Аннотация: Любительский перевод Избранных писем (том V: 1934-1937) Г.Ф. Лавкрафта. Часть 2
731 Хоффману Прайсу
Канун шабаша
Октябрь 8, 1934
Дорогой Малик:-
Я сам сейчас не смог бы справиться с такой работой - ведь сотрудничество для меня огромное препятствие. Я могу хорошо работать, только когда полностью независим - и работаю над своими собственными идеями. Я слишком близок к нервному срыву, чтобы пытаться делать что-либо, требующее такого напряжения и принудительного труда, как сотрудничество... то есть, в области художественной литературы. Если я вообще надеюсь когда-нибудь снова попытаться сделать что-то свое, я должен отсечь все внешние влияния в плане художественного творчества.
Старина "Дольф" - тот еще чудак. Его настоящее имя - Густав Адольф Данцигер, и он родился где-то на Балтике (точно не знаю где) в немецкоязычном регионе, принадлежавшем России. ... Несколько лет назад он ездил в Мексику и пытался собрать информацию об исчезновении Бирса, а в 1928 году написал биографию Бирса, которая в основном состоит из завуалированной саморекламы. Лонг ее отредактировал и написал предисловие - после того, как я отказался от этой работы. Он, несомненно, извлекает выгоду из своего знакомства с Бирсом. Он сменил имя во время войны, когда все, что имело немецкий оттенок, было непопулярно... де Кастро - это имя далекого испанского предка. Он занимался республиканской политикой в течение 40 лет и однажды получил в награду действительно важный пост американского консула в Мадриде - при Мак-Кинли, кажется. Я отредактировал несколько рассказов для де Кастро - возможно, вы помните "Последнее испытание" и "Электрического палача".
Что касается дальнейших новостей о Рэндальфе Картере - боюсь, их будет очень непросто получить, если только у вас нет особых сообщений из Яддита, Тока или любого из тех мест, где такой странный персонаж, скорее всего, мог бы оказаться!Если я когда-нибудь снова использую его, боюсь, это должно быть сделано по-особенному - с акцентом на мистические и сновидческие элементы, и без какой-либо технической математической основы. Предложенная Вами идея бесконечно умна, но ее действительно должен развивать кто-то, способный оценить математическую подоплеку. Это единственный способ сделать ее по-настоящему спонтанной. Для меня математика - это область, слишком далекая и абстрактная, чтобы служить основой для художественного воображения. Используя её по указке, я нахожу её мертвым грузом, препятствующим свободному потоку фантазии, а не ядром для ее развития. Это слишком большой и сложный инструмент, чтобы я мог с ним естественно работать. Странная фантастика, чтобы иметь значение, должна формировать подлинный символ или образ какого-то искреннего настроения - а я не могу интерпретировать никакое настроение математически. Но, безусловно, есть огромное поле для любого, кто может перевести эти смелые математические концепции в художественную литературу, не сохраняя при этом атмосферу классной комнаты в результате. Почему бы этому первопроходцу не стать тебе?
Я не думаю, что сейчас смогу взяться за какое-либо сотрудничество - потому что я экономлю всю возможную энергию для экспериментов в оригинальном выражении, которые будут очень далеки от чего-либо, определенного извне. Сотрудничество - самая изнурительная работа для меня, поскольку она влечет за собой почти невыносимые трудности, связанные с приведением моего воображения в соответствие с каким-то заранее определенным планом, который подавляет всю творческую энергию. Этот процесс действительно расточителен - потому что при тех же затратах энергии я мог бы достичь бесконечно лучших результатов, работая в одиночку и без каких-либо ограничений для воображения. То, что я хочу сказать, бесконечно отличается от всего, что хотят сказать другие! Именно поэтому я совершенно не мог сотрудничать со старым добрым Уайтхедом над "Кассиусом". Со мной сотрудничество обычно портит и то, что я хочу сказать, и то, что хочет сказать другой! Очевидно, это то, что может быть действительно успешным только с писателями гораздо более объективными, чем я. Но, как я уже говорил, эту математическую идею, безусловно, следует использовать - и кем-то, для кого математика является яркой эмоциональной реальностью. Лучше займитесь этим самостоятельно, если только вы не знаете кого-нибудь, кто является одновременно хорошим автором художественной литературы и математиком. Если вы не хотите пробовать в качестве истории о Рэндольфе Картере, вам не обязательно. Вернуть Рэндольфа на землю будет достаточно легко, если он понадобится - немного расширить сюжет финальной части сиквела "Серебряного ключа", и все получится. Но у меня есть сомнения относительно реальной ценности повторяющегося персонажа. Такое существо имеет тенденцию становиться прискорбно банальным, если только у вас нет четко предусмотренной линии развития, которую нужно ему пройти - как в романе - или если вы не держите его в качестве очень второстепенного персонажа в различных эпизодах. Чем больше я пересматриваю свои старые вещи, тем больше я от них в отвращении - и от своих усилий как писателя. Лишь изредка я приближаюсь к тому, что действительно пытаюсь сделать. Мне нужно порвать со всем, что я делал, и начать все заново после отдыха - вернувшись к реальным снам и впечатлениям, как в 1917 году. Мои первые попытки, вероятно, будут иметь некоторое сходство с моими ранними работами, в отличие от более поздних, хотя многих типичных грубостей раннего периода можно будет избежать. Я буду сдерживать экстравагантность прилагательных, но постараюсь представить скорее туманные живописные эффекты, чем предаваться прозаическим псевдонаучным объяснениям. Грубо говоря, я постараюсь сделать с большим мастерством то, что я делал грубо и полуслучайно примерно в 1920 и 1921 годах. Мои работы того периода - за исключением произведений в духе Дансени - были особенно моими собственными, потому что я не думал о публикации. Я должен снова забыть, что существуют такие существа, как сатрап Фарнабаз. Пока я думаю о ком-то, кроме себя, я никогда не напишу. Все мои достижения с 1921 года были исключительно техническими. Я могу писать лучше, но мне нечего писать. Поэтому я собираюсь применить свои дополнительные технические знания и вернуться в 1921 год, если говорить эмоционально. Возможно, я не смогу наверстать упущенное - что я определенно исписался - но единственный способ это выяснить - это попытаться. Я не буду показывать никому самые неудачные попытки, которых, как я ожидаю, будет много. Но сначала я должен организовать себе досуг, чтобы предпринять эти попытки. Соответственно, я совершенно безжалостно прокладываю себе путь, освобождаясь от других обязательств. Однако, вероятно, пройдет довольно много времени, прежде чем я смогу приступить к каким-либо серьезным экспериментам.
Во имя Аллаха - АбдулАльхазред.
732 Дуэйну В. Римел
Колледж-стрит, 66, Провиденс, Род-Айленд,
Октябрь 8, 1934
Мой дорогой Rhi"-Mhel:-
Думаю, теперь у меня все в порядке с языком, и я всегда правильно произносил Дуэйн...если, конечно, он такой. Имена собственные часто таят в себе неожиданные ловушки, когда человек знает их только на бумаге. Возьмем, к примеру, Кенига. Я произносил его фамилию как "Ко́й-ниг", а Белнап (чье имя, кстати, звучит как Бе́-нап - с непроизносимой "k") называл его "Ко́-ниг". Затем кто-то, считавшийся знатоком немецкого языка, поправил нас и сказал, что правильно будет "Ке́р-ниг". В этот момент мне впервые пришлось связаться с самим Кенигом по телефону. Позвонив в его офис - и помня о последней подсказке - я попросил к телефону мистера "Ке́р-ниг", но в ответ получил лишь телефонный эквивалент недоуменного взгляда. Затем на другом конце провода дошло. "Ах! Вы имеете в виду мистера Ке́й-ниг!!" Ну, вот и все. Когда джентльмен подошел к телефону, я приветствовал его как "Ке́й-ниг" и не получил никаких поправок, и он не возражал позже вечером, когда я встретил его лицом к лицу. Так что, полагаю, правильно "Ке́й-ниг" - хотя мне потребовалось довольно много времени, чтобы это понять. Белнап - который медленно усваивает новые вещи - до сих пор совершенно бесстыдно говорит "Ко́-ниг"! Имя Уондри произносится как Уан'драй (рифмуется со словами "eye" и "pie"), хотя некоторые (включая меня) произносили его как Уан'-дрей (рифмуется со словами "pay" и "day"), пока их не поправили. В моей собственной родословной много имен, которые, зная их только по генеалогическим таблицам, я, вероятно, произношу совершенно неправильно. Лишь недавно я узнал, что фамилия Rhys (по моей валлийской линии) произносится как Риз. Я же произносил ее как Рисс. Местное употребление часто меняет произношение как личных, так и географических названий. Род-Айленд очень консервативен, а в других частях США мы произносим Greenwich как Гриннидж (в Нью-Йорке и Коннектикуте его называют Грен'-ич), Norwich как Норридж, Thames как Темс (в Коннектикуте - Теймс), Berkeley как Баркли, Warwick как Варик, Olney как О'ни и так далее. Я был совершенно поражен, узнав около десяти лет назад, что государственный деятель Ричард Олни (из Массачусетса) произносил свою фамилию как О'л-ни, а не О'ни. Такое было бы неслыханно в Род-Айленде, где семья Олни (О'-ни) процветает уже триста лет, дав свое имя Олнивиллю (О'-ни-вилль), ныне части Провиденса. В Чарльстоне, Южная Каролина, есть очень странные варианты произношения имен, особенно среди потомков гугенотов. Сходу, как бы Вы произнесли Huger, Legare, Hassell и Manigault? В Чарльстоне эти звуки произносятся как "Ю-джи", "Ле-гри", "Хейзел" и "Мэн'-и-го". А голландская фамилия Вандер Хорст, рано прижившаяся в Чарльстоне и неоднократно встречающаяся в местной географии (ручей, улица, ряд, квартал и т. д.), произносится как двусложное слово: Ван-Дьёрст или Ван-дрост, с примерно одинаковым ударением на оба слога. Диалект и акцент, безусловно, сильно различаются в Америке, хотя и не так сильно, как в разных частях Англии. Вы слышали о научном исследовании местных диалектов, которое сейчас проводит профессор Ханс Курат из Университета Брауна, чтобы включить его в Лингвистический атлас Северной Америки? В конечном итоге будут охвачены все США и Канада, и уже сейчас обнаружены некоторые удивительные различия на небольших территориях. Только в одном Род-Айленде насчитывается семь или восемь местных говоров, различающихся по интонации и точному словесному употреблению - и все они наследственные, не включая иностранные диалекты. К востоку от залива, Блок-Айленд, Южный округ, к северу от Провиденса, недалеко от границы с Коннектикутом и т. д. и т. п. - все эти регионы демонстрируют различия. Конечно, наиболее заметны они среди старых сельских жителей. Всеобщее обязательное образование, радио и т. д. быстро стирают эти индивидуальные черты, поэтому масштабное лингвистическое исследование было предпринято как раз вовремя. Через поколение многие исторические особенности исчезнут. Все острова обладают ярко выраженными местными особенностями. Например, на острове Нантакет существует целый словарь уникальных слов, словоупотреблений и произношений. В целом, речь южной Новой Англии ближе к обычной культурной речи Великобритании (или оксфордскому выговору и отрывистой речи, модной в Лондоне последние два-три поколения), чем любая другая исконно американская речь. Мы не произносим звук "р" в таких словах, как "farm" (= fäm или fahm), "water" (= watta), "course" (= coahse), "car" (= cää или cah) и т. д., так же, как его не произносят в Лондоне и на юге Англии в целом. Это также верно для всего атлантического побережья (за исключением Пенсильвании) и всего Юга (к востоку от Миссисипи). Звук "р" в этих словах произносится во внутренних районах северной Новой Англии (Вермонт, внутренняя часть Нью-Гэмпшира) и в северной и центральной частях штата Нью-Йорк, а также в Пенсильвании, Огайо и на Западе в целом. Типичный южный говор начинается в южном Мэриленде и тянется до Флориды, хотя он отсутствует в новых городах Флориды, основанных выходцами с Севера. В Джорджии он приобретает своеобразную густоту, не встречающуюся больше нигде, а к западу от Миссисипи в нем появляются западные черты. В Чарльстоне, Южная Каролина, его никогда не было из-за тесных связей этого города с Англией и его изолированности от сельской глубинки. Речь в Чарльстоне очень похожа на речь в Провиденсе. Еще один город с узнаваемым местным диалектом, отличающимся от окрестностей, - это Бостон с его широкими гласными. В Нью-Йорке существует свой ужасно уродливый жаргон с приглушенными гласными и взаимозаменой звуков -er и -oi (например, "Ойл из Джози купил акции Стан-Эрл"... или "критик Ойнест Берд () Эрнест Бойд () и исследователь Бойд () Берд ()"). Забавно слышать, как нью-йоркец говорит coil, когда имеет в виду curl, и curl, когда имеет в виду coil! У них также возникают трудности с произношением звука -pb после s - они говорят "spinx" вместо "sphinx" и "spear" вместо "sphere". На мой взгляд, самые резкие и неприятные американские диалекты - это диалекты Нью-Йорка, Пенсильвании и Среднего Запада. В Калифорнии (и, полагаю, в Орегоне и Вашингтоне тоже) эта грубость выражена меньше, чем в Огайо, Мичигане или Айове. В Иллинойсе есть регионы, где новоанглийский диалект сохранился в чистом виде - небольшие лингвистические островки, отмечающие места, куда янки массово мигрировали примерно в 1830 году. Один из таких - небольшой город Делаван в округе Тазуэлл, основанный в основном моими родственниками по линии Филлипсов (двое моих двоюродных дедушек, Джеймс и Бенони Филлипс, отправились туда с большими семьями столетие назад) и другими жителями Род-Айленда (Грин, Лотон). Спустя более трех поколений речь в Делаване по-прежнему неотличима от речи в Провиденсе и Ньюпорте. Упадочные идиомы и искаженные произношения обычно начинаются на Западе или Юге и распространяются на Восток, или же в Нью-Йорке, распространяясь во всех направлениях. Так, использование "like" вместо "as" или "as if" изначально было только южным. Затем это перенял Запад - и только в последние пять лет менее внимательные жители Новой Англии подхватили это. Десять лет назад искаженное произношение "céar"mel" (как Mt. Carmel) для конфеты "ciy"-a-mel" никогда не слышали восточнее Миссисипи. Сейчас это слышно в Нью-Йорке, но никогда в Новой Англии. Еще через десять лет наши нерадивые элементы получат это. С другой стороны, чудовищный варваризм "kew"pon" вместо "coupon", вероятно, возник в Нью-Йорке, как и "add"ress" вместо "address"". Я не знаю, где возник совсем недавний варваризм "coop" вместо "coupe"", но он достиг Новой Англии.
Ваш искренне, Ech-Pi-El.
733 Альфреду Галпину
Октябрь 25, 1934
Сын:-
Нравится ли мне всё ещё мое жилище в колониальном стиле? Отличный пример ненужных расспросов! Очарование не только не исчезает, но даже усиливается. Это отчасти связано с большей степенью упорядоченной стабильности, достигнутой после относительного выздоровления моей тети, которая теперь передвигается, опираясь на трость, прогуливаясь по территории близлежащего колледжа и забираясь еще дальше с моей помощью.
Ваш самый покорный слуга, Дедушка.
734 Мисс Хелен В. Салли
Колледж-стрит, 66, Провиденс, Род-Айленд,
Октябрь 28, 1934
Дорогая Хелен: -
Я не приношу извинений за свою преданность этим живописным пережиткам прошлых дней, поскольку, на мой взгляд, "прогрессивность" сама по себе абсолютно бессмысленна. Вся идея непрерывного "прогресса" к предположительно "превосходящей" цели - всего лишь нововведение эпохи после Ренессанса, и она уже теряет часть своего очарования для вдумчивых аналитиков. Наибольшую пользу человечеству приносит не постоянное изменение, а удовлетворительная адаптация. Когда раса достигает определенной устойчивой гармонии с собой, своим образом жизни и своим географическим окружением, желать ей каких-либо изменений не только очень глупо, но и фактически преступно. Изменение -враг всего, что действительно стоит ценить. Это разрушитель ориентиров, уничтожитель всего, что является родным и утешительным, и постоянный символ и напоминание об упадке и смерти. Именно изменение старит человека преждевременно, отнимая все, что он знал, и заменяя его новой средой, к которой он никогда не сможет приспособиться. Счастлив человек, который может вырасти и процветать среди неизменной сельской местности. Для него половина ужаса и трагедии старения не существует, потому что он никогда не теряет зримый мир своей юности. Он никогда не сталкивается с отвратительным отчуждением того, чьи глаза тщетно ищут знакомые вещи. И поэтому я сожалею о всех ненужных переменах и не стыжусь своей любви ко всему старому и устойчивому. Единственный вид сопротивления переменам, который заслуживает осуждения, - это тот, который настаивает на сохранении таких старых форм и институтов, которые стали действительно вредными из-за их конфликта с новой (и неизбежной) средой, совершенно отличной от той, в которой они возникли. Даже в этом случае виновность не подразумевает, что изменение окружающей среды обязательно желательно. Такие изменения, как правило, представляют собой просто неконтролируемый процесс, с которым нам приходится сталкиваться, хотим мы того или нет. Однако, когда такие события происходят, необходимо привести практические институты в соответствие с ними, чтобы восстановить прежний уровень приблизительного равновесия. Таким образом, неизбежный рост механизированной эпохи сделал нашу систему экономики свободного рынка устаревшей и неработоспособной, поэтому мы никогда не обретем покоя, пока не заменим ее новой системой, приспособленной к новым условиям и возвращающей рядовому человеку возможность зарабатывать на жизнь. Однако проповедь необходимости замены не означает, что изменение само по себе желательно. Скорее, это попытка вернуть утраченную гармонию. И наряду с признанием необходимых изменений может существовать столь же сильное настроение протеста против ненужных изменений. Действительно, чем больше ориентиров мы теряем, тем крепче нам нужно держаться за те, которые мы можем сохранить. Таким образом, тот же мыслитель, который призывает к изменению распределения собственности или промышленного регулирования, чтобы соответствовать неизбежно изменившейся экономической тенденции, может одновременно - и совершенно логично - яростно бороться против любых предлагаемых изменений в народных обычаях, формах искусства или философских предпосылках, которые он может считать неоправданными или по существу не связанными с какой-либо подлинным изменением окружающей среды. Нам необходимо сохранить то, что мы можем, чтобы не оказаться потерянными в чужом мире без воспоминаний, ориентиров или точек отсчета, которые давали бы нам бесценные иллюзии направления, интереса и значимости посреди космического хаоса. Отсюда естественная функция и социальная ценность антиквара и хранителя древностей. Им мы обязаны многим из нашего чувства комфортной преемственности и правильного места в мире. Это, безусловно, трагедия, что так много вещей меняется без необходимости. Восток, как и Запад, страдает от осквернения туристами - широких, прямых цементных дорог, гаражей и заправочных станций, и всего подобного. К счастью, еще остались уголки нетронутой природы, где можно увидеть привычные предкам образы и почувствовать связь с местом и вечностью. Без этого жизнь, выходящая за рамки первобытного существования, превратилась бы в бессмысленную и сводящую с ума круговерть. Я искренне сочувствую Вам в связи с пожаром и утратой всех Ваших вещей. Сам я был совершенно растерян, когда в 1904 году лишился своего первого дома, но мне удалось сохранить книги, мебель, картины и другие предметы, которые были для меня самыми важными. Когда придет их черед уходить, старику тоже пора будет последовать за ними в небытие! Тем не менее, имея при себе приличную сумму денег, любой и сейчас может найти убежища, далекие от видимых проявлений перемен и упадка. Некоторые старые прибрежные городки и горные деревни Новой Англии до сих пор сохранили свой облик времен юности республики. И даже в более крупных населенных пунктах есть оазисы, где можно найти многое из того, что дорого и привычно. То же самое можно сказать и о Юге. Тот, кто живет в Чарльстоне - скажем, на Легэр-стрит, Трэдд-стрит, Лэнгхолл-стрит или Гиббс-стрит - не имеет особых причин полагать, что мир изменился с 1800 или 1820 года. В таком месте даже Гражданская война, эпоха машин и Великая депрессия оставили лишь незначительные следы. Да, и я думаю, что некоторые уголки Квебека подарили бы такое же ощущение преемственности любому, кто способен воспринять его через французские культурные символы. Это особенно верно в отношении острова Орлеан.
Этой осенью, несмотря на общую непогоду нынешнего месяца, мне довелось увидеть несколько очень освежающих картин традиционной сельской жизни. В теплые дни я совершал много пеших прогулок по деревенским уголкам к северу от Провиденса, а 19-21 октября я нанес краткий визит моему хозяину, который принимал меня в августе прошлого года в Бостоне, Эдварду Х. Коулу. Он катал меня на своем прекрасно отапливаемом "Шевроле" по великолепным живописным местам. 20 октября мы побывали в центральной части северного Массачусетса и насладились поистине великолепными видами осенней листвы, дальних холмов, деревень со шпилями, скалистых ущелий и водопадов - всем тем, что присуще внутренней части Новой Англии в ее лучшем проявлении. Мы обедали в старинной и нетронутой деревне Вест-Таунсенд, о которой прилагаемая открытка дает лишь самое отдаленное представление, в просторной таверне, построеннойв1774 году. Здесь же мы обнаружили причудливый "универсальный магазин", точь-в-точь как те, что были сто лет назад. Затем Коул с женой отвезли меня обратно в Провиденс, забрали мою тетю и продолжили путь в знаменитую страну Наррагансетт в Род-Айленде - регион, где мы с Э. Хоффманом Прайсом так много исследовали незадолго до Вашего проезда через Провиденс. Это наиболее самобытный регион Новой Англии, где общественный строй в наибольшей степени отличался от пуританских традиций йоменов. Здесь, как и на Юге, до революции были большие плантации с большим количеством рабов, а сельскохозяйственная и патриархальная жизнь вовсю кипела. Основными видами деятельности были молочное животноводство и коневодство. Сыр "Наррагансетт" и наррагансеттские иноходцы были известны по всему миру в 1750-х и 1760-х годах. Преобладала Англиканская церковь (с квакерством как главным соперником), а места богослужений располагались в уединенных лесных районах, как и в Вирджинии, куда плантаторы собирались каждое воскресенье в своих экипажах или верхом. Жизнь была преимущественно сельской, несмотря на такие привлекательные деревни, как Апдайкс-Лэндинг (ныне Уикфорд) на побережье и Литл-Рест (ныне Кингстон) немного вглубь страны. Большие усадебные дома имели мансардные крыши и обычно представляли собой значительно увеличенные образцы новоанглийского фермерского дома. Только один или два из них можно найти сегодня-настолько трагично завершился уход старой жизни после революции. Пейзажи здесь особенно прекрасны - местами они напоминают Старую Англию больше, чем где-либо еще в Америке. В этот раз мы исследовали старинный Уикфорд с его разрушающимися причалами, могучими вязами и вековыми белыми домами, а затем отправились на юго-восток к раскинувшемуся старому Снафф-Миллс на Узкой реке, где в 1755 году родился великий художник Гилберт Стюарт. Мельница, построенная в 1750 году, недавно была полностью отреставрирована, и любезный смотритель привел в движение большое колесо для нашего удовольствия. Река, луг, лес и дорога, обнесенная каменной стеной, были окутаны осенней красотой, настолько пронзительной, что выразить ее мог бы лишь поэт. А сумерки принесли фиолетовое волшебство, сравнимое лишь с мерцающими картинами снов. Мне было почти невыносимо думать об отъезде, хотя возвращение в город было неизбежным. Коул же был так очарован этими местами (которые он видел впервые), что предпринял попытку разведать окрестности, из-за чего мы ненадолго заблудились! С того дня я совершил лишь одну пешую прогулку, но для таких дел время уже уходит. Листья начинают опадать, и вскоре землю окутают запустение и холод. А затем наступит долгая спячка, облегчаемая лишь надеждой на возвращение весны!
Кстати, о музыке- прилагаю рассказ о весьма интересной лекции, которую мы с тетей посетили на днях. Вы, несомненно, знаете все о лекторе и его работе. Мне она очень понравилось, хотя, признаюсь, историческая сторона, возможно, привлекла меня сильнее, чем чисто музыкальная. Исполнение было на высочайшем уровне мастерства, а музыкальное сопровождение обеспечил профессор С. Фостер Деймон, выдающийся поэт и знаток творчества Томаса Холли Чиверса. С тезисом мистера Говарда я был согласен настолько, насколько это возможно для непрофессионала, не имеющего реального права на собственное мнение. Он осудил натужные, сознательные попытки создать чисто самобытную американскую музыку, тогда как на самом деле никакой подлинной, спонтанной мелодии не может существовать вне непрерывного потока европейского наследия. Как наивно полагать, что наша европейская основа могла бы выразить себя (как считают некоторые современные люди) в музыкальных традициях индейцев или чернокожих с плантаций! И более того, столь же абсурдно воображать, что сознательное, хладнокровное стремление может когда-либо создать определенный тип эстетического выражения. Искусство развивается не таким образом. Подлинное должно быть бессознательным и спонтанным - что-то, созданное не для выполнения определенных формальных технических требований или подтверждения определенных абстрактных теорий, а просто потому, что создателю естественно хочет сделать что-то таким образом. Это, конечно, в равной степени относится и к другим видам искусства, и к музыке, и об этом следует помнить архитекторам-модернистам, которые так мучительно стремятся выразить нашу современную механизированную цивилизацию посредством отвратительно уродливой смеси беспокойных конструкций из стали и стекла. Эти люди считают, что они олицетворяют настоящее так же, как Иктин олицетворял классическую Грецию, а Рен - Англию времен королевы Анны, но если бы они задумались, то поняли бы что Иктин и Рен добились своего эффекта не благодаря мрачному решению выразить свои эпохи, а просто создавая такие формы, которые им нравились, не думая ни о времени, ни о месте. Более того, Иктин и Рен не исключали всех элементов прошлого. Вместо этого они развили и модифицировали основные направления искусства, которые унаследовали. Поэтому, на мой взгляд, все эти радикалы, выступающие против традиций, зашли в тупик. Их произведения - не искусство, потому что они исходят из теории, а не из чувства. И они не отражают эту эпоху, потому что не воплощают те атрибуты европейской массовой культуры, которые эта эпоха унаследовала. Но я отвлекся.
Ваши рассуждения о скромности или эгоизме гения, должно быть, действительно интересны, и я полагаю, что, в конечном счете, Вы были правы, утверждая, что великие творцы искусства, как правило, обладают чрезмерно раздутым эго, в то время как люди, выдающиеся своим чистым интеллектом, сохраняют реалистическое чувство меры и больше заинтересованы в своей работе, чем в самих себе. Поначалу, настолько абсурдна эгоцентричная позиция, возникает искушение заявить, что ни один по-настоящему великий человек не может быть сосредоточен на себе. Однако, рассмотрев конкретные примеры, приходится изменить свое мнение. Секрет, полагаю, в том, что искусство почти полностью неинтеллектуально, а во многих случаях даже антиинтеллектуально. Выдающийся художник обычно не имеет возможности развить чувство меры или шкалу философских ценностей; он настолько поглощен процессом эмоционального выражения, что не может трезво и объективно взглянуть на себя, все человечество и Вселенную.
Сохраняя многое от детского нарциссизма, он продолжает считать собственные настроения и прихоти центральными фактами существования и самыми важными вещами в мире. К сожалению, такой недостаток должен сопровождать величайшее творческое мастерство, но, если мастерство действительно велико, мы можем позволить себе простить сопутствующие ему недостатки. Самое раздражающее зрелище - это ничтожный претендент, который, не обладая ни мастерством, ни сущностью величия, обладает всей напыщенной тщеславностью и изнеженным невротическим эгоизмом, обычно ассоциирующимся с художественным величием. Эти жалкие клоуны воображают себя великими, потому что обладают слабостями, присущими великим людям, - словно все косолапые так же велики, как Байрон, потому что у Байрона была косолапость! На самом деле, эгоизм - это просто следствие отсутствия размышлений. Он не является абсолютной чертой всех выдающихся художников - Вергилий, Мильтон, Рен, Копли, Вордсворт, Голсуорси и десятки других творцов высшего ранга были совершенно нормальными и скромными. Ведь как только человек начинает думать, он не может не отказаться от этого, и нет ничего в великом искусстве, что полностью запрещало бы его творцам пользоваться лобными долями мозга. Разумеется, ученые мыслят скромно, ведь главное требование к искреннему наблюдателю и интерпретатору - это ясная перспектива и чувство соразмерности. По-настоящему аналитический ум с самого начала понимает, что загадки внешнего мира в миллион раз более захватывающие и интересные, чем ограниченный круг его собственных локальных явлений или совершенно не относящийся к делу вопрос о том, как он воспринимается бессмысленной толпой других умов вокруг.
Я с большим интересом прочитал сочинение Синклера и также внимательно изучил множество вырезок, которые вы так любезно прислали. У него есть свои слабые стороны и крайности, но его общее направление соответствует тому, куда неизбежно движется вся западная цивилизация. С другой стороны, республиканцы, которые ненавидят и боятся его, представляют собой совершенно устаревший порядок вещей, основанный на давно исчезнувших промышленных моделях. Этот порядок никогда не сможет обеспечить большую часть населения пищей и одеждой и напрямую ведет к неизбежной революции. "Хроника" (если говорить откровенно, конечно, с точки зрения капитализма) выдвигает множество интересных аргументов, но во многом демонстрирует, что ее заботит скорее экономическая система, чем люди. Некоторые проводимые параллели вызывают сомнения, а профессор Крепс демонстрирует свою ограниченность, когда наивно заявляет, что "Планы на успех должны не только основываться на фактах, но и быть осуществимыми без подрыва устоявшихся институтов".
Это всего лишь призыв к статичному поклонению мертвым словам, плесневелым документам и несбывшимся мечтам. Безусловно, мы не хотим разрушать никакие действительно жизненно важные социальные и культурные институты; но ни один из них не затрагивается в том виде изменений, которые требуются разумными экономическими переменами. Экономические институты, сложившиеся в прошлом, должны постоянно трансформироваться по мере изменения способов производства и распределения. Было бы глупо и самоубийственно полагать, что система, созданная для ушедшей аграрной эпохи, может сохраниться в механизированном мире, подобном нынешнему и будущему. Полностью изменились взаимоотношения человека и производства, и столь же радикально пересмотрено отношение общества к ресурсам. Все эти вопросы блестяще освещены в недавней работе Стюарта Чейза "Экономика изобилия". Пустые лозунги вроде "инициатива", "возможность", "индивидуализм", "предприимчивость", "стойкость", "американский дух", "самодостаточность" и так далее, которыми сейчас захлебываются республиканские политики, имеют не больше отношения к сегодняшнему миру машин, чем бессмысленные табу эоантропов или жреческие предписания египетских жрецов. Все условия, на которых они были основаны, отсутствуют в сложной взаимосвязанной реальности вокруг нас. Мы должны разрушить существующие институты в той мере, в какой они касаются контроля и распределения ресурсов. Но только лицемерный защитник плутократии попытается спутать такого рода "разрушение" - или экономическую перестройку - с полным разрушением культуры, сопутствующем насильственным переворотам, подобным русской революции.
Чем больше я размышляю о нынешнем экономическом кризисе и всех задействованных в нем силах, тем больше вынужден отвергать весь запас экономических и политических мифов, на которых реакционеры строят свои доводы. Это мертвый материал - слова, установки, иллюзии, предрассудки - не имеющий никакого отношения к реальным вещам и потребностям. Ранее я не полностью осознавал всё это, потому что никогда по-настоящему не задумывался о вопросах экономики до 1930 года, когда мировые события начали принуждать к размышлениям в этой области. Раньше я был абсолютным консерватором, сторонником монархического, аристократического порядка. Мой переход не был поспешным; он происходил постепенно, по мере того, как факты меня убеждали. Ведь вы, конечно, понимаете, что сегодня ни один уважающий себя мыслитель (людей, ограниченных только деловым мышлением, где мотив прибыли ставится во главу угла, нельзя так назвать) не поддерживает нерегулируемый капитализм. Практически весь беспристрастный мир философов и историков признает абсолютную необходимость и неизбежность перемен. Джон Дьюи, Бертран Рассел, Герберт Уэллс, Стюарт Чейз, покойный Торстейн Веблен - список слишком длинный, чтобы его закончить. Капитализм свободного рынка так же мертв, как феодализм или испытание железом или водой.
Нынешняя система больше не дает большинству людей возможности добывать себе пропитание и кров. Любая попытка восстановить ее прежние возможности в Соединенных Штатах спровоцировала бы вполне оправданное восстание голодных и отчаявшихся. Перемены, в той или иной форме, - это не теория, а уже наступившая и неизбежная реальность. Вопрос лишь в том, какие именно перемены и насколько стремительными они будут. Я не сомневаюсь, что Синклер хочет действовать слишком быстро, но, честно говоря, сейчас это лучше, чем пытаться затыкать предохранительный клапан. Некоторые из его радикальных планов, несомненно, будут скорректированы по мере того, как он столкнется с препятствиями, что, как вы сами отмечаете, уже очевидно. Другие могут оказаться не такими уж плохими, как кажутся. Например, нет необходимости сохранять частное банковское дело, если народные средства будут в основном переведены в государственные банки до наступления какого-либо кризиса. То же самое касается и частных коммунальных предприятий (электричество, энергия, транспорт и т. д.), которые некоторые до сих пор использовали в качестве инвестиций. Эти инвестиции изначально были антиобщественными, поскольку никто не имеет права ожидать частной прибыли от широкомасштабных услуг, единственной целью которых должно быть выполнение определённых функций для общества. Только по ошибочной и устаревшей системе ценностей можно считать достойным сожаления разрушение крупной частной собственности. Это должно произойти когда-нибудь в любом случае, и вопрос лишь в том, как быстро. Я бы предпочёл её довольно постепенную эволюцию, но вполне возможно, что Новый курс в целом слишком медленный для насущных потребностей. Есть миллионы людей, которых нужно накормить, и должен быть найден способ доставить им неиспользуемое богатство, бесполезно накопленное теми, кто стремится к частной прибыли. Если это нельзя уладить законно, это будет улажено силой. Мир увидит период непрерывных потрясений и волнений, пока не будет выработано некое новое условие относительно устойчивого баланса между человеческими потребностями и доступными ресурсами, при котором рядовой человек вновь получит шанс добывать пищу и жильё в обмен на свои услуги. Естественно, такой период перестройки не обойдется без значительных неудобств для многих, но все это придется учитывать и терпеть. Бесполезно тем немногим, кто выигрывает от уходящего порядка, пытаться удержать свои яхты и лишние автомобили, вставляя палки в колеса неизбежных перемен. Им было бы лучше замолчать, признать реальность и помочь сделать неизбежные перемены менее болезненными, используя свои технические навыки. Но, конечно же, они этого не сделают! Вместо этого они присоединятся к Джиму Беку, Бейнбриджу Колби, Элу Смиту, Риду и всем остальным архаичным болтунам в саботаже любых разумных попыток необходимых экспериментов. Такова человеческая природа! Если люди отвернутся от умеренной политики "Нового курса" к крайностям, представленным Синклером, Хьюи Лонгом, Билбо и им подобными, это во многом произойдет потому, что реакционеры всячески препятствовали умеренным мерам. И так оно и есть. Даже столь умеренные течения мысли, как у "Нью Рипаблик", считают Синклера меньшим злом, несмотря на его очевидные недостатки, и я сомневаюсь, что мог бы добросовестно занять противоположную позицию, учитывая, что собой представляет единственная реальная альтернатива. Столько нынешних возражений основано исключительно на словах и общественном предубеждении. Предположим, например, что Синклер действительно выступает за многие меры, применяемые в Советской России. Означает ли это, что он автоматически становится врагом? На самом деле, десятки отдельных положений советской программы заслуживают того, чтобы их переняли и адаптировали страны западного мира. Это не означало бы полного воспроизведения российского переворота. Это означало бы лишь разумное признание некоторых по своей сути мудрых и полезных мер, рассмотренных беспристрастно и независимо от их происхождения. Естественно, каждая из них была бы значительно изменена при адаптации к высокоиндустриальной англосаксонской среде. Но исключать и осуждать разумную идею только потому, что первыми ее придумали советские, - это откровенно по-детски. В России есть много того, чего мы не хотим, но какое отношение это имеет к тому, чего мы, возможно, хотим? Синклер далек от чуждых нью-йоркских коммунистов, жаждущих еще одной Москвы! Вероятно, наименее желательной чертой программы Синклера является привлечение нищих, но даже это, возможно, преувеличено. Если план каким-либо образом увенчается успехом, его дублирование в других штатах, вероятно, поможет сдержать такую миграцию. Конечно, я понимаю, насколько пугающе все это выглядит для любого, кто находится на месте, но факт в том, что любые изменения должны начинаться где-то и когда-то... а необходимость правовых изменений, если мы хотим избежать революции, сегодня весьма очевидна! Мы были очень близки к революции как раз перед тем, как Гувер был свергнут. Вот как я смотрю на вещи. Конечно, я полный дилетант и совершенно не способен оценить последствия тех или иных причин; но сейчас даже дилетант видит отсутствие будущего у капитализма принципа невмешательства. Его почти можно исключить из любых рассуждений. Вопрос в подходящей замене или модификации - и здесь мы все в растерянности. Мне кажется, первое, что нужно сделать, это выйти из тупика и начать что-то... хоть что-то. Пока капитализм не будет по-настоящему потрясен, он не пойдет на уступки, а просто будет ждать, пока революция не сметет всю цивилизацию. Наша задача - потрясти его, потрясти так, чтобы его сторонники были готовы думать и планировать какой-то альтернативный порядок, приносящий им меньше прибыли. Они не начнут думать и планировать, пока их не пнут под зад - поэтому сейчас необходимо их пнуть! Подрывайте их основы, и тогда им придется использовать свои практические способности для чего-то иного, кроме набивания собственных карманов!
В некоторых отношениях я резко расхожусь с общепринятой философией, которой Вы по-прежнему придерживаетесь. Эти разногласия частично обусловлены моим твердым убеждением в том, что баланс сил и ресурсов в современном механизированном мире кардинально и необратимо изменился, а частично - моим пожизненным и прямо противоположным марксизму представлением о культурных ценностях как о чем-то отличном от экономических.
Например, еще до того, как я начал размышлять над этими вопросами, я всегда презирал буржуазное стремление к накоплению как мерило человеческого характера. Я никогда не верил, что добыча материальных благ должна составлять центральный интерес человеческой жизни, но вместо этого утверждал, что личность - это независимое цветение интеллекта и эмоций, совершенно отдельное от борьбы за существование. Раньше я придерживался устаревшего мнения, что лишь немногие могут быть избавлены от всепоглощающей тяготы материальной борьбы за существование в ее самой суровой форме. Это мнение, разумеется, справедливо для аграрной эпохи с ее скудными ресурсами. Поэтому я занял аристократическую позицию, с сожалением утверждая, что полнота жизни доступна лишь избранным счастливчикам, чьи предки благодаря своему могуществу обеспечили им экономическую безопасность и досуг. Однако я не занимал буржуазную позицию восхваления борьбы ради самой борьбы. Признавая определенные достойные качества, которые она развивает, я был слишком сильно впечатлен ее тормозящими свойствами, чтобы считать ее чем-то иным, кроме как неизбежным злом. По моему мнению, только праздный аристократ действительно имел шанс на полноценную жизнь, и я не презирал его за то, что ему не приходилось бороться. Напротив, я сожалел, что так мало людей могли разделить его удачу. Слишком много человеческой энергии тратилось впустую на простую борьбу за еду и кров. Такое положение дел было терпимо лишь потому, что оно было неизбежным в прошлом мире с его ограниченными ресурсами. Миллионы человек должны быть принесены в жертву, чтобы немногие могли по-настоящему жить. Тем не менее, если бы эти немногие не поддерживались, высокая культура никогда бы не была создана. Я никогда не понимал американского преклонения первопроходцев перед трудом и самодостаточностью ради них самих. Эти качества необходимы в своем месте, но не являются самоцелью, и любая попытка сделать их самоцелью по сути своей нецивилизованна. Таким образом, у меня нет фундаментального взаимопонимания с суровым американским индивидуалистом. Я скорее олицетворяю дух аграрного феодализма, предшествовавшего эпохам освоения новых земель и капитализма. Мой идеал жизни не материален и не количественен, а заключается просто в безопасности и досуге, необходимых для максимального расцвета человеческого духа. На мой взгляд, никакой другой высший идеал не является здравым, и если это "неамериканское", то тем хуже для того, что политики называют "американским". На самом деле, я считаю, что мой идеал естественным образом процветал во многих частях Америки - в Вирджинии, Южной Каролине и даже в моей родной Новой Англии до проклятой революции 1775-83 годов. Это ни в коем случае не пассивное или декадентское состояние, поскольку оно включает в себя понятия чести, неприкосновенности, ответственности и мужества, столь же трудные (а во многих случаях и более трудные), как и любые, связанные с борьбой за мирские ресурсы. Это образ джентльмена, в отличие от образа торговца, и, на мой взгляд, он особенно заслуживает поддержки из-за своего отказа от расчетливости и корыстных мотивов, неотделимых от стяжательского характера. То, что не каждый мог бы осуществить это в аграрную эпоху дефицита, было источником искреннего сожаления для меня.
Итак, прошлое позади. Теперь мы живем в эпоху легкого изобилия, которое позволяет удовлетворить все умеренные человеческие потребности относительно небольшим трудом. Каков будет результат? Будем ли мы по-прежнему делать ресурсы непомерно трудными для получения, когда их на самом деле в избытке? Позволим ли мы устаревшим представлениям о распределении - "собственность" и т. д. - мешать рациональному распределению этого обильного запаса ресурсов среди всех, кто в них нуждается? Стоит ли нам так глупо ценить трудности, тревоги и неопределенность, искусственно навязывая эти беды тем, кому не нужно их нести, путем сохранения устаревших и неприменимых правил распределения? Какие разумные возражения существуют против разумного централизованного контроля над ресурсами, главной целью которого должно быть искоренение нужды повсеместно - чего можно достичь, не лишая комфортной жизни никого, кто ею пользуется? Называть распределение ресурсов чем-то "неуправляемым" человеком - в эпоху, когда практически все природные силы покорены и используются - просто инфантильно. Дело лишь в том, что те, кто сейчас получает львиную долю, не хотят никакого нового или рационального распределения. Излишне говорить, что ни один трезвомыслящий человек не мечтает о безработном эгалитарном рае. Работы по-прежнему много, и человеческие способности различны. Высококвалифицированный труд должен по-прежнему вознаграждаться выше, чем низкоквалифицированный. Несмотря на нынешнее изобилие товаров и минимизацию необходимого труда, должно быть справедливое и всеобъемлющее распределение возможностей для работы и получения вознаграждения. Если общество не может предоставить человеку работу, оно должно обеспечить ему достойное существование без нее; но оно должно дать ему работу, если это возможно, и заставить его выполнять ее, когда она необходима. Это не предполагает вмешательства в личную жизнь и привычки (вопреки утверждениям некоторых реакционеров), и отсутствие неуверенности в завтрашнем дне не является поводом для сожаления. Если "стойкость" и "американизм" требуют постоянной тревоги и угрозы голода для каждого рядового гражданина, то они того не стоят! Лучше быть "декадентским", чем мириться с таким грубым растрачиванием человеческой энергии! Все эти лихорадочные жалобы на "зависимость" современного гражданина - лишь дикое эхо старой мелкобуржуазной концепции, согласно которой накопление богатства является единственной мерой человеческих качеств. Я плюю на эту концепцию сегодня с точки зрения рационального социалиста, как плевал на нее вчера с точки зрения аграрного феодалиста. Я считаю ее в корне враждебной всему лучшему, что есть в человеке и человеческом духе.
Настоятельная потребность в переменах продиктована не просто изобилием ресурсов, а условиями, которые делают невозможным для миллионов людей получить доступ к каким-либо ресурсам в рамках устаревшей системы искусственных правил. Это не вымысел. Еще до краха 1929 года механизация лишила работы 900 000 человек в США, и никакой мыслимый режим "процветания" (при котором немногие обладают изобильными и гибкими ресурсами и успешно обмениваются ими друг с другом) никогда не позволит избежать постоянного присутствия миллионов безработных, пока сохраняется старомодный капитализм с принципом "невмешательства". Слабый аргумент о том, что новые машины создают новые рабочие места, не имеет под собой серьезных оснований. Соотношение не в пользу этого. На каждого десятка работников, занятых в новой отрасли, сто или более теряют работу во всех отраслях. Каждый день появляются новые устройства, которые позволяют выполнять любую работу силами все меньшего числа людей. Даже если бы полное обеспечение всего населения было бы естественным образом занятием для всех (что маловероятно, учитывая легкость дублирования. Технократы 1932 года высказали ряд глубоко значимых истин!), капитализм невмешательства не предлагает способа обеспечить все население достаточной покупательной способностью для удовлетворения потребностей. Вся умирающая система сама себя губит. На самом деле, ее убивает не Синклер, а собственный мертвый груз и неработоспособность!
Не желая хвастаться, должен заметить, что я предвидел проблему технологической безработицы задолго до кризиса, хотя тогда (в пылу своей недальновидности) предлагал совершенно иное решение. Будучи убежденным феодалом, я полагал, что крупные промышленные предприятия в конечном итоге выйдут из тени и будут открыто, а не тайно, контролировать правительство. Я выступал за то, чтобы им это позволили, веря, что у них хватит ума самостоятельно справиться с растущей проблемой вытеснения людей с рабочих мест. Я думал, что они осознают революционную опасность, исходящую от миллионов безработных в будущем, и добровольно сократят прибыль, чтобы распределить работу среди большего числа людей, а также обеспечат пенсии по старости и пособия по безработице. Я предполагал, что владелец капитала будущего почувствует ту же основную ответственность, что и землевладелец прошлого, и что в конечном итоге крупные накопления богатства снова породят настоящую аристократию с интересами, не связанными со стяжательством, и истинной способностью использовать культурный досуг с пользой. Теперь я вижу, как трагически я переоценил рациональность плутократов. Вместо благосклонного аристократа, которого я ожидал, мы получили лишь "пусть голодают" - Шейлоков эпохи Гувера!
Я пересмотрел свои взгляды. Думаю, вы понимаете, что для меня этот процесс не был каким-то бурным эмоциональным скачком, как у Сонни Белнапа, который с головой ушел в русский большевизм. Я двигался почти неохотно, шаг за шагом, под давлением неоспоримых фактов, и до сих пор так же далек от наивного марксизма Белнапа, как и от столь же наивной республиканской ортодоксии, которую я оставил позади. Я по-прежнему решительно против любых культурных потрясений и считаю, что ничего подобного не требуется для достижения нового и осуществимого экономического равновесия. Лучшее в культуре всегда было внеэкономическим. До сих пор оно рождалось из обеспеченной, не обремененной борьбой жизни аристократии. В будущем, вероятно, оно будет рождаться из обеспеченной и не столь обремененной борьбой жизни тех граждан, которые лично способны его развивать. Нет необходимости пытаться низвести культуру до уровня грубых умов. Это действительно то, против чего стоит бороться изо всех сил! При искусственно регулируемых экономических возможностях мы вполне можем позволить другим интересам идти своим естественным путем. Врожденные различия между людьми и вкусами создадут различные социально-культурные классы, как и в прошлом, хотя связь этих классов с владением материальными ресурсами будет менее устойчивой, чем в уходящую капиталистическую эпоху. Все это, конечно, прямо противоположно буйному сталинизму Белнапа, но я говорю вам, что я не большевик! Я выступаю за сохранение всех ценностей, достойных сохранения, и за поддержание полной культурной преемственности с западно-европейским мейнстримом. Не думайте, что развенчание некоторых чисто экономических концепций означает резкий разрыв в потоке развития. Скорее, это возвращение к аристократическим импульсам, которые обычно бескорыстны, неторопливы и лишены корыстных мотивов, в отличие от буржуазных. Буржуазной культуре нечего оплакивать: она с самого начала была дешёвой и презренной. Я могу сочувствовать антикоммерческой позиции классических греков, в отличие от по сути буржуазных финикийцев.
Действительно ли арийскую расу постигло настоящее угасание - это другой вопрос, требующий отдельного рассмотрения. Так уж сложилось, что последние несколько поколений стали свидетелями глубоких изменений в мышлении и обычаях благодаря прогрессу человеческих знаний и механических технологий. Некоторые из этих изменений, несомненно, способствовали разрушению традиционных запретов. Отсутствие религиозных ограничений негативно сказалось на тех, кто не обладал эстетическими стандартами и практическим смыслом. В то же время, изобилие материальных благ (не следует путать этот рост роскоши с возможным будущим повышением уровня безопасности. Человеку не повредит знать, что его старость обеспечена, но он может стать мягче, если будет кататься на подушках там, где раньше ходил пешком, и так далее) несомненно, способствовало появлению некоторой мягкости и женственности в народе. С другой стороны, я не считаю возвышение женщины плохим знаком. Скорее, мне кажется, что ее традиционное подчинение само по себе было искусственным и нежелательным состоянием, основанным на восточных влияниях. Наши мужественные германские предки не считали своих жен недостойными следовать за ними в бой и не брезговали мечтать о крылатых валькириях, уносящих их в Вальхаллу. Женский ум не охватывает ту же область, что и мужской, но, вероятно, ничуть не уступает ему по общему качеству. Ожидать, что он будет вечно оставаться на заднем плане в реалистичном общественном устройстве, тщетно - несмотря на самые лихорадочные усилия нацистов и фашистов. Однако пройдет некоторое время, прежде чем женщины будут достаточно освобождены от прошлых влияний, чтобы стать активным фактором в национальной жизни. К тому времени, когда они обретут влияние, они утратят многие эмоциональные характеристики, которые сейчас снижают их способность к суждению. Многие качества, обычно считающиеся врожденными - как у рас, классов, так и у полов - на самом деле являются результатом привычного и незаметного формирования.
Ваш, для Рогатого Стража - E"ch-Pi-El
736 Дуэйну В. Римел
Колледж-стрит, 66, Провиденс, Род-Айленд
Октябрь 30, 1934
Дорогой Rhi"-Mhel:-
Что касается произношения, вот кое-что, что я упустил в прошлый раз. Как вы произносите название вашего города? Я считал, что это А-со́-тин, но на днях кто-то, увидев конверт на моем столе, произнес это как А́йсс-о-тин. Ни одна из сторон не могла предъявить веских доказательств, поэтому я передаю этот вопрос тому, кто компетентен ответить. Многие названия мест очень трудно произносить. Я пока не знаю правильного способа (признанного местными жителями) произносить Лос-Анджелес. В Новом Орлеане образованные слои населения говорят Нью-Орли́нз, в то время как невежественные говорят Нью-Орлеа́нз. Подобное классовое различие существует и в Цинциннати - где образованные произносят Цинцинна́ти, а невежественные - Цинсина́ти. В Сент-Луисе, кажется, есть тенденция у местных жителей произносить конечную "с", в то время как образованные нерезиденты колеблются это делать. В Чаттануге "ч" следует произносить так же, как в словах "чат", "жевать" или "сыр"; а не как французский звук "ш". Слово индейское. Некоторые названия штатов представляют собой странные парадоксы. Образованные люди произносят Айова как "Ай-о-ва", а необразованные - как "Ай-о-вей". Однако есть основания полагать, что последнее произношение может быть ближе к настоящему названию индейского племени, от которого произошло это название. В эпоху освоения новых земель грубые янки всегда произносили окончания на "-а" как "-и" (например, "Америки") или "-эй" (например, "Флоридей"). Поэтому, когда они сталкивались с индейскими названиями, которые никогда ранее не записывались английскими буквами, они, естественно, следовали этому правилу. Вероятно, индейцы Айова имели название, которое звучало как "Ай-о-вей". Пионеры записали это как "Iowa", потому что считали, что эта форма передает звук. Но образованным людям она не передавала этот звук, отсюда и распространённое произношение "Ай-о-ва". Эта теория оспаривается, но у нее есть много аргументов в ее пользу, в частности, аналогия с названием "О-джиб-вей", которое так пишется и произносится. Арканзас следует произносить как "Ар-кан-са" (или "-со"), поскольку это французская транслитерация индейских звуков, и, следовательно, она подчиняется французским правилам произношения (сравните Дюма, Дега и т. д.) Меня заинтересовал Кениг - очевидно, мой университетский источник (который произносил "Керниг") был абсолютно прав с лингвистической точки зрения. Проблема заключается в постепенной, хотя и частичной, англизации Г. К. К. Я полагаю, он принадлежит ко второму или третьему поколению американцев по рождению - ему пришлось изучать немецкий в старших классах и он не читает на нем свободно. Этот лингвистический атлас, безусловно, выявит некоторые интересные факты. Я не думаю, что он охватит что-либо, кроме английских диалектов, поэтому придётся опустить интересные варианты французского в Канаде или испанского на Юго-Западе. В Канаде, однако, материала будет достаточно, поскольку местные английские акценты сильно различаются. Ньюфаундленд имеет любопытный говор - вероятно, шотландского происхождения. В морских провинциях проявляется определённое вокальное качество, унаследованное от современной британской речи. В Монреале речь приближается к речи северного штата Нью-Йорк - и я считаю, что западные прерии в значительной степени напоминают американские западные штаты, над которыми они расположены. Что касается нью-йоркского говора, я не думаю, что в этом виновато какое-либо сленговое употребление или игривое смешение звуков. Диалекты развиваются не так. Причины обычно гораздо тоньше и глубже. Этот случай особенно озадачивает, но, возможно, когда-нибудь этимологи найдут правдоподобное объяснение. "Youse", очевидно, является вариантом "yeez", распространенного среди невежественных людей Британских островов, особенно в Ирландии и на севере Англии. Я думаю, что этот конкретный вариант действительно развился в трущобах Нью-Йорка. Основой этого и его родительской формы, очевидно, является нежелание невежественных людей думать о множественном числе без окончания "s". Когда формы "ye" и "you" вытеснили "thee" и "thou" в единственном числе, простые люди подумали, что им придется добавить "s", чтобы получить множественное число! Позже возникла противоположная порча этой порчи, в результате чего "yez" или "youse" стали использоваться как местоимение единственного числа! Ваше упоминание "чинук" напоминает мне о большом количестве слов северо-западных индейцев, которые вошли в разговорную речь Вашингтона, или, по крайней мере, региона Сиэтла. Их часто можно найти в любительских журналах Ассоциации любительской прессы Америки, главный местный центр которой находится в Сиэтле. "Skaskum", "tillicum" и "potlatch" - это примеры, которые приходят на ум первыми. Однако, насколько мне известно, это не влияет на стандартный литературный язык.
Сердечно Ваш, Ech-Pi-El.
737 Ф. Ли Болдуину
Колледж-стрит, 66, Провиденс, Род-Айленд,
Ноябрь 2, 1934
Дорогой Eph-Li:-
Что касается старого де Кастро, он не покидал Нью-Йорк, но как бы выпал из поля зрения до этой осени. Его финансовые предприятия никогда не приносят успеха, и сейчас он в очень бедственном положении. Более того, у него опасное заболевание глаз, а жена страдает от тяжелой формы туберкулеза. Теперь он хочет, чтобы Лонг и я сотрудничали с ним над различными проектами, обещая половину прибыли в случае успеха. Никто из нас сейчас не может этого сделать, хотя мы хотели бы помочь старому приятелю. Он любопытный персонаж - немного позер и шарлатан, хотя и совершенно честен в финансовых делах. В своей биографии Бирса он слишком эгоцентрично вставляет себя и увековечивает несколько очевидных мифов. Но на самом деле он серьёзный учёный - выпускник Боннского университета и знаток семи языков - и имеет опубликованные работы несомненной важности. Некоторые из его неопубликованных книг, вероятно, имеют реальную ценность, и я искренне надеюсь, что он найдет соавтора, даже если я не смогу взяться за эту работу. Ему 74 года. Что касается исчезновения Бирса, де Кастро жил в Мексике с 1922 по 1925 год и в 1923 году брал интервью у Вильи и его генералов. Он утверждает, что получил сведения о конце жизни Бирса от этих революционеров, но нет никаких оснований полагать, что этот отчёт более достоверен, чем те два, уже известных. В некотором смысле все три версии схожи: весьма вероятно, что Бирса застрелили мексиканские повстанцы в 1914 году. Бирсу было 72 года, и он устал от всего. Он хотел испытать военные приключения, поэтому отправился в Мексику, где бушевала революция. Его план, как он сообщал друзьям, заключался в том, чтобы немного поучаствовать в схватке, а затем отправиться в Южную Америку. Последние письма, полученные от Бирса, пришли из города Чиуауа в конце 1913 года. Мой друг Сэмюэль Лавмэн в последний раз получал от него вести в сентябре - из Вашингтона, округ Колумбия, где тот жил. Он писал: "Я уезжаю в Южную Америку через несколько недель, и понятия не имею, когда вернусь". Что касается его конца, Вилья сказал старому де Кастро, что Бирс не присоединился ни к одной армии, но находился в Чиуауа, когда его захватили повстанцы. Он напился и очень резко критиковал Вилью, противопоставляя ему Карранса. Вильи это не понравилось, и он приказал Бирсу покинуть город. Как он выразился де Кастро: "Мы его выгнали". Позже один офицер сказал де Кастро, что Вилья на самом деле распорядился застрелить его за городом, оставив тело на растерзание стервятникам. Этому рассказу верит известный редактор Р. Х. Дэвис.
Существует также версия газетчика по имени Джордж Ф. Уикс. Он встретил мексиканца в 1918 году, доктора Малеро, который утверждал, что знал Бирса. По словам Малеро, Бирс присоединился к армии Вильи, но разочаровался и перешел на сторону Каррансы. Позже его захватил один из генералов Вильи, Урбина, и расстрелял после отказа отвечать на вопросы. Эту версию принял покойный Джордж Стерлинг. Третью версию рассказывает бродяга по имени О'Рейли. Он утверждает, что Бирс был вероломно убит мексиканскими сообщниками и похоронен в Сьерра-Мохада. И так далее. Дикие легенды о Бирсе сохраняются до сих пор, включая рассказы о его участии в Первой мировой войне. Однако почти наверняка он был убит в Мексике до середины 1914 года. В сентябре того же года начались официальные поиски. Я склонен отдавать предпочтение версии Уикса-Малеро. Де Кастро - заядлый создатель мифов и выдумщик, к тому же он поссорился с Бирсом. Вполне в его духе было бы тонко исказить рассказ, чтобы выставить Бирса в менее выгодном свете. Но кто знает. Чтобы окончательно установить судьбу Бирса, потребуются совершенно новые доказательства. Настоящее имя де Кастро - Густав Адольф Данцигер; он сменил его во время Первой мировой войны из-за непопулярности немецких имен, взяв имя дальнего испанского предка. Он приехал в Америку в 1886 году и долгое время работал стоматологом. Он также занимался политикой и некоторое время был американским консулом в Мадриде. Его совместная работа с Бирсом заключалась в переводе немецкого романа Рихарда Фосса - "Монах и дочь палача". Он говорил по-немецки и (в 1889 году) не мог писать даже сносно по-английски. Бирс, напротив, был мастером английского языка, но не знал немецкого. Де Кастро, или Данцигер, восхищался романом Фосса и сделал очень грубый перевод на тот английский, который знал. Затем Бирс взял этот грубый перевод и превратил его в нынешнюю восхитительную английскую новеллу. Довольно забавно размышлять о том, что Бирс и де Кастро всегда спорили о главном вкладе в это произведение, забывая, что настоящий автор - ни один из них. Несомненно, истинная сила пронзительной драмы и захватывающих описаний принадлежит господину Фоссу из Гейдельберга, а Бирс и де Кастро были не более чем адаптаторами. Безусловно, книга в том виде, в котором она существует, является любопытной работой трех человек! Это не странная история.
Сердечно Ваш-Ech-Pi-El
738 Адольфу де Кастро
Колледж-стрит, 66, Провиденс, Род-Айленд,
Ноябрь 14, 1934
Уважаемый доктор де Кастро:-
Позвольте мне от всего сердца пожелать Вам традиционного долголетия и счастья. Для большинства людей рождение, полагаю, не является ни бедствием, ни благом - это просто событие. Им примерно одинаково хорошо живется, как и в случае смерти - особой разницы нет. Меньшее число людей определенно чувствуют себя хуже, будучи живыми, чем если бы они никогда не рождались. А еще меньшее число, возможно, получают реальную выгоду в виде удовольствия от того, что живут.Для Вселенной не имеет значения, существует ли органическая жизнь на какой-либо из ее планет. Это слишком незначительное происшествие, чтобы иметь значение, и, по сути, жизнь не может существовать дольше кратчайшей доли общего существования планеты. Ошибочно считать космос либо благоприятным, либо неблагоприятным для жизни. Он просто безразличен и бессознателен. Однако это не дает мне повода для печали за человека. То, насколько хорошо или плохо ему живется, во многом зависит от его собственного мастерства и здравого смысла в адаптации к среде, в которую его забросила случайность. Если не считать необычных внешних несчастий, разумному человеку обычно хватает удовлетворённости в том, что существование было бы по крайней мере не хуже небытия. Всегда есть удовольствие в художественном самовыражении, приобретении знаний и следе туманного ожидания, заложенного в любом опыте, чьи будущие этапы непостижимы.
Искренне Ваш, Г.Ф. Лавкрафт
739 Хоффману Прайсу
Мечеть Эблис-
Ноябрь 18, 1934
"Королева лилин"
Дорогой Малик: -
Ваши замечания о фантастике в целом и о качестве моих попыток в этой области оказались весьма интересными и ободряющими. Определить, что такое настоящая странность или фантастика, практически невозможно. Можно лишь сказать, что странный рассказ или стихотворение должны представлять собой подлинное воплощение или объективизацию какого-то глубокого и искреннего человеческого настроения, связанного с иллюзией невидимых миров и бунтом эмоций против ограничений времени, пространства и законов природы.
Я ищу наилучший способ проиллюстрировать и воплотить те настроения и видения, которые требуют быть запечатленными, и, признаюсь, пока не знаю, в чем он заключается. Все мои знания носят исключительно отрицательный характер. Я узнал несколько вещей, которых делать не следует, но какой из бесчисленных оставшихся путей является наилучшим... или следует ли вообще выбирать разные пути в разных случаях... я понятия не имею. Все в моих произведениях - эксперимент. У меня есть ощущение, что многие привычные мне приемы, которые до сих пор встречаются в моих рассказах, относятся к тому, чего делать не следует, но я пока не могу понять, что именно. Как только я это выясню, я от них избавлюсь. Один момент касается избытка явных пояснений. Я уверен, что мне следует от этого отказаться, заменить краткими намеками или предположениями, но на данном этапе я не знаю, как это сделать. Другой момент - это передача оттенков настроения и представление событий таким образом, чтобы создать цельную картину и оправдать центральное странное допущение или кульминацию. То есть, сделать это допущение или кульминацию кажущимися почти реальными или эмоционально значимыми, а не тривиальными, неуместными и необоснованными. На данном этапе я не могу достичь этой цели без большого пространства для деталей и "наращивания". Более искусный автор мог бы добиться этого с помощью краткого, но сильного символизма или намека, но если я пытаюсь сделать так, результат получается поверхностным и пустым. Сейчас я экспериментирую со старой идеей сюжета, о которой, возможно, уже рассказывал тебе. Она заключается в следующем: человек, раскапывая руины невероятной древности, обнаруживает среди них (как неотъемлемую часть) четыре образца собственного почерка на английском языке. Объяснение этому кроется в том, что эти руины принадлежат дочеловеческой расе органических существ, бесконечно превосходящих человека по умственным способностям. В свое время они могли путешествовать во времени посредством ментального переноса. Чтобы узнать о будущем, они отправляли одного из своих вперед во времени, чтобы тот подменил сознание кого-то из выбранной эпохи. Затем, оказавшись в теле жертвы, путешествующий разум впитывал всю возможную информацию и, наконец, возвращался в свое первоначальное тело, в то время как подмененное сознание возвращалось в освободившееся тело из будущего. Тем временем, сознание, которое было подменено, занимало тело дочеловеческого путешественника, проживая таким образом короткую жизнь и имея разум в незапамятном прошлом. И, конечно же, оно могло оставить запись, которую спустя миллионы лет, в своем собственном теле, оно могло обнаружить при раскопках кощунственно древних мегалитических руин. Итак, я развил эту историю туманно и намеками на 16 страницах, но это не сработало. Получилось слабо и неубедительно, а кульминационное разоблачение совершенно не оправдывалось предшествующим сумбурным нагромождением видений. Поэтому я все это выбросил и переписываю в своем обычном позднем стиле - с постепенными намеками и медленно развивающимися этапами раскрытия. Сейчас я на 27-й странице и опасаюсь, что до конца дойдет до 40. Естественно, я знаю, что скажет большинство, если я решу напечатать и показать это: "Многословно - затянуто - медленно - ничего не происходит - объем новеллы для идеи короткого рассказа - и так далее, и так далее". Но факт остается фактом: это лучшее, на что я способен с данной идеей. Более короткое изложение оказалось совершенно недостаточным - оно даже не затрагивало поверхности множества странных последствий, вытекающих из основного предположения. И так далее. Возможно, я никогда не достигну того, к чему медленно стремлюсь, но только эксперимент покажет.
Благословения верующих - Абдул Альхазред
740 Дуэйну В. Римел
Колледж-стрит, 66, Провиденс, Род-Айленд
Ноябрь 19, 1934
Дорогой Rhi"-Mhel:-
Мне очень часто снятся кошки. Я когда-нибудь рассказывал тебе о странных снах, в которых мне встречался древний черный мудрец, ежедневно приветствовавший меня у входа в один из причудливых колониальных арок на холме? Он умер в 1928 году, прожив значительно больше двадцати лет. Двайер когда-то подумывал написать историю о нем. Мне несколько раз снился маленький Сэм Перкинс, и я был рад увидеть его имя в твоем новом рассказе! Каппа Альфа Тау по-прежнему красноречиво выражают свою признательность твоим стихам. Что касается несчастий, постигших кошачье население этой осенью - это становится поистине жутковато! Последняя жертва - верный тигровый компаньон моей клиентки по правкам, миссис Хилд - съел парижскую зелень в подвале, впал в некое подобие безумия и выбежал из дома, чтобы больше никогда не появиться. Больше никаких вестей о Дудлби или генерале Табаско - увы! Но старейшины Каппа Альфа Тау по-прежнему процветают. Из-за позднего сезона президент Рэндалл (чьи климатические предпочтения схожи с моими) появляется только в исключительные дни, но вице-президент Остерберг присутствует всегда. В последнее время я видел незнакомца - серого, упитанного и довольно молодого - но не знаю, примут ли его. Еще один мой новый друг - который, как мне кажется, связан с Университетским клубом на улицах Бенефит и Уотерман - очень молод и весь черный, за исключением маленькой белой звездочки на груди. Он следует за мной довольно далеко вверх по холму, когда я прохожу мимо его предполагаемого жилища, и является самым восторженным и дружелюбным из тех, кто трется о лодыжки. Но я давно не видел моего огромного тигрового друга Джона Квинси Адамса в продуктовом магазине рядом с Художественным клубом. Год назад он попал в аварию, но, как предполагалось, очень хорошо от нее восстанавливался. Рад слышать, что Кром продолжает процветать! Пусть у него будет такая же долгая и мирная жизнь, как, похоже, у мистеров Рэндалла и Остерберга.
Изучение диалектов, безусловно, увлекательно и открывает простор для самых разнообразных исследований. Десять лет назад я с большим интересом занимался поиском происхождения некоторых идиом, с которыми сталкивался в Нью-Йорке. Например, выражение "store cheese" - которое из-за моих вкусовых предпочтений мне попадалось постоянно. На юге Новой Англии это выражение, по крайней мере в 1924 году, было неизвестно. Наши основные сыры - это большие традиционные головки, толщиной около фута и диаметром два фута, а на втором месте идут современные сыры в фольге или плавленые сыры. Поэтому слово "сыр" само по себе вызывает у нас ассоциацию с одним из больших обычных старомодных сортов. Когда мы говорим о новом сорте, мы обычно называем его "плавленый сыр", "сыр в упаковке" или (в случае длинной головки в фольге) "брусковый сыр". В Нью-Йорке же всё наоборот. Слово "сыр" само по себе для ньюйоркцев означает современные марки в фольге, и если вы попросите "фунт мягкого белого сыра", продавец в Манхэттене начнет отрезать вам кусок от бруска Kraft в фольге. Эти плавленые сыры (они искусственно выдержаны, а не созревают) являются основными видами, используемыми в мегаполисе, и во многих магазинах других просто не найти. А там, где они все же хранят стандартный старомодный сорт, их называют "store cheeses". Таким образом, когда я был в Бруклине, мне приходилось просить "средний белый store cheese", если я хотел получить свой обычный вид сыра. Меня очень озадачивало данное употребление слов, поэтому я попытался выяснить его происхождение. Я предполагал, что это чисто нью-йоркское явление, и начал расспрашивать о его использовании в кругах, постепенно расширяющихся от мегаполиса. Я обнаружил, что оно распространено в Ньюарке, Патерсоне, Йонкерсе, Стэмфорде, Элизабет, Перт-Амбое и других городах. Но когда я исследовал территории за пределами непосредственной близости к мегаполису, я был озадачен. Хотя в Нью-Джерси и Коннектикуте оно угасало, оно устойчиво сохранялось вдоль реки Гудзон - в Покипси, Кингстоне и даже в Олбани, Трое, округах Ренсселер и Вашингтон. И в довершение всего, я обнаружил его употребление в полном разгаре в Вермонте - как ни странно, месте, которое, менее всего, подвержено влиянию Нью-Йорка, но наименее вероятно, что будет захвачено "плавленным сыром"! Что ж, это полностью изменило мою теорию. Очевидно, это выражение было не просто нью-йоркским, а чем-то северным, что, избежав южной Новой Англии, достигло мегаполиса по торговым путям реки Гудзон. И так оно и оказалось. Выражение "store cheese" (сыр для продажи) возникло примерно сто - сто пятьдесят лет назад в зоне колонизации, охватывающей как Вермонт, так и северную часть штата Нью-Йорк. Фраза родилась из местного обычая, который появился незадолго до того, как централизованные молочные заводы начали вытеснять домашнее производство сыров - обычая делать маленькие сыры для личного домашнего потребления и большие для продажи в магазинах городов и поселков. Таким образом, обычный большой сыр был магазинным сыром; и если домашний запас фермера заканчивался, и ему приходилось покупать несколько фунтов в "генеральном магазине" в Шуйлервилле, Перкинс-Корнерс, Ньюфейне или Вест-Брэттлборо, он знал, что его заказ будет отрезан от одного из больших сыров, проданных магазинам. Поэтому он, вероятно, сказал бы деревенскому или городскому лавочнику: "Ну, Зик, думаю, мне придется взять пару фунтов твоего лучшего желтого магазинного сыра, учитывая, что Миранда использовала последнее из того, что у нас было дома на ужин в четверг". Так и возникло выражение "магазинный сыр", неразрывно связанное с большими сырами размером два на один фут, продававшимися в розницу. Поскольку Вермонт и северная часть Нью-Йорка мало торговали с южной Новой Англией, мы никогда не переняли это выражение; но из-за реки Гудзон, вдоль которой текли торговля и население, и которая привезла многих жителей штата в Нью-Йорк, мегаполис перенял его рано... еще до эпохи сыра в фольге. Изначально оно использовалось для различения тогдашних обычных больших сыров от изысканных марок твороженного сыра, которые продавались в стеклянных или фарфоровых банках. Таким образом, загадка была разгадана. Стоит добавить, что эта фраза очень медленно проникает в южную Новую Англию из Нью-Йорка, чему способствует растущая популярность сыра в фольге и присутствие продавцов из сетевых магазинов, переведенных из мест, где он был распространен. Там, где сыр в фольге набирает силу, наблюдается тенденция давать (ранее) обычному сыру какое-нибудь отличительное название. В районах, не затронутых нью-йоркским влиянием, я слышал такие забавные варианты, как "нарезанный сыр" (Haverhill, (Хейверхилл, Массачусетс) и даже "сыр для готовки" (магазин A. and P. в Провиденсе). Я подробно остановился на этом незначительном вопросе как на типичном примере того, как формируются и распространяются диалекты. Масштабные исследования, которые я провел в данном случае, вероятно, очень похожи на многие крупномасштабные исследования, проводимые в рамках общеконтинентального обследования Курата.
Ваш под чёрной печатью, Ech-Pi-El
741 Миссис Натали Х. Вули
Колледж-стрит, 66, Провиденс, Род-Айленд
Ноябрь 22, 1934
Дорогая миссис Вули :-
Уиггам, подобно профессору Дж. Б. С. Холдейну, полагает, что в будущем будет достигнут значительный прогресс в искусственном развитии человека разумного. Однако я весьма сомневаюсь, что такое развитие сможет достичь даже малой доли тех пределов, которые они предполагают. Во-первых, сложность законов, управляющих органическим ростом, колоссальна - настолько, что количество неизвестных факторов неизбежно останется безнадежно большим. Мы можем открыть и применить несколько биологических принципов, но предел их эффективности достигается быстро. Например, несмотря на все достижения в эндокринологии и все эксперименты по омоложению желез, не существует способа навсегда или надежно отсрочить старение и распад. Во-вторых, тот факт, что люди живут под влиянием эмоций и капризов, а не разума, вероятно, помешает широкому применению какого-либо единого плана евгеники. Сопротивление организованным усилиям будет огромным и может быть преодолено лишь в немногих случаях, в основном в сильно централизованных фашистских государствах. В Соединенных Штатах, например, абсурдная и преступная сентиментальность, направленная против любой разумной расовой дискриминации, достигает ужасающих масштабов. Более того, не существует единого представления о расовом превосходстве. Даже если бы принцип евгенического контроля был принят страной, между различными группировками, отстаивающими разные цели развития, постоянно шла бы борьба. Одна группа выступала бы за развитие тех или иных эмоций или за создание определенной смеси крови, в то время как другая неустанно боролась бы за прямо противоположный результат. Так, нацисты в Германии хотят избавиться от всяких следов еврейской крови, в то время как другие группы считают, что высшие интеллектуальные качества у всех рас проистекают из доисторических и забытых вливаний семитской крови! При такой путанице целей какая единая политика могла бы когда-либо добиться эффективного господства? Однако это не означает, что евгеника останется совершенно без внимания. Существуют, конечно, определенные направления действий, по которым существует практически единодушие; и по этим направлениям можно ожидать значительного прогресса. Например, общепризнано, что наследственные физические заболевания и умственная неполноценность не должны передаваться - следовательно, в течение следующих полувека стерилизация определенных биологически дефектных типов, вероятно, станет повсеместной во всем западном мире, тем самым сократив распространенность идиотии, эпилепсии, гемофилии и подобных наследственных бедствий. Нацисты уже реализовали такую политику. Также могут предприниматься локальные усилия (подобно нынешнему антисемитизму нацистов) по направлению этнического состава... в случаях, когда в отдельных странах существует определенная степень единодушия. Усиление низших элементов за счет высших становится настолько очевидным и тревожным, что некоторые страны могут быть по-настоящему напуганы своим сентиментальным эгалитарным идеализмом. Необходимо разработать способ ограничения роста чуждых элементов внутри наций, а размножение здорового генофонда следует поощрять посредством плановой экономики, которая сделает возможным для людей с цивилизованным уровнем жизни воспитывать большие семьи. В нынешних условиях большие семьи могут позволить себе либо ничтожное число миллионеров, либо, на другом конце шкалы, пролетарии низкого уровня (в Америке, в основном негры и иностранцы), которым безразлично, в какой нищете они живут. При неконтролируемом капитализме для среднего гражданина с хорошим происхождением абсолютно невозможно вырастить более одного-двух детей, обеспечив им те социальные и образовательные преимущества, которыми он сам обладал и которые необходимы для поддержания великой традиции цивилизации. Результат через четыре-пять поколений очевиден - полное поглощение высококачественного генофонда плодовитыми и нищими массами. Что касается негров - я не знаю, чем это закончится. Однако я сильно сомневаюсь, что в Соединенных Штатах произойдет какая-либо общая ассимиляция. К счастью, американский народ, похоже, непоколебим в своем стремлении не допустить африканской крови в свои вены, так что ничто не может спровоцировать такую метисацию, которая произошла в Египте, а в более поздние годы в Бразилии и странах Карибского бассейна. Для арийцев не является чем-то новым жить в меньшинстве среди более многочисленного чернокожего населения - так было в Алабаме и Миссисипи на протяжении десятилетий, и северная часть Южной Африки переживает подобный опыт. Но эффект этого состояния, как правило, заключается в усилении, а не в ослаблении расовой черты. Белое меньшинство прибегает к отчаянным и изобретательным мерам для сохранения своей европеоидной целостности - прибегая к внеправовым мерам, таким как линчевание и запугивание, когда правовая система их недостаточно защищает. Конечно, прискорбно, что такое состояние угрюмого напряжения должно существовать, но все лучше, чем смешение крови, которая означала бы безнадежную деградацию великой нации. Естественно, чернокожие испытывают негодование из-за своего низкого положения, но я сомневаюсь, что они смогут предпринять что-то опасное в ответ. Как бы ни росло их число в Соединенных Штатах, оно никогда не будет достаточным, чтобы дать им военное преимущество над объединенным белым населением. И их интеллект никогда не сможет сравниться со стратегическим мастерством и опытом объединенной европеоидной нации.
Трагические перевороты, подобные гаитянскому, могли бы произойти только в изолированных и плохо защищенных колониях. Единственное, что могло бы привести к успеху восстание чернокожих, - это горячее сотрудничество значительной части самого белого населения. А в Америке нет белого элемента, кроме численно незначительной группы марксистских коммунистов, выступающих за полное расовое равенство. Второе поколение европейских иммигрантов, похоже, разделяет антинегритянское отношение, в то время как значительные слои индейского населения, такие как нация Осейджей, начинают ставить преграды на пути "черной крови", которая заметно "запятнала" так называемые "цивилизованные" племена Оклахомы - Криков, Чокто, Чикасо и других, - а также жалкие остатки коренного населения Атлантического побережья (такие как Семинолы Флориды или наша горстка Ниантиков и Наррагансеттов на юге Род-Айленда). Осейджи налагают самые суровые наказания на всех членов племени, вступающих в союзы с африканцами. Даже если бы какой-то отчаянный социальный кризис вверг Америку в коммунизм, я сомневаюсь, что пункт марксистской программы о расовом равенстве выжил бы. Кровь гуще доктрины. Русские могут спокойно принять программу равенства, потому что они уже в значительной степени смешались с монгольской кровью, а также потому, что им не приходится сталкиваться с практической проблемой взаимодействия с огромными массами существ, столь же и столь совершенно отличающихся, как негры. О полной биологической неполноценности негров не может быть и вопроса - у них есть анатомические особенности, постоянно отличающиеся от особенностей других рас, и всегда в сторону низших приматов. Более того, они никогда не создали собственной цивилизации, несмотря на обширные контакты с самыми ранними белыми цивилизациями. Сравните, как галлы переняли высшие утонченности римской культуры в тот момент, когда они были поглощены империей, с тем, как негры остались совершенно незатронутыми египетской культурой, которая постоянно соприкасалась с ними на протяжении тысячелетий. Столь же неполноценным, и, возможно, даже более того, является австралийский чернокожий типаж, который сильно отличается от настоящего негра. Эта раса имеет и другие признаки примитивности, например, массивные надбровные дуги, как у неандертальцев. Она также неспособна усваивать цивилизацию. В отношениях с этими двумя черными расами любая другая раса (будь то белая, индийская, малайская, полинезийская или монгольская) может занять только одну разумную позицию - это предотвращение смешения настолько полно и решительно, насколько это возможно, путем установления четкой границы и строгого оттеснения всех потомков от смешанных браков ниже этой границы. Я полностью согласен с самыми ярыми и громкими жителями Алабамы или Миссисипи по этому вопросу, и окажется, что большинство северян реагируют так же, когда дело доходит до практического решения, независимо от того, сколько пустых разговоров о равенстве они могут произносить в результате врачебных традиции, унаследованной с 1850-х годов. Если бы российско-ориентированная коммунистическая диктатура когда-либо попыталась навязать равенство чернокожих в США, то потомки Уэнделла Филлипса, Чарльза Самнера и Уильяма Ллойда Гаррисона, несомненно, встали бы плечом к плечу с потомками Джефферсона Дэвиса и Джона К. Калхуна, чтобы до конца бороться против ее конечных последствий. Другие расовые вопросы совершенно иные, поскольку они включают в себя значительные различия, не связанные с превосходством или неполноценностью. Только невежественный болван мог бы назвать китайца, одного из величайших художественных и философских достижений в мире, "низшим" в каком-либо смысле. И тем не менее, существуют веские причины, основанные на значительных физических, умственных и культурных различиях, по которым большое количество китайцев не должно смешиваться с европеоидной расой, или наоборот. Дело не в том, что одна раса лучше другой, а в том, что их соответствующие наследия настолько противоположны, что гармоничная адаптация невозможна. Представители одной расы могут вписаться в другую только путем полного искоренения собственных влияний прошлого, и даже тогда адаптация всегда будет оставаться нелегкой и несовершенной, если физический облик новоприбывшего постоянно напоминает о его ином происхождении. Поэтому мудро препятствовать любым смешениям резко отличающихся рас, хотя расовую черту не обязательно проводить так строго, как в случае с чернокожими, поскольку мы знаем, что одна или две капли монгольской, индейской, индусской или подобной крови биологически не повредят белой расе. Джон Рэндольф из Роанока ничуть не пострадал от того, что в его жилах текла кровь Покахонтас, точно так же, как ни один финн или венгр не чувствует себя метисом из-за отдаленного и ныне почти забытого монголоидного происхождения. В отношении высокоразвитых чужеземных рас мы можем придерживаться политики гибкого здравого смысла - по возможности избегать смешения, но не ставить непреодолимые преграды каждому индивидууму со слегка смешанным происхождением. По сути, большинство психологических расовых различий, которые так бросаются нам в глаза, носят скорее культурный, нежели биологический характер. Если бы можно было взять японского младенца, изменить его черты до англосаксонского типа с помощью пластической хирургии и поместить его в американскую семью в Бостоне для воспитания, не говоря ему, что он не американец, то, скорее всего, через 20 лет результатом был бы типичный американский юноша с очень немногими инстинктами, отличающими его от его чисто нордических сверстников по колледжу. То же самое относится и к другим превосходным чужеземным расам, включая евреев, хотя нацисты упорно действуют исходя из ложного биологического представления. Если бы они были мудры в своей кампании по избавлению от еврейского культурного влияния (и многое можно сказать в пользу такой кампании, когда господству арийской традиции угрожает опасность, как в Германии и Нью-Йорке), они бы не подчеркивали сепаратизм евреев, а стремились бы заставить их отказаться от своей отдельной культуры и раствориться в немецком народе. Германии не повредило бы, да и не изменило бы основной физический облик немцев, если принять всех евреев, которые там сейчас находятся. (Впрочем, это не сработало бы в Польше или Нью-Йорке, где евреи принадлежат к низшей расе и их так много, что они бы существенно изменили физический облик.) Что касается Японии, то это уже совсем другая проблема... не проблема неполноценности и не просто проблема отличия, а проблема отличия, помноженная на огромную военную мощь и амбиции. Ни одна другая чужая раса не обладает таким фактором агрессивной физической силы. Китайцы безнадежно раздроблены, а у других рас нет никакой сплоченной национальной структуры, но японцы составляют одну из величайших и наиболее влиятельных наций современного мира. Действительно, Япония, вероятно, представляла бы собой крупную международную проблему даже без расового аспекта. Как нация, помимо всех этнических аспектов, Япония является первоклассной державой, чьи стремления к расширению до сих пор были ограничены. Чтобы поддерживать свою экономическую жизнь, ей необходимо расширяться и доминировать над землями с необходимым сырьем, а также участвовать во внешней торговле так же свободно, как и другие великие державы. Появившись на международной арене поздно, она обнаруживает, что колониальные владения и торговые пути уже заняты - так что же ей делать? Здесь мы имеем дело с логичными амбициями, которым противостоят столь же логичные амбиции западных держав. Это вовсе не вопрос расы. И я опасаюсь, что рано или поздно решение придется искать военным путем... если только западные страны не предоставят Японии полную свободу действий на Дальнем Востоке. Они не хотят этого делать по двум причинам: беспокойство за собственные дальневосточные интересы и страх перед возвышением Японии как верховной нации мира. Из этих двух причин первую я считаю недействительной (поскольку коммерческие щупальца не стоят защиты слишком высокой ценой), но вторую считаю обоснованной. Поэтому я бы выступал за то, чтобы действовать только по второй причине - дать Японии все, что она хочет на азиатском материке, но блокировать все ее попытки захватить тихоокеанский путь. Это отложило бы окончательную развязку на поколения - возможно, на столетия - ибо если бы Япония могла эксплуатировать Китай, она бы долго не думала об Австралии, Новой Зеландии и Калифорнии. Но целостность Австралии, Новой Зеландии и Калифорнии как частей англосаксонского мира всегда будет поддерживаться - пока у западной цивилизации есть силы для этого. В конце концов - когда мы ослабнем, придем в упадок и станем потворствовать своим желаниям - Япония, вероятно, будет доминировать в мире; но я надеюсь, что этот период наступит через тысячи лет. Она, вероятно, снова будет воевать с Россией в ближайшие несколько лет - но если западный мир будет мудр, он не ввяжется в этот беспорядок.
Со всеми наилучшими пожеланиями- от всего сердца, Г.Ф.Лавкрафт
742 Дуэйну В. Римел
Колледж-стрит, 66, Провиденс, Род-Айленд
Декабрь 22, 1934
Дорогой Rhi-Mhel:-
Я еще не рассказывал о "Старике" и своих снах о нем! Что ж, он был отличным парнем. Он жил на рынке у подножия улицы Томас - той самой холмистой улицы, упомянутой в Cthulhu как место обитания молодого художника. В последние годы его обычно можно было найти спящим на подоконнике низкого окна, почти касающегося земли. Иногда он поднимался по холму до Художественного клуба, усаживаясь у входа в один из тех старомодных арочных дворов (которые раньше были повсюду), которыми так славится Провиденс. Ночью, когда электрические фонари освещали улицу, пространство под аркой оставалось абсолютно черным, напоминая пасть бездонной пропасти или врата в какое-то безымянное измерение. И там, словно страж непостижимых тайн, притаился бы сфинксоподобный, угольно-черный, с желтыми глазами и невероятно древний "Старик". Впервые я увидел его молодым котом в 1906 году, когда моя старшая тетя жила неподалеку на улице Бенефит, а улица Томас лежала на моем пути вниз по городу от ее дома. Я гладил его и восхищался, какой он славный парень. Мне тогда было шестнадцать. Годы шли, и я продолжал видеть его время от времени. Он становился зрелым, потом пожилым, и, наконец, загадочно древним. Спустя примерно десять лет, когда я вырос и у меня самого появилась пара седых волос, я начал называть его "Стариком". Он хорошо меня знал, всегда мурлыкал и терся о мои лодыжки, приветствуя меня дружелюбным, словно ведущим беседу, "и-ииу", которое со временем стало хриплым от старости. Я стал считать его незаменимым знакомым и часто специально отклонялся от своего обычного пути, чтобы пройти мимо его привычного местообитания, в надежде увидеть его. Добрый Старик! В мечтах я представлял его жрецом тайн, скрытых за черной аркой, и гадал, пригласит ли он меня когда-нибудь туда в полночь... и еще гадал, смогу ли я вернуться на землю живым, приняв такое приглашение.
Что ж, пролетело еще несколько лет. Мой бруклинский период начался и закончился; а в 1926 году, тридцатишестилетний, уже немолодой, с заметным количеством седины в волосах, я поселился на Барнс-стрит. Оттуда мой обычный маршрут в центр города вел прямо вниз по холму Томас-стрит. И там, у древней арки, Старик все еще пребывал! Он уже не был очень активен и проводил большую часть времени во сне, но он по-прежнему узнавал своего ровесника и никогда не забывал издать свой хриплый, дружелюбный "и-ииу", когда ему случалось быть бодрствующим. Примерно в 1927 году он пережил своего рода вторую молодость и стал чаще бодрствовать. Раньше он держался довольно близко к рынку, но теперь я встречал его все дальше и дальше вверх по холму, и очень часто у старой арки. Старина! В 1928 году он казался немного слабым, но его мурлыкающая дружелюбность ничуть не убавилась. Незадолго до моего тридцать восьмого дня рождения я увидел его - того, кого знал с шестнадцати лет! Затем, в августе, я начал скучать по нему. Всегда, сворачивая за угол на холм, я смотрел вперед, надеясь разглядеть знакомый черный комок у арки или на рынке. Теперь я не мог увидеть этот изящный, старый, пушистый комок. Я боялся худшего, но едва осмеливался спросить на рынке. Наконец, в сентябре, я спросил и узнал, что мои опасения были более чем оправданы. Спустя более двух десятилетий Старина наконец прошел сквозь арку и растворился в той вечной ночи, частью которой он был - той вечной ночи, что послала его на землю так давно крошечным черным атомом игривого котенка! Конечно, я чувствовал себя достаточно опустошенным без моего старого друга - без черного комка, которого можно было бы искать на древнем холме! Я и раньше мечтал о нем и о тайнах арки, но теперь я начал делать это с удвоенной яркостью. Он приветствовал бы меня во сне на призрачном холме Томас-стрит и смотрел бы своими старыми желтыми глазами, в которых таились секреты древнее Египта или Атлантиды. И он бы мяукал, приглашая меня следовать за ним сквозь арку - за которой, как говорил Дансени, лежала "непроглядная тьма бездны". До сих пор ни в одном сне я не следовал за ним по-настоящему, но часто размышлял, что произойдет, если я когда-нибудь это сделаю, и смогу ли я в таком случае снова пробудиться в этом трехмерном мире? Когда я рассказал о своих снах Дуайеру, он захотел написать рассказ о Старике, но пока не сделал этого. Если он не напишет, возможно, я сам когда-нибудь это сделаю. Добрый Старик! Но я уверен, что ни в какой мир он бы меня не привел, который был бы миром ужаса. Он слишком старый и верный друг для этого! Когда прошлым летом появился Маленький Сэм Перкинс, я решил, что он должен быть пра-пра-пра-пра-пра-внуком Старика - возможно, посланником, отправленным из Бездны моим старым другом. Как только его большие фиолетовые глаза начали желтеть, я иногда обращался к нему как к Старику и мне казалось, что я чувствую искру узнавания! Возможно, он сам был моим другом в новом теле! Но, увы, он не задержался надолго. Он тоже вернулся в ту вечную Ночь, неотъемлемыми частями которой являются он и все ему подобные!
Искренне Ваш -
E"ch-Pi-El
743 Мисс Элизабет Толридж
Колледж-стрит, 66, Провиденс, Род-Айленд,
Декабрь 29, 1934.
Дорогая мисс Толридж:-
Радостно, что маленький Бобби Барлоу заглядывал в гости. В записке он упомянул, как ему понравились наши беседы. Его работы в области фотографии, безусловно, выдающиеся. Показывал ли он вам свои репродукции жутковатых рисунков Говарда Уондри? Действительно, он поразительно талантлив во всем: в рисовании, живописи, лепке из глины, письме и общем мастерстве. Его переплетные работы, для которых он иногда использует шкуры подстреленных им змей, сами по себе являются шедеврами.
Да, компания, безусловно, по своей природе склонна к переездам. Дональд Уондри ездил в Калифорнию к Кларку Эштону Смиту, а теперь снова в Нью-Йорке - как надолго, я пока не уверен. Прайс все еще в Окленде и сейчас подумывает о покупке участка в Сан-Карлосе (к югу от Сан-Франциско, в округе Сан-Матео, к востоку от залива) и постройке там очень дешевого дома. Если вы все еще получаете "Fantasy Fan", вы, несомненно, заметили интервью с Прайсом. (Если нет, я могу прислать вам свежие выпуски - один из них посвящен мне.)
В начале этого месяце я посетил необычное количество лекций, организованных в тесном кругу в рамках местного празднования "Недели искусств". Одна из них представляла собой демонстрацию живописи двух ведущих художников города - пейзажиста и портретиста, которые написали по картине на глазах у публики. Было действительно увлекательно наблюдать. Другой особенностью стала выставка лучших из 717 японских гравюр, недавно приобретенных местным музеем. Как вы знаете, это для меня настоящее увлечение, и я получил огромное удовольствие от выставки. Это приобретение ставит Провиденс более или менее вровень с Бостоном, чей Музей изящных искусств специализируется на японском искусстве. Еще одной особенностью "Недели искусства" стала выставка новой эстетической формы - сочетания меняющихся проецируемых цветов с музыкой. Это, должно быть, было очень интересно, но мне пришлось отказаться - погода была слишком холодной, чтобы я мог выйти из дома.
У меня с тетей было необыкновенно приятное Рождество, и я надеюсь, что у вас тоже. Мы наряжали елку впервые за более чем четверть века. Все наши старинные елочные украшения давно разошлись, но я купил новый и недорогой набор в Woolworth"s и Kresge"s - звезду и гирлянду из мишуры, шары, набор огоньков, подставку и множество клочков мишуры, чтобы развесить на ветках, как испанский мох южных штатов. Результат получился по-настоящему восхитительным и впечатляющим, и я провел немало времени, любуясь и наслаждаясь. У нас было много, хоть и недорогих, подарков - лучший от тети был рисунок старейшего дома в Провиденсе (дом Стивена Хопкинса, 1742 года, всего в полутора кварталах от нас), выполненный местным художником и просто обрамленный. День начался как нельзя более удачно: мы слушали трансляцию из Британской империи, которую, надеюсь, вы не пропустили. Эфирные беседы между Лондоном и самыми отдаленными уголками наших доминионов - Австралией, Тасманией, Канадой, Индией, Южной Африкой и так далее - с другими мудрецами из Шотландии, Ирландии, Ливерпуля и деревушки в Котсуолдс... и, наконец, обращение короля. Не знаю, когда ещё я получал такой сильный стимул для воображения. После окончания трансляции я перевернул лицом вниз долларовые купюры, которые были привязаны к одному из моих подарков - я не мог видеть лицо того, кто сыграл роль в жестоком отделении этих колоний от Империи, которой они по праву обязаны происхождением! Позже днем был праздничный ужин с индейкой в пансионе за задним садом (дом покойного Сэма Перкинса), общее вручение подарков и череда бесед и размышлений при свете от свечей, что украшали елку. В пансионе миссис Спотти, матери маленького Сэма Перкинса, на Рождество подарили мышку с кошачьей мятой, и она, кажется, осталась очень довольна этим традиционным лакомством для кошек. Мне не удалось найти ни одного члена братства Каппа Альфа Тау - погода была неблагоприятной для встреч на заборе и в клубе, - но я уверен, что все они вдоволь насладились рождественским весельем.
Что ж, если ничего не случится, сезон нью-йоркских конвенций начнется в понедельник утром, в последний день 1934 года. Барлоу прибыл в мегаполис на Рождество и остановился в довольно роскошном отеле на 102-й улице, который нашел для него Лонг. Его вкусы в выборе жилья настолько изысканны и сибаритские, что он не может путешествовать по стране так же дешево, как я! Они с Лонгом нашли друг в друге огромное родство душ, как я и предсказывал. В четверг появился Уондри, а завтра вечером я сам отправлюсь на дилижансе в Манхэттен, чтобы прибыть в штаб-квартиру Лонга как раз к завтраку. Это, безусловно, должно быть довольно крупное собрание, ведь и другие местные члены нашей компании тоже будут здесь. Я не знаю, как долго пробуду, вероятно, неделю или больше. Погода будет доставлять хлопоты, но в Нью-Йорке метрополитен - удобный способ передвижения без особых неудобств. Барлоу не видел Нью-Йорк с самого детства, так что все музеи, книжные магазины и прочее будут для него в новинку. Несомненно, Лонг будет показывать ему все на этой неделе, а то, что он не успеет, я покажу на следующей.
Ваш самый обязанный, самый покорный слуга - Г.Ф.Лавкрафт
744 Эмилю Петайя
Колледж-стрит, 66
Декабрь 29, 1934
Уважаемый мистер Петайя:-
Что касается описания обстановки мест действия для рассказов, я стараюсь быть максимально реалистичным. Разрушающиеся старые города с извилистыми переулками и домами возрастом от 100 до 250 лет и более - это реальность побережья Новой Англии. В Провиденсе есть немало домов, построенных примерно в 1750 году, а тот, в котором я живу, был возведен 130 лет назад. Самый старый дом в Бостоне датируется 1676 годом, в Хейверхилле есть дом, построенный в 1640 году, и так далее. Мой сказочный "Кингспорт" - это своего рода идеализированная версия Марблхеда, Массачусетс, тогда как мой "Аркхэм" более или менее происходит из Салема, хотя в Салеме нет колледжа. "Иннсмут" - это значительно искаженная версия Ньюберипорта, Массачусетс. Надеюсь, Вы когда-нибудь сможете увидеть некоторые из этих старых городов - это мое главное увлечение.
Всего наилучшего
Искренне Ваш
ГФЛ
745 Хоффману Прайсу
Старый 66
Декабрь 30, 1934
Дорогой Малик:-
Эта новая вещь - вторая версия* - меня не удовлетворяет, и я не знаю, закончить ли ее в таком виде или снова уничтожить и начать заново. Из-за других обязанностей на данный момент невозможно написать что-либо оригинальное. Незавершенное произведение готово примерно на 3/4. Вероятно, это будет моя последняя попытка в духе последних лет.
Во имя Аллаха, - Абдул Альхазред
* "За гранью времен"
746 Хоффману Прайсу
Сад Хасана
Январь 13, 1935
Дорогой Малик:-
Еще одна вещь с восточным колоритом, которая может вас заинтересовать, - это выставка камбоджийской каменной скульптуры, яванских работ и марионеток в Фаунс-хаусе, на территории Брауновского университета, в квартале отсюда. Прихватите каталог, который вам не обязательно возвращать. Это, конечно, не относится к вашей исламской тематике, но, по крайней мере, имеет отношение к общему региону, представленному Павангом Али. Мне не нравится индокитайское, малайское или индуистское искусство, но вся эпопея кхмеров с их задумчивым, покинутым городом Ангкор всегда меня завораживала. Любопытно отметить удлиненные мочки ушей камбоджийских статуй - это общая черта с загадочными колоссами острова Пасхи. Мне кажется, что волна индокитайской культуры распространилась через весь Тихий океан, достигнув Центральной Америки и придав много характерных черт искусству майя и ацтеков. Это объяснило бы загадочные сходства с древними формами, отмеченные в некоторых американских древностях. Идея "Атлантиды" на самом деле довольно абсурдна, поскольку все свидетельства говорят против наличия такого моста в Европу на всем протяжении существования человечества. Любые европейско-азиатско-африканские культурные влияния, достигшие Америки, несомненно, пришли через Тихий океан, в котором большие участки суши могли как исчезнуть, так и остаться в течение человеческого периода. Интересная особенность этих камбоджийских статуй - архаичный способ изображения волос: густо усеянными выпуклыми точками. Это характерно для архаичного греческого искусства, но исчезло в Греции к 500 году до нашей эры. В Азии же, напротив, этот прием сохранялся на протяжении веков.
Благословения- Абдул Альхазред
747 Элизабет Толридж
Колледж-стрит, 66, Провиденс, Род-Айленд,
Январь 22, 1935
Дорогая мисс Толридж:-
Удивительно, что Вы больше не получаете FF. Если Вы заплатили доллар в самом начале, то, согласно специальному предложению редактора Хорнига от сентября 33 года, вам должны были приходить журналы в течение 18 месяцев. Я бы посоветовал Вам написать ему по этому поводу, или я сам это сделаю. Тем временем я прилагаю выпуск, посвященный мне, а также декабрьский выпуск с перепечаткой моей главы о По. Их возвращать не нужно, так как у меня есть дубликаты. Я также прилагаю каталог довольно интересной выставки в колледже, которую мы с тетей только что посетили. Японские куклы выглядят максимально гротескно, очень похоже на некоторые рисунки маленького Барлоу. Еще одна интересная текущая выставка в художественном музее посвящена французским обоям XVIII века, многие из которых украшали георгианские дома колониальной Америки. В прошлое воскресенье на эту тему был интересный доклад.
Я только что позволил себе давно назревшую роскошь - купил два комплекта ящиков из темного ореха для хранения документов. Мои файлы уже почти вышли из-под контроля. Ожидаю доставку сегодня, но еще не решил, как их расставлю. Возможно, поставлю один на другой и так получу один высокий шкаф. Всего десять ящиков помогут навести порядок в моем нынешнем хаосе. Ящики купил на распродаже после пожара - по 14,44 доллара каждый. Лонг недавно приобрел нечто похожее.
С наилучшими пожеланиями-
Ваш самый покорный слуга
Г.Ф.Лавкрафт
748 Роберту Блоху
Адская ночь шабаша
Январь 25, 1935
Да здравствует Людвиг Принн!
Если бессмертное произведение Принна написано на латыни, то и название следует привести на этом языке. Именно поэтому я дважды (в Вашей рукописи) изменил его на DE VERMIS MYSTERIIS (О тайнах червя). Кроме того, поскольку знание элементарной латыни весьма распространено, я постарался сделать понятным утверждение о Ваших познаниях в этом языке. Более того, я добавил лишь дразнящий фрагмент этого адского заклинания: Tibi, Magnum Innominandum, signa stellarum nigrarum et bufoniformis Sadoquae sigillum... (Тебе, Великий Неназываемый, знаки черных звезд и жабообразного Тсатхоггуа печать...).
Лувех-Кераф*
* вымышленный персонаж, впервые упоминается в рассказе Роберта Блоха "Самоубийство в кабинете", жрец богини Баст времён 13-й династии Египта. Его поклонение кошачьей богине - ирония, отсылающая к любви Лавкрафта к кошкам.
749 Миссис Натали Х. Вули
Колледж-стрит, 66, Провиденс, Род-Айленд,
Январь 26, 1935
Дорогая миссис Вули:-
Что касается писательства - спешить с ним никогда не нужно. Практика и эксперименты так же полезны, как и написание законченных историй - все эти процессы способствуют развитию, которого ищешь. .......... Поздравляю с продажами - но я не думаю, что Вам стоит жалеть о том, что не оформили свой первый чек. Мне никогда не приходило в голову подобное, когда я получил первое литературное вознаграждение - в августе 1906 года, почти 30 лет назад. Дело в том, что меня никогда не интересовала коммерческая сторона письма - и я даже враждебно к ней отношусь. Она губит искреннее художественное выражение и прервала литературное развитие более чем одного писателя с блестящими задатками. ....... Я категорически отказываюсь идти на компромиссы - редакторы могут либо взять то, что я хочу написать, именно так, как я это пишу, либо идти к черту. Безусловно, я не могу сделать оригинальное сочинительство прибыльным - но если я не смогу держаться на плаву другими способами, я с радостью буду голодать. Итак, в целом, вопрос литературного вознаграждения - это не то, о чем я склонен говорить с энтузиазмом.
********
Да, конечно - вуду, черная магия, история культа ведьм и всё в таком духе, безусловно, представляет для меня огромный интерес. Я постоянно беру классические труды по этой теме из обширной библиотеки щедрого Г. К. Кенига. Африканские колдуны (и их западноиндийские потомки), следуя племенным обычаям неисчислимой древности и воздействуя на умы невежественных приверженцев, обученных с младенчества верить в самые дикие формы магии, действительно добиваются поразительных эффектов. Они - искусные бессознательные психологи и гипнотизеры; и когда мы понимаем, насколько глубоко человеческий разум может быть подвержен внушению, нам не стоит удивляться ошеломляющим и поразительным результатам, которых им удается достичь. Конечно, рассказы об их деяниях преувеличиваются с каждым повторением и благодаря сенсационной газетной шумихе. Какими бы странными ни были вещи, которые они действительно совершают, они никогда не достигают и половины того, в чем их принято считать виновными! Кстати, если вы когда-нибудь столкнетесь с трудностями в поиске книг в К. К., оба Кениг, и я будем рады одолжить вам всё, что у нас есть. Так много многообещающих и глубоко заинтересованных поклонников странного живут в местах, где трудно достать необычные книги - таких местах, как Миллтаун, Монтана, Асотин, Вашингтон, Оберн, Калифорния, Вест Шокан, Нью-Йорк, и так далее, и так далее, - что мы чувствуем, что должны дать им возможность ознакомиться с любыми томами такого рода, которыми мы случайно владеем. Отсюда и довольно активная программа обмена книгами среди "банды". И не только жители маленьких городков нуждаются в в этом - ведь даже самые крупные городские библиотеки иногда лишены важнейших изданий странной литературы. Таким образом, Кениг и я одалживаем друг другу не меньше, чем третьим, четвертым и последующим сторонам... прямо сейчас у меня его экземпляр знаменитого старого "Молленс Малефикарум".
Я остаюсь
С самыми искренними пожеланиями, Г.Ф.Лавкрафт
750 Дуэйну В. Римел
Колледж-стрит, 66, Провиденс, Род-Айленд
Январь 28, 1935
Дорогой Rhi"-Mhel:-
Мой визит к Лонгам, как Вы, несомненно, узнали из открытки, отправленной две недели назад Эф-Ли, оказался очень приятным событием. Все это приобрело атмосферу настоящего съезда благодаря присутствию Барлоу и прибытию братьев Уондри - Говард неожиданно приехал из Сент-Пола, а Дональд приземлился из Сан-Франциско. Братья сняли очень привлекательную четырехкомнатную квартиру в Гринвич-Виллидж, по адресу Вест 10-я улица, 155, над довольно известным "богемным" рестораном под названием "Джулиус". Здание старое, ему около века, но его переделали под квартиры со всеми удобствами.
Итак, Барлоу прибыл в столицу рождественским утром, и Белнап взял его под свою опеку и нашел ему отель в шести кварталах к северу от дома Лонгов. Молодому Бобби довольно трудно угодить, поскольку он требует особенно хороших районов и не рассматривает ничего без собственной ванной комнаты. Я не так требователен, поэтому Лонги всегда снимают мне комнату в одной из квартир над их собственной. В этих комнатах есть водопровод, но, в отличие от Барлоу, я готов обойтись без собственной ванной для утреннего купания! Это был первый визит Бобби в Нью-Йорк с младенчества, поэтому Белнап был занят, показывая ему различные музеи, галереи, художественные магазины и книжные лавки. Больше всего его поразил огромный Метрополитен-музей с его бесценными картинами, египетскими и классическими коллекциями, и всем остальным что есть на свете. Все мы согласны, что если бы внезапный апокалипсис поглотил остров Манхэттен, и если бы боги позволили спасти только один объект или учреждение, то это был бы Метрополитен-музей. Я добрался до Белнапа утром 31 декабря, и с тех пор события развивались стремительно. 2 января банда устроила грандиозную встречу у Лонгов, где присутствовало пятнадцать человек - Мортон, Лавмэн, Барлоу, Лидс, Кирк, Кляйнер, Кениг, оба Уондри, Талман и другие. Это было самое приятное событие, на котором я был за многие годы - даже несмотря на то, что Талман украдкой фотографировал гостей новой немецкой камерой, работающей при обычном электрическом свете... запечатлев меня в особенно неловкой позе, с ртом, который выглядел так, будто я собирался насвистеть мелодию или сплюнуть! Через два вечера меньшая компания собралась в бруклинской квартире Лавмэна, где хозяин показал нам свою великолепную коллекцию из почти четырехсот рисунков Кларка Эштона Смита... в основном цветных и всех чрезвычайно впечатляющих. Это, несомненно, лучшая коллекция работ Кларк-Эштона за пределами Оберна, и Лавмэн только недавно привез ее в Нью-Йорк из своего старого дома в Кливленде. Я видел ее в 1922 году в Кливленде, но для Белнапа, Ар-Эч-Бея и двух Уондри она была совершенно новой. В другой раз Кениг провел Барлоу, Белнапа и меня по Лабораториям электрических испытаний, где он занимает важную руководящую и инженерную должность. Это увлекательное место, где собраны всевозможные причудливые устройства (напоминающие космические ракеты, батисферы, атомные проекторы и всевозможные научные резервные системы) для оценки безопасности и долговечности различных бытовых электроприборов - ламп, шнуров, вилок, холодильников, утюгов, обогревателей и т. д. В качестве кульминации выставки Кениг продемонстрировал нам искусственную молнию, возникающую при прохождении через воздух между двумя металлическими столбами электрического тока чрезвычайно высокого напряжения. Значительная часть нашего времени была посвящена книжным магазинам, художественным лавкам и отделу искусств публичной библиотеки. Во время визита Ар-Эч-Бей купил медную пластину и гравировальный стилус и начал экспериментировать с граверным искусством. На книжных развалах мы обнаружили несколько привлекательных выгодных покупок. Барлоу - удачливый маленький негодник - наткнулся на прекрасный старый экземпляр "Вагнера-оборотня" Джорджа У. Х. Рейнольдса всего за пятнадцать центов! Моей главной покупкой стало хорошее современное издание "Монаха" Льюиса за доллар. Теперь у меня есть все три самых известных готических романа - "Удольфо" миссис Рэдклифф (1785), "Монах" (1795) и "Мельмот" Мэтьюрина (1820)... все в современных изданиях. Другие встречи нашей компании проходили в квартире братьев Уондри. Мы так и не смогли заглянуть к старому де Кастро, хотя по крайней мере дважды собирались к нему. Времени было так мало - и столько всего нужно было сделать! Расставание началось 7 января, когда Барлоу отправился в Вашингтон в одиннадцать тридцать утра. Он не переносит ночных поездок так, как я, поэтому ему пришлось пожертвовать днем в Нью-Йорке. Я остался до полуночи, когда Уондри проводили меня до дилижанса до Провиденса.
Искренне Ваш - E"ch-Pi-El
751 Ульяму Фредерику Энгеру
Колледж-стрит, 66, Провиденс, Род-Айленд
Январь 28, 1935
Дорогой Энгер:-
Что касается одобрений и отказов Райта, я давно перестал искать в них какую-либо центральную логическую нить. Они явно продиктованы капризом, чистым и простым. Один из его излюбленных приемов - отклонить рассказ, а затем вспомнить его для принятия в печать. Что касается творчества К. Л. Мур, я не согласен с вашей низкой оценкой. Эти рассказы обладают своеобразным качеством космической странности, трудноопределимым, но легко узнаваемым, что делает их поистине уникальными. "Тень Черного Бога" не дотягивает до стандарта, но полный эффект отличительного качества вы можете ощутить в "Шамблеу" и "Черной Жажде". В этих рассказах присутствует неопределимая атмосфера смутной чужеродности и космического ужаса, которая отличает странные произведения лучшего сорта. Как заметно они контрастируют со средним продуктом бульварной литературы, чье причудливое содержание полностью нейтрализуется бодрой, почти веселой манерой повествования! Сохранят ли рассказы Мур свое первозданное качество или ухудшатся по мере того, как их автор освоит методы, формулы и стиль дешевой журнальной беллетристики, еще предстоит увидеть. А. Мерритт поддался бульварной формуле, поэтому так и не реализовал свой лучший потенциал. Мисс Мур может поступить так же. Но в настоящее время она, безусловно, принадлежит к высшему эшелону авторов W.T., наряду со Смитом, Говардом и другими.
Я никогда не мог понять психологию выпивки - почему люди считают желательным проводить большую часть времени в плену яда, который отбрасывает их на миллионы лет назад по эволюционной шкале! Мне 44 года, и я никогда не прикасался к алкоголю. Так или иначе, мое воображение, кажется, функционирует в своем скромном русле без внешней помощи!
Благословения и мира - Абдул Альхазред
752 Роберту Х. Барлоу
Кадат в Холодной пустыне - Прозрение Нуга.
(Вторая неделя февраля 1935 г.)
Непобедимый Ар-Эч-Бей:-
Теперь о художественной ценности определенных вещей, которыми некоторые люди не могут "наслаждаться" - что иллюстрируется моим отношением к Драйзеру - я скорее думаю, что очевидная дилемма проистекает из слишком субъективного отношения, усугубленного, возможно, путаницей простых названий с (в отличие от) лежащими в их основе реалиями. В конце концов, что такое "наслаждение"? Каким образом чувство признания власти, присущее определенным формам эстетического восприятия, следует отличать от общего "наслаждения", которое при иных условиях также проявляется в ощущении чисто поверхностных удовольствий? Во всех этих случаях присутствует ощущение возвышения, расширения эго, которое в строгом смысле следует рассматривать как наслаждение. Тип постижения истины, присущий подлинному произведению искусства, бесконечно отличается от того, что мы получаем при чтении проверенной газеты. Газета представляет лишь конкретные факты; которые, даже если они верны, не отбираются с целью иллюстрации универсальных истин человеческой природы или воздействия на глубинные эмоции читателя. Они передаются посредством прямого и непропорционального изложения, с неразделенными базовыми и второстепенными сведениями. Мы получаем не больше и не меньше, чем получили бы при непосредственном наблюдении. Драма и эмоции могут впечатлить нас, но лишь в той степени, в какой они проявились бы в реальной жизни. С другой стороны, искусство избирательно. Великий реалистический роман, не представляя события иначе, чем они были бы в реальной жизни, выбирает, какие аспекты этих обыденных событий подчеркнуть, и тем самым выводит на первый план те элементы универсального опыта и эмоций, которые могут в них содержаться. В этом и заключается главное отличие между жизнью, воспринятой напрямую (визуально или через прозаическое изложение), и жизнью, увиденной через призму подлинного реалистического искусства. Искусство накладывает диафрагму, узор или цветовой фильтр, который позволяет нам выделить действительно трогательные, значимые и универсальные элементы в любом данном фрагменте жизни. Однако, если это хорошее искусство, оно не исказит и не фальсифицирует рассматриваемый участок. Вы легко можете увидеть разницу между выделением определенных элементов из неискаженного фрагмента жизни и фактическим искажением этого фрагмента. Последнее - это то, что обычно делает романтическая беллетристика, и именно поэтому я не считаю романтику искусством в истинном смысле этого слова.
Возвращаясь к вопросу об удовольствии, мы, по сути, спорили из-за пустяков. Ведь, как я уже говорил, постижение универсальной истины посредством искусства - это нечто отличное от простого восприятия разрозненных фактов через окно или из газет. Оно вызывает определенные чувства подъема, которые невозможно отличить от наслаждения в его высшем проявлении. Именно в этом и заключается эстетическое восприятие. И если кто-то не способен испытывать эти чувства, то вина лежит на нем, а не на самом произведении искусства... при условии, конечно, что это искусство подлинное, что подтверждено мнением значительного числа чутких и квалифицированных ценителей.
Дело в том, что почти все мы развиты неравномерно, причем эмоционально даже больше, чем интеллектуально. Лишь немногие люди одинаково восприимчивы ко всем видам искусства, поэтому то, что одному в радость, другому может быть в тягость. Если бы мы отказывались признавать что-либо искусством, если оно не нравилось бы всем без исключения, мы бы вообще не смогли выделить такое понятие, как искусство. Следовательно, руководствуясь здравым смыслом, мы должны признавать искусством все, что приносит ощущение (наслаждение) универсальной истины или гармонии хотя бы некоторому числу образованных и высокоразвитых людей. Например, из трех разных вещей (скажем, Бодлер, хорошие переплёты и Вордсворт) Вы и дюжина других могут полюбить одну или две, а другие - не полюбить (или быть к ним равнодушными). Белнап и дюжина других могут полюбить одну или две - возможно, те, которые вам не нравятся, - и ненавидеть ту, которая вам нравится больше всего. А Джим Мортон и дюжина других могут предпочитать превыше всего то, что и вы, и Белнап ненавидите. В такой ситуации не может быть, чтобы целые группы судей были совершенно неправы, а другие - совершенно правы. Слишком много различий. Очевидно, что во всех рассматриваемых видах вещей должно быть что-то действительно ценное. Но является ли это признанием того, что все эстетические ценности субъективны, и что угодно может быть хорошим или бесполезным в зависимости от эмоций наблюдателя? Нисколько! Чтобы продолжить наш тест, возьмем четвертый вид вещи... нечто отличное от любых из трех других, и чрезвычайно приятное миллионам людей... скажем, "стихотворение" Эдгара А. Геста. Предложите его тем же судьям - Вам, Белнапу и Мортону, и другим, подобным каждому из вас, - и посмотрите, каким будет вердикт. Снова разногласия? Ничего подобного! Здесь у нас нечто совершенно иное. Вы, Сонни, Джим и все остальные голосуете вместе как один человек против рассматриваемого материала. Несмотря на ваши разногласия по поводу определенных вещей, здесь есть то, в чем вы все единодушны. Так или иначе - будь то через ваш интеллект или эмоции - вы все, как образованные, должным образом обученные люди, признаете, что определенному классу вещей не хватает какого-то элемента, по поводу наличия или отсутствия которого вы расходитесь во мнениях, когда речь заходит о других классах вещей. Возможно, вы считаете, что переплеты Бодлера и Мерримонта приносят удовольствие, а Вордсворт - нет, но вы уверены, что Гест - точно нет. Белнап может полагать, что Бодлер и Вордсворт обладают этим качеством, а переплеты - нет, но он уверен, что Гест - нет. Мортон может думать, что переплеты и Вордсворт обладают этим качеством, а Бодлер - нет, но он уверен, что Гест - нет. Какой вывод должен сделать беспристрастный наблюдатель из всего этого? Естественно, он должен осознать, что Бодлер, изящные переплеты и Вордсворт, несмотря на индивидуальные различия, представляют собой нечто, чего, с другой стороны, Эдди Гест не имеет. Образованные люди могут любить Бодлера, изящные переплеты и Вордсворта, независимо от того, любят ли все такие люди все это (а многие любят все три), но ни один такой человек не может полюбить Эдди Геста. Вот основа для подлинного и абсолютного различия. Мы можем сказать, что Бодлер, изящные переплеты и Вордсворт представляют собой настоящее искусство, независимо от того, откликается ли на них отдельный человек или на все, тогда как Гест - нет. Существует общее качество у одних вещей - даже если они по-разному воздействуют на разных людей - которого лишены другие вещи.
Культурные люди ощущают универсальную истину, ритм, структуру и удовольствие в его чистейшем виде - независимо от того, нравятся ли все конкретные проявления этого всем высокоразвитым и образованным людям. Конечно, если бы все были теоретически совершенны в умственном и эмоциональном балансе и чувствительности, мы бы все откликались на каждую форму искусства, как только образование открыло бы наши каналы восприятия и узнавания. Но человечество просто не устроено так. Мы в основном несовершенные случайные продукты различных эволюционных условий, поэтому каждый из нас должен довольствоваться лишь частью эстетической отзывчивости, которой обладал бы идеально совершенный человек. Некоторые, конечно, более удачливы и обладают более широким диапазоном, чем другие... но никто не реагирует на 100% на все существующие эстетические стимулы.
Но как насчёт человека, который говорит, что он признает вид искусства, который на самом деле не доставляет ему удовольствия или не вызывает других эмоций - например, я, по отношению к Драйзеру? Является ли такой человек лицемером или болтуном, несущим чушь? Я так не думаю. Когда он говорит, что какое-то проявление искусства ему не нравится, он признает, что оно может нравиться и нравится другим. Как я уже намекал, человеческий интеллект гораздо более однороден (по сути, хотя, возможно, и не по степени), чем человеческие эмоции; поэтому любой человек обычной проницательности может научиться различать качества, которые отделяют настоящее искусство (то есть материал, который может доставить истинное эстетическое удовольствие некоторым людям) от не-искусства (то есть материал, который не может доставить истинное эстетическое удовольствие никому). Конечно, такое различение может быть чисто интеллектуальным - выдающийся человек может не испытывать эмоционального отклика на многое из того, что его холодное восприятие и разум относят к истинно художественному (то есть способному вызвать искренний эмоциональный отклик у кого-либо). Но это не делает материал, не вызывающий чувств, менее художественным. В таком случае критик просто признает, что у него есть эмоциональное "слепое пятно" - как у всех нас в той или иной степени. Его эмоции не могут "зацепить" этот материал, но его мозг способен распознать в нем нечто, что может и действительно вызывает у других людей сильные чувства. Что здесь не так с такой классификацией? Человек знает, что делает. Поставьте перед ним кусок мусора, и он отвергнет его как нехудожественный. Возможно, это не повлияет на его эмоции иначе, чем то действительно художественное произведение, которое оставило его равнодушным, но его интеллект распознает разницу - он знает, что эта вещь никак не сможет вызвать искренний эмоциональный отклик у любого образованного человека. Возьмем конкретный пример. Драйзер меня оставляет довольно равнодушным... хотя признание его силы дает мне определенное ощущение всеобщего течения, которое приближается к границам приятного восприятия. Но я знаю, что действительно чуткие и образованные люди, такие как Менкен, Брест Ортон и тысячи других, глубоко и с удовольствием тронуты им. И у меня достаточно проницательности и способности к сравнению, чтобы обнаружить в нем определенные четкие и узнаваемые элементы всеобщей правды и гармонии, которые соответствуют определенным элементам в других вещах, которые вызывают мои собственные приятные эмоции, но которых полностью нет в других классах вещей - тех классах, которые не радуют и не трогают высокоразвитых людей. Я знаю - как рациональный наблюдатель и аналитик - что у Драйзера есть нечто, что (в другой форме) есть у По, Китса, Вагнера, Гарри Кларка и Хоббемы, но чего нет у Эдди Геста, Никцина Дайлхиса и Сибери Квинна. Что, если он не трогает меня так, как По? По не трогает Ортона так, как Драйзер. Кто ожидает, что каждый человек будет восприимчив к каждому эстетическому стимулу? Я признаю Драйзера как искусство, но не чувствую его остро, Ортон признает По как искусство, но не чувствует его остро.