрезвом ви-
 де, на своём диване философствую. Гегель-то ведь
 тоже частенько прикладывался, если Шопенгауэру ве-
 рить. Проблема "Что есть грех и каково воздаяние
 за него, аморальное и всякое иное?" - житья не даёт.
 На улице как-то с возлюбленной встретился, нос
 к носу, не мог не поздороваться.
 - Ну как? - спрашиваю, сам содрогаюсь.
 - Что - как?
 - Ну... ребёнок.
 - Подшутила я над тобой.
 - Правда?
 - Правда. А ты прятаться от меня стал. Чудак-
 человек. Может, поедем в субботу вместе за город?
 "Чем грех совершённый от греха не совершённо-
 го отличается? - за бутылкой в мороженице философ-
 ствую, да и в прочих подобных местах. - Ведь и то -
 грех, и это - грех. Различие - исключительно юриди-
 ческое. Застрелиться по этому поводу - христианст-
 во тоже грехом считает. Искупление где?"
 Питие увеселяет сознание, и о трагичности сво-
 их помыслов забываешь. Но страшно делается: неуже-
 ли так до самого конца и ничего иного уже больше
 не будет? Сидишь так себе и думаешь: "А не дурак
 ли я?" А если и не дурак - что от этого изменится?
 Вася отхлебнул из кружки и сделал раскрытой
 ладонью движение от уголков губ и свёл пальцы на
 подбородке - было такое движение у кого-то в каком-
 то кинофильме. Вася выражал своё незаинтересованное
 отношение к несовершенству законов мироздания. Так
 его понял Сандрильонов и пожал плечами:
 - Кто виноват?
 - Излюбленный вопрос русской интеллигенции, -
 отозвался Вася. - Я никого не обвиняю. Теперь-то я
 понимаю, в чём неправ был в юности. Но когда я пой-
 му, в чём неправ теперь? Ну, аморальный я человек.
 Аморально не своим делом заниматься, это я в смыс-
 ле водопровода. Бессовестный я. А где совесть, о
 которой по телевизору, толкуют?
 Наши ребята, что помоложе, так им эта самая
 совесть шагу ступить не даёт. Придут в квартиру,
 поставят в крану прокладку, хозяйка им рубль выно-
 сит. Они:
 - Не надо!
 Ну, заставят их взять этот рубль, а потом в
 газету напишут, что так, мол, и так, водопроводчи-
 ки деньги берут. Найдётся какой-нибудь художник уш-
 лый, так ещё и карикатуру с длинным носом на этого
 бедолагу нарисует.
 Не по душе это мне, и против себя я не иду,
 прихожу в квартиру и сразу цену назначаю: это будет
 три рубля, это - пятёрка. Чтобы если в газету писать,
 так было бы за что. Таков мой путь, таково моё слу-
 жение людям. Но сами-то люди тоже далеко не розово-
 щёкие идеалисты. Наблюдаю и, по моей природной, ле-
 ности, ни во что не вмешиваюсь. Любопытные экземп-
 ляры человеческой породы иногда попадаются.
 Есть тут один профессор такой - Светофоров.
 Ему ванну поставить было нужно.
 - Поставим, - говорю.
 - Заранее признателен, - отвечает.
 - Но с тех пор как древние финикийцы...
 - Короче - сколько? - спрашивает.
 - Не меньше двадцатки.
 - Что значит: не меньше двадцатки?
 - Не меньше - это значит: если больше, то всег-
 да пожалуйста. Если же меньше, так ни на кого, кро-
 ме себя, не пеняйте.
 Поставил я ему ванну. Выдаёт он мне четвертной
 и коньячок по фужерам разливает. Тонкий знаток ду-
 ши рабочего человека. Всегда на "вы", как интелли-
 гент с интеллигентом, и руку при встрече подаёт.
 - У меня, - говорит, - тоже: отец одно время
 слесарем был. Так что я тоже как бы к рабочему клас-су принадлежу.
 Засорился у него туалет.
 - Ну это,- говорю, - пятёрка.
 Стал я фанину прочищать, а он мне сзади помо-
 гает, трос крутит. Даёт пятёрку, когда кончили.
 - Ну уж нет, - говорю, - вы мне ничего не дол-
 жны, вместе работали.
 В моей душе бескорыстие тоже иногда пробуждает-
 ся, особенно если на благородного человека нарвусь.
 - Ладно, - отвечает профессор Светофоров, -
 тогда окэй и выпьем.
 Так сказать, гонору никакого: вы свою работу
 исполняете, я - свою, и оба мы одинаково необходи-
 мы нашему социалистическому обществу.
 Смирился я. Вот она, совесть, в смирении. Моя
 совесть. Которую мне навязывают. Потому что когда
 смиряюсь, меня бессовестным перестают называть. Сде-
 лал своё дело - и ступай себе в стойло, гордый че-
 ловек.
 Вася остановился. Сидел на табуретке, упершись
 осоловелым взглядом в бежевые и запылённые сандри-
 льоновские обои. Кашлянул, долил кружку.
 - Раньше на Бога валили, - заметил поэт Сандри-
 льонов, глядя, как убывает розовая бормотуха у Васи
 в бутылке, - теперь социальную структуру попрекают.
 Однако, в своих несчастьях каждый, как правило, сам
 виноват. Одиночество - это свойство темперамента,
 типа нервной системы. Ты вот решил моралистом заде-
 латься. Правильно: первый принцип любой морали со-
 стоит в том, чтобы навязать эту мораль своему ближ-
 нему.
 Вася утомлял поэта Сандрильонова. Всё проблемы
 да проблемы. Поэт же вспомнил о собственных стихах,
 испытал даже некоторую гордость за достигнутое. "По-
 читать бы ему, - подумал, - может, найдёт какие по-
 грешности против стиля."
 - Ну, выжми, выжми, - сказал, - последние кап-
 ли из своего "фугаса". Перекрути его, как мокрую
 простыню.
 Вася же будто догадался о тайных помыслах со-
 беседника.
 - Устал я, - промолвил. И попросил: - Почитай
 стихи.
 Сандрильонов удивился, однако согласился с ра-
 достью и прочитал:
 - Подойдите к окну.
 Как на улице сыро и грустно,
 как густы облака.
 В переулке темно и дождливо.
 Подойдите к окну.
 Как на улице пусто...
 - Ты что, и вправду у бабы под окном на дожде
 мок? - поинтересовался Вася, нечаянно стряхивая пе-
 пел с папиросы на неоконченное стихотворение "Пла-
 чет моё сердце", рукопись которого лежала на столе, -
 Сандрильонов читал по памяти, в процессе творчест-
 ва он всегда выучивал свои стихи наизусть.
 - Нет конечно, - ответил Васе. - В дождь-то
 оно и лень по улицам таскаться. Но как-то очень хо-
 рошо делается, когда представишь себя насквозь про-
 мокшего, с мокрой сигаретой во рту, под окном люби-
 мой женщины. Бессмертные мечтания поззии - они веч-
 но нас влекут к таким же мечтаниям. А мокрая сига-
 рета...
 - В прежние времена с гитарой и шпагой подоб-
 ное осуществляли, - перебил Вася. - Мокрая сигаре-
 та? Что в ней хорошего?
 - И фиг с ней, с сигаретой, - ответил Сандри-
 льонов. - Её и выкинуть можно. И достать еще одну,
 сухую. Не в сигарете дело.
 - Не в сигарете, - согласился Вася. - Просто
 нужно подождать, пока и сухая промокнет.
 - Циник ты, самые светлые движения души осме-
 иваешь.
 Вася усмехнулся. Усмешка получилась пьяная,
 кривая и несколько грустная. Сказал:
 - Просто, позавидовал я немного нытью твоему,
 что ты весь, вместе со своей сигаретой, по дороге
 к любимой женщине вымок. Есть в этом нечто, неуло-
 вимое и давно позабытое. Не сердись на блудного па-
 сынка русской интеллигенции. И во мне где-то ещё
 живет что-то этакое. Как это передашь? Ну, будто
 стоишь на Литейном мосту, с поднятым воротником пла-
 ща, лорд Байрон со Шпалерной улицы, и миллионерскую
 сигару за рубль-пятьдесят куришь. И снова ты роман-
 тик. С переломанными костями. Но кости срослись и
 только крепче сделались. Однако - всё выпито, а по-
 суху что беседовать. Бывай здоров.
 Вася, покачнувшись, поднялся с табуретки, по-
 пьяному старательно натянул на пыльный пиджачок мок-
 рый клетчатый плащ и ушёл, едва приметно споткнув-
 шись о порог мансарды.
 Сандрильонов же, ввиду того что поток его твор-
 чества иссяк, взял со старомодной субтильной этажер-
 ки "Историю цивилизации в Англии" Бокля, раскрыл
 по закладке и, чтобы не терять понапрасну времени,
 отпущенного на жизнь, углубился в чтение.
  2
 Год миновал. Поэту Сандрильонову временами уже
 начинало казаться, что работа над стихотворением
 "Плачет моё сердце" близится к завершению.
 Вот и сейчас, в одном из присутственных мест
 славного города Ленинграда, на берегу холодной кра-
 савицы Невы, в сорока пяти минутах неторопливой ходь-
 бы от воспетого не одним поколением поэтов знамени-
 того памятника, воздвигнутого Петру Первому Екате-
 риной Второй, - Сандрильонов немного разбирался в
 латыни на пьедестале, надпись же с другой стороны,
 по-русски, ему читать как-то не доводилось; в одном
 из присутственных мест, где Сандрильонов за комна-
 ту и зарплату слесаря-сантехника четвёртого разря-
 да отбывал то, что ему было положено его начальст-
 вом; вот и сейчас, сидя на продавленном кожаном ди-
 ване у механиков, Сандрильонов, прикрыв глаза от
 слишком яркой лампы и от недельной усталости - его
 преследовала бессонница, - занимался творческой де-
 ятельностью.
 Истрёпанный от постоянного употребления немы-
 тыми руками блокнот отягощал нагрудный карман казён-
 ной спецовки; шариковая авторучка, из самых достпу-
 ных по стоимости, была припрятана поглубже - в кар-
 машек клетчатой ковбойской рубашки, чтобы не было
 видно, а то попросят попользоваться и не вернут.
 Самая темпераментная в стихотворении "Плачет
 моё сердце" строфа:
 Матадор с красной тряпкой
 в глазах загорается бычьих,
 откровенно ревёт откровенная клака.
 Я иду напролом, не меняя обличья,
 и маячит в глазах матадорова тряпка, -
 эта строфа вызывала сомнение.
 "Нечто, подобное корриде, - думалось поэту Сан-
 дрильонову, - на меня устраивали, всё верно. Толь-
 ко какая тут клака, ведь сам виноват был: стихи у
 меня были ещё несовершенные. Да и могу ли я себя
 всерьёз с грозным и откормленным быком сравнивать, -
 иронизировали же: шея у тебя, как у быка... хвост.
 Теперь снова намекнут, что похож я не на могучее
 животное, а скорее на Василия Кирилловича Тредиаков-
 ского. С целью унизить. Но Тредиаковский был гений
 и трудолюбец. Впрочем, одно без другого не обходит-
 ся..."
 Вспомнил Сандрильонов страницу рукописи с седь-
 мым вариантом этой самой строфы. На полях стояло
 два восклицательные знака и три вопросительных -
 поэт своей рукой поставил их в разное время. Что
 же всё-таки хотел он сказать этими знаками? Память
 возродила два небрежных удара в незапертую дверь
 душной мансарды и подвыпившего водопроводчика Васю
 Запрягаева на пороге - обстановка, при которой воз-
 никали первые ритмические мотивы теперь почти напи-
 санного стихотворения.
 В жизни, копошащейся по микрорайону, знал Сан-
 дрильонов Васю как непревзойдённого знатока совре-
 менных анекдотов и изощрённого ценителя парадоксов
 из житейской сферы. Что до остальных качеств фило-
 софствующего водопроводчика - так много таких кру-
 гом; куда ни посмотри - каждый из себя что-нибудь
 своё представляет. Но не хотелось бы потерять раз
 обретённого брата по разуму. Слинять на часок с ра-
 боты к Васе в мастерскую?
 Выглянул из комнаты механиков в вестибюль при-
 сутствия: милиционер Павел Фёдорович дремал на те-
 лефоне, массивный ключ от кабинета одного из служеб-
 ных начальников над поэтом Сандрильоновым - инжене-
 ра-смотрителя Цезаря Александровича Полубога - на
 доске отсутствовал. Значит, инженер-смотритель у
 себя, всесторонне изучает всяческие важные бумаги:
 то правым боком положит, то левым, то вообще - вверх
 ногами.
 - Пал Фёдорыч, - позвал Сандрильонов, - если
 Полубог будет интересоваться - я по стройкам пошёл,
 попросить ведёрко цементу для ремонта крыльца.
 - Будет доложено, - ответил милиционер Павел
 Фёдорович. - Однако купи мне по дороге пачку "Стре-
 лы". Вот тебе двадцать пять копеек, - по специфике
 избранной им профессии старший сержант милиции Па-
 вел Фёдорович не имел возможности отлучиться от вве-
 ренного ему поста за сигаретами.
 Поэт Сандрильонов опустил в кошелёк пятак и
 двугривенный и выглянул во двор перед присутствием.
 Опасности его намерениям вроде бы не предвиделось:
 двор был по обыкновению пуст, лишь белый пудель Бо-
 нифаций, если накоротке, то - Бони, бегал между лу-
 жами, потряхивая пушистыми ушами, да дворник Воло-
 дя катил за угол тележку с утильсырьём.
 Впрочем, ключ от кабинета директрисы на диске
 наличествовал. Значит, эта разновидность начальст-
 ва могла возникнуть неожиданно с любой стороны и
 недоверчиво поинтересоваться, чем занимается и ку-
 да направляется данная разновидность подчинённого,
 в настоящем случае представленная слесарем-сантех-
 ником Сандрильоновым.
 Могла торжественно прошествовать с хозяйствен-
 ной сумкой, гружённой дефицитным товаром, старший
 техник на должности завхоза мадам Козловатова и по-
 ходя впрячь незадачливого служителя музы Эрато в
 какой-нибудь бессмысленный трудовой процесс - что-
 нибудь в роде перетаскивания подгнивших досок из-
 под присутственной лестницы в бывшую котельную или
 перемещения вёдер с песком из бездействующее котель-
 ной под оседающую ввиду почтенного возраста присут-
 ственную лестницу. Человек обязан трудиться, так
 же, как и его душа. Сандрильонов усмехнулся и груст-
 но вздохнул.
 На случай неприятной встречи следовало обрес-
 ти деловой вид. Бодрой походкой Сандрильонов проде-
 филировал через двор к воротам присутствия, орнамен-
 тированным чугунными завитушками; нырнул в боковую
 калитку, посмотрел налево, направо и прямо перед
 собой - на противоположную сторону улицы: два офи-
 цера дружественных армий, каждый - с портфелем, шли
 навстречу друг другу, да старушка с палочкой тряс-
 лась на краю тротуара, ожидала, что кто-нибудь пе-
 реведёт её через проезжую часть.
 Сандрильоыов повернул из калитки направо, ми-
 новал серо-голубоватый дом с мемориальной доской в
 память о проживании выдающегося советского писате-
 ля. Сейчас, по смерти прославленного квартиросъём-
 щика в 1971 году, из его бытовой обстановки был со-
 здан кабинет-музей в Пушкинском доме, а в квартире
 поселился профессор Светофоров, со всей своей домаш-
 ней библиотекой, по слухам - в десять тысяч томов,
 на русском, и ещё на пяти европейских языках.
 Механик Миша Мешкович, старожил и хранитель
 преданий этих благословенных мест, как-то показывал
 издали поэту Сандрильонову широко популярного сре-
 ди мыслящей части населения микрорайона деятеля оте-
 чественной науки профессора Светофорова, когда тот,
 в коричневом кожаном пальто и с коричневым же порт-
 фелем-дипломатом, охваченным за ручку рукой в жёл-
 той чехословацкой перчатке, следовал к себе домой,
 закончив чтение лекции в Центральном лектории обще-
 ства "Знание".
 Сандрильонов, поглядывая по сторонам, миновал
 дом, вписанный в историю современности посредством
 мемориальной доски, и через тёмную подворотню вошёл
 в неширокий двор с голубями и сваленными около бом-
 боубежища досками.
 Налево от подворотни тянулся своеобразный ко-
 ридор - каменная труба, где злобно посвистывал осен-
 ний сквозняк - продувная бестия. Три деревянных сту-
 пеньки посередине коридора поднимались к обитой лис-
 товым железом двери с поржавевшими проушинами для
 амбарного замка. Однако замок отсутствовал, значит -
 хозяин на месте.
 Сандрильонов взошёл на вторую ступеньку и посту-
 чал по гулкому железу условленным стуком.
 - Кто там? - спросил изнутри голос Васи Запря-
 гаева - видно, старый пароль уже не был действите-
 лен.
 - Очарованный странник, замерзающий от одино-
 чества, - ответил Сандрильонов.
 Дверь распахнулась внутрь мастерской. Вася был
 трезв, побрит; на выстиранной и отглаженной серой
 спецовке - лишь незначительные следы профессии. Пах-
 ло смесью машинного масла с хорошим одеколоним.
 - Что с тобой? - удивлённо выдохнул Сандриль-
 онов.
 - Проходи, - сказал Вася, закрывая на задвиж-
 ку дверь за поэтом, - предосторожность на случай
 внезапного появления разгневанного начальства и в
 их конторе, видимо, не лишняя.
 - Однако, - покачал Сандрильонов головой, уса-
 живаясь на полированный стул антикварного вида.
 - Перевоспитался я, - улыбнулся Вася. - Под
 твоим благотворным воздействием - хорошо мы год на-
 зад поговорили.
 - Ну, и как?
 - Да вот, вроде тебя, пописываю. За месяц при-
 мерно - технику версификации по книге товарища Хол-
 шевникова освоил: что суть ямб и хорей что суть
 дактиль, амфибрахий и анапест, что есть мужская риф-
 ма и что есть рифма женская. Нововведение произвёл:
 жертвы водопроводных катаклизмов приобщением к мо-
 ему творчеству расплачиваться стали. Скажем, за про-
 кладку в крану они слушают одно четверостишие, уни-
 таз прокачаю - сонет; если же ванну поставить, то
 ради этого я лиро-эпическую поэму о трудовом геро-
 изме сочиню, со всем удовольствием.
 -Н-да, - промычал Сандрильонов, всё ещё поражён-
 ный. - Не ожидал. И обрёл ты примирение с самим со-
 бой?
 - С самим собой - может быть. С этим же не луч-
 шим из миров - нет. Первым профессор взбунтовался,
 Светофоров, его преподобие. Я ему в метафорически
 завуалированной форме его собственное мировоззрение
 преподнёс. Статейки-то его о бескорыстном служении
 трудовой интеллигенции светлым идеалам рабочего клас-
 са мне доводилось почитывать, да и ему самому в Цен-
 тральном лектории, а также и в повседневном обихо-
 де, внимать. Неувязочки в его произведениях присут-
 ствие имеют.
 Выслушал он половину того, что я ему поведать
 собирался, и вознегодовал. Ну подлинно - разъярён-
 ный павиан, который крушит ни в чём не повинное зер-
 кало, в нём своё отражение усмотрев. Не дозрел он
 ещё до того уровня умственного развития, чтобы по-
 нимать, что зеркало не виновато.
 - Посредством литературного творчества на жизнь
 зарабатывать собрались? - весь сине-красный, шипит,
 и ноздри подрагивают.- Путей полегче ищете? Нет -
 чтобы на том месте честно работать, куда тебя обще-
 ство поставило. Только заранее предупреждаю: не прой-
 дёт номер - миропонимание не соответствующее. Киник
 из подворотни! Так бы вас всех из пулемёта, как бе-
 лых в гражданскую. Уходи и не приходи больше. А уни-
 таз я как-нибудь сам, без тебя, прокачаю, -
 не подал.
 В отрочестве-то и он, вероятно, спал и видел -
 грудью на амбразуру. Теперь других этому учит. Раз-
 ница есть, но что до неё профессору Светофорову.
 Ещё было. У бабки Порфирьевны из тринадцатой
 квартиры три часа с Мишей Косолаповым систему кана-
 лизации от оказавшейся там ондатровой шапки-ушанки
 титаническими усилиями освобождали, трудовой геро-
 изм проявили. Освободили, шапку в поганое ведро бро-
 сили. Миша по своим делам пошёл, а я остался, про-
 читал бабке грустную поэму о бездарных ошибках мо-
 ей исковерканной юности. Она говорит:
 - Эх, грехи наши тяжкие. Я вот тоже - лётчицей
 стать хотела, тоже стихи писала:
 Как хорошо среди багровых туч...
 Хотела, да глядела не туда. Как бы побыстрей
 на ноги стать - бухгалтерские курсы окончила и по-
 том всю жизнь на счётах костяшками прощёлкала. Кто
 виноват-то.Васенька? Ты ещё молодой, найди хорошую
 женщину, деток родите, да и живите себе для них -
 всё что-то после себя оставите. А стихи что? Душу
 свою истерзанную растравляешь только.
 И подала мне бабка Порфирьевна кусок зелёного
 туалетного мыла - руки помыть, и чистое вафельное
 полотенце - их вытереть.
 Остальные мои страдальцы, как вашего покорного
 слугу на улице увидят - на другую сторону норовят
 перейти, за помешанного принимают, нежелательных
 инцидентов опасаются. Ребят наших ловят - если что
 где течёт, так чтобы меня через контору не вызывать,
 им вдвойне платят.
 Вася остановился, поправил упавшую, на лоб зо-
 лотистую прядку. Сандрильонов впервые обратил вни-
 мание, что волосы у Васи золотистые, и произнёс,
 улыбнувшись:
 - Стихотворчеством ты принесёшь своему организ
 му меньше вреда, чем пьянством.
 - А окружающим?
 - Трудно сказать.
 На антикварном письменном столе,с незапамят-
 ных времён украшавшем Васину мастерскую, была раз-
 ложена бумага: исписанная - схваченная канцелярски-
 ми скрепками, и чистая - из магазина культтоваров, .
 в пачках. Полбуханки хлеба, соль в обрезанной гиль-
 зе от артиллерийского снаряда, три головки чесноку.
 - Не стихотворец я вовсе, - махнул рукой Вася.
 Так, версификатор. К другому меня всю жизнь влекло -
 всё природу вещей, как себя помню, познавать соб-
 рался. Стихами я только свой стиль оттачивал, да
 забавлялся, извини - тебя вспоминая.
 Потребность появилась записать результаты за
 истекшее время в жизни наблюдённого, чтобы впослед-
 ствии не забыть. Заглавие будущего трактата в голо-
 ву.неожиданно пришло: "О неприменимости категорий.
 формальной логики к психологии коммунальной кухни".
 Коммунальная-то кухня - вот она: дверь открыл,
 пять шагов по коридору и - за угол. Перегородки в
 квартире тонкие, так что информацию о том, что на
 кухне происходит, непрерывно получаю, если дома си-
 жу.
 Едва заглавие придумал - трактат сам по себе
 сочиняться стал. Как в пролетарской науке заведено,
 для начала Маркса процитировал: "/.../ бытие опре-
 деляет/.../ сознание." Маркс К., Энгельс Ф. Соч..
 т. 13, стр. 7.
 Ущербное бытие определяет алогичность сознания.
 Одна соседка поставила на газовую конфорку кас-
 трюльку с каким-то там супом. Пришла другая и пере-
 ставила. Обиженная кричит:
 - Сволочь! Коровища развратная!
 Обидчица своё верховенство сознаёт и потому
 спокойна, до поры до времени.
 - Дырки бы на чулках заштопала! - советует иро-
 нически, совсем как по Гегелю, по его статье "Кто
 мыслит абстрактно?"
 Однако, в коммунальной кухне всем про всех всё
 известно. И вот уже дуэтом орут, вероятно - нужда-
 ются в психологической встряске. Намёки - мне полу-
 понятные: так, наслышан, в чём они друг друга в про-
 шлый раз обвиняли. Частные детективы разэтакие, за
 всем народонаселением, коммунальную квартиру насе-
 ляющим, следят и, как в известной поговорке, о сво-
 ём соседе больше знают, чем тот сам о себе.
 Сижу за столом, на стуле и пытаюсь бурю, в кух-
 не бушующую, на язык психологических и логических
 составляющих перевести.
 В половине пятого мужчины появляются. Один дру-
 гого евреем обозвал, тому не понравилось.
 - Я не еврей, - отвечает, - и никогда евреем
 не был. Сам еврей. Жид вонючий, гад ползучий.
 В тот раз до кулаков дошло. Общественность яви-
 лась, с красными повязками, по вызову какого-то доб-
 рожелателя. Разнять не сумели. В милицию позвонили,
 милиция через два с половиной часа приехала. Те двое
 кулаками работать - уже не в состоянии, царапают
 друг друга по чём ни попадя и волосы друг на друге
 рвать пытаются, попискивают тихонько - былое громо-
 гласие не получается уже.
 Милиция соответствующую бумагу с привлечением
 свидетелей составила - оштрафовали одного, а друго-
 му в травматологический пункт посоветовали обратить-
 ся. И уехала милиция.
 Ночь настала. Я - на кушетке валялся не спа-
 лось - слишком много событий перед этим на коммуналь-
 ной кухне развернулось.
 И вдруг голос слышу: не извне, а в сознании
 своём. Чувствую - ошизеваю.
 - Кто ты есть такой? - голоса этого спрашиваю.
 - Бог Я, - мне отвечают.
 - Какой такой Бог?
 - Главный Бог. Будда, поев несвежего мяса, умер.
 Христа казнили те, кто Его не понимал и потому боял-
 ся. Магомета - голодные свиньи пожрали... Да мало
 ли ещё богов было. Теперь Я - Главный Бог, один ос-
 тался. Твой Я Бог, а ты - мой последний избранник.
 "Ну, думаю, вроде ум за разум заходит. Этого
 Бога то ли в блоковских местах Санкт-Петербурга, то
 есть - на Пряжке, то ли в Скворечниках - вскорости
 воочию лицезреть придётся."
 А Бог продолжает:
 - Познание без любви бессильно. Позитивная про-
 грамма тебе нужна.
 - Что ещё, - спрашиваю, - за позитивная програм-
 ма?
 - Ты кругом посмотри, - Бог продолжает. - Что
 с людей зря стружку драть, что насмехаться ироничес-
 ки? Никогда ты ни к чему серьёзному не стремился,
 кроме как честолюбию и брюху своему угождать. Сущест-
 вуют же в творениях Моих ещё и светлые стороны. Раз-
 гадай людские, на общее благо направленные, устрем-
 ления, и оттуда, с такой позиции, свою критику на-
 води...
 - Приятно с умным человеком побеседовать, -
 Богу замечаю, - хоть и не человек Ты вовсе, а Бог...
 - Ладно, заканчиваю. Только ты внимательней к
 тому присмотрись, что тебе в голову приходит; со
 всем объёмом действительности мысли свои сопоставь, -
 замолк Бог.
 А я всё с боку на бок переворачиваюсь и заснуть
 не могу. Соседу за стенкой скрипение моей постели
 слышно - встал тот, закурил, по запаху - "Любитель-
 скую", и кашлять принялся, чтобы мне тоже неудоволь-
 ствие сделать, чтобы не он один во тьме зимней но-
 чи по вине ближнего бессонницей страдал, чтобы всем
 другим не лучше, чем ему, было. А впрочем, я ведь
 первый начал.
 Мешает всё же кашель соседа изреченное Богом
 осмысливать. Однако, заработало у меня в голове,
 напряжённо и вдохновенно. Уже пересилить себя не
 могу и заснуть не пытаюсь. Ведь действительно - из-
 бранник Благого Провидения я. Иначе как объяснить,
 что я - это я. И как хорошо быть самим собой. Сло-
 жись моя жизнь иначе, ну поступил бы в университет
 на дневное на философский факультет, так не увидел
 бы того, что довелось увидеть, следуя пути, свыше
 предначертанному. Позиция умозрений не та бы была,
 была бы моя жизненная позиция принадлежностью к око-
 лоинтеллигентной среде строго предопределена. Не
 было бы пролетарской широты взглядов, когда горизонт
 со всех сторон открыт, не застит его образование,
 помыслить можешь всё, что тебе в голову ни взбредёт,
 преград, так сказать, твоя мысль не знает. Правда,
 созерцаешь-то пустоту, но что делать - мне мой опыт
 дорог, потому что он - мой. Что было бы, если бы
 не было того, что было? А было бы что-нибудь другое.
 Теперь же - простор у меня полнейший, хотя и не за-
 полненный ничем. Захочу - в изостудию при Доме куль-
 туры учиться живописи пойду, захочу - на Сахалин
 уеду, на зайцев и рябчиков охотиться. Ничего этого,
 конечно, не произойдёт, потому как основное качест-
 во моего характера - инертность.
 Бога своего всё же услышал, духом воспрянул
 от Его предначертаний. "Кого, однако, любить? - ду-
 маю. - Соседа, что за стенкой тапочками по паркету
 шаркает и кашляет мне назло? Да не о том же Бог те-
 бе говорил. Ты, как добропорядочная свинья, единст-
 венно в своё только корыто смотришь. Шире вглядывай-
 ся в природу человеческого сообщества. Ведь стремят-
 ся же люди к светлому будущему, о чём в лучших сво-
 их книгах пишут. И не один я теперь - мой Бог, пос-
 ледний из земных богов, - мне поддержка и опора.
 Не может быть, чтобы я ничего светлого в человечест-
 ве не нашёл."
 Будильник зазвонил за стеной, у соседа. Через
 час и мой сработает. Встал я, оделся и пошёл по ули-
 цам погулять до начала рабочего дня.
 Уже милиционер с полосатой палочкой на пере-
 крестке стоит, и светофор методично работает. Люди
 по направлению к местам собой избранного основного
 занятия движутся. Доброе утро!
 Если Бог самолично доброжелательно со мной раз-
 говаривал, то значит, гарантирует, что и мой скром-
 ный интеллектуальны труд бесследно в реку забвения
 не канет. И на душе от такой мысли - светло, несмот-
 ря на то, что океан глупости, со всех сторон окружа-
 ет и дна этот топкий трясинный океан не имеет. Тя-
 нешь себя за волосы из него, как барон Мюнхгаузен,
 а трясина всё равно всё глубже засасывает. И сам в
 дурака превращаешься.
 В контору к девяти часам пошёл отметиться. За-
 явок нет, слава моему версификационному творчеству.
 В мастерскую к себе зашёл, несколько пришедших в
 голову мыслей о Боге и о человечестве, Им против
 себя сотворённом, записал. Пальто на стул положил -
 вешалка на нем отказала; отметил про себя, что ве-
 чером новую пришить нужно будет. Промасленную тело-
 грейку надел, чтобы начальство в нерациональном ис-
 пользовании рабочего времени не заподозрило. По ули-
 цам бродить пошёл - напряжённость мозговой деятель-
 ности от свежего воздуха ослабевает, и композицию
 своего будущего философического произведения трез-
 во и спокойно можно обдумать.
 Для начала понятие "коммунальная кухня" по его
 содержанию определить нужно, после чего объём этого
 понятия ограничить. Но бездна же крутом коммуналь-
 ных кухонь, не только тех, где завтрак, обед и ужин
 себе стряпают. На службе полно проявлений того же
 порядка, в смысле склочности. Самое странное, что
 и в сознании человека, в моём, например, сознании,
 как появится желание идеологически сокрушить какое-
 нибудь общественное установление, так мысль, подоб-
 но созревающему фурункулу, под черепной коробкой
 тукать принимается, и в голову исключительно то при-
 ходит, что к утверждению возникшей мысли служит, и
 ничего/ что бы её опровергало. Навязчивая идея, мо-
 номания. Без конца твердишь про себя какую-нибудь
 глупости, совсем как малообразованная соседка у га-
 зовой плиты.
 Безысходность свою ощутил. Пошел в мастерскую,
 заперся и на матрас, что мой предшественник на че-
 тырёх мусорных бачках установил, лег. Заснуть без-
 успешно пытаюсь. Голова утомлена, работает лихора-
 дочно, и писать в таком душевном состоянии - беспо-
 лезно. Так, вскакиваю и записываю отдельные удачные
 философемы, что мой дребезжащий мозг сам по себе,
 без моего вмешательства, формулирует - жалко утра-
 чивать удачные повороты миросозерцания. Ох, и доста-
 валось же от меня коммунальной кухне! Даже жалко
 её становилось временами.
 В шесть вечера прикрыл, лавочку и домой после
 бессонной ночи отсыпаться пошёл, всё же - на чистой
 простыне да под ватным одеялом это удобнее, чем в
 мастерской. Однако, опрометчиво поступил. Сосед,
 тот, которого в травматологический пункт накануне
 направили и что всю ночь "Любительские" курил и мне
 назло кашлял, месть своему супостату, к евреям его
 причислившему, изобрёл: за стенкой у меня молотком
 по чём-то звонком молотит, на весь дом звучание рас-
 пространяется. Тот, которого оштрафовали, поразмыш-
 лял некоторое время и тоже в долгу у неприятеля не
 остался: пилить принялся - тупая ножовка визжит,
 ещё противнее, чем молотком, получается. Бабы при-
 умолкли: мужскую тактику изучают, разуму набирают-
 ся.
 Я - одеяло в рюкзак засунул и - снова в мастер-
 скую; когда катаклизм иссякнет, можно будет опять
 па жилую площадь, предназначенную для проживания,
 вернуться. Чтоб им пусто было, моим соседям, тоже
 мне - нашли время для междоусобицы.
 Бог ты мой, главный, последний и единственный,
 где же то, что любить надлежит?
 - Просвещу, - ответил Бог.
 И действительно, просветил. С одной стороны
 к моей комнате, той, что в коммунальной квартире,
 комната соседа, пострадавшего, с молотком который,
 примыкает; за противоположной же стеной, на моей
 памяти, старушка-уборщица жила, Анна Ивановна, ти-
 хая и невредная старушка. Умерла она, и пустовала
 после неё комната. И вот - вселились туда. С новым
 соседом в коридоре около моей двери нос к носу стол-
 кнулись - паренёк лет под тридцать и на редкость
 доброжелательный.
 - Давай, - говорит, - сосед, знакомиться.
 - Давай, - говорю.
 - Меня Лёвой зовут, мне двадцать восемь лет,
 в жизни много чем занимался. Женился год назад, по
 любви, то есть - без своего угла, и из-за жилья по-
 шёл на стройку водопроводчиком. На пианино люблю по вечерам играть. Тебе не помешает?
 - Да нет, - говорю, - играй, пожалуйста, Я хо-
 рошую музыку уважаю, хоть и не разбираюсь.
 Заиграл он в тот же вечер. По-моему - вальс
 Шопена, есть у Шопена такие минорные вальсы. Паро-
 дия у Лёвы получилась, карикатура на тоскующего под
 мелким дождичком меланхоличного композитора ли, по-
 эта; такого типа - вроде вас, дорогой товарищ Сан-
 дрильонов. Не разобраться мне, чем он комического
 эффекта достигает, - не знаю совсем музыки, ухищре-
 ний её не могу осмыслить, хотя вечером и люблю по-
 слушать проигрыватель.
 Долго играл Лёва. Ощущение родства с родом че-
 ловеческим от его игры во мне родилось: светлыми
 слезами плакать хочется, и комок в горле никак про-
 глотить не могу. Только недолго продолжалось такое
 состояние. Шопену из-за противоположной стены молот-
 ком по железу ответили, ножовка из глубины коммуналь-
 ных дебрей завизжала, престарелая соседка-бухгалтер-
 ша, пенсионерка, пылесос включила - механизировала
 Процесс отравления жизни ближним своим.
 - Где же тут то, что любить надлежит? - у Бога
 спрашиваю. - Где же тут то, ради чего собственную
 жизнь на алтарь человечества положить не жалко?
 - Подожди, - Бог ответил, - всему своё время.
 Грудной ребенок у Левы-музыканта и его жены
 был. В девять часов вечера они народонаселение квар-
 тиры попросили кухню освободить - ребёнка нужно ку-
 пать. К моему удивлению, подчинилась коммунальная
 кухня. Выкупали Лёва с женой ребенка и каждый вечер
 стали купать в пластиковой ванночке. Смягчились нра-
 вы. Оба соседа, с молотком и с ножовкой приумолкли,
 и соседка-бухгалтерша в ответ на Шопена пылесос пе-
 рестала включать.
 "Вот, - думаю, - где собака зарыта. Основное
 в жизни - это ее продолжение, дети; правильно мне
 бабка Порфирьевна говорила. Вид младенца сумел ком-
 мунальным тиграм и шакалам человеческий облик воз-
 вратить. Вот то, чего мне давно не хватает. Что пе-
 ред этим слава ужаснейшего из стихотворцев околот-
 ка!"
 Взмолился я, слушая доносившееся из-за стены
 фортепианное переложение "Жизни артиста":
 - Жена, ребёнок. Есть кого любить. Боже, даруй
 и мне что-нибудь в том же роде!
 Но молчал последний из богов и самый из них
 истинный, а я задумался, размечтался о женщине, ко-
 торая бы меня поняла и пожалела.
  3
 Вася продолжал:
 - На следующий день, при посещении конторы,
 заявку из семнадцатой квартиры обнаружил. А в сем-
 надцатой квартире у меня зловредная бабка Шишиха
 проживала.
 "Что? -думаю, - бабка Шишиха не осведомлена,
  что я стихи и философическую прозу теперь пишу? Или не страшится? Непонятное происходит."
 Однако парочку эклог под Александра Петровича
 Сумарокова у себя в мастерской за полчаса настрочил,
 и вот на четвёртый этаж без лифта поднимаюсь, на
 пластмассовую кнопку звонка давлю, энергично и сер-
 дито. Из-за двери голос, приятный и женственный,
 явно не бабке Шишихе принадлежит:
 - Кто там?
 - Водопроводчик.
 Открывают. Красивая женщина в зеленом фланеле-
 вое халатике - по-домашнему; глаза - чёрные и вни-
 мательные, как у доброй собаки.
 Собака - существо, разумеется, нечестивое, но
 человеку - друг.
 Иное, всё же, сравнение надобно. А как ею най-
 дёшь? Глаза - как итальянские маслины, но что в этой
 женщине итальянского? Глаза - как тихая украинская
 ночь? Было где-то уже, и не то, как я тогда воспри-
 нял, - воочию видел: умные, хорошие собачьи глаза.
 И так как я по философии начитан, то вспомнил
 про демократический принцип равенства. Ровесница
 она моя, равны мы с ней по опыту, на основе демокра-
 тического принципа. В один день родились и умрём
 вместе; вернее сказать, вместе - никогда не умрём.
 И свободны мы, как боги Древней Греции.
 Так не бывает, скажешь, чтобы сразу, по одно-
 му зеленому халатику, такое определение сделать.
 Я и не настаиваю, что бывает, - в реалистическом
 понимании. Символика тут, интуитивное постижение -
 в общем то, что человеческие успехи в области изу-
 чения высшей нервной деятельности превосходит и ло-
 гическому объяснению не поддаётся.
 - Вы в гости к бабушке приехали? - дружелюбно
 и вежливо спрашиваю.
 - Не совсем, - мне отвечают. - Старушка умер-
 ла, и мы на двоих её квартиру в порядке очереди по-
 лучили...
 - С мужем? - у меня вырвалось неожиданно.
 - Нет. Я и сын - наша семья.
 - Что у вас?
 - Да вот, в туалете.
 В туалете - унитаз, надвое расколотый, словно
 удар грома на него в необузданной первозданной ярос-
 ти обрушился.
 - Как же вы обходитесь? - тяга к познанию ино-
 гда действует инстинктивно и приобретает неожидан-
 но уродливую форму.
 - Как-то так, - стыдливо потупилась.
 - Унитаз у меня есть. Соответствующей конструк-
 ции. Моя мастерская - за угол и через два дома. Пят-
 надцать минут - и я к вашим услугам.
 Возликовал я: Благое Провидение весь ход миро-
 вой истории мне навстречу движет. Сам не заметил,
 как новенький унитаз на четвёртые этаж припёр.
 Старый отвинтил и в прихожую вынес. Честь по
 чести, всё на свои места поставил и манжету на смыв-
 ку надел. Пользуйтесь на здоровье!
 Трёшку она мне протягивает.
 - Зачем так? Мы же с вами советские люди. ^
 - Ты бессребреник.
 - Я романтик.
 Удивилась, но настаивать не стала, трёшку на
 кухонный столик положила. Спрашивает:
 - Как же тебя зовут, романтик?
 - Вася. А вас?
 - Леокадия Леонидовна.
 Вспомнил я тут, что помимо демократического
 принципа равенства, существует ещё аристократичес-
 кий принцип неравенства. Нельзя сказать, что кем-
 нибудь последовательно исповедуется какой-нибудь
 один из принципов. Просто пользуются то тем, то дру-
 гим - как кому в определённой ситуации удобнее. "И
 вообще, с твоими принципами, философ, - сказал я се-
 бе, - где сядешь, там и слезешь."
 Обиделся я: на себя, что достойным образом ты-
 канье отпарировать не решился; на Леокадию Леонидов-
 ну - что моего человеческого достоинства в расчет
 не принимает. Склонился в прихожей над двумя поло-
 винками старого унитаза.
 - Мы бы сами вынесли, - несколько неуверенно
 она произнесла.
 - Не утруждайте себя, мадам, - сказал я и уда-
 лился, гордо неся на плечах беломраморные останки,
 совсем как Ахилл тело Патрокла, как Заратустра труп
 канатного плясуна.
 Это сравнение вновь мне бодрость вернуло: не
 столь важно, за кого тебя почитают другие; кто ты
 есть - лучше всего знаешь ты сам. Фиг с ними, с обо-
 ими принципами - демократическим и аристократичес-
 ким; помимо них ещё один существует - принцип чело-
 века разумного.
 И вновь патетика моё воображение будоражит, к
 несомым на плечах фаянсовым обломкам обращаюсь:
 "Чем ты был, мой неведомый друг, своей гибелью
 предопределивший мою дальнейшую судьбу? При жизни
 ты много страдал: сколько лет восседала на тебе гряз-
 ная бабка Шишиха! На твоё счастье - ничто в матери-
 альном мире не обходится без движения и прогресса.
 Царство мрака рухнуло, задохнувшись в собственных
 испражнениях. Луч освобождения уже воссиял тебе -
 только шаг оставался до исполнения справедливости.
 Но д это насыщенное добрыми предвестиями мгновение
 ты погиб - в предчувствии неотвратимого конца баб-
 ка Шишиха взяла непослушными, сведёнными уже смерт-
 ной мукой пальцами кувалду и ударила по своему уни-
 тазу: "Не мне - так и никому!"
 Ты пал жертвой низких собственнических страс-
 тишек, не совершив величественных деяний, но всё
 же - явившись причиной моего заревого будущего, ко-
 торое теперь будет согрето женским одухотворённым
 пониманием того, к чему я предопределён свыше на
 этой не знающей покоя голубой планете. Вот он - вы-
 ход из замысловатого лабиринта моего берложного оди-
 ночества.
 Ты полагаешь, я несу то, что от тебя осталось,
 на распотрошённую в этот утренний час помойку, это
 грустное и вонючее кладбище предметов, от которых,
 ввиду их бесполезности, беспечно отреклись прежние
 обладатели? Ты ошибаешься, мой названый брат.
 Во мне многое погребено: воспоминания о встре-
 чах с оригинальными людьми, никому не нужная эруди-
 ция, почерпнутая из книжек - толстых и тонких; бес-
 плодные усилия противоречивших друг другу, по боль-
 шей части - неумных, педагогов, - всё мертво и по-
 коится бессмысленным грузом. Но - не чувство чести!
 Оно умрёт только вместе со мной.
 0,доблестно погибший рыцарь того, что - по мес-
 ту нахождения - в человеке противоположно разуму,
 но также представляет собой неотъемлемую часть че-
 ловеческого естества! То, что от тебя. осталось, зай-
 мёт в моей мастерской почётное место - посреди пись-
 менного стола, сработанного в Девятнадцатом веке и
 подаренного мне одним хорошим грузинским художником
 в ту пору своей творческой биографии, когда милиция
 с общественностью выселяли его с незаконно им зани-
 маемой бросовой жилплощади. В былые, совсем недав-
 но отшумевшие камышом времена, на этом величествен-
 ном столе, украшенном по боковым дверцам и средне-
 му ящику резными львиными головами, теснились и про-
 зрачные, и зеленоватые, непрозрачные, бутылки, уже
 пустые или только что принесённые из гастронома;
 теперь там ворохами навалены исчерканные рукописи
 и аккуратно сложены пачки чистой бумаги, не туалет-
 ной, о которой ты привык иметь дело, а "бумаги для
 записей", тридцать две копейки сто листов.
 Я буду их почитать и лелеять, эти два неправиль-
 ной формы обломка; хранил же Александр Сергеевич
 Пушкин булыжник, о который споткнулась Анна Петров-
 на Керн."
 Так всё и сделал, как помыслилось, а сам стал
 вокруг угла, где старая церковка с табличкой "Охра-
 няется государством", лет пятнадцать назад повешен-
 ной, - стал возле этого угла вечерами прогуливать-
 ся: здесь Леокадия Леонидовна домой со службы воз-
 вращаться должна. Подсмотрел как-то.
 Молодость моя не совсем ещё миновала, правиль-
 но бабка Порфирьевна о том говорила. Будет всё ещё!
 Как в семнадцать, лет: жизнь впереди.
 Леокадия-то Леонидовна на другой стороне про-
 спекта живёт, на противоположное от церковки. Не
 перехожу однако - в доме Леокадии Леонидовны винный
 отдел находится, слишком много моих старых знакомых
 около этого отдела пасётся, мне через два потока
 грузовиков руками знаки делают: то ли третьим при-
 глашают, то ли пятнадцать копеек им позарез требу-
 ются - с аванса отдадут; как же, знаю, сам до сво-
 его духовного возрождения таким был.
 Весна уже - воробьи радостные, в природе тоже -
 возрождение.
 Вот уже третью неделю прогуливаюсь около цер-
 ковки, с той её стороны, что от винного отдела за
 углом находится. "Беломор" покуриваю, светлые мыс-
 ли в голову приходят. Вдруг сердце ёкнуло. Что та-
 кое? Осмотрелся - Леокадия Леонидовна только что
 мимо меня прошла; мою личность, видимо, не опозна-
 ла, не вспомнила. На светофор не стала переходить -
 за угол свернула, я тоже - очень уж вслед Леокадии
 Леонидовне поглядеть хочется.
 Она квартал прошла и у булочной - через прос-
 пект, сквозь оба рычащих потока могучего грузового
 автотранспорта. Я так понял, что вечером мимо вин-
 ницы ходить ей удовольствия не доставляет. Вдоль
 бакалеи шагов двадцать назад совершила, грациозно,
 и в своём парадняке скрылась безвозвратно.
 Неделю наблюдал, как она домой со службы ходит.
 Следующая неделя наступила. Понедельник - день тя-
 желый, переждал его; во вторник навстречу Леокадии
 Леонидовне от угла вдоль фасада церковки иду, бело-
 морину небрежно покуриваю, губами из одного угла
 рта в другой передвигаю. Небрежно-то небрежно, да
 ноги плохо слушаться стали, как Леокадию Леонидов-
 ну в тяжеловесной перспективе улицы вдали усмотрел.
 Глаза-то у меня слабоваты - от многочтения, очки
 бы носить нужно, только к окулисту очередь лень сто-
 ять. Но походке Леокадию Леонидовну определил, как
 она со стороны присутственного места навстречу мне
 шла, - походка спокойной за своё будущее женщины:
 ступню на асфальт старит чётко и уверенно.
 Сумка чёрная, из синтетической ткани, в такт
 шагам покачивается, из сумки хвосты минтая торчат -
 в обед, видно, купила. Она уже настолько близко,
 что вижу уже, что хвосты минтаю, а не Какой другой
 рыбе принадлежат. Собственное своё прокуренное ды-
 хание слышу - момент решиться настал.
 Папиросу изо рта на уровень второй, отрывающей-
 ся пуговицы пальто - и:
 - Здравствуйте, Леокадия Леонидовна, - громко
 так говорю.
 Она шаг замедлила, удивилась, по-моему. Вспом-
 нила вроде и остановилась.
 - Вася, кажется. Ну, здравствуй. Как поживаешь?
 - Да как-то так, помаленьку.
 - Это плохо, когда помаленьку. Нужно на всю
 катушку жить. Гореть нужно, а не тлеть, - чёрными
 глазами улыбается.
 - Нужно, - соглашаюсь.
 Улыбнулась и своей дорогой пошла, только влаж-
 ные хвосты минтая в такт её лёгким шагам покачива-
 ются.
 На следующий день появиться перед Леокадией
 Леонидовной постеснялся - совестно, поймёт, что не ^
 случайно я вдоль церковки прогуливаюсь. Но курю как-
 то с Витькой Бармалеем на углу напротив светофора,
 последние анекдоты из общественной жизни нашей кон-
 торы обсуждаем, вдруг - мелодичный женский голос
 за спиной:
 - Здравствуй, Вася, - Леокадии Леонидовне го-
 лос принадлежит, ни с каким другим голосом не пере-
 путаю.
 Обернулся я:
 - Здравствуйте.
 Леокадия Леонидовна, судя по времени, видимо,
 на обед идёт, в руках всё та же сумка из синтетичес-
 кой ткани, но - не наполненная ещё. Странный вопрос
 мне задала:
 - Вася, только честно, хороший ты водопровод-
 чик?
 - Старательный, - за меня Витька Бармалеи от-
 ветил, - о рабочей чести правильное представление
 имеет.
 Леокадия же Леонидовна снова спрашивает, как-
 то по-странному заинтересованно:
 - На тебя положиться можно?
 Витька Бармалей нам обоим, мне с Леокадией Ле-
 онидовной, понимающе подмигнул:
 - Вас понял. Бывайте толстенькими, - и через
 проезжую часть в сторону винного отдела направился,
 и прошёл мимо незакрывающейся застеклённой двери,
 и дальше - с толпой на проспекте смешался.
 - В чём дело? - я у Леокадии Леонидовны спро-
 сил, уже слегка заинтригованный.
 - Да батарея на кухне зимой не грела, вода че-
 рез газовую колонку не идёт, течёт откуда-то сбоку
 мимо ванны...
 Семнадцатая-то квартира в смысле сантехники
 запущенная была - слишком уж обожала Шишиха, кобра
 неразумная, на меня по начальству жаловаться.
 - Если я неделю в счёт отпуска возьму, - про-
 должает, между тем, Леокадия Леонидовна, - сумеешь
 ты за это время порядок с водоснабжением у меня в
 квартире навести?
 - Запросто.
 Стал я бывать у Леокадии Леонидовны. Стараюсь
 изо всех сил, чтобы её одобрение заслужить. Совет-
 ский человек любит свою работу. Особенно - если зна-
 ет, во имя чего трудится.
 Общение же с умной и интеллигентной женщиной
 само по себе облагораживает, помимо труда.
 Таврические сад после просушки открыли. В шесть
 вечера в цивильное платье переодеваюсь, пару пирож-
 ков в кофейной возле американского консульства про-
 глатываю и - в сад. Зимой представлял себе эти про-
 гулки иначе - с книгой в руках, здесь, на вырванном
 у многомиллионного загазованного города зелёном клоч-
 ке живой природы, подальше от коммунального чада.
 Утки в прудах, пенсионеры на скамеечках, детишки
 на специально для них оборудованных площадках. И
 вот всё пришло. Только я без книжки. Зачем? Отныне
 моя судьба самую лучшую из книг пишет.
 Трактат мой - "0 неприменимости категорий фор-
 мальной логики к психологии коммунальной кухни" -
 мне самому безнадёжной глупостью уже начинает казать-
 ся. Катастрофа по этому поводу со мной произошла,
 чуть ли не с поворотом сознания. Одна только мысль
 свихнуться окончательно не дала - что нужен я ещё
 Леокадии Леонидовне, не время в психушку оказаться
 водворённым. Однако - после об этом. А так - состо-
 яние достигнутого наконец счастья, с некоторыми,
 правда, оттенками - в смысле аристократического прин-
 ципа в общении со стороны Леокадии Леонидовны, но
 эти-то оттенки своеобразие для полноты счастью и .
 придают. Вокруг пруда неторопливо прогуливаюсь и
 вспоминаю, как Леокадия Леонидовна нынче выглядела,
 что я ей говорил и как она реагировала.
 Трубы меняю, батареи продуваю, краны новые став-
 лю - и думаю с ужасом, что эта полнокровная жизнь
 скоро кончиться должна. И чем быстрее сделаю - тем
 скорее кончится, а крайний срок - неделя, истекает
 уже. И вот, в четверг, накануне роковой пятницы,
 говорю Леокадии Леонидовне:
 - В основном - всё.
 - Хорошо сделал. Молодец, - она меня похвали-
 ла, нет чтобы спасибо оказать.
 - Только, - продолжаю, - смеситель у вас на
 кухне своё отслужил, новым нужно ставить.
 - Так поставь.
 - Нет у меня подходящего смесителя, могу на
 томике Стивенсона поклясться. И на складе - тоже
 нет. Придётся вам самой доставать. Я - за полчаса
 поставлю.
 - А может быть, ты достанешь? Ты же в этом луч-
 ше меня разбираешься. Я в долгу не останусь.
  Не хотелось мне Леокадию Леонидовну с изнанкой
 жилконторовской жизни знакомить - намеревался в её
 глазах человеком с чистыми руками остаться, роман-
 тиком, хотя навряд ли она меня всё же романтиком
 на манер литературных романтиков Девятнадцатого ве-
 ка себе представляла.
 Она же этак вопросительно на меня смотрит и
 вздыхает:
 - У меня от отпуска ещё один день остался, по-
 следний. Неужели ты ни у кого из своих знакомых до-
 стать не можешь.
 Противоречивое Чувства меня обуревали, и отве-
 тил я:
 - Постараюсь.
 К Витьке Бармалею домой пошёл. Тот у себя на
 коммунальной кухне сигареты "Балтийские" курит и
 тараканьи бега на соседском столике созерцает. Со-
 стояние у него то, которое он сам так определять
 привычку имеет: как гусар императорской лейб-гвар-
 дии - выбрит до синевы и чуть пьян.
 Мне стакана бормотухи наливает и спрашивает
 гостеприимно:
 - Не желаешь?
 - Завязал, Витя.
 - Твоё дело, - и плечами пожал.
 Сел я напротив него на табуретку и говорю:
 - Смеситель нужен, для кухни.
 - А не ты ли, - отвечает, - Мишке Косолапову
 говорил, что Витька - как Гобсек или Плюшкин: чуть
 увидит где железка валяется - обязательно подберёт.
 В дипломатию мне пришлось пуститься, хоть и
 не люблю этого:
 - Витя, - уламываю его, - ну, не Гобсек ты и
 не Плюшкин, те буржуями были. А ты - рабочие чело-
 век, и я - рабочий. А раз так - солидарность между
 нами пролетарская...
 - ... сказал волк ягнёнку, - усмехается Вить-
 ка Бармалей. - У меня же тоже материальная заинте-
 ресованность должна быть.
 - Сколько?
 -Двадцать плюс бутылка "Агдаму" , которую мы
 вместе употребим, чтобы в дальнейшем не похудеть, -
 у Витьки идея-фикс - остаться толстеньким. - Тут
 уж ты не отвертишься, обязательно выпьешь со мной.
 Смеситель - на уровне патентованных европейских об-
 разцов, из трёх неликвидов его два вечера сооружал, -
 так он закончил.
 Выложил я ему пару червонцев и за бутылкой "Аг-
 дама" спустился.
 По уходе от Витьки катастрофа на идеологической
 почве со мной в моей мастерской произошла. Но - по-
 сле об этом.
 По отношению же к Леокадии Леонидовне романти-
 ческое благородство я бы мог проявить, финансы мои
 в ту пятницу мне это позволяли, но хотел я, чтобы
 между мной и ею никаких долгов не было.
 - С вас, - в роковую пятницу утром Леокадии
 Леонидовне говорю, - двадцать два рубля семьдесят
 копеек, за смеситель.
 Она четвертной выносит. Как я и ожидал - сда-
 чу брать не желает, но у меня сдача и о четвертно-
 го и с трёх красненьких заранее приготовлена. В ру-
 ки не берёт - так на кухонные столик ей положил.
 Не хотелось мне с ней, не поговорив, расстава-
 ться. Она, кажется, поняла.
 - Присядь, - мне круглую табуретку подаёт и
 сама на такую же садится.
 - Занятные ты парень, - мне улыбается. - Толь-
 ко почему всегда таким изысканным книжным слогом
 изъясняешься?
 Красоты нашего о тобой, поэт Сандрильонов, ли-
 тературного стиля рафинированной интеллигенции ма-
 ло доступны - за иванушек нас почитают. Ну, пусть
 мы иванушки, но родство своё с великим и могучим
 русским языком помним.
 - Жизнь меня к этому приучила, - отвечаю Лео-
 кадии Леонидовне.
 - Дурные всё же книжки, наверное, а не жизнь.
 - Дурных книг не бывает.
 - Ты правдоискателя из глубинки напоминаешь,
 как у Шукшина. Слыхал о таком писателе?
 - Чтение классических произведений художествен-
 ной литературы в настоящее время является любимей-
 шим досугом простоте советского труженика. Кто в
 пределах нашей необъятной Родины не слыхал о Васи-
 лии Макаровиче Шукшине!
 - Так ты читал?
 - Почитывал.
 - Ну, и как ты его оцениваешь? Ты, кондовый
 пролетарий?
 О том как раз спросила, о чём я с ней больше
 всего поговорить хотел, - то ли снова рука судьбы,
 то ли превосходящая обыденное понимание женская ин-
 туиция. Шукшин для меня - одна из наиболее нервичес-
 ких точек на путях познания истины: то восхищаюсь
 им, то сам себе противен становлюсь, когда у него
 фальшивинку усмотрю. Издалека я начал:
 - Был у меня приятель, в одной из психушек на-
 ши койки рядом стояли. Любил он про трёх мушкетеров
 читать, всё, что про них написано. Очарованный стран-
 ник, по тюрьмам посидел и по сумасшедшим домам. Зна-
 ете, Леокадия Леонидовна, психи, которые совершают
 преступления... К ним испытываешь не чувство осуж-
 дения, а жалость.
 - Что такое "вор в законе"? - как-то у него
 опрашиваю.
 - Сейчас их нет, - отвечает. - Раньше они бы-
 ли. Сейчас преступным мир стопроцентно ликвидирован.
 А вор в законе жил по законам преступного мира. Свя-
 то их соблюдал. Тут мир против мира - преступный
 против цивилизованного, боролись между собой всеми
 средствами. Но внутри каждого - суровый закон. У
 любой компании своя мораль, этим она и отличается
 от аморальности. Но и аморальных воров кругом пол-
 но было.
 - А свобода выбора в преступном мире была? -
 снова спрашивай. - Так, чтобы оставить его и к пра-
 ведной жизни вернуться?
 - Была. Уплатил все долги, за тобой ничего нет -
 иди гуляй куда хочешь. Тут, понимаешь, что получа-
 лось: ну, бежал ты, скажем, из мест заключения. Одеж-
 да и деньги нужны? Документы нужны? Переночевать в
 тепле нужно? Знаешь ребят - ради Бога, бери в долг,
 но потом - отдай, иначе нож.
 - А сам ты как к ворам попал? - спрашиваю.
 - Не был я вором. Меня к этому только готови-
 ли. Мать у нас умерла. Отец, без ноги, после войны
 сторожем на складе работал. Вчетвером жили: отец,
 старший мой брат, я и двухлетняя сестрёнка. Сам по-
 нимаешь, после воины всяко приходилось. Отец на окла-
 де мешок муки возьми и укради. Что дальше было -
 зачем тебе объяснять. Посадили отца. Сестрёнку в
 детский дом хотели забрать. Брат сказал:
 - Сестрёнку не отдам. Сам буду воспитывать, -
 но с компанией связался, в поножовщине участие при-
 нял, и остались мы с сестрёнкой вдвоём. Ребята ста-
 ли меня на вора готовить, уважали они моего брата.
 А брат в бараке с ворами в законе сидел. Амо-
 ральным же ворам их планы выведать было нужно. Под-
 стерегли они брата, скрутили, в свой барак привели
 и стали пытать. Били - молчал, живым на куски раз-
 резали - молчал. Как Зоя Космодемьянская...
 Вася остановился, отёр пот со лба и висков и
 улыбнулся Сандрильонову:
 - Ну что, расчувствовался я, как этого своего
 приятеля вспомнил, слезу пролить захотелось - дань
 памяти тихим вечерам в сумасшедшем доме. Но креплюсь:
 улыбаюсь, как Иванушка-дурачок, как правдоискатель
 из глубинки у Шукшина, такой, каким я себе его пред-
 ставляю. И руками развожу:
 - Нелепо, конечно, сравнивать, Леокадия Леони-
 довна. Сам понимаю: во имя чего подвиг там, во имя
 чего - подвиг здесь. Но сравнивают.
 - На индийский детектив похоже. К чему ты мне
 это рассказываешь? - Леокадия Леонидовна спрашива-
 ет.
 - Так если со сторона моею приятеля посмотреть,
 то в кинематографическом произведении Насилия Мака-
 ровича Шукшина "Калина красная" неувязочка у наше-
 го писателя получилась. Выходит-то так, что его нрав-
 ственно переродившийся персонаж - на деле мелкий
 мошенник, скрывшийся долгов не уплатив, иначе из-
 за чего бы его убили.
 - Ну, а друг твой как к Шукшину относится?
 - Спросил я у него об этом как-то, он мне от-
 ветил: "Я больше палашу Дюма люблю."
 - Не уважаешь ты, значит, Шукшина? - Леокадия
 Леонидовна говорит.
 - Ни в коем случае. Шукшин - великий, писатель.
 Но и великие... ^
 - Что великие?
 - И с великими странные истории иногда проис-
 ходят. Возмездие Шукшину вышло за эту неувязочку.
 Мне один член Союза писателей рассказывал, я этому
 члену батарею продувал. Ездил он в Москву на похо-
 роны. Оригиналом проявить себя пожелал, который в
 гроб певцу "Калины красной" веточку красной калины
 положит. Он-то думал, что он один такой самобытный
 окажется. Но точно так же мыслили многие. Красной
 калины в гроб столько напихали, что крышку не закрыть
 было.Пришлось калину выкидывать.
 - Вздор, клевета, - возмущается Леокадия Лео-
 нидовна.
 - Может быть, - отвечаю, - сам не видел и по-
 этому доподлинно не знаю. Но слухи ходят.
 - Всё разговоры, - сердится на меня Леокадия
 Леонидовна.
 - Разговоры. А из чего же, как не из разгово-
 ров, наши представления складываются?
 - Из наших дел, - отвечает твердо. - Важно,
 чтобы формировались истинные представления. А кри-
 терием истины, сказал Маркс, является наша практи-
 ка.
 Ну, с практикой-то у меня всё в порядке. Окрест-
 ные жильцы устрашены бесповоротно моим поэтическим
 творчеством и по своим норкам тихонько дрожат. Всё,
 что со склада эту неделю получал, или другим каким
 способом, - на квартире у Леокадии Леонидовны уста-
 новил.
 Вслух же говорю:
 - И у меня свой критерий относительно кое-че-
 го у Шукшина имеется. Его персонаж, когда из заклю-
 чения выходит, на берёзки бросается, как на задум-
 чивую кобылу стосковавшийся мерин. Свои воззрения
 им объясняет, какой он весь из себя счастливый. Эс-
 тетическая, так сказать, символика - очищение через
 природу. Сам выходил неоднократно, не из тюрьмы пра-
 вда, а из дурдома, этой полутюрьмы-полубольницы,
 но знаю доподлинно: нет этого. Накануне - да. Мес-
 та себе не находишь, все думаешь, как назавтра те-
 бе весь мир в его беспредельности принадлежать бу-
 дет. А вышел - и нет ничего. Шаг ступил, другой, а
 от себя - куда денешься, и пустота внутри. То же
 узилище вокруг тебя, хоть и не ограничено ничем,
 где тебе ходить дозволяется, и сколько ни иди - всё
 равно из себя никуда не выйдешь, так ты к ощущению
 несвободы привык. И философствуешь непоследователь-
 но: "Какой смысл обладать миром, когда ты сам себе
 не принадлежишь."
 Леокадия Леонидовна на это совершенно резонно
 замечает:
 - Ну, нельзя же то, что ты каждый день видишь,
 возводить в абсолют. И то, что с тобой было, было
 только с тобой. Ты никогда не задумывался, что сам
 ты, может быть, составляешь исключение из общего
 правила?
 - Пусть так, - отвечаю. - Допускаю, что я -
 исключение. Допускаю также, что все те, кто погибал
 и возрождался рядом со мной, тоже составляют исклю-
 чение из общего правила. Но общее правило, как пра-
 вило, плоско и банально. Оно возникает из представ-
 ления тех, кто не знает. Вся прелесть же состоит в
 исключениях.
 - В огороде бузина, а в Киеве - дядька, - ру-
 ками Леокадия Леонидовна развела. - Где у тебя ло-
 гика? Сначала твердил, что Шукшин всё изображает
 не так, как это обычно происходит, не одобрял Шук-
 шина, а теперь заявляешь, что вся прелесть состоят
 в исключениях. В том-то всё и дело, что любой хоро-
 ший писатель умеет видеть жизнь не так, как видим
 её мы каждый день.
 Рассердился я: сначала на себя, что не умею
 втолковать Леокадии Леонидовне, ясно сформулировать
 не могу, что думаю по поводу того, чем все своё сво-
 бодное от работы время занимаюсь; потом на Леокадию
 Леонидовну рассердился, что стереотипы её мышления
 не соответствуют моим стереотипам, даже не пытает-
 ся она понять, что меня до психиатрической лечебни-
 цы регулярно доводит. Говорю Леокадии Леонидовне:
 - Мне этого не понять, я академиев не кончал,
 разных там наук не проходил...
 - Извини, Вася, - намекает мне Леокадия Леони-
 довна, - у меня от твоей доморощенной философии го-
 лова разболелась. Да и сыну рубашки постирать нуж-
 но.
 К себе в мастерскую пошёл. Там бумага повсюду,
 в клочья изодранная, как будто из десяти старорежим-
 ных купеческих перин душу вынимали, - всё трактат
 мои "О неприменимости категорий формальной логики
 к психологии коммунальной кухни", в четырёх томах,
 с предуведомлением, примечаниями и комментариями -
 неистинный. Сам накануне, в нетрезвом виде по при-
 ходе от Витьки Бармалея, неистовствовал. Сжечь его
 хотел, как Гоголь "Мёртвые души". Убоялся - могут
 по новой в сумасшедший дом посадить.
 Зеркало битое, сам же об стенку хватил, как
 на себя посмотрел: лживая харя! Мой Бог свиным ли-
 ком из него на меня ухмыльнулся нагло: вот, дескать,
 кто ты есть, и ничего не стоит за тобой, никакой
 истины. Не стерпел я - сокрушил и Бога, и зеркало.
 И осколки ногами топтал, и матрас потом долго кула-
 ками крушил.
 И вот стою посреди этого. После нового круше-
 ния - не сумел Леокадии Леонидовне втолковать, чем
 правда искусства от наших постоянных ошибок отлича-
 ется. Да какая там правда искусства! Просто захотел
 блеснуть диалектикой и сам в собственных ногах за-
 путался. На чистого и прозрачного Шукшина зачем-то
 набросился, исходя из принципа "этого в жизни не
 бывает", - в других-то нам всего видней те грехи,
 которыми сами грешим.
 И унитаз на столе. Накануне его не тронул. Знаю,
 что синий я весь. От бессонницы. И зубами стучу,
 от неё же. По Таврическому саду неделю гулял - пе-
 релом в моём сознании происходил, трактат свои "О
 неприменимости..." я переосмысливал. За ту неделю,
 что у Леокадии Леонидовны водопровод и отопление в
 порядок приводил и с ней самой время от времени бе-
 седовал, за эту неделю и трёх часов не проспал, на-
 столько мысль интенсивно работала.
 И вот стою и до того сам себе противен, что
 перестать существовать больше всею желаю. Стошни-
 ло меня тут же, от переутомления.
 "Философ, - себе говорю, - твоя точка зрения
 находится на уровне замочной скважины. О том фило-
 софствуешь, что через тонкие перегородки слышно.
 Господи, сколько грязи на сотворённый Тобой мир я
 в своих помыслах вылил!"
 Унитаз на столе, как символ невинности. Перед
 ним - бух на колени, руки к нему тяну, как правовер-
 ный к Каабе:
 - Мои светоч во мраке жизни! Лампада на тёмных
 тропах! Внемли мне и вразуми.
 Никто всерьёз меня не принимает. Прячутся все:
 друг от друга, сами от себя. Только самих себя слы-
 шат. Затемнён и искажён смысл речей их, ибо не за-
 думываются над значением слов. Сами себя не понима-
 ют, потому что ближнего своего выслушать не умеют.
 Друг друга не понимают. И боятся. Раз боятся - в
 любой момент первыми ударить могут, чтобы не быть
 побеждёнными.
 Сделаться журналистом,-дипломатом, политичес-
 ким деятелем? У нас веем все дороги открыты. Но то-
 гда тем более то говорить будут, что ты от них ожи-
 даешь услышать.
 Всюду ложь! И больше всего святой лжи - во спа-
 сение. Чьё? От неё - мир гибнет и моя голова болит.
 Чуть ли не двадцать томов из Маркса и Энгель-
 са наизусть знаю. Десять лет трёхтомник Гегеля на
 удобопонятный для себя язык перевожу. Целых тридцать
 семь страниц перевёл и осмыслил. С числом моих лет
 совпало. Опять символика?
 А кругом - пустыня, та же, как если бы и сов-
 сем бессмысленным чурбаном был. Глотка воды попро-
 сить не у кого. Для себя берегут.
 Друг мой, наставник, внемли мне и вразуми.
 В Васиной мастерской по капельке падала вода
 из крана над металлической эмалированной раковиной.
 - Ты в мастера вырастаешь, Вася, - заметил Сан-
 дрильонов. - В своей "Исповеди" композицию, так ска-
 зать, со смещёнными временными планами применил.
 Внешне как бы ничего не происходит, "а между тем,
 горело очень многое".
 - Иронизируешь?
 Вася дышал тяжело, две янтарные капельки пота
 сползали по выбритой до синевы щеке. Мяукнула во
 дворе кошка, где-то за стеной заплакал ребёнок, про-
 шёл по улице тяжело гружённый автомобиль. Сандриль-
 онов сдвинул обшлаг своей спецовки и посмотрел на
 часы.
 - Встретился я с ней ещё раз, - проделал Ва-
 ся. - Нет, не свидание она мне назначила. Случайно
 встретил, на улице.
 - Кран, - говорит, - на кухне у твоего смеси-
 теля течёт. Ты не смог бы поближе к вечеру зайти,
 чтобы мне с работы не отпрашиваться?
 Так я и знал, с Витькой Бармалеем так не слу-
 чается, чтобы какую бы да нибудь свинью бы не под-
 ложил. В настоящем случае, смеситель, как пить дать,
 сконструировал с использованными прокладками.
 Пошёл я вечером к Леокадии Леонидовне. Поста-
 вил прокладочку, она меня в комнату пригласила. Ком-
 ната - метров двадцать. Первые раз в неё вошёл -
 бабка Шишиха мне такой чести не оказывала.
 По стенам, где свободное место от полированных
 мебелей остаётся, картины висят: два Ватенина, Ус-
 тюгов, которого я вполне бы мог принять за Модиль-
 яни; один Шемякин, очень характерный, этого-то ни
 с кем не перепутаешь, - три монаха в тяжёлых и про-
 сторных сутанах, с елейным выражением лиц склонив-
 шиеся над полукруглой горбушкой чёрствого хлеба.
 Книги то ли дерматиновыми, то ли ледериновыми
 корешками поблескивают в лучах предзакатного Солн-
 ца, что между тяжёлых коричневых штор пробиваются.
 Японской ширмой утолок отгорожен, кровати там навер-
 ное. На раскладное кресло Леокадия Леонидовна мне
 указывает:
 - Садись.
 - Я в рабочем. Дайте лучше табуретку.
 Принесла табуретку из кухни. Я сел.
 - Выпить хочешь? - спрашивает.
 - Не употребляю.
 - Ну, самую малость, сухого.
 "Ркацители" в хрустальный фужер налила и мне
 подносит.
 - А вы?
 - Я не хочу.
 - Ваше здоровье, мадам! -встал, осушил фужер
 и нос рукавом утёр, для колориту.
 Сидим, для интеллектуальной беседы предраспо-
 ложены.
 - Ну, что у тебя там ещё появилось новенького? -
 Леокадия Леонидовна спрашивает. - С наличием Шукши-
 на в нашей литературе примирился?
 - А что у вас? - в свою очередь спрашиваю.
 - Да по-старому всё.
 - Сынок у вас?
 - Имеется.
 - В который класс ходит?
 - В Механическом института учится. Хотел на
 исторический факультет в университет поступать. Бу-
 шевал, грозился из дома уйти. Но я ему твердо ска-
 зала, что перестану с ним разговаривать, если он
 будет настаивать на своём.
 - И как?
 - Сейчас доволен. Мы, говорит, мама, правиль-
 но с тобой поступили. Правильно он со мной поступил,
 ха-ха.
 - На пятёрки учится?
 - На пятёрки.
 - Простите, кто вы по специальности?
 - Историк.
 Мне вспомнилась собственная юность, сделалось
 грустно, и я зачем-то изрёк:
 - Не лучше ли предоставить детям расплачивать-
 ся за собственные ошибки, чем заставлять их страдать
 за наши.
 Леокадия Леонидовна сделала преувеличенно удив-
 лённые глаза:
 - Ты прямо-таки афоризмами говоришь. Кто тебя
 этому научил?
 Вот и всё с Леокадией Леонидовной. Не получи-
 лось большом любви. Вновь я исключительно в комму-
 нальный быт окунулся.
 Оба соседа, тот, что с молотком, и тот, что с
 ножовкой, в конце концов против Лёвы- музыканта объ-
 единились. Полюбовно между собой решили, что он-то
 и есть евреи, и заглушили Шопена и Штрауса бессмыс-
 ленными звуками. Тот, что с ножовкой, грузовик оси-
 новых клячей привёз; стукач ему разгружать и пере-
 таскивать в комнату помогал. Бухгалтерша где-то бен-
 зопилу "Дружба" раздобыла и пильщику на День учите-
 ля, первое октября, преподнесла, другого праздника
 дождаться просто не в состоянии оказалась.
 Заработала бензопила "Дружба", застучал в пе-
 рерывах молоток, но звуку - по самым разнообразный
 предметам; слаженный оркестр получился - пока один
 отдыхает, другой трудится.
 Подошёл я к Лёве-музыканту, когда он с колясоч-
 кой по набережной прогуливался. Изъявить ему хотел
 своё сочувствие, сказать, что понимаю его, - сам
 такой же. Вместо этого спросил:
 - Сын? Дочка? - и улыбнуться попытался, по воз-
 можности обаятельно.
 - Дочурка, - дал мне Лёва понять, что на меня
 не сердится.
  Стал я соображать, что бы еще спросить, чтобы
 с Левой разговор продолжился, - туго дело идёт. До-
 думался наконец, спросил:
 - Как назвали?
 - Наташей.
 Постояли, я пачку "Беломора" достал, Лёве про-
 тягиваю.
 - Спасибо. Не курю, - он улыбнулся.
  Закурил я и пошёл своей дорогой, Лёва тоже по-
 шёл, с колясочкою но набережной.
 Неделя после этого истекла, не больше. Вдруг -
 тишина но всей квартире, и грудного ребёнка из-за
 стенки не слышно. Чуть позже - на кухне обсуждение.
 Голоса соседей какие-то не такие, будто жалеют о
 чём-то, прислушался я. Не может быть - повесился
 Лёва. На крюке от люстры. В западном кинематографе
 из этого вида самоубийства комический эффект частень-
 ко извлекают: выскакивает крюк из потолка и вместе
 с люстрой бьёт по голове самоубийцу, потом вся эта
 масса - штукатурки, человека, люстровых рожков -
 вместе с табуреткой на пол валится и барахтается
 там. Действительно - очень смешное, прямо-таки кло-
 унское, разрешение трагического конфликта получает-
 ся.
 Лева насмерть повесился - Крюк выдержал. Из
 доносящихся до меня кухонных разговоров узнаю, что
 записку оставил: "Прости меня, Наташа."
 Неужели коммунальные конфликт - причина? не
 знаю.
 Только опустело за стенкой: ни пианино по ве-
 черам, ни ребёнка, - Левина вдова куда-то уехала.
 Призадумался я - над тем, что со мной происхо-
 дит. И пришел к выводу, что болит голова. Новое фи-
 лософическое произведение начал - "психология про-
 игравшего". О себе. Да что. Я родился из тумана и
 уйду в туман, - три янтарных капельки пота сполза-
 ли по Васиной щеке. Истошно мяукала во дворе кошка.
 Вася достал из кармана отглаженной спецовки сложен-
 ный вчетверо чистый носовой платок и отёр пот со
 щеки.
 Сандрильонов посмотрел на часы и встал:
 - Мне пора, а то начальство будет обеспокоено.
 Попрощался за руку с Васей, по диагонали пере-
 сёк мастерскую, спрыгнул на блестевший лужами асфальт
 дворе. Солнце зайчиками отражалось в оконных стёк-
 лах верхних этажей. Разгуливали между лужами степен-
 ные голуби, припрыгивали беззаботные воробьи, поло-
 сатая кошка лежала, блаженно щурила глаза на штабе-
 ле потемневших досок перед входом в бомбоубежище.
 "Бомбоубежище - символ, - подумалось Сандриль-
 онову, - ведь то, о чем мне рассказывал Вася, - взры-
 воопасная смесь, Если неудовлетворенность, отчаяние
 и амбиции накапливаются, не имея выхода, то взрыв
 может произойти в любой момент. Не важно - один ли
 человек взорвется или целое общество..."
  И тут он вспомнил, что должен еще купить сига-
 реты для милиционера Павла Федоровича.
 
 
 КОНЕЦ.
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"