Проснулся Николай рано, но, на удивление, выспался. Вернулись они из Алчевска часа в четыре утра. В автобусе глаз не сомкнул, а дома едва прикоснулся к подушке - труп трупом. И подумать ни о чем не успел. Пробудился - голова светлая, солнце в окно льет и льет, воробьи судачат на подоконнике, зачастили петухи, горланя, но людей еще не видать - полседьмого только, да и выходной.
Замер на секунду Николай у окна, посмотрел вниз: все безмерно, широко, волнующе знакомо. Левее к востоку - коробки Победы, Теплогорск, клубы дыма ферросплавного завода, справа - три террикона: мал мала меньше, с которых Николай еще в детстве любил осматривать округу, прямо - за редкими приземистыми домишками - убегающая вдаль степь. Белесовато-салатная, мутная в утреннем тумане.
Как соскучился Николай по степи, по терриконам, по этому небу с тяжелыми седыми облаками в полпространства. Там, где он был, даже пятиэтажные дома по пальцам можно пересчитать, но он и не пытался ни разу взобраться ни на один из них и посмотреть окрест,- знал, что не увидит той обширности, которая сейчас так гложет сердце. Горы, холмы, всхолмки, с октября по май покрытые снегом,- вот характерный пейзаж его нынешнего заточения.
Собственно, Николай и не видел, какая там весна: приехал туда в конце мая, уехал в ноябре. Выбил отпуск, хотя и не положено. Но начальник душевный попался. Николай у него на счету: грамотный, заинтересованный, надежный. Запустил им новую линию, освоил три детали; можно сказать, цех в передовые вывел - премию в августе за полгода впервые получили.
Начальник сам в цеху недавно, но хоть и свой, местный, все равно авторитет в коллективе заново зарабатывать пришлось. Тут и Николай помог, начальник это понимал, поэтому сам и предложил: езжай пораньше, со всеми службами я утрясу. Отдохнешь, наберешься сил. Сказал, как отрезал. Верен был своему слову. Николай обрадовался: целый год, чувствовал, вряд ли выдержит. Хотелось уже увидеть Лиду. Она, наверное, большой стала, смазливою.
Запомнилась при расставании. Они с месяц как были разведены с Катериной: все же не сложилось, хотя Николай и уверял себя всю супружескую жизнь: жена от Бога.
Запомнилась Лида как-то некрасочно, убого. Он на пороге тогда застыл, не решаясь пройти дальше, в комнаты. Катерина не настаивала. Лидочка завтракала, ела свою любимую манную кашу. Услышала брезгливый голос матери: "Иди, посмотри, папочка твой любимый явился",- слезла со стула, задом, свесив ноги - маленькая еще,- вышла. Великоватые колготки со ступней как всегда сползли, ненужными отчастками волоклись по полу. Платьице залежалое, истертое, едва прикрывает попку. Ниже подбородка - засаленный, выпачканный в каше нагрудник с выцветшей на нем ромашкой. Вышла, остановилась, смотрит широко открытыми глазами, улыбается: "Папа, папа".
Катерина тут же, рядом, подбоченилась:
- Папа твой,- язвительно,- явился...
Николай не набросился на неё, не закричал, как раньше было, смолчал - да простит Бог её обиду,- присел на корточки, поманил к себе дочку:
- Иди сюда, иди, папка тебе шоколадку принес.
Лида подошла поближе, взяла шоколадку, стала вертеть её, рассматривать с любопытством со всех сторон. Николай помог развернуть, протянул. Она взяла, поднесла ко рту, откусила.
- Ты зачем пришел?- тут же Катерина. Не ссорились же, уходил по-мирному. Откуда столько злобы?
- На дочку посмотреть,- сказал.- Вот уезжаю. На Север.
Катерина как услышала, враз будто запаровала: ноздри раздула, подошла к Лиде, за руку от Николая её оттащила.
- Нечего приходить было: у нас все в порядке.
- Но я же на дочку взглянуть,- сказал и осекся.
А Катерину как прорвало:
- Раньше надо было глядеть, проглядел уже.
Знала, чем уколоть. Знала, что дорога Николаю Лида, и простить не могла, что та и в прежние времена все более к отцу тянулась.
За "проглядел" тут же потянулись "хватит", "сколько можно", "когда перестанешь", один другого кольче, садняще. И все громче и яростнее, и чуть ли не до слез. Да не перед кем (любила на публику).
Николай не выдержал, сказал: "До свиданья", развернулся, открыл дверь и ушел. С горечью, с сожалением, с болью за дочь.
Пытался уговорить Катерину при разводе оставить ему Лиду, аргументы всякие веские выдвигал, примеры разные из жизни приводил - без толку. Уперлась, стала на своем: только со мной - и всё! "Моя дочь, я её родила, я и воспитаю. Без твоих наставлений. Сами грамотные, не лыком шиты". Пришлось Николаю отступить - закон на её стороне: она мать, она. А кто такой Николай? Отец, "мужик, каких пруд пруди",- как сказала. Есть отцы и получше и повнимательнее. Но разве Николай не был внимательным и заботливым? И стирал за Лидой, и штопал, потому как чуть что, Катерина в позу:
- Почему именно я? Почему я? А ты кто?
Молча брал отскочившую от платьица Лиды пуговицу, насаживал на прежнее место и пришивал.
Спрашивал:
- Какого ж тебе мужа надо?
- Да разве ты муж?- вспыхивала сразу, и он понимал, что напрасны его слова, что не до сердца доходят они, а отскакивают, как от панциря. И не этим ли панцирем она прикрылась в тот день, когда он зашел попрощаться перед отъездом?..
До дома Катерины добирался с полчаса. Подходя, посмотрел на окна. Новая тюль. У них была обычная, теперь с цветами и попугаями. Позволила. Впрочем, ей хорошо перепадает: алименты идут в рублях, считай, в валюте. Можно и не работать. Лиде только четыре года исполнилось, до восемнадцати - целая жизнь.
Позвонил. Открыла Катерина.
- О!- сказала. Почти как в прошлый раз.- Явился. Чего тебе?
- На Лиду взглянуть хочу.
Подумала, сразу не захлопнула дверь, подобрела:
- Неужто!
Николай посмотрел на неё внимательно, пока она супила брови. Располнела еще больше, второй подбородок стал резче, щеки от румянца аж горят, руки - что две толстые ветки из халата торчат, но халат такой же: истертый, потрепанный, без одной пуговицы.
- Ну, заходи,- через минуту сказала. Серая дымка с лица сбежала.- Лида!- крикнула вглубь квартиры.- Лида! Выйди-ка сюда!
Пропустила Николая в прихожую.
В прихожей тоже многое изменилось: обои иные, у входа - бра, массивное овальное зеркало в пластмассовой окантовке.
- Разувайся, она сейчас выйдет. Только ненадолго, а то...
"Опять?"- подумалось Николаю, но он не стал перечить, кивнул согласно, стал в карманах рыться, ища подарки.
- Кто там, мать?- донеслось из кухни.
Хахаль?
- Да ты ешь, Петенька, ешь, не волнуйся, это муж мой бывший пожаловали, с Севера вернулись.
- Так чего к столу не зовешь? Непорядок.
Выявился. Раза в два крупнее Николая, шея, как у борова, мослы до колен свисают, брюшко из-под майки вывалилось. Глянул из-под бровей оценивающе, облизнул сальные губы, почесал одной рукой лохматую грудь, едва прикрытую глубоким вырезом, и сказал:
- Ну, заходи, Николай, что в дверях-то топчешься, как неродной прямо. Познакомимся, что ли: все ж родственники, братья по крови, можно сказать,- засмеялся. Захихикала и Катерина, прислонившись спиной к стене. Руки на животе сложила.
- Да я только Лиду проведать,- уж стал жалеть Николай, что зашел. Лучше бы позвонил, договорился, Катерина бы привела.
- Дак мы что, мы ничего, понимаем,- снова сказал сожитель.- Катерина, приведи дочку, а мы пока на кухне, по сто грамм друзнем.
Николай попытался отнекаться.
- Да брось ты, не ерепенься,- настаивал тот на своем,- мы же все люди, все живые, понимаем.
Николай, поняв, что упираться бесполезно, прошел за ним на кухню и не узнал её. Не было массы немытой посуды, пол выметен, газовая плита вычищена, вот только на умывальнике, как прежде, в замусоленной мыльнице лежало вспененное мыло. Такие же мыльные нестертые следы красовались на раковине.
Сожитель Катерины тем временем открыл антресоль, достал оттуда три рюмки, поставил на стол. Полез в шкафчик, извлек из него одну бутылку - пустая, другую - такая же.
- Катька!- крикнул неожиданно.- Катерина, ты где бутылку спрятала-то?
- Чего, Петенька?- показалась Катерина в рамке двери.
- Самогон, говорю, куда дела?
- Дак Семеновичу снесла, как сказывал.
- Ах ты, башка пустая - запамятовал. А больше нету?
- С утра было.
- Ну, ту кончили уже.
У Николая отлегло от сердца.
- Да я и не хочу вовсе. Я, собственно, к Лиде.
Но Петр будто и не слышал:
- Схожу к Митьке, в тридцать пятую, займу поллитровку.
- Напрасно вы,- попытался остановить его Николай, но тот, как и не слышал, в трико, майке и тапочках на босу ногу и выскочил.
Николай вышел в прихожую. В другие комнаты идти не решался. Правда, вскоре появилась и Катерина, прислонилась к притолоке, руки на груди скрестила. Сзади неё показалась и Лида, сонная, опухшая, глаза маленькими ручками трет-потирает, в майке и трусиках.
- Доченька,- сказал Николай,- доця,- протянул к ней руки.
Катерина хмыкнула. Николай растерялся. Лида будто не признала его. Как же так, полгода-то всего прошло?
- Лидочка,- снова сказал,- иди ко мне, доця.
Лида неузнавающе посмотрела на Николая и подойти не решалась.
- Забыла она тебя, папаша,- ухмыльнулась, как показалось Николаю, с удовольствием Катерина. Николаю стало не по себе.
- Ну что ты, Лида? Неужто папку не признала?
Молчит Лида, то нос потрет, то глаз почухает.
- Катя, ну разреши хоть на часик погулять с ней, хоть рядышком тут, неподалеку.
- Да что гулять-то? Не видишь словно: не узнает она тебя, забыла.
- Как же так, Катя, как же так? Неужто ты не сказала ей, что у нее есть отец, родной отец, законный?
- Зачем? Ей что, легче от этого станет? Или мне спокойнее? Уехал, так уехал. И сиди там себе, не высовывайся. Чего примчался? Зачем тревожишь? Ей сейчас вдолдонь, что папка есть, потом поди объясни, куда он снова делся.
- Да никуда не девался я! Живой ведь, за тыщу верст только!
- Вот и сиди себе там, за тыщу верст, а нас не тереби, пожалуйста! Мы с Петром, может быть, только жизнь нормальную начинаем.
Николай не знал, что сказать. Тут возвратился Петр.
- А, Лидуня проснулась!- и к Катерине:
- Во, достал! Сообрази там, чего надо, сладенькая.
Сам к Лиде подошел, по головке её погладил:
- Ух ты, моя рыба.
Лида прижалась к его толстым ляжкам, обхватила руками ногу.
У Николая все помутилось: "Не может того быть, чтобы не признала она его, родного отца. Не может быть!"- думает и глазам своим не верит.
А Петр меж тем подхватил за подмышки Лиду, повертел в воздухе. Лида пальчик в рот засунула, гогочет, длинные кучерявые волосы треплются, щеки щекочут.
Николай не удержался, стал Петра осаживать:
- Что вы её трясете, не кукла же.
- Да ей нравится так, правда? Лидка, ну-ка: гоп! гоп!- стал легонько подбрасывать Петр вверх Лиду.
- Не трогайте мою дочь!- подскочил к Петру Николай.- Слышите: уйдите, дайте её сюда!- стал вырывать он дочку из рук Петра.
На шум прибежала Катерина, набросилась на Николая:
- Ты чего? Чего? Взбесился прямо. Гля, какой заботливый отец стал, выискался!- и понеслась в том же духе, в том же тоне, как раньше, каких-то полгода назад. И Николай сник, осунулся, перестал совсем различать звуки: смотрит на Катерину и видит только, как в замедленной съемке, как раскрывается ее рот, как вспениваются полные губы, вверх-вниз ходит правая рука. Видит застывшее в удивлении оплывшее лицо Петра и отвлеченное светлое личико Лиды, разглядывающей полосатые обои на стене. И подумалось Николаю, что он лишний здесь, не нужный никому, ни сегодня, ни завтра, ни в день последующий. И стало больно ему от этой мысли и немощно. И прихожая вдруг стала обширною, и лики далеки и, как застывшие картинки, плоски. Мужчина, женщина и девочка, палец в рот положившая, в маечке и трусиках. Мужчина и женщина, девочка с ними, а его, Николая, как будто и нет. И не было вовсе. Никогда.