Ифриты^[1]. Часть 1.

Редьярд Киплинг

"Slaves of the Lamp Part I". Впервые в Cosmopolis, апрель 1897, далее - в сборнике Stalky & Co (1899). Перевод сделан по полному оксфордскому изданию (1987).

Перевод Crusoe, 2025.



Прямо над Номером Пятым располагалась комната для музыкальных занятий: теперь её заняла труппа, репетирующая "Алладина"^[2]. Диксон Квартус, известный всем, как Дик Четвёртый^[3], исполнял роль Алладина, обязанности режиссёра, балетного хореографа, половины музыкантов и большую часть работы либреттиста, поскольку оригинальный текст нужно было переписать и насытить бытовыми аллюзиями. Представление должно было пройти на следующей неделе, в комнате этажом ниже - там жили сам Алладин, Эбнезер и Император Китая. Ифрит - Раб Лампы, Царевна Будур и Вдовица Тванки обитали напротив - в Номере Пять, так что труппе было просто собраться. Пол сотрясался от балетных па; Алладин, в розовых хлопковых рейтузах, синей куртке со стеклярусом и шапке с пером поочерёдно бряцал на пианино и банджо. Он был душою и телом спектакля, как и полагалось старшему, выдержавшему Армейский Предварительный экзамен с перспективой пройти в Сандхерст следующей весной. В конце, Алладин добился своего; отравленный Эбнезер растянулся на полу; Вдовица Тванки станцевала свой танец, и компания решила, что "этим вечерком всё пошло ладком".

- Однако, как с завершающей песней? - спросил Император - высокий, рыжеволосый парень с призраком будущей эспаньолки: он постоянно и нежно пощипывал её. - Нам нужна ударная концовка, из известных.

- "Джон Пиль"? "Пей, пей, щенок"? - предложил Эбнезер, оправляя на себе мятую сиреневую пижаму. При своём всегдашнем, непременно полусонном виде, он умел полуприметно и глумливо улыбаться, что изумительно подходило к образу Злобного Дядюшки.

- Избито - ответил Алладин. - Так же, как, например, "Напольные часы". Что за штучку ты насвистывал на подготовке в прошлый вечер, Сталки?

Сталки, Джинн, Раб Лампы, в чёрной шёлковой полумаске, поднятой на лоб, чёрных рейтузах и фуфайке, лениво засвистел оттуда, где лежал - то есть, с крышки пианино. Это была песенка, подхваченная в мюзик-холле.

Дик Четвёртый склонил голову в раздумье критика, склонил долу большой красный нос.

- Ещё раз, и я её уловлю. - Он тренькнул по струнам. - Спой со словами.

Патси, принимай ребёнка!
Патси, что-то с ним не то -
Заверни его в пальто!
Патси, пестуй пострелёнка!
Усмири-ка буяна - или будет ночь без сна.
Будет шум и будет гром -
Присмотри за малышом!

- Поймал! Да, уловил! - сказал Дик Четвёртый. - Но у нас не будет пианино на представлении. Мы должны отыграть её на двух банджо - петь и танцевать одновременно. Попробуй, Тертиус.

Император засучил горохово-зелёные рукава - регалия державца - и подыграл Дику Четвёртому на большом никелированном банджо.

- Могу; но я ведь мёртв во всё это время. К тому же, лежу посреди сцены - сказал Эбнезер.

- А это уже дело Жука - ответил Четвёртый. - Импровизируй, Жук. Мы не будем ждать тебя до утра. В конце ты как-то заслонишь Пусси от зрителей и выйдешь в танце.

- Хорошо. Вы двое играйте с начала - сказал Жук: он был Вдовой Тванки в серой юбке, парике с каштановыми локонами-колбасками, в очках, перемотанных шнурком со старого ботинка. Он взмахивал ногой, командуя ударное повторение куплета и тогда банджо звучали громче.

-Эх-Ха-Ха! - Жену себе Алладин раздобыл - пропел он; Дик Четвёртый повторил.

- И императора ублаготоворил - сбоку вышел Тертиус, и гордо выпятил грудь, встав в линию.

- Теперь вскакивай, Пусси. Говори: "Привет! Расхотелось мне помирать!" А потом мы вместе берёмся за руки и выходим вперёд: "А вам понравилась наша игра?" Вы того, компрене?

- Сечём, сечём. Совсем неплохо. Какой хор для последнего танца? Там четыре притопа с оборотом - спросил Дик Четвёртый.

- Да! Вот так!

Теперь мы опустим занавес
И прозвоним в колокольчик -
Мы видим - вам было радостно
А значит, актёры довольны.

- Отменно! Превосходно! Теперь сцена Вдовы с Царевной. Вперёд, Турок.

МакТурк, в фиолетовой юбке и изящном голубом тюрбане вышел вперёд с опущенной головой - он, словно, стыдился себя. Раб Лампы сполз с пианино и бесстрастно дал ему пинка. "Играй, Турок" - сказал он - "это серьёзное дело". Но тут в дверь стал стучать тот, кто явно имел на это право. Так вышло, что по школе в предобеденное время того субботнего вечера шнырял Кинг - в мантии и академической шапочке.

- Запертая дверь! Запертая дверь! - злобно выл он. - Что здесь происходит; и в чём - осмелюсь спросить - значение этих - этих гермафродитических одеяний?

- Комический спектакль, сэр. Директор дал нам разрешение - ответил Эбнезер, единственный в Шестом, причастный к официальной стороне дела. Дик Четвёртый принял горделивую позу, чему весьма поспособствовали отлично сидящие рейтузы, но Жук поспешно скрылся с глаз за пианино. Серая нижняя юбка, позаимствованная у матушки приходящего ученика,^[4] нечистый хлопковый корсет и бюст, неряшливо сформированный из скомканной бумаги для штрафных заданий, могли сделать его посмешищем. Впрочем, совесть его была нечиста и по иным причинам.

- Обыкновенно для вас! - ухмыльнулся Кинг. - Бесплодная глупость как раз тогда, когда ваша карьера, при том, что всё возможно, висит на волоске. Вижу! Да, я вижу! Старая шайка правонарушителей - соединённые силы хаоса - Коркран! - Джинн вежливо улыбнулся - Мак Турк - ирландец улыбнулся - и, конечно, наш невыразимый Битл^[5], наш друг Гигабидс^[6].

Репутация Эбнезера, Императора и Алладина была более или менее приемлемой, и Кинг не уделил им внимания. - Выйди на свет, мой буффон-недоучка, выйди из-за этого музыкального инструмента! Ты, полагаю, снабдил это развлечение стишатами? Тешишь себя мыслью о том, что ты, так сказать, поэт?

- Он прочёл одно из них - подумал Жук, заметив некоторый румянец на лице Кинга.

- Я только что имел удовольствие прочесть твоё словесное выделение в мой адрес, уверен в этом, - выделение с некоторыми потугами на рифмоплётство. Итак - итак ты в грош меня не ставишь, Мастер Гигабидс, не так ли? Я вполне уверен - нет нужды в объяснениях - что оно не было задумано мне в назидание. Я читал его со смехом - да, со смехом. Школьник-недоучка кинул в меня бумажным шариком - словно мы с тобою оба дети, Мастер Гигабидс - ничуть не потревожив моего спокойствия.

- Интересно, какое из них? - размышлял Жук. Он предложил отзывчивой публике множество памфлетов прежде, чем открыл, что умеет облекать порицания в рифмы.

А Кинг, в удостоверение всей невозмутимости своего хладнокровного спокойствия, бушевал на Жука, называя его Гигабидсом, и разрывая на мелкие кусочки. Он прошёлся речами от шнурков на ботинках Жука - рваных и связанных - до его чинёных очков (тяготы жизни поэта в большой школе); он постарался выставить его на посмешище перед товарищами - с обычным результатом. И собственное, буйное и цветистое красноречие - Кинг был остёр на язык - порадовало его так, что закончил он доброкачественным юмористическим описанием дальнейшей судьбы Жука. Он изобразил его жуткую кончину - копеешный памфлетист, издыхающий под забором; обронил несколько любезностей в сторону МакТурка и Коркрана и ушёл с гордо поднятой головой на поиск новых жертв, не позабыв напомнить Жуку о том, что тот должен по первому зову явиться за приговором в преподавательскую.

- И хуже всего то - он разглагольствовал громким голосом над супом за обедом - что поток самоцветов моего сарказма пал на тупые головы. И уверен, что всё это было втуне, недоступно их пониманию.

- Ну-с - медленно произнёс школьный капеллан - не знаю, какое впечатление ваш слог произвёл на Коркрана, но молодой МакТурк читает на досуге Рёскина^[7].

- Ерунда. Он лишь прикидывается. Не верьте этому тёмному Кельту.

- Ничего подобного. Одним вечером я зашёл к ним в комнату - неофициально - и МакТурк как раз подклеивал обложки четырёх разрозненных номеров "Fors Clavigera"^[8].

- Ничего не знаю об их личной жизни - горячо вступил преподаватель математики - но, как выучил на своём горьком опыте, комнату Номер Пять лучше оставить в покое. Они в высшей степени бездушные молодые исчадия - здесь все рассмеялись; он покраснел.

А комната для музыкальных занятий сквернословила в гневе. Один только Сталки, Ифрит, Раб Лампы, недвижно лежал на пианино.

- Должно быть мелкий поросёнок Мандерс-младший показал ему твои писания. Он постоянно подлизывается к Кингу. Иди и убей его - протянул он. - Какое из всех, Жук?

- Не знаю - ответил Жук, выпутываясь из юбки. - Один стих был о том, как он охотится за популярностью младших; был и другой - о Кинге в аду, где он - в беседе с дьяволом - говорит, что учился в Баллиоле. И оба - побожусь - зарифмованы на совесть. А вот ведь! Может быть и так, что Мандерс-младший показал ему оба! Но он остановится - я займусь им.

Он кинулся вниз; спустился на два этажа и выхватил розовощёкого мальчугана из классной комнаты по соседству с кабинетом Кинга - а кабинет, в свою очередь, располагался ровно под его собственной комнатой - прогнал доносчика по коридору в классную, где, по священному обычаю, проходили пирушки младших Третьей ступени^[9]. Оттуда он вернулся к себе, в изрядно потрёпанном виде, и нашёл МакТурка, Сталки и прочую компанию за роскошным пиршеством: кофе, какао, кексы; свежий, тёплый духовитый хлеб; сардины двух сортов; колбаски; ветчинно-языковый паштет; три сорта варенья и много фунтов корнуэльских сливок^[10].

- Боже мой! - воскликнул он, рванувшись к яствам. - Кто за это платил, Сталки? - Шёл последний месяц триместра, и в ученических комнатах свирепствовал голод.

- Ты - невозмутимо ответил Сталки.

- Да чтоб тебя... Ты попятил мои воскресные обноски?

- Не дёргайся. Это всего лишь твои часы.

- Часы! Я потерял их - несколько недель тому назад. На Холмах - когда мы пытались завалить старого барана - в день, когда взорвался пистолет.

- Они вывалились из твоего кармана (ты так беспечен, Жук!), и мы с МакТурком подобрали и хранили их для тебя. Я проходил с ними неделю, а ты ничего не заметил. Отвёз их в Байдфорд сегодня, после обеда. Получил семнадцать и семь пенсов. Вот закладной билет.

- Очень даже ничего - сообщил Эбнезер, адресуясь к ломтю джема и пласту сливок; а Жук, убедившись в наличии своих воскресных штанов, не выказал ни удивления, ни, паче, недовольства. А разозлился МакТурк.

- Ты передал ему билет, Сталки? Ты заложил их? Ты законченный подлец. Почему же ты с Жуком продали мои месяц назад? Вы и не помыслили о закладе!

- Ну, это оттого, что ты запер их в сундуке, и мы потратили полдня, чтобы взломать его. Мы могли бы заложить их, если бы ты вёл себя, как добрый христианин, Турок.

- Вот дела! - сказал Эбнезер. - Вы, парни, оказывается коммунисты. Но так или сяк - хвала Жуку.

- Никакой справедливости - сказал Сталки - к тому, кто потрудился отдать их в заклад. Жук никогда не помнил о том, что имеет часы. Да, забыл сказать: этим днём меня подбросил до Байдфорда Кролик-Несушка^[11].

Кролик-Несушка был местный извозчик - уцелевший образчик первобытного девонширца. И немилое прозвище дал ему сам Сталки.

- Он был умеренно пьян, иначе не согласился бы. Несушка немного опасается меня - отчего? Но я поклялся ему в мире между нами, и дал шиллинг. На пути он останавливался у двух пабов, и к ночи будет в стельку. Так, брось чтение, Жук - это военный совет. И что это, бога ради, с твоим воротником?

- Мутузил Мандерса-младшего в каморке младших Третьей. И все его скотские друзья навалились на меня - ответил Жук из-за книги и банки сардин.

- Ты идиот! Любой мог сказать тебе, где кровать Мандерса - отреагировал МакТурк.

- Я не подумал - смиренно ответил Жук, черпая сардины ложкой.

- Конечно не подумал. Ты никогда не думаешь. - МакТурк закрутил воротник Жука в душащий узел. - Капнешь маслом на моего "Форса" - удавлю.

- Отвали, ты - петух ирландский. Это не твой гнилой "Форс". Это моё.

Это была книжка: толстая, в коричневом переплёте: томик, изданный в конце шестидесятых: однажды Кинг метнул его в голову Жука за тем, чтобы тот узнал происхождение имени "Гигабидс". Жук втихую присвоил книжку, и нашёл в ней - многие вещи. С ним стали жить - спал он или ел - полупонятные ему рифмы, они пришли оттуда, с потрёпанных страниц. Он уже успел уйти из этого мира; он беспривязно блуждал в компаниях изумительно странных мужей и дам, когда МакТурк замолотил его по голове ложкой из-под сардин. И Жук огрызнулся.

- Жук! Кинг травил тебя, оскорблял и стращал. Ты понял это?

- Отвали! Я сумею ещё не раз написать о нём в стихах - если выживу, разумеется.

- Псих. Умалишённый - Сталки обратился к гостям, как смотритель зверинца на показе странного животного. - Жук читает придурка по имени Броунинг, а МакТурк читает придурка по имени Рёскин, а...

- Рёскин не придурок - сказал МакТурк. - Он почти так же хорош, как Поедатель Опиума^[12]. Он сказал: "мы дети благородных народов, воспитанные окружающим нас искусством". Это про меня; поэтому я и украшаю комнату, когда вы, двое надоед, вешаете на стены полочки да рождественские открытки. Дитя благородного народа, недовоспитанное окружающим искусством, брось чтение, или я запущу сардинку тебе за шиворот.

- Два против одного - предупредил Сталки, и Жук закрыл книгу, покоряясь закону, которому он и его компаньоны неукоснительно следовали во все шесть лет изменчивой жизни.

Гости предвкушали. Комната Номер Пять имела репутацию логова самых отъявленных во всей школе безумцев; но была вежлива и откровенна с соседями по лестничной площадке - когда рамки внутренних правил допускали дружбу с внешними людьми.

- Так какого лешего ты хочешь сейчас? - спросил Жук.

- Кинг! Война! - заявил МакТурк, кивая в сторону стены - туда, где висел маленький деревянный барабан войны из Западной Африки, подарок МакТурку от его флотского дядюшки.

- Тогда нас опять выселят из комнаты - ответил Жук, неравнодушный к житейскому комфорту. - Мейсон уже выгонял нас - за одно лишь только чириканье. - Мейсон был тем преподавателем математики, кто сейчас, в преподавательской, заклинал не связываться с ними.

- Чириканье? - Помилуй Бог! - вспомнил Эбнезер.- Мы не слышали друг друга в нашей комнате, когда вы играли в эти инфернальные игры. Но так или иначе, наверное, это нехорошо, когда выселяют из комнаты?

- Мы прожили в классе неделю - стенал Жук. - И там стоял невыносимый холод.

- Так-то оно так, но по комнате Мейсона бегали крысы. В каждый день, пока мы жили в изгнании. Ему понадобилась неделя для того, чтобы понять подтекст - сказал МакТурк. - Он не выносит крыс. И как только мы вернулись, крысы исчезли. Теперь Мейсон несколько остерегается нас, но у него не было доказательств.

- Откуда бы им взяться - сказал Сталки - если я влезал на крышу и спускал мерзких тварей в его каминную трубу? Однако, слушайте внимательно: вопрос в том, сможем ли мы выстоять в склоке с преподавателем при нашей репутации?

- Это не про меня - сказал Жук. - Кинг только что поклялся в том, что у меня просто нет репутации.

- Я о тебе вообще не думаю - пренебрежительно ответил Сталки. - Ты не идёшь в армию, зануда. А я не хочу вылететь из школы - и Директор относится к нам настороженно.

- Чушь! - сказал МакТурк. - Директор выгоняет лишь за блуд и воровство. Но, впрочем, о чём я: ведь и ты, и Сталки - воры - рецидивисты!

Гости ахнули, но Сталки ответил на облыжное высказывание широкой ухмылкой.

- В прошлом месяце мелкая дрянь Мандерс-младший увидел, как мы с Жуком в спальне взламываем сундук МакТурка - это когда мы добывали его часы, вы теперь знаете. Мандерс, разумеется, донёс Мейсону, а тот официально обвинил нас в воровстве - чтобы рассчитаться за крыс.

- Так Мейсон и попал в наши потные ручонки - вкрадчиво сказал МакТурк. - Мы прежде были обходительны с ним, как с новичком между преподавателями, желающим завоевать доверие парней. Какая жалость, что он сделал о нас такие выводы! Сталки пришёл к нему в кабинет, притворно рыдая, и обещал, что начнёт новую жизнь, если Мейсон простит его на этот раз, но Мейсон отказал. Объявил, что обязан доложить Директору.

- Свинья злопамятная! - выразился Жук. - Это всё из-за крыс. Тут и я зарыдал, а Сталки признался, что воровство ему дело привычное, что он ворует уже шесть лет, с того дня, как поступил в школу, и что это я научил его - как Фейджин^[13]. Мейсон взбледнул лицом от счастья. Он вообразил, что уже поджаривает нас на пыточной решётке.

- Изумительно. Ну, парни...- восхитился Дик Четвёртый. - Мы ничего об этом не знали!

- Откуда вам. Мейсон держит рот на замке. Он записал наши показания на бумаге для штрафных заданий. Он верил всему, что мы говорили - сказал Сталки.

- И подал всё это самому Директору, вкупе с устным ходатайством. Там было около сорока страниц - уточнил Жук. - Я оказал ему большую помощь.

- Но что потом, вы, безумцы?- спросил Эбнезер.

- Ну, за нами послали; Сталки попросил прочесть "показания" вслух, а Директор скомкал их и отправил в мусорную корзинку. Потом он выдал по восемь - умеренных - ударов каждому, за - как там - "неслыханные вольности с новым преподавателем". Я видел, когда мы уходили, как он трясётся от смеха. А знаете ли вы - мечтательно произнёс Жук - что Мейсон, теперь, на втором уроке не может глядеть на нас, не меняясь в лице? Мы втроём время от времени начинаем пристально пялиться на него, пока он не покроется потом. Очень чувствительная скотина.

- Он читал "Эрика" и "Мало-помалу" - сказал МакТурк, - а мы познакомили его со "Св. Уинфредом" и "Школьным миром"^[14]. Они там - в св. Уинфреде - воруют во всё время, свободное от молитв и сидения в пабах. Так вот; но это случилось всего лишь на прошлой неделе, и Директор ещё не забыл о нас. Он назвал это "созидательным хулиганством". Сталки разработал план от начала до конца.

- Война с педагогом ничем хорошим не кончится, если вы не можете выставить его законченным ослом - сказал Сталки, удобно разлёгшийся на каминном коврике. - Мейсон не знал, кто такие Номер Пять - а теперь знает, вот и всё. А теперь, мои возлюбленные чада - Сталки поднялся и сел по-турецки, обращаясь ко всей компании - мы заполучим Кинга, этого сурового и непреклонного Кинга, в наши руки. Он зашёл слишком далеко - и спровоцировал войну. (Здесь Сталки оттянул чёрную шёлковую маску и щёлкнул ею, словно опустив судейский молоток). Прежде он шугал Жука, МакТурка и меня privatim et seriatim, лично и наедине, когда умел поймать нас. Но теперь он напал на весь Номер Пять в музыкальной комнате, когда тут с нами - так - ... эти сэры из Девяносто третьего: сами при конях, по наружности - куафёры. Бинджимин, мы должны заставить его кричать: "Capivi!"^[15]

В круг чтения Сталки не входили ни Браунинг, ни Рёскин.

- И более того - сказал МакТурк. - Он филистер, он вешает корзиночки. Он носит галстук из шотландки. Рёскин говорит, что любой, носящий галстук из шотландки будет проклят навечно.

- Браво, МакТурк - возгласил Тертиус. - А я-то думал, что он простая скотина.

- И это, разумеется; но дело куда хуже. Он повесил на окно китайскую корзинку с голубой лентой, изображением розового котёнка, и выращивает в ней кустик, воняющий мускусом. И знаете, что случилось, когда я спас остатки старой резьбы по дубу после реставрации Байдфордской церкви (Рёскин говорит, что всякий, кто реставрирует церкви - отъявленный негодяй) и восстанавливал их здесь, скрепляя клеем? Так вот, Кинг вошёл, и пожелал узнать: мы что - выпилили это лобзиком? Этот развешиватель корзиночек!

И Турок опустил вниз большой палец, замаранный чернилами, и словно обвёл им воображаемую арену, где грудились истекающие кровью Кинги.

- Согласен, ты, дитя благородного народа? - возгласил он, адресуясь к Жуку.

- Хорошо - начал Жук в тоне сомнения - пусть он и выпускник Баллиола^[16], но я хочу дать скотине шанс. Вы знаете, я готов и впредь бесить его стихами. Он не доносит обо мне Директору, боясь показаться смешным. (Сталки совершенно прав). Но всё же я дам ему шанс.

Жук раскрыл книгу на столе, повёл пальцем по странице и начал со случайного места:

...
Или в Москве он у царя?
Ступает чинными шагами
По мозаичным многоцветам
Узорчатых полов Кремля:
Пять генералов с ним при этом...

- Не годится. Попробуй ещё раз - сказал Сталки.

- Не торопись; я вижу, как там дальше - МакТурк читал через плечо Жука.

... И всяк из них понюшку рад
Дать встреченным аристократам,
Расстёгивая свой кушак -
По виду мягкий. Но не так -...

(Хорошо! Как сказано!)

Ведь на цепочке он прилажен
И без следа на шею ляжет^[17].

- Не понял ни единого слова - сказал Сталки.

- Потому что ты круглый дурак! Соображай, - ответил МакТурк. - Эти шестеро мужиков удавят царя, а следов не оставят. Actum est с Кингом.

- Он дал мне и эту книгу - Жук облизнул губы.

... Двадцать девять наказаний за один пустяшный грех:
Так написано в "Галатах", и написано для всех.
Ты двадцать девять жди невзгод -
И хоть в одной не повезёт^[18]. ...

А потом вдруг выпалил:

Сетебос, Сетебос! Вечный Сетебос!
Живущий - вроде - в холоде Луны^[19].

- А вот и он как раз идёт с обеда - отметил Дик Четвёртый, глядя в окно. - И Мандерс-младший с ним при этом.

- Теперь это самое безопасное место для Мандерса - сказал Жук.

- А вам, парни, теперь лучше бы уйти отсюда - вежливо сообщил гостям Сталки. - Нехорошо втягивать вас в войну с педагогом. Ну и свидетели нам совсем не нужны.

- Начнёте прямо сейчас? - спросил Алладин.

- Немедленно, а то и раньше - ответил Сталки и выключил газ. - Суровый и непреклонный муж - Кинг. Он будет кричать "Capivi". Вперёд, Бинджимин.

Гости удалились в свою опрятную и просторную комнату в томлении грядущего.

- Когда Сталки по-лошадиному надувает ноздри - сказал Алладин Императору Китая - он на тропе войны. Гадаю, каково придётся Кингу.

- Наваляют - ответил Его Императорское Величество. - Номер Пять щедры на расплату.

- Вот соображаю: должен ли я доложить об этом официально? - размышлял Эбнезер, только что вспомнивший о том, что он - префект.

- Не твоё дело, Пусси. И потом, если ты так поступишь, они станут врагами нам, и затем мы уже не сможем выполнить никакой работы - сказал Алладин. - Слушай, они уже начали.

Голос военного барабана из Западной Африки шёл над всеми эстуариями и дельтами. Номеру Пять было запрещено будить это приспособление в пределах слышимости насельников школы. Но теперь МакТурк и Жук искусно тёрли его торец, и по всем коридорам шёл басовитый, душераздирающий гул. Потом пошли звуки труб - яростных труб погони. МакТурк похлопывал кожу, впитавшую кровь первобытных жертвоприношений, и барабан издавал коротко выкашливаемые вопли, словно подраненная горилла, тщащаяся уйти в родной лес. Ну а затем взорвался Кинг - он бежал вверх по лестнице, промахивая по три ступени зараз, с хриплым козлиным блеянием. Алладин с его компанией вскрикнули от возбуждения, когда дверь напротив них с грохотом распахнулась. В темноте Кинг споткнулся, и проклинал концертантов именами богов Баллиола и спокойного отдыха.

- Выселили на неделю - Алладин приоткрыл дверь на длину цепочки и делился услышанным. - Принести ключ вниз через пять минут. "Животные! Варвары! Дикари! Сосунки!" Он несколько возбуждён. "Патси, подержи ребёнка" - пропел он шёпотом, опираясь на дверную ручку и беззвучно выделывая ногами фигуры военного танца.

Кинг спустился вниз; МакТурк зажёг газ, намереваясь поговорить со Сталки. Но Сталки исчез.

- Похоже, это катастрофа - сказал Жук, упаковывая книги и набор математических инструментов. - Неделя жизни в классной комнате не даст нам никакого преимущества.

- Да; только ты что, не видишь, что Сталки здесь нет, ты, филин очкастый?- спросил МакТурк. - Неси вниз ключ, примешь скорбный вид. Кинг будет полчаса тебя отчитывать. Я пойду в нижнюю классную, почитаю.

- Почему опять я - ныл Жук.

- Терпи - оптимистично заявил Турок. - Я знаю о задумке Сталки не больше твоего, но он что-то задумал. Иди злить Кинга. Ты лучший для этого.

Ключ повернулся в двери; крышка угольного ящика - он служил и подоконной скамеечкой - осторожно открылась. Внутри было тесно даже гибкому Сталки - голова между коленок, живот где-то около правого уха. Он достал из ящика стола истасканную, верную рогатку; взял горсть картечи и дубликат ключа от комнаты; без шума отворил окно и встал на колени на подоконник; он вглядывался в дорогу, в колышимые ветром деревья, тёмную полосу Холмов, белые линии бурунов строем в девять шеренг вдоль Пеббл Риджа. Издали, с шедшей вдоль крутого берега Девоншир-Лейн пошли сиплые звуки извозчичьего рожка. В них можно было уловить абрис мелодии - так, дуя в горлышко водочной бутылки можно наиграть песню "Положено так в армии".

Сталки скупо улыбнулся, и открыл огонь с предельной дистанции: старая лошадь сделала полуоборот в постромках.

- Куды прёшь? - икнул Кролик-Несушка. Следующий снаряд разорвал гнилую парусину его фургона с противным хрустом.

- Таким вот образом - пробормотал Сталки; Несушка сквернословил в спокойную ночь, заявляя, что видел "грёбаного колледжника", атаковавшего его.

*****

- Итак - напористо вещал Кинг, обращаясь к Жуку - он развлекался с ним в присутствии Мандерса-младшего, отлично зная, как больно школьнику Пятой ступени претерпевать осмеяние в присутствии фага - итак, Мастер Битл, безотносительно ко всем вашим стишкам, предметам вашего самолюбования, вы выгнаны из комнаты в тот час, когда пошли на прямой конфликт с представителем власти - даже таким малозначительным, как я, например, не так ли?

- Так, сэр - ответил Жук со смиреннейшей улыбкой на губах и желанием убийства в сердце. Надежда почти оставила его, и он цеплялся за последнее, хотя и отлично обоснованное соображение в том, что самый опасный Сталки - невидимый Сталки.

- От вас не требуется оппонирования, спасибо. Вы изгнаны из вашей комнаты, не так ли? Поскольку вы ничем не отличаетесь от юного Мандерса-младшего. Вы всего лишь школьники-недоучки, и не заслуживаете иного обращения.

Жук насторожил слух: Кролик-Несушка разнузданно ругался с дороги, и некоторые из речевых красот проникали через поднятое окно. Кинг верил в пользу проветривания. Он кинулся к окну - величественная фигура в мантии, прекрасно видимая в свете газа.

- Я видел его! Я вижу его! - орал Несушка, обнаружив теперь зримого врага - из темноты сверху прилетел новый снаряд. - Да, ты, ты, четыре глаза! Рыжий! Чего творишь, старый? Ай! Припарка тебе, слышь? На длинный нос припарка!

Жук понял; сердце его дёрнулось. Всеми этими явлениями - как-то и откуда-то - двигал Сталки. И это было надеждой и обещанием возмездия. Он воплотит подсказку о носе в убийственном стихотворении. Кинг вывесился из окна и жёстко осаживал Кролика-Несушку. Но от извозчика не стоило ждать боязни и раболепства. Он слез с повозки и вышел на обочину.

Дальше всё пошло быстро, словно во сне. Мандерс-младший с криком схватился за голову; иззубренный булыжник ударил в роскошные переплёты телячьей кожи каких-то книг на полке. Второй прошёл по крышке письменного стола. Жук, самым ревностным образом, попытался остановить полёт камня, и, в усердии, перевернул настольную лампу, а оттуда потекло масло: на бумаги Кинга, на какие-то отобранные им книги и - жирно - на персидский ковёр. На подоконной скамейке образовалась куча битого стекла, а предмет ненависти МакТурка - китайская корзиночка - распалась на прутики, вывалив мускусное растение и должную порцию грунта на красные репсовые подушки. Мандерс-младший обильно кровоточил из раны на скуле; а Кинг, извергая странные в его устах слова - Жук запомнил каждое из них - помчался на поиск школьного сержанта, дабы обеспечить Кролику-Несушке пожизненное заключение.

- Бедный мальчик! - сказал Жук с притворным и приторным сочувствием. - Ничего, покровит маленько. Полезно от апоплексии, - и, искусно протащив слепое и окровавленное лицо воющего Мандерса по столу и бумагам на столе, выставил его за дверь.

Затем Жук, оставшийся в одиночестве среди обломков кораблекрушения, занялся воздаянием.

Отчего в этом офисе случилось так, что один булыжник подрал обложки всех без исключения томов Гиббона; почему на скатерти оказалась такая масса чёрных и синих чернил, смешанных с кровью Мандерса-младшего; в чём причина того, что объёмистая бутылка с клеем откупорилась и на полу образовался размашистый полукруг полосы пролитого клея; каким образом кровь того же Мандерса покрыла дверную ручку белого китайского фарфора - Жук не стал давать объяснений вернувшемуся разъярённому Кингу, но просто стоял на дымящемся каминном коврике в вежливом ожидании.

- Вы не велел мне уйти, сэр - он ответил с видом Касабьянки^[20], и Кинг отправил его прочь, в ночную тьму.

Под лестницей на первом этаже был посудный шкаф: Жук открыл его и сунулся внутрь, чтобы облегчиться в душившем его восторге. Но не успел он и выдохнуть в первом вопле триумфатора, как чьи-то руки заткнули ему рот.

- Иди в спальню и возьми мои вещи. Неси их в купальню Номера Пять. Я всё ещё в рейтузах - прошептал Сталки, сидя на голове Жука. - Не бегай. Ходи шагом.

Но Жук проковылял в соседнюю классную, и перепоручил дело не вовлечённому доселе МакТурку, объяснив ему - конспективно и взахлёб - ход кампании. И именно МакТурк, приняв невозмутимый вид, перенёс одежду из спальни, пока Жук отходил в классной комнате. Потом троица заперлась в ванной комнате Номера Пять, открыла все краны, наполнила помещение паром и с визгом плескалась, собирая из фрагментов картину битвы.

- Я! Moi! Fe! Ich! Ego! - задыхался Сталки. - Пока вы били в барабан, я приводил в порядок мысли. Спрятался в угольном ящике - и стрелял в Кролика-Несушку - а Несушка стал бить Кинга камнями. Превосходно, так? Вы слышали, как разбилось окно?

-Так ведь он-он-он-он - визжал МакТурк, указывая трясущейся рукой на Жука.

Ведь я-я-я-я был там во всё это время - выл Жук - в его кабинете, он отчитывал меня.

- Господибожемой - выкрикнул Сталки и исчез под водой.

- Окно? Это пустяк. Мандерсу-младшему рассекло голову. Ла-ла-лампа вытекла, всё на ковёр. Кровь! На книгах и бумагах! Клей! Клей! Клей! Чернила! Чернила! Чернила! Боже мой!

Вынырнувший Сталки успел прийти в себя, и призвал Жука к связному изложению, но его собственный рассказ вызвал новый взрыв буйного веселья.

- Я спрятался в буфете первого этажа, как только услышал бегущего вниз Кинга. Жук навалился на меня. Спрятал дубликат ключа за отошедшей доской. Нет ни следа свидетельств - сказал Сталки. И они снова заговорили вперебивку.

- И он выгнал нас сам - сам - сам! - это говорил МакТурк. - Он ни в чём не может нас подозревать. Сталки, это самое очаровательное из всех наших дел!

- Благость! Благость! Вершины благости! - кричал Жук, сверкая очками сквозь облака мыльной пены. - Кровь смешалась с чернилами. Я тыкал морду маленькой скотины во все листы с латинскими заданиями на понедельник. Боги, как текло масло! А Кролик-Несушка обещал разбить Кингу нос. Ты стрелял в Несушку, Сталки?

- А как же. Стрелял постоянно. Ты слышал его брань? Я лопну, если мы не остановимся.

Одевались; но одеваться было непросто: МакТурк пустился впляс, услышав, что корзинка с мускусным кустиком разбита, а Жук излагал речи Кинга в литературной обработке и с должными акцентами.

- Срам! - говорил Сталки, беспомощно путаясь в полунатянутых штанах. - Как это вредно, скажу вам, для нас, невинных детей! Такого не найти ни в "Св. Уинфреде", ни в "Школьном мире". Кстати! Вспомнил, что младшие Третьей задолжали нам за нападение на Жука, когда он изводил Мандерса-младшего. Вперёд! Это алиби, Сэмивел; ну и научим их вести себя получше в следующий раз.

Младшие Третьей приготовились к обороне своего класса и стояли настороже целый час - вечность для детей их возраста. Теперь они занимались обычными хлопотами субботнего вечера: жарили воробьёв, насаженных на ржавые перья для письма, на газовых горелках; заквашивали невыразимые напитки в цветочных горшках; препарировали кротов перочинными ножами; ухаживали за шелковичными червями в бумажных лотках; обсуждали несправедливости старших членов своих семей с такими свободой, живостью и едкостью, что родители их ужаснулись бы - когда бы слышали. Удар пал неожиданно. Сталки сбил малышей в кучу и опрокинул вместе с их же кухонной утварью; МакТурк разбрасывал содержимое незапертых сундуков словно терьер, разрывающий кроличью нору; а Жук, тем временем, поливал чернилами те головы, до которых не смог достать Классическим словарём Смита. Три насыщенных действием минуты ушли на шелковичных червей и прочих лярв; на упражнения по французскому языку; факультетские шапочки; полупрепарированные черепа и кости и дюжину горшков с самодельным ежевичным джемом. Они нанесли полновесные разрушения, и классная комната выглядела теперь так, словно по ней прошлись три независимо действовавших тайфуна.

- Фу! - сказал Сталки, переводя дух за дверью (откуда неслось: "Скотские ры-ыла! Думаете, это смешно, да?" и всё прочее). Прекрасно. Солнце да не зайдёт во гневе вашем.^[21] Фаги, мелкие придурки. Никакого понятия о коллективном отпоре.

- Шестеро из них сели мне на голову, когда я пришёл за Мандерсом-младшим - сказал Жук. - Я ещё удивился, откуда они такого поднабрались.

- Все получили по заслугам - прекрасное ощущение - рассеянно заметил Турок, когда они шли по коридору. - Но не думаю, что мы должны сильно распространяться о Кинге - так, Сталки?

- Конечно нет. Наша линия - оскорблённая невинность, разумеется - как в тот раз, когда Фоксибус заподозрил нас в курении в гольфовых ловушках и доложил об этом. И если бы я не догадался купить перца и посыпать им всю нашу одежду, нас выдал бы запах. Кинга весьма это повеселило. Неделю подряд называл нас в классе таксидермистами.

- Да, Кинг ненавидит Общество Природоведения, ведь президент там малыш Хартоп. В школе невозможно делать ничего, не восхваляя Кинга - сказал МакТурк. - Но надо быть полным идиотом, как вы понимаете, чтобы считать нас - в нашем возрасте - людьми, способными бродить, ловить и потрошить птиц.

- Бедный старик Кинг - сказал Жук. - Он чертовски непопулярен в преподавательской, и они изведут его до смерти за историю с Кроликом-Несушкой. Обалдеть! Как это мило! Как прекрасно! Как божественно! Но вы не видели его лица, когда прилетел первый камень. А земля из корзинки!

В течение дальнейших пяти минут они оставались в полном бессилии.

Наконец троица добралась до комнаты Эбнезера и нашла приём, граничащий с благоговением.

- В чём дело? - спросил Сталки, уловивший изменения в атмосфере. - Ты и сам прекрасно знаешь - сказал Эбнезер. - Вас отчислят, если поймают. Кинг уже заговаривается, словно сумасшедший.

- Кто? Кого? Что? Отчислят за что? Мы только сыграли на барабане войны. Нас только за это и выселили.

- Вы, парни, хотите сказать, что не напоили Кролика-Несушку? Не подкупили его, чтобы он метал камни в комнату Кинга?

- Подкупить его? Нет, и готов поклясться в этом - Сталки сказал это с большим удовольствием: он не любил лгать. - Какой у тебя низменный ум, Пусси! Мы были внизу, принимали ванну. Что, Несушка кидался камнями в Кинга? В сурового и непреклонного Кинга? Как это неприлично!

- Чертовски. У Кинга пена идёт изо рта. Звонят к молитве. Идём.

- Погодите-ка - сказал Салки, продолжая разговор - громко, дружелюбным голосом: компания спускалась по лестнице. - А за что Несушка кидался камнями в Кинга?

- Я знаю - ответил Жук. Они как раз проходили открытую дверь в комнату Кинга. - Я был в его комнате.

- Тихо ты, жопа - шикнул Китайский Император.

- Ну, он уже спустился на молитву - сказал Жук, отчётливо видевший тень декана на стене. - Несушка был умеренно пьян, и ругал свою лошадь, а Кинг стал честить его из окна, а потом, разумеется, тот стал кидать булыжниками в Кинга.

- Ты хочешь сказать - изумился Сталки - что всё это начал Кинг?

Кинг шёл позади них, и каждое хорошо выверенное слово било вверх по лестнице, словно стрела.

- Могу поклясться в одном - сказал Жук - что Кинг ругался, как портовый грузчик. Отвратительно. Непременно напишу об этом отцу.

- Лучше доложить Мейсону - предложил Сталки. - Он знает, как чувствительна наша совесть. Погодите. У меня развязался шнурок.

Другие школьники рванулись вперёд. Им вовсе не хотелось задерживаться на лестнице, оказавшись замешанными в то, что происходило вокруг. И МакТурк взял на себя труд по подведению итога, стоя под самыми дулами врага.

- Вы знаете - сказал ирландец, опершись на перила - он начал с того, что травил малышей; потом стал травить взрослых парней; потом связался с тем, кто не связан со школой и тот человек прищучил его. И получил по заслугам... Простите, сэр. Не заметил, что вы спускаетесь вниз.

Чёрная мантия молнией пронеслась мимо них; в её кильватере трое, стоявших рядом, взялись за руки; и вся труппа "Алладина" выкатилась в большой коридор, на молитву, распевая с самым невинным намерением:

Патси, принимай ребёнка!
Патси, что-то с ним не то -
Заверни его в пальто!
Патси, пестуй пострелёнка!
Усмири-ка буяна - или будет ночь без сна.
Будет шум и будет гром -
Присмотри за малышом!

---

^[1] В русском переводе обычно - "Рабы лампы". Неудачно. Эти ребята нисколько не рабы, дурное значение, заслоняющее то, что из лампы появляется джинн: существо демоническое, хотя и (отчасти) покорное. Ну а ифрит - огнедышащая разновидность джинна. Вот и скажем так, без экивоков.

^[2] Английская эстрадная пьеса 1861 года "Изумительный плут Алладин", по мотивам (вольно перепетым) сказки из "1001 ночи". Вдова Тванки - мать Алладина, Эбнезер - его злой дядюшка. Алладин, после всяких приключений, женится на принцессе Барлубадур (я буду называть её Будур) - дочери китайского императора.

^[3] Четвёртый из братьев в его семье.

^[4] То есть, не живущего в школе-интернате, а приходящего туда на занятия.

^[5] Персонажа, альтер-эго Киплинга по кличке "Жук", зовут по-настоящему Битл - что и есть по-английски Жук. Предполагаю, что преподаватели зовут его Битл, а товарищи - Жук.

^[6] Гигабидс: вольнодумствующий журналист, персонаж стихотворения Р.Браунинга "Апология епископа Блюграма".

^[7] Джордж Рёскин: викторианец, писатель, художник, теоретик искусства, литературный критик. Высказывался буквально обо всём, что происходило в мире искусства и социальной жизни - тщась гармонизировать искусство и человеческое социальное бытие, и если без результата, то с талантом. Выручил прерафаэлитов и их стали покупать; набросился на Уистлера - нехорошо поступил. Пользовался огромной популярностью и уважением.

^[8] "Форс клавиджера (Fors clavigera). Письма к рабочим и земледельцам Великобритании". Серия брошюр Рёскина.

^[9] В британских школах в то время применялась 3х-ступенная система среднего образования. Читателю будет удобнее (поскольку это всё же не трактат об особенностях английских школ полуторавековой давности) представлять дело так: 3я ступень: 11-12-13 лет, младшие-средние-старшие 3й ступени; 4я ступень: 14-15 лет, младшие-старшие 4й ступени; 5 я ступень - 16-17: это выпуск, подготовка к экзаменам, старшие.

^[10] Топлёные сливки.

^[11] Ряд русских переводчиков трактуют это прозвище, как "Яйца Кролика" или "Яйцекролик". Это неправильно по сути (по форме, разумеется, всяк волен в своих переводах). Персонажа сравнивают не с причиндалами кроличьего хера, его окрестили так за придурковатость: он нашёл в кустах, откуда вспрыгнул кролик, шесть птичьих яиц и признал в них кроличьи яйца. См. J. C. Dunsterville, Stalky"s Reminiscences (London, 1928), p. 45.

^[12] Томас Де Квинси. "Исповедь англичанина, употребляющего опиум".

^[13] Ч.Диккенс, "Оливер Твист".

^[14] Здесь речь о каких-то популярных писаниях тех лет из школьной жизни. Пишут, что одни рисовали эту жизнь в сусально-карамельных тонах, а другие - в самых беспросветных. Киплинг, естественно и равно, презирал и тех, и других.

^[15] Цитата из любимого автора Сталки Р.Сэртиса, "Хендли Кросс".

^[16] Здесь (и прежде, и дальше) мы видим и увидим, что именитейший колледж Оксфорда считается у парней этой школы позорным фактом биографии. Как так? Киплинг во всю свою жизнь терпеть не мог аристократов по рождению - он любил аристократию труда. И эти ребята - его компания. Будущий офицер; будущий помещик, сквайр на своей земле; будущий журналист. Однако: некоторый намёк из позднейшего рассказа о Сталки ("Объединённые идолопоклонники") говорит нам о том, что Кинг не вполне закончил Оксфорд - он, кажется, бакалавр, а не магистр.

^[17] Роберт Браунинг, "Уоринг". Перевод мой.

^[18] Р.Браунинг, "Монолог в испанском монастыре". Перевод мой.

^[19] Р.Браунинг. "Калибан о Сетебосе". Это два чудища. Сетебос - ужасное божество отвратительного Калибана.

^[20] "Касабьянка" - название стихотворения Фелиции Доротеи Хеманс. Стихотворение описывает эпизод битвы при Абукире, когда сын-подросток капитана французского флагмана "Ориент" не оставил своего поста, и погиб при взрыве пороховых погребов. Мальчика звали Джиоканте Касабьянка.

^[21] Еф.4:26.