Аннотация: Это история существа, любящего мир и людей его населяющих, своей странной любовью, той что могла родиться лишь в сердце бессмертного созданий, и невесты, выбранной им.
Это история существа, любящего мир и людей его населяющих, своей странной любовью, той что могла родиться лишь в сердце бессмертного созданий, и невесты, выбранной им.
Соберись сейчас под сводами собора все поэты этого мира, и им, этому сонму многоголосых певцов жизни, не хватило бы никаких слов для описания той красоты, которой дышало всё её существо: что бы они ни сказали, чтобы через годы творческих мук не вылили на бумаги, всё это выглядело бы грубо и нескладно, недостойно того, чтобы описать ту, которую нёс я к алтарю.
Статуи ангелов и святых в немом молчании своём соглашались с моими мыслями.
И даже растрёпанный полуслепой священник, едва проснувшегося, имеющий вид совершенно неподобающий предстоящему торжеству, имел какой-то странно сакральный смысл.
Священник, этот старик, с забавно торчащими волосиками на его лысеющей голове, являл собой ту каплю несовершенства, которая по законам природы должна быть даже в самом совершенном творении.
Сегодня ночью творение, нуждающимся в той самой капле, была моя долгожданная свадьба.
Не в силах сдерживать боле слова внутри своего разума, я заговорил, изливая то, что должно было быть сказано:
- Не нужно, ах, не нужно этого осуждения во взгляде, святой отец. Истинно вам говорю, я несчётное число раз обещал себе, что постараюсь, и не буду, по своему обыкновению, терзать себя из-за всякой мелкой неприятности, какую преподносит мне судьба, что буду я наслаждаться настоящим, а прошлое оставлю в прошлом. Я всё это знаю, но всё же я вновь здесь, у алтаря. Вновь невеста на моих руках. Вновь смиренно я молю о таинстве венчания. Как было это много раз до того. Но верю, внемлите словам моим, ведь идут они из самой глубины не разума моего, но сердца, вместилища любви и тревог, что этот раз - последний, ведь нашёл я ту одну, что рождена стать моей. Невесту.
- Карабинеры!.. я вывозу карабинеров!
Голос священника - истеричный, испуганный - прибавил ещё каплю несовершенства к картине, но она в разуме моём была столь полна, столь ярка, что подобное мелочи уже не имели ровным счётом никакого значения, как не обращает промокший до последней нитки в реке человек на мелкий дождик, летящий с неба.
- Не стоит лишнего беспокойства, святой отец. Если вы о сломанных входных дверях, так это никакие ни злоумышленники их сломали. Это я их сломал. Сломал, а теперь напомню вам, закрывшему их на ключ, что Истинный говорил "двери дома моего всегда открыты", а чем если не домом Истинного является этот чудесный собор? Но, как я уже говорил, не стоит беспокойства: мной не будет написано письмо епископу с указанием этой вашей столь глупой промашке.
Невеста в моих руках очень уж сильно дёрнулась, и, чтобы она не упала, мне пришлось поудобнее перехватить её, оставив на платье ещё несколько кровавых отпечатков.
Кровь... конечно же.
Как я, столь много отдающий чувствам и мыслям, не понял сразу: не дверь, мёртвое дерево и метал стали причиной беспокойства святого отца, а она - кровь.
Пастырь беспокойством объят оказался, посчитав, что раны есть на телах моём и невесты.
- Святой отец, кровь эта не наша, а людей в глупости своей вставших на пути любви. А кому, как не вам понимать, что нет ничего превыше этого воистину лежащего в основе всего нашего мира чувства?
- Ты - покойник! Слышишь?! Ты - покойник. Я - дочь семьи Монтезини! Мой брат - он тебя убьёт!
Повязка сползла со рта моей невесты, и собор наполнился её криками.
Акустика в этом месте оказалась просто волшебная.
Уверен, присутствовать на службе, наслаждаясь звуками хора - одно из обязательных воскресных занятий всякого, считающего себя человеком просвещённым, обитателя окрестностей этого района города.
- А ну отпусти меня! Я сказала...
Я поправил повязку, и благодарно кивнул невесте за важное напоминание.
В спешке, в своём многословии, более приличествующих трепетному юнцу, впервые оказавшемуся у алтаря, а не мне, чьи власа щедро окрасила седина прожитых веков, упустил я важное, о чём моя дражайшая невеста мне столь любезно напомнила: святой отец не проведёт венчание, если не известно ему ни моего имени, ни имени моей избранницы.
- Ах, святой отец, мне стало понятно недоумение вашего взгляда: в ночи незнакомцы молят вас о венчании, но не удосужились даже имён своих назвать. Прошу простить мне это невольный недочёт, который я постараюсь немедля исправить, что вы поскорее могли приступить к нашему венчанию. Я - Адамо Соледад, а это моя - невеста и, как это ей только что было любезно сообщено, - она из семьи Монтезини. - когда фамилия моей невесты прозвучала во второй раз на лице священника понимание, что услышанное им ранее не было причудливой шуткой не до конца пробудившегося мозга. - И, считая, вас, святой отец, человеком, которому не чужды и дела мирские, кажется мне, что назови я сейчас имя своей невесты, это несколько бы снизило бы восторженную красоту момента, поэтому я позволю вам самому произнести его. Святой отец, я рассчитываю на вас. Не подведите.
- La Mostro... её же должны были повесить завтра...
Что это за слова?..
Это не те слова, что должны были прозвучать...
У меня от разочарования руки опустились, и я едва не выронил свою драгоценную невесту.
Пришлось опять перехватывать.
До чего же бойкая.
Другая же уже выдохлась или смирилась, а она всё пытается вырваться.
До чего же она хороша.
В каждом своё движении.
В каждой попытке вырваться, если не вырваться, то хотя бы больнее ударить локотком или коленкой.
- Святой отец, ваши слова вонзились в моё трепещущее сердце, как безжалостные ножи, вонзаются в тело бедной лани. Вы должны были назвать её имя, а не это безвкусное в свое вульгарности прозвище из жёлтых газетёнок. - я сделал паузу, чтобы набрать больше воздуха в грудь (жилетка, сдерживая мою плоть, затрещала) и выдохнул имя своей невесты. - КАТАЛИНА.
Имя, усиленное акустикой собора, грянуло как гром, заполняя собой всё пространство.
Прекраснейшее из имён, как и имена всех моих невест.
- Я... я не могу... уходите...
- Почему же, почему же, святой отец? Почему же вы отказываете двум любящим сердцам засвидетельствовать свою любовь перед Истинным? Не сказано ли, что Истинный и Любовь - суть одно? Или вы из тех, кто ставит закон светский выше закона божьего? Ах, не надо спешить с ответом, позвольте мне всё же продолжить мысль свою. Не спешите прервать её, как ребёнок срывает недозрелый плод, а потом говорит, что вкус его ему противен. - здесь я сделать паузу, не для того чтобы набрать воздуха или обдумать что-то, а потому что того требовала от меня логика самой речи, её драматургия. - Если чтите вы светские законы выше божьих, то тем боле нет причин в отказе: право на nozze del boia, полученное мной, не имеет сроков.
- Свадьба палача?..
- Bravo, святой отец, вы помните этот прекрасный обычай, вы помните об этом праве, которым я клялся больше не воспользоваться. Нет, только не в этом веке всеобщего просвещения. И всё же я предал сам себя, предал, не смог сдержать чувства, и стыд за совершённое ест меня изнутри. Поверьте мне, поверьте, святой отец, и смилостивитесь наконец надо мной и поймите: я влюбился, влюбился в неё с первого взгляда. И как любой из влюблённых я не мог отдать свою возлюбленную в объятия смерти. И вот я здесь, молю вас: выполнить ваш долг, если не перед Истинным, то перед обществом, и обвенчать нас.
Слова мои, искренние, наполненные огнём моего сердца, заставили священника смягчиться.
Старик прошёл мимо и опустился на скамью.
Невеста, не утратив ни капли своего пыла, билась как рыбка, в руках молодого рыбака, и как глупая рыбка была уверена, что стоит ей вырваться - ждёт её свобода родного водного простора, а не суровая реальность земли, не оставляющей рыбке ни единого шанса на спасение.
- Документы. Чем вы можете подтвердить своё право на nozze del boia?
И пусть слова священника, усомнившемся в моём праве, оставили ещё одну рану на моём и без того израненному сердце, я всё же был рад услышать их, ведь слова эти, подобные первому камню, скатившемуся по склону, свидетельствовали для знающего о том, что сейчас будет обвал.
Потребная грамота находилась во внутреннем кармане моего пиджака, и, доставая её, я старался не думать о том, во что превратил я творение семьи Конти.
И как всегда, когда я запрещал себе о чём-то думать, я не мог об этом не думать.
Если бы глаза мои способны были плакать, то слёзы потекли бы из них от вида того, что сделал я с костюмом, пошитым мне нынешним владельцем салона на Виа Кондотти, почтенным Милано Конти, чей достойные предок - Гаэтано был странствующим торговцем, тканями и мелочами для шитья, носившем в себе зерно великого таланта, которому лишь нужна была почва, чтобы расцвести. И этим талантом был талант портного, переданный им своим потомкам, вместе со мной, их постоянным клиентом на протяжении многих поколений.
Скрупулёзность, с которой священник изучил мою грамоту, из-за своего слабого зрения, почти водя носом по ней, вызвала моё немое восхищение, как вызывает это же чувство наблюдение за любой работой, которой человек отдаёт всего себя.
- Я проведу венчание. Прошу подождать - я должен приготовить всё необходимое.
Грамота вернулась ко мне, и огромных душевный усилий мне стоило ответить краткой благодарностью, а не сорваться, не начать изливать всю ту гамму чувств облегчения и ликования, что в тот момент забурлили внутри.
Возникшая, после ухода священника тишина, показалась мне столь кощунственно неправильной, что я не смог сдержаться и запел "Солнце моё".
Как дивно светит день погожий,
После грозы, в прозрачной сини!
Весь воздух - праздник, мир - святыня...
Как дивно светит день погожий.
Но солнца лучшее на свете -
Твоё лицо - мой свет в окне.
Не удержался - следом запел "Аура Ли" - гимн весне, свету и любви, невинный, полный образов: иволга, ива, весна, золотые волосы, ласточки, кольцо. Всё в нём дышало обещанием счастья.
Главный образ - та самая Аура Ли - это солнечный свет, который приходит с героиней и уходит с ней. Если она рядом - мир цветёт. Если нет - "ива золотыми ветвями качается под зимним ветром".
Кажется, мою невесту всё же тронуло моё пение.
Притихла.
Я подумал перехватить её, чтобы она не лежала, а скорее полусидела на моих руках, и тут же, как ребёнок, впервые увидевший дивный цветок огня, протянувший к нему руку, поплатился за свою наивность: моя невеста заехала мне головой в челюсть.
До чего же она у меня энергичная, неугомонная.
Не могу удержать в себе чувство восхищения, и обличаю его в "Целуй меня крепче".
Целуй меня, целуй, любовь,
Как будто эта ночь уже не повторится вновь.
Целуй меня - и не кончай,
Ведь страшно потерять тебя, тебя, тебя...
Я уже собирался спеть ещё одну, но суеты звук вторгся в нашу с невестой интимность.
О, что за век?
Что за люди?
Ужель так сложно им дать мне ту малость, без которой мне не жить?
В чём смысл сих метаний, жертв?
И столь болезненно, сколь чуждо душе моей, растревоженной песнями, отозвалась эта суета, что позволяю я стону боли вырваться их моих уст.
Рыком, заставляющим ворвавшихся в собор людей присесть, звучит тот стон.
Прошёл краткий миг смятения.
Пропал, как утренняя дымка, оставив о себе лишь воспоминание.
Будто чайки крикливые, не способные понять всю неуместную наглость своего грая, наполнили вошедшие своды собора своими голосами.
- Это он. Это он оторвал Энцо руку!
- Да он ещё уродливее, чем говорили.
- У Пино челюсть сломана в дух местах.
- Понятно почему он украл приговорённую к казни.
- Тварь!
- Богомерзкое создание.
Поднялась рука.
Все замолчали.
Заговорил вышедший вперёд мужчина.
В отличии от всех остальных у него не было оружия в руках.
- Дон Адамо, я осведомлён о сути ваших притязаний. Мы, семья Рицотти, - люди чести, что уважают законы государства, в котором живут, даже такие древние и абсурдные законы, как тот, к которому апеллировали вы, получив в свои руки эту кровожадную убийцу. - говоривший сделал паузу, но слишком короткую, снижающую вес всего, что будет потом сказано. - И мне как capo семьи Рицотти позволено гарантировать предоставление вам любой иной девушки, которую вы сочтёте достойной стать вашей невестой. Каталина Монтезини же должна быть возвращена в тюрьму и казнена, как это было постановлено судом.
Слова, пусть и сказанные не без уважения, всё же вызвали у меня чувство отторжения:
- Вы объявляете себя человеком чести, но при этом говорите, как торговец, который предлагает мне один товар вместо другого, совсем упуская из вида, что та, что для вас является лишь предметом торга, - прежде всего моя невеста и личность.
- Дон Адамо, только из уважения, которое мне было велено проявить к вам, я вновь обращаюсь к вашему разуму и акцентирую ваше внимание, что ваша выходка имела успех только благодаря её дерзости. Здесь же, со мной, как вы можете видеть, больше дюжины вооружённых soldato. Проявите разумность, дон Адамо.
- Ваша разумность - клетка для духа, в которую с упорством достойным воистину лучше применения, загоняете не только себя, что было бы лишь вашей бедой, но и других. Действиями своими уподобляетесь вы садовнику, что готов выкорчевать куст роз, этих истинно королевских цветов, просто за то, что он не приносит по осени урожай яблок.
Я сдержал себя, не стал продолжать.
Не стоит и дальше сотрясать воздух, ибо есть время слов, а есть время действий, и лишь немногим дано тонко чувствовать ту незримую грань, что их разделяет, не позволяя превратить спор достойных в рыночную склоку, которой место на рыночной площади, а не под сводами собора.
- Очень жаль, дон Адамо. Возможно, вы хотите, чтобы я что-то передал кому-то из ваших родных?
- В этом нет нужды.
Мне не нужно подбирать в суете мелкой, унизительной слов, они давно уже написаны, написаны не мной, но мной оно вновь будут оживлены вновь.
Мной входят в город скорби бесконечной,
Мной входят в боль, которой нет конца,
Мной входят к тем, кто проклят навсегда.
Меня воздвигла Правда в час предвечный...
Входящие - оставьте все надежды.
Больше пропето, чем сказано мной было, пока я опускал свою невесту на скамью.
Разумеется, на языке оригинала, на имперском, на старо-имперском, том, что был до возвышения Хайльберга.
Неудержим я в противостоянии.
Ненасытен, груб.
Животному подобен становлюсь, когда против силы моей сила другая становится.
И тем больнее, тем печальнее возвращаться мне после, чтобы видеть ужасы, мной сотворённые, которые я себе столько раз обещал не повторять.
Столько боли, столько гнева, что сам я себе немил становлюсь, и только тем держусь, что сила моя - лишь ответ на силу чужую, что отмерено мной было им той же мерой, что отмерить мне хотели они.
Венчание моё испорчено безнадёжно. Оскорблением и шуткой неудачной выглядело бы таинство после такого проведённое.
Но к счастью моему безграничному и удаче столь же великой соборов ещё в достатке, но прежде зайти не мешало б в салон на Виа Кондотти: взять иной костюм, ведь этот безнадёжно испорчен, и не жениху в нём ходить, а покойнику в гробу лежать должно.
- Дон Адамо, вы заработали себе врага в лице семьи Рицотти.
Capo, стоит отдать ему должное, даже на шаг не сошёл с того места, на котором стоял в самом начале нашего разговора.
- В таком случае передайте вашему дону мои искренние соболезнования. На этом прошу считать наш разговор оконченным: спешу, мне ещё обвенчаться нужно.
Невесты на скамье не оказалось.
Лишь путы.
Сбежавшая невеста?
И кто иной, воскликнул бы: "О что за сюжет жалкой оперетты рукой неумелой написанной?"
Иной, не я.
Ведь жажды жизни и свободы действие это подтверждением является.
Доказательство верности моей любви, не словами, но действием явлено.
И тем сильнее, тем пламеннее любовь в сердце моё разгорается.
Что за счастье, что за томление мне даровано?
Флирт?
Любовная игра?
Прелестней мало есть вещей на свете для сердца моего.
Стыдом объятый, шёл я по городу.
Тем лишь спасался, что темнота ночная не успела отступить перед светом дерзости рассвета, и в переулках, которыми я продвигался, людей не было особо, те же, что встречались, завидев меня, умножая мой стыд, шарахались в сторону, творя защитные знаки, поминая Истинного и Святых его чуть ли не также часто как Тьму Неделимую и тварей её жутких.
И должно мне за жизнь мою длинную привыкнуть к подобному, но всё равно стыд, горячий, мальчишечий приливает к щекам, но не извиниться толкает он меня за вид мой непотребный, а прирыкнуть в ответ или взглянуть, да так что обмер прохожий. Сдерживаю себя, порыв свой мелкий, недостойный, напоминаю сам себе кто я есть, и что истинное достоинство не в том выражается, как я выгляжу, а в том только лишь, как веду себя, и проку никакого от рыка моего, от взгляда моего не будет. Лишь одно огорчение и боль. Сперва людская, а потом моя, когда начну думать, вспоминать о том, что сделал я, размышлять отчего сделал я так, а не иначе, находить докапываться до сути поступков своих.
Стыд больший, чем за вид мой, уродством шрамов прошлых сражений жестоких и прожитых лет, рождённый, стыд за поступки и слова мои необдуманные.
Сожалений горечь.
Признание слабости своей, в которой я подобно забулдыге мелкому раз за разом врущему, и себе, и людям, что больше пить не будет, и пьющему вновь, повторяю всё тоже, что боль причиняет и мне, и людям, но отказаться от того не могу.
Что нам мир без любви?
То же, что волшебный фонарь без света.
Но стоит вставить в него лампочку, как яркие картины запестреют на белой стене! И пусть это будет только мимолетный мираж, все равно, мы, точно дети, радуемся, глядя на него, и восторгаемся чудесными видениями.
В ателье Конти я, чтобы не привлекать ненужного внимания, вошёл через задняя дверь и почувствовал себя, как должно чувствует себя мальчишка, наконец добравшийся до дома, где ждут его родные.
До чего же приятное и тёплое это чувство.
Колокольчик у двери тоненько звякнул, предупреждая домашних о госте.
Первым появился старший внук Милано - Энрико, который совсем недавно принял семейное дело у Лоренцо - покинувшего нас внезапно своего отца и по совместительству зятя Милано, мужа единственной дочери почтенного мастера - Изабеллы.
Молодой портной держал за спиной одну руку, естественно, легко, так что это не сразу и бросалось в глаза.
Я знал: в руке у него был старенький, отцовский Smith & Wesson .38 Special.
Револьвер.
В нём была своя поэзия, своя красота. Нечто неуловимое, чего не хватало нынешним пистолетам, чем никогда не обладать автоматам с их суетливым стрекотом, с которым те попылали в мир смерть.
Седой, со спиной согнутой не прожитыми годами, а вечной работой, за внуком появился Милано. Старик был вооружён двуствольным дробовиком 12 калибра.
- Нам готовиться к обороне, дон? - деловито осведомился почтенный портной, которого я когда-то давно учил обращаться с тем дробовиком, что сейчас сжимает его иссохшая рука.
- Нет, Милано, мальчик мой, я только за костюмом.
- Вот видишь, Энрико, а ты ещё спрашивал: зачем шить для дона сразу три свадебных костюма? - усмехнулся Милано, похлопав внука по плечу.
Мне стало стыдно за себя.
Но в этот раз это был стыд иного рода.
Светлый.
Он заставлял улыбнуться и развести руками.
- Проходите, дон, позавтракаете. Вы давно уже с нами не завтракали. Серафина как раз подготовит вам ванну, а Энрико - костюм.
Душа моя озарена неземной радостью, когда я вижу за столом добрых людей, готовых разделить со мной завтрак свой скромный, ибо в такие моменты насыщаюсь я не только телом своим, но и душой, сердцем своим.
Хлеб пахнет мукой, смолотой на старой ветряной мельнице, у которой мы и повстречались с Гаэтано, и также разделили и хлеб, и вино.
Милано улыбается, молча, кивая моим мыслям. Конечно же, мука с той самой мельницы. И пусть за эти века та уже дважды горела так, что оставалось лишь основание - для нас всех это всё та же мельница, у которой началась одна из скромных историй, которым не нашлось места в хрониках, но из которых соткано полотно жизни.
Это не просто хлеб - это история этого места, запеченная в корке.
Ломтик сыра - это солнце выжженных равнин, это молоко козы, пасшейся на склонах, где ветер помнит сражения, которые в книгах зовутся вымыслом досужим. Он твердый, чуть маслянистый, с прожилками, как карта старых дорог. Во рту он тает медленно, оставляя после себя солоновато-ореховый привкус - вкус терпения, с которым он зрел месяцами. Когда я его пробую, я не просто ем - я читаю книгу земли, где каждая страница - это мука и гордость пастуха.
Оливки. Черные, сморщенные, маринованные в уксусе с диким тимьяном и чесноком. Каждая оливка - это песнь осени, это древо, которое помнит многое, но не скажет никому ни слова единого. Её горьковатая плоть отдает морем, сухой землей и каплей вина, которой её поливали.
Хамон.
Милано сам режет его.
Старый портной отрезает тонкий, прозрачный ломтик... нет, не режет - снимает его ножом, как пастух снимает шкуру с овцы. Этот ломтик такой тонкий, что сквозь него можно читать молитву. И когда я кладу его в рот - о, Dios mio! - он тает не сразу. Сначала я чувствую соль - ту самую, что выпарили на побережье из морской воды, а не взятую и земли. Потом приходит жир - мягкий, маслянистый. И только затем - само мясо: плотное, чуть волокнистое, с запахом коптильни и дыма, с вкусом труда и терпения.
Вино. Эта кровь виноградной лозы, трудом винодела, преображённая...
Ах, что за счастливая мука?
Я бы плакал, искренне. Плакал от наслаждения и счастья, но глаза моя не способны дать мне этой малости, доступной даже детям.
"Совершенству не передела" - так говорит людская молва, но я отказываюсь в это верить, клянусь, - отказываюсь, когда вижу творение семьи Конти.
Что же это, если не совершенство?
Тот предел, за который не простирается даже самая смелая мечта.
Первое, что поражает - это белоснежный жилет, рубаха и брюки, ослепительные, как мрамор в ясный полдень. Тончайшее сукно идеально облегает фигуру, но не сковывает её. Белый жилет застегнут на все пуговицы. Никаких излишеств, никаких кружев или вышивки; только безупречная чистота, граничащая с пустотой.
Поверх этого света накинуто длинное, черное, тяжелое пальто. Оно расстегнуто и полами спадает до колен, создавая драматичный контраст. Театральный занавес, готовый упасть.
Черный галстук, затянутый под самым горлом.
Руки, изрезанные шрамами, скрыты в черных кожаных перчатках.
Классическая черная фетровая федора с довольно широкими полями и тонкой, незаметной лентой, - её тень, её поля призваны скрыть от прохожих моё безобразное лицо.
- Вас всё устраивает, дон?
- Снимаю шляпу перед твоим мастерством, мальчик мой. - склонился я в низком поклоне, перед недостижимым для меня мастерством.
Старый портной улыбается.
Он пошил первую версию моего свадебного костюма, когда был ровесником Энрико, пошил несмотря на то, что я сказал ему - в том нет нужды, ошибка прошлого не будет мной повторена.
Потом было пошито ещё много, пока два десятилетия назад не появился этот костюм.
Совершенный.
Вышел я, как и зашёл, через заднюю дверь: нечего покупателей от ателье отпугивать.
Стоило покинуть милую моему сердцу семью Конти, как оказался я на распутье: невесту мою, сбежавшую неведомо где искать, и то есть вина моя, вина моя великая, ибо отвлёкся я на дела мелкие, мирские, выпустив счастье своё из рук. И вот нет её со мной. Скрылось во тьме, затерялась среди улиц. Игрой своей невинной сердце моё влюблённое позабавить спешит, не зная, не ведая, что метаниями своими боль себе причинить может, рану застарелую разбередить, но не будет меня рядом, что прикрыть, утешить, указать, что во тьме любой, в пустоте, что тьмы страшнее, место прекрасному отыскать можно, и жизни смысл, и счастье.
Внять бы мне гласу разума, что прав всегда, но глух я к доводам его. Зайти к друзьям-знакомым. Вздремнуть до ночи, и там уж, когда невеста моя на охоту выйдет, словить, спеленать её сызнова да к алтарю приволочь. Только сердце моё колотиться - покоя мне нет, нет мне отдохновения, потому брожу я переулками, людей сторонюсь, да думаю, а сердце моё томлением полнится: от мыслей-предчувствий встречи нашей следующей, от слов, моих несказанных.
Переулков тень спасительная, столь мной любимая, уродство моё скрывающая, привела к сцене, одной из многих, жизни моей след оставившей.
Два котёнка малых, рёбра наружу просятся, хвосты-ниточки облезлые, в сравнении с которыми лысина священниками давешнего - поле хлебное против плато каменного.
Пройти, забыть, оставить?
Кто другой отыщется. Кто достойный. Кто с душой.
И невеста ждёт, уж скоро ночь - на охоту выйдет, кровь пролить спеша.
Но замер я, уж зная, что и в этом деле останусь глух я к разуму, поверив сердцу своему глупому.
Снял я шляпу, котят лапки-тонкие в неё положил.
Оглянулся, звуком привлечённый.
Кошка.
Те же рёбра, тот же хост облезлый.
Пошипеть пыталась да сил у не нашлось.
Забрал и её в шляпу свою.
Не пройти, не забыть, не оставить.
К кому, к кому в минуту нужды, в минуту трудности обратиться, как не к королевским карабинерам, этим поборникам справедливости, готовым противостоять не только врагам внешним, но и внутренним, смуту, непокой в обществе сеющих?
Массивное здание прошлого века, с которого время почти стёрло, съело былое убранство, краски, оставив, как оставляет оно от рыбины выброшенной на берег лишь кости, серый камень. Высокие окна забыв красоту занавесей и стёкол, закрыли свои очи железом решёток.
На углу - вывеска с королевским гербом и надписью "CARABINIERI REALI".
Вход - с улицы Лунгара (не для меня), но есть и боковая дверь, из переулка Виа делла Моле.
Скрип петель, как улыбка друга, которого ты не видел много лет.
Годы минули, а скрип, эта мелочь, досадным недоразумением иным кажущаяся или бесхозяйственностью, остался прежним. Немного противным, живым.
- Прошу простить мне беспокойство это, но нельзя ли мне встретиться с маршалом Поготтом? - со всей доступной мне теплотой спросил я дежурного, что сидел на стуле.