- Фраза: "Джентльмен и в беде не должен опускаться" допускает сомнения и возражения - витийствовал Иван Антонович, дирижируя в такт ломтиком колбасы, надетым на вилку. - Джентльмен не должен попадать в беду. Если беда навещает джентльмена, то он не джентльмен. Для джентльмена и горе не беда.
- Джентльмену плюй в глаза, а всё божья роса - поддакнул я.
- Талантливо - отметил Иван Антонович. - Мы включим это в кодекс джентльмена. Своего рода "Бусидо". Но - при всём прочем - джентльмен никогда не должен опускаться.
- А вы джентльмен, Иван Антонович? - спросил я.
- Я не опускаюсь - величаво ответил Иван Антонович и, в подтверждение, закусил, наконец, колбасным ломтиком.
- А ковёр?!
Это был очередной заход на историю о тайне ковра. Ковёр висел на стене и - безусловно - имел некоторый тайный смысл, значение, ибо был единственным и очень большим неопрятным пятном во всём ухоженном домохозяйстве Ивана Антоновича. Ковёр лез клочьями шерсти - до сквозных дыр - и пестрел нисходящими следами потёков некоторой жидкости - явно едкой.
Я много раз выпытывал у Ивана Антоновича тайну ковра, однако всякий раз он говорил, что история эта печальна, она просто рвёт сердце, так что вопрос мой испортил ему настроение и... Далее мы принимали экстренные меры для поправки настроения хозяина и вопрос ковра неизменно забалтывался в застолье. Но в этот раз... В этот раз получилось, потому что Иван Антонович не смог выдержать искушения. А искус был в возможности сказать меткое словцо.
- Это не я опускаюсь. Это Люцифер по нему опускался.
- Люцифер опускался. Опускался, стало быть, Люцифер. Как просто!
- Точнее, сползал, и не юродствуй. Вот он.
Иван Антонович предъявил фотографию - чёрно-белую, однако глаза у красавца-кота были жёлтые - несомненно. А сам кот был чёрный, пушистый, с белой манишкой и пышными усами.
- Он очень хорош - сказал я. - Он неотразим.
- Его обуревали страсти и страхи - сказал Иван Антонович. Взгляд его сделался отсутствующим. - Он стремился ввысь и лез ввысь по этому ковру. А наверху приходил страх высоты. И он сползал, цепляясь всеми лапами; и из него текло. Я брал его, утешал и мыл; а потом он снова стремился ввысь. Он дал нам решение задачи о происхождении человека. Он спас нас от неминуемого краха. Он явил чудо. Он почил.
Я молчал. Расспросы были непристойно неуместны.
Иван Антонович повёл скорбною главою в сторону кухни. Мигом явилась домработница.
- Люцифер - произнёс Иван Антонович.
- Охти-охти-охти... - откликнулась домработница и высморкалась в передник.
- Русская водка. Чёрный хлеб. Соль. Три стопки - распорядился хозяин.
Сказанное появилось.
Выпили - трижды, не чокаясь. Домработница удалилась; Иван Антонович начал рассказ.
- В те годы всякой конторе со значением было прилично иметь отдел, или департамент, или группу для исследования сверхчувственного восприятия - ну, знаешь ли, ясновидение, телекинез, чтение мыслей, глядение... то есть смотрение... то есть взирание сквозь стены и запертые ящики. И вот - нас призвали, нам велели, мы приняли веление. С покорным достоинством и скорбью. Ибо - невозможно. Ещё Конан-Дойль отметил, что как явишься к спириту с осциллографом, он тут же и скажет - всё, дар мой не выносит осциллографа; и уж совсем негоже подкатываться к хироманту со штангенциркулем - станет строчить жалобы во все инстанции о жестоком обращении. А мы - люди прибора, люди измерений и чисел. Но нашли выход ко всеобщему удовольствию. Нашли приятнейший предмет исследования - им стали профессиональные игроки в преферанс.
- Заявка выглядела так: есть мнение, что они либо ясновидящие - умеют видеть, как - вульгаризм - фишка при идущей сдаче ляжет; либо умеют взирать сквозь карту на руках партнёра. Насквозь. Получили одобрение; подтянули, так сказать, испытуемых; устроили лабораторные стенды в виде столов, покрытых зелёным сукном и - полгода - блаженствовали, оттачивая полезный навык, обучаясь у истинных мастеров.
- И как же - они ясновидели?
- Ничуть. Это просто люди сорта так называемых феноменальных вычислителей. Умеют - осознанно или неосознанно - считать сложные вероятности при неполных данных, ну и байесовские вероятности по ходу игры. Плюс талант к чтению невербальных сигналов. Полезно - но не экстрасенсорика. Кого-то из них потом приставили к иным делам, даже взяли в штат, помнится. Но никаких чудес.
Тем более, что долго это не длилось. Пришли начальство с ревизией, не выдержали, сели за лабораторный стол и... - Тут Иван Антонович зябко передёрнулся от некоторого нехорошего воспоминания. - И велено было "думать дальше, быстрее и иначе". Это цитата.
- Что-ж, мы сели думать. И поняли, что начать нужно с точных определений предмета поиска. Что такое "сверхъестественное"? Синоним ли это понятию "редкое"? - очевидно, нет. Но что тогда? Не присущее обыкновенному человеку? Но что такое тогда "обыкновенный человек"? Отсюда всё и началось; а я начну с вопроса тебе. Откуда появился человек?
- Из обезьяны - с уверенностью сообщил я. - Эволюция.
- Иные гипотезы?
- Сотворён Богом - сказал я уже с меньшей уверенностью.
- А откуда появилась обезьяна?
- Из... из...
- Земляного червяка. Эволюция. Иные гипотезы?
- Гипотез не выдвигаю! - сказал я, тщась сойти за портрет сэра Исаака Ньютона.
- Неубедительно. Ну ладно уж. А вот русские богословы прошлого века выработали гипотезу: сосредоточься. Итак, шестой день творения. "И сказал Бог: да произведёт земля душу живую по роду её, скотов, и гадов, и зверей земных по роду их. И стало так." Заметь, "произведёт земля". А потом - "И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лицо его дыхание жизни". И поселил его - Адама - а потом и Еву в заповедник, сад в Едеме. А тем временем, вне ограды заповедника...
- Шла эволюция! - догадался я.
- Именно так. И когда изгнанная прочь божественная пара оказалась за пределами заповедника, их дружески встретили Гомо Эректусы в немалом числе. А затем... ну, Адам прожил восемьсот лет, так что времени для, так сказать, амурных дел было у него вдосталь. Собственно, и Ева... Впрочем, джентльмен не должен распространяться о том, что... что... Благодарю!
Я разрешил затруднение Ивана Антоновича, плеснув в его стакан.
- Итак, все мы - мулаты и метисы - здесь Иван Антонович ухватил со стола бутылку с водкою; нахмурился, встал, вынул из буфета бутылку коньяку, взял её в другую руку и стал постукивать бутылкою с коньяком по бутылке с водкой, иллюстрируя тем процесс образования мулатов и метисов.
- Но зачем, зачем? - спросил я.
- Но зачем, зачем? - метко ответил Иван Антонович. - Зачем создавать человека двумя разными способами? Не доделкой обезьяны - полуфабрикат ведь уже "создан землёй" и эволюционирует к гомо сапиенсу - но снова, с нуля, пускаясь в процесс тонкого органического синтеза? И впрямь - зачем?
- Вопрос - сказал я.
- А вопросы, как сказала поэтесса, нам жить не мешают, а ответы - мешают. Впрочем, ответ очевиден. Он - они - оно - хотели внести в гибрид нечто, что не могло быть достигнуто в эволюционном процессе. Нечто очень важное. И вот это - главное. Это - нечто - вполне определяет понятие "сверхъестественного". Это свойство, никак не достижимое в эволюционном процессе. Бесполезное - или даже вредное, не могшее появиться при естественном отборе. Итак, мы отвергаем ясновидение? Чтение мыслей? Хиромантию и телекинез?
- Почему - это ведь полезные свойства?
- Поэтому и отвергаем. Нам нужно яркое, часто встречающееся и совершенно бесполезное свойство! И мы ломали над этим буйные наши головушки. От зари дотемна - в смысле, от момента отбивки пропуска на посту охраны, до опечатывания помещений. И вот, одним зимним вечером...
- Вас осенило!
- Я пришёл домой в полный разгром. Люцик постарался. Он опрокинул стулья - знаешь, как он это делал?
- Но Иван Антонович, а как же это свойство...
- Ты что, не желаешь слушать о моём Люцифере? - страшно зашипел Иван Антонович, брызгая слюной.
Я поклялся, что желаю слушать лишь о Люцифере; только о нём и ни о чём более; ныне, и присно и вовеки веков.
- Он прыгал - из грациозного баланса на спинке одного стула - на другой, мощно отталкивая первый стул задними лапами, и стул падал; и приземлялся на второй стул так, что тот тоже падал; а вторым прыжком оказывался на столе...
Что-то удержало меня от ремарки: "И стол тоже падал".
- ... и рвал в клочья бумаги, и раскидывал всё окрест. Я мог наблюдать за этим часами.
Здесь Иван Антонович скорбно выпил. Я тоже.
- Итак, я пришёл домой в полный разгром, ибо долго отсутствовал и Люцик был мною недоволен. Он топорщил усы; он пялился; он отворачивался от меня, задрав хвост; он снова поворачивался ко мне, топорщил усы и пялился. И что же я? Что сделал я, скажи мне?
- Вы взяли его на руки и стали гладить - ответил я без раздумий.
- Именно! И именно тогда меня осенило - вот он. Дар любви. Беззаветной - и бесполезной; исступлённой - и нелепой; огненной - и наиглупейшей. Дар любви к кошкам домашним. К этим - прости меня, грешного, Люцик! - бесполезным, неуёмным, прожорливым паразитам! И более того - но это уже не моя мысль. Дело в том, что я - не выпуская из объятий Люцифера - принялся немедленно звонить всем нашим, со всего лишь двумя словами: "Эврика! Приходите" - и они пришли ко мне сквозь пургу, и тоже говорили: "Эврика!", передавая Люцифера из объятий в объятия. А он драл их когтями.
- И один из наших - умнейший молодой человек - стал тут же шерстить предметные указания к Библии. У меня их, знаешь ли, немало в библиотеке. Так вот - коты и кошки ни разу не упомянуты нигде. Ни в Ветхом Завете; ни в Новом; ни в Деяниях; ни в Посланиях; ни в Откровении Иоанна. Нигде.
- Вправду? Но почему?
Иван Антонович приосанился.
- А это уже моя гипотеза. Библия ведь литература, так сказать, массовая. А доверишь ли ты миллиардам глаз самое сокровенное? Речь ведь о чувстве - истинном и трепетном. Нет, джентльмен не должен... А Он, судя по всему, - джентльмен!
- И мы отпраздновали - от души. А наутро... -
Иван Антонович повёл главою в сторону кухни. Мигом явилась домработница.
- Помнишь ли ты То Утро? - спросил Иван Антонович.
- Охти-охти-охти... - откликнулась домработница и высморкалась в передник.
Охти! - удостоверил Иван Антонович. - И именно этим "охти" и объясняется то, что мы безрассудно пошли напролом, ясно выразившись в заявке на материалы для ключевого эксперимента. Мы рассудили: самый близкий к человеку примат - орангутан. Мы почти идентичны с точки зрения генетики. Так что всё просто: если мы правы, орангутаны в массе своей не любят котиков либо равнодушны к ним - ибо страсть к котикам удел одного Адама с его Евою.
- Боже мой... - кажется, я догадался.
- Да. Мы сделали заявку на сорок орангутанов и двести котиков.
После этих слов мы оба вдруг протрезвели. И начали с чистого листа.
- Расправа не заставила ждать. На нас сыпались громы, молнии, едкие эпитеты и слова поносного содержание. Комиссию возглавлял персонаж, почти идентичный орангутану - генетически - и гиене - ментально. Речь шла уже совсем не о простом расформировании отдела. Мы слышали кандальный звон; мы осязали сырость пыточных подвалов. Сосед - тоже любитель хорошей словесности - прошептал мне: "Сей день иль завтра умереть, Антоныч! должно нам конечно..." - и я машинально ответил: "Почто-ж терзаться и скорбеть, что смертный друг твой жил не вечно?" И тут... Тут я должен объяснить тебе необъяснимое. Меня подняло и повело. Как марионетку. Не требуй лучшего объяснения. Я просто не способен его дать.
- Меня повело в президиум; рука моя опустилась за борт пиджака, взяла бумажник, открыла и развернула перед глазами гиеноподобного орангутана. А тот вздёрнулся, прервался, впился взглядом, выхватил бумажник и все тут в президиуме встали, и стали смотреть - на фото Люцифера, ты понял. Его образ был всегда при мне.
Выпили - трижды, не чокаясь. Иван Антонович закончил рассказ.
- Стоит ли распространяться о дальнейшем? Нет. "Охти-охти-охти..." - сказала комиссия, а потом сказала, что, конечно, в науке нет торных путей; что мы здесь не для того, чтобы..., а для того, чтобы отечески... дружески... коллегиально... по-деловому... естественный энтузиазм пылких исследователей... эксцентричность таланта... однако, бюджет... не все поймут, а вы поймёте нас правильно... и т.д. Бумажник мне так и не вернули.
- Я вернулся домой и рассказал обо всём Люциферу.
- И он?
- Он выслушал меня, пялясь жёлтыми глазищами. А потом зевнул во всю пасть, отвернулся, и неторопливо направился на кухню, к мисочке с кормом. Весь вид его говорил о мученическом терпении, с коим он изволил выслушать мои пустяковые речи - что за банальщина! Чему это двуногое удивляется? Кто же этого не знает? - так говорил весь его вид. И всё же он милостиво изволил выслушать меня. Ибо он был истинный джентльмен.