Киплинг Редьярд. Полная история Сталки с его компанией

Вонючий фарс.^[54]

Полоумная тётушка Сталки прислала ему пару книг, с дарственными надписями: "Дорогому Арти на шестнадцатилетие"; а МакТурк предложил сдать их в ломбард; а Жук, вернувшись из Байдфорда, швырнул книжки на подоконник Номера Пять с известием о том, что Бастейбл не даёт больше девяти пенсов аванса за любую из них: за "Мало-помалу" или "Эрика", и что обе - такой же хлам, как и "Св. Уинфред".

- И тётушка твоя, она... У нас почти не осталось патронов - дорогой ты наш Арти.

Сталки поднялся на бой, но МакТурк сел ему на голову, называя его "мальчиком с чистыми помыслами", пока стороны не объявили мир. И поскольку они прискорбно отстали в латинской прозе, поскольку стоял знойный июльский день, поскольку им полагалось быть на крикетном межфакультетском матче, они решили вновь обратиться - со всем вниманием и глумливостью - к тётушкиным книжкам.

- Слушайте! - сказал МакТурк. - "Порка подействовала на Эрика наихудшим образом. Он покраснел - не от раскаяния или сожаления..." - заметь, Жук! - "...но от стыда и гнева. Он пылал..." - о этот непослушный Эрик! Теперь послушайте, куда он пошёл пьянствовать.

- Погоди с этим. Вот ещё образчик. "Шестая^[55] - сказал он - палладиум всех частных школ". Но это не мешает им - Сталки пролистал книгу с раззолоченной обложкой - пить, воровать, и по ночам выбрасывать младших из окон, и - и творить всё, что душе угодно. Боже, как нас обделили - мы не попали в Св. Уинфред!

- Печально, когда ученики моего факультета, совсем не интересуются нашими матчами.

Мистер Праут, когда ему было это нужно, умел ходить очень тихо, что не казалось ученикам достоинством. Он тихо открыл дверь их комнаты, без стука - другой грех - и смотрел на них с подозрением.

- И очень печально, когда я вижу учеников, бездельничающих в комнатах.

- Мы выходили после обеда, сэр - утомлённо произнёс МакТурк. Все крикетные матчи проходили одинаково, и их забавой в эту неделю была стрельба по кроликам из салонных пистолетов.

- Я не вижу мяча, когда он летит на меня, сэр - сказал Жук. - Я разбил очки на тренировке и был освобождён. Я плохо играю - хуже фага, сэр.

- Вероятно, что твоё призвание - еда. И даже обжорство. Почему вы, трое, безразличны к чести вашего факультета?

Им до смерти надоела эта фраза. "Честь факультета" была точкой уязвимости Праута, и они отлично знали, как отщёлкать его по носу.

- Если вы приказываете спуститься, сэр, мы, разумеется, идём - сказал Сталки вопиюще вежливым голосом. Но Праут знал, что за этим последует. Однажды он попытался: шёл важный матч, а эти трое, самоотстранившись, простояли полтора часа по стойке "смирно", на виду у всей публики, а фаги - поощрённые на сей случай - указывали на них, как на жертв тирании Праута. А Праут был человеком чувствительным.

В бесконечных, мелкотравчатых склоках преподавательской комнаты, Кинг и Макри, два сотоварища-декана, внушали ему, что игры - и только игры - есть путь Спасения. А пренебрегающие этим мальчики - потерянные души. И их нужно муштровать. Праут, избавленный от посторонних влияний, мог стать бы деканом с добрыми помыслами, но он никак не мог избавиться от них, а значит и тщился, а школьники, с дьявольской проницательностью юности, знали, кому они этим обязаны.

- Нам идти вниз, сэр? - спросил МакТурк.

- Не желаю принуждать вас к тому, что с радостью делают школьники с верным образом мыслей. Извините. - И он ушёл от них неровной походкой, с некоторым туманным соображением о посевах доброго зерна в худую пашню.

- И чего он хотел добиться? - спросил Жук.

- О, он тронулся рассудком. Кинг попрекал его в учительской тем, что он не привёл нас в кондицию, а Макри бормотал о "дисциплине", а Копыто сидел между ними весь в испарине. Я слышал, как Оки (подавальщик в преподавательской зале) рассказывал об этом Ричардсу (личному слуге Праута): в подвале, когда я днями ходил туда, чтобы умыкнуть нам хлеба - сказал Сталки.

- Что сказал Оки? - поинтересовался МакТурк, зашвыривая "Эрика" в угол.

- "О..." - сказал он - "... они страшно галдели, как галочьи птенцы в гнезде, и вели себя так, словно бы мы глохнем, когда им прислуживаем. Они толковали о старине Прауте - что он делает и чего не делает со своими ребятами. И как его парни могут стать отличными школьниками, а сейчас они совсем плохи". - Оки говорил что-то вроде этого, а Ричардс страшно злился. Он зол на Кинга по какой-то причине. Интересно, почему?

- Потому что Кинг говорит о Прауте в классе - всякими намёками, и в таком смысле - только половина наших такие дурни, что не поняли, к чему он клонит. И ты вспомни, что он говорил о "экстравагантном факультете" в прошлый четверг? Это о нас. Мне рассказали об ужасных угрозах Кинга тем из его собственного факультета, кто дружит с праутовыми - сказал Жук.

- Что же, мы не станем осложнять им жизнь, - злобно сказал МакТурк. - Кто купаться после переклички? Её проведёт Кинг на крикетном поле. Пошли. - Турок надел соломенную шляпу и пошёл впереди.

Они подошли к освещённому солнцем, сияющему на фоне серого Пеббл Риджа крикетному павильону точно к перекличке; команда Кинга была близка к победе: они поняли это безо всяких вопросов по его голосу и поведению.

- А-ха! - сказал Кинг, лучась благожелательностью. - Наконец-то мы зрим украшение Экстравагантного Факультета. Крикет недостоин вас, знаю, знаю, - толпа крикетистов захихикала - и по моему впечатлению от сегодняшней игры, многие с вашего факультета полагают так же. Могу ли я спросить: на что потратят ваши благородства время до чая?

- Пойдём в купальни, сэр - ответил Сталки.

- Откуда же эта внезапная любовь к чистоте? До сих пор ничто и не намекало на неё. Кстати, помню - если не ошибаюсь - как совсем недавно...

- Пять лет назад, сэр - пылко вставил Жук.

- Кинг нахмурился.

- ... один из вас страдал недугом, под названием "водобоязнь". Именно, водобоязнь. Так вы теперь моетесь? Это хорошо. Чистота никогда ещё не вредила школьникам - и целым факультетам. Хорошо, займёмся делом - и он занялся перекличкой.

- Кой чёрт дёрнул тебя говорить с ним, Жук? - злобно сказал МакТурк, когда они двинулись дальше, к большому открытому морскому бассейну.

- Это подло - вспоминать о водобоязни. Это был мой первый год в школе. И нас таких было много - тех, кто не умел плавать.

- Так; но ты олух: он нарочно тебя провоцировал. Никогда не отвечай Кингу.

- Но это непорядочно, Сталки.

- Надо же! Ты здесь уже шесть лет, и всё ещё говоришь о порядочности. Ладно, ты мягкотелый кретин.

Группа учеников Кинга, собравшихся у бассейна, приветствовала их призывами к мытью - для чести их факультета.

- Вот результат поучений и болтовни Кинга. Эти животные и не помышляли о таком, пока это не вложили им в головы. Теперь они будут развлекаться неделями - сказал Сталки. - Не замечаем.

Кинговцы подошли ближе, выкрикивая поносные слова. Потом они отошли на ветер, демонстративно зажимая носы.

- Прелестно - констатировал Жук. - Теперь они станут называть наш факультет "вонючим".

Когда троица, мокрая и умиротворённая, в согласии со всем миром, вернулась с купания, пророчество Жука успело исполниться. В коридоре их встретил фаг - невзрачный младший Второй ступени - и подал им робкой рукой аккуратно обёрнутый кусок мыла "с приветом от факультета Кинга".

- Стоп - Сталки остановил друзей от порыва немедленного возмездия. - Кто дал тебе это, Никсон? Ретри и Вайт? (Эти двое ходили главарями на факультете Кинга). Спасибо. Ответа не будет.

- Как это противно, когда парни развлекаются такой чушью. В чём здесь смысл? В чём забава? - спросил МакТурк.

- Эта напасть не пройдёт до конца триместра - Жук скорбно склонил голову. Сам он пережил периоды множества долгих, избитых шуток в свой адрес.

За несколько дней канонический список школьных легенд пополнился преданием о том, что факультет Праута не моется и оттого смердит. Мистер Кинг одарил улыбкой ученика, отсевшего в классе подальше от Жука с недвусмысленной жестикуляцией.

- Кажется, с тобой что-то не так, Битл, иначе зачем бы Бартону-старшему стряхивать с одежды, так сказать, какие-то микроорганизмы? Признаюсь: я в полном недоумении. Не будет ли кто-нибудь столь любезен, что просветит меня?

Естественно, что половина класса просветила Кинга.

- Необычно! Весьма необычно! Впрочем, у каждого факультета свои традиции и здесь я никоим образом не вмешиваюсь. Сами мы щепетильно относимся к чистоте. Вперёд, Битл - начни с "Fugurtha tamen" и постарайся, насколько сможешь, воздержаться от отвратительного отгадывания.

Факультеты Макри и Хартопа присоединились к кинговцам; праутовцы негодовали и собрались после обеда в возбуждённом и злом настроении: пришли все, кроме префектов - они вполне сочувствовали, но звание не позволило им присоединиться к митингующим. Зачитали резолюцию, составленную с грамматическими ошибками; пошли речи, начинавшиеся с: "джентльмены, мы собрались здесь по поводу..." и с завершающими словами о великом стыде и позоре; словом, всё шло по обыкновениям всех школ и факультетов от начала времён.

Номер Пять присутствовали, выказывая привычную всем ласковую снисходительность к остальной публике. Наконец высказался МакТурк - широко зевнув.

- Вы лепечете, бормочете, бурлите, и это всё, на что вы способны. Что в этом пользы? Факультет Кинга будет лишь рад: они заставили вас обороняться, а сам Кинг будет просто счастлив. Помимо прочего, резолюция Орина отличается отвратительной грамматикой, и это дополнительно порадует Кинга.

- Я подумал, что ты с Жуком поправите текст, и мы - мы повесим её в коридоре - жалобно пролепетал автор.

- 'Par si je le connai^[56]. Не собираюсь мешаться в это дело - ответил Жук. - Это подарок факультету Кинга. Турок совершенно прав.

- Ладно, тогда Сталки?

Но Сталки лишь надул щёки и гнусаво - на манер Панурга - сказал лишь: "Вы жалкое трепло".

- Вы трое штрейкбрехеров! - таким стал приговор демократии, и трое удалились в потоках хулы.

- Детский лепет - сказал МакТурк. - Берём пистолеты и идём бить кроликов.

Три салонных пистолета с запасом капсюльных патронов хранились в сундучке Сталки; сундучок - в их спальне; а их спальня - три кровати - размещалась в мансарде, открытой к другой спальне, в десять кроватей, а та, в свою очередь, сообщалась с длинным рядом прочих спален, шедшим почти по всей длине школы. За спальнями Праута шли спальни Макри, за Макри - Кинга, а затем - Хартопа. Тщательно запираемые двери отделяли факультет от факультета, но, по внутреннему устройству, - некогда под школу перестроили ряд из двенадцати больших домов, перекрыв их одной крышей - факультетские спальни совершенно походили одна на другую.

Они обнаружили, что кровать Сталки отодвинута от стены к левой стороне мансардного окна, а в освобождённом пространстве из распахнутого квадратного пристенного буфета - два на два фута - торчит задница Ричардса.

- Что это? Никогда не замечал. Что ты там пыхтишь, Толстый?

- Заполняем ванны, Мастер Коркран. - голос Ричардса звучал глухо и отдавался эхом. - Они облегчили мне жизнь. Да.

- Похоже на то - сказал МакТурк. - Эй! Ты там осторожнее, а то застрянешь.

Ричард, пыхтя, пополз из шкафа.

- Не могу дотянуться. Да, там запорный кран, Мастер МакТурк. Они привезли и проложили водопроводные трубы по верхнему этажу - через все помещения - провели всю линию в мансардной пазухе, так вот. Работали над этим на каникулах. Не могу дотянуться до крана.

- Дай-ка я - Сталки нырнул в дыру.

- Ползите налево, Мастер Коркран. Налево; щупайте, там темно.

Сталки извернулся в левую сторону, и увидел длинный ряд свинцовых труб, исчезавших в дали треугольного тоннеля: потолком его были стропила и кровля школьной крыши; полом - грубо обтёсанные балки; ну и стены: боковая, из горбыля, и торцевая - дранка и штукатурка, под мансардным окном.

- Вот ведь затейливо. А далеко он идёт?

- Насквозь, Мастер Коркран, - насквозь, из конца в конец. Идёт под боковыми свесами крыши - в пазухе мансарды. Вы нашли кран? Мистер Кинг устроил всё это, чтобы подавать воду снизу в ванные. Мало места для тучного человека, как я, старый Ричардс. Слишком я толст для лазания по норам. Спасибо, Мастер Коркран.

Вода зажурчала через какую-то муфту в самой внутренности буфета, ванны стали заполняться и довольный Ричардс ушёл вразвалку прочь.

Мальчики уселись в кружок на своих кроватях, размышляя об открывшихся возможностях. Двумя этажами ниже слышался сердитый гул всё ещё бушевавшего факультета; в прочем же нигде не бывает такого покоя, как в спальне, в полдень летнего триместра.

- До сих пор она была заклеена обоями - МакТурк исследовал маленькую дверцу. - Если бы мы знали раньше!

- Предлагаю пойти и исследовать. Сюда никто не придёт в это время. Нет смысла ставить караульного.

И они поползли. Впереди Сталки; дверцу за собой они прикрыли; они ползли на четвереньках по тёмному и грязному пути, по кускам штукатурки, лежалым стружкам и прочему мусору, какой всегда оставляют строители в нежилых углах домов. Проход был около трёх футов ширины^[57], и почти кромешную темноту прорезывали лишь мерцающие линии - щели по контуру буфетов (они были устроены в каждой спальне).

- Факультет Макри - сказал Сталки, приложив глаз к щели у третьего буфета. - Вижу имя Барнса на сундучке. Не шуми, Жук! Так мы можем дойти до конца школы. Вперёд! Теперь мы у факультета Кинга - вижу кусок сундучка Ретри. Как же эти балки режут колени! - Двое услышали, как он скребёт ногтями штукатурку.

- Это потолок комнаты под нами. Осторожно! Если ты повредишь штукатурку она упадёт в нижнюю спальню - предупредил Жук.

- Ну и пусть - прошептал МакТурк.

- Чтобы нас сразу же поймали? Не нужно. Глядите, как далеко я могу просунуть руку - между этими досками.

Сталки просунул руку по самый локоть между балками.

- Дольше оставаться нехорошо. Предлагаю вернуться и обсудить. Какое грязное место. Должен признаться, я благодарен Кингу за его водопровод.

Они выползли наружу, почистили друг друга, засунули пистолеты в штанины и поспешили на заглублённую и малохоженую Девоншир-Лейн: на её обочинах иногда удавалось подстрелить крольчонка. Они укрылись под защиту полосы рослых кустов и занялись нестеснённым обсуждением.

- Наверное - заключил Сталки, целясь в пролетающего воробья - мы можем прятать там пистолеты или ещё что-нибудь.

- Ха! - Жук фыркнул, подавился, булькнул. Он хранил молчание с тех пор, как они покинули спальню.

- Вы читали книгу с названием "История домов" или что-то вроде этого? Я, днями, взял её в библиотеке. Автор француженка - какая-то Вайолет^[58]. Но она в переводе, чтобы вы знали, и там много интересного. Там написано, как строить дома.

- Что же, если тебе это так уж интересно, иди вниз, на берег: там строят новые коттеджи.

- Действительно! Ну, я пошёл. - Он обшарил карманы. - Дайте мне кто-нибудь два пенса.

- Чушь! Оставайся здесь и не сиди много под солнцем.

- Два пенса!

- Скажи, Жук, ты ведь не обиделся на нас, нет? - спросил МакТурк, передавая монеты. Он говорил серьёзно: пусть Сталки часто, а сам МакТурк - временами и ходили сепаратными курсами, Жук никогда, с самого начала их товарищества, в таком замечен не был.

- Нет, ничуть. Я думаю.

- Ладно, мы тоже пойдём - сказал Сталки выказывая некоторую подозрительность к компаньонам.

- Ты мне не нужен.

- Оставь его в покое. У него не складывается стихотворение - сказал МакТурк. - Пойдёт бормотать по Пеббл Риджу и выдаст его нам, когда вернётся.

- Тогда зачем ему понадобились пенсы, Турок? Он вдруг слишком обособился. Смотри! Кролик! Нет, не он. Это кошка, точно! Стреляй первым.

Через двадцать минут мальчик в соломенной шляпе, сдвинутой на затылок и руками в карманах разглядывал рабочих, снующих вокруг строящегося коттеджа. Он предложил им ядрёного табаку и был впущен со двора внутрь, где задал множество вопросов.

width=

И задавал множество вопросов.

- Итак, ждём твоего нового, непристойного стихотворения - сказал Турок, когда они ворвались в свою комнату и обнаружили там Жука, погруженного в изучение Виолле-ле-Дюка и каких-то чертежей. - А мы изрядно позабавились.

- Стихотворение? Какое стихотворение? Я ходил вниз, на берег.

- Нет стихов? Тогда я заколю тебя, бидль^[59]! - сказал Сталки, начиная атаку.

- Ты припас что-то в рукаве. Я знаю этот твой тон.

- Ваш дядюшка Жук - это была попытка имитации боевого клича Сталки - великий человек!

- Вот уж нет; ты не такого сорта и сам это отлично знаешь. Не обманывайся в себе, Жук. Навались, Турок!

- Великий человек - хрипел Жук, прижатый к полу. - Вы жалкие - оставьте галстук! - убогие болтуны! Я великий человек. Я счастлив. Ой! Слушайте меня!

- Жук, дорогой - Сталки обнял товарища со всей искренностью - мы любим тебя, и ты поэт. И если я однажды назвал тебя виршеплётом - прости; но ты отлично знаешь, как и мы, что сам не умеешь сделать никакого дела, не испортив его.

- У меня есть идея.

- И ты её испортишь, если не доверишься дядюшке Сталки. Проворкуй нам её, птенчик, и мы посмотрим, что можно сделать. Идея, ты, жирный плут - я понял, что у тебя идея сразу же, как ты ушёл! А Турок сказал, что это поэма.

- Я выведал, как устроены дома. Сейчас объясню. Опорные балки одной комнаты - это потолочные балки нижней комнаты.

- Давай без дурных технических подробностей.

- Ладно, рабочий объяснил мне. Пол лежит на этих балках - тех самых, с острыми углами, по которым мы ползли - но пол заканчивается у стен. Итак, если ты можешь зайти за стену, как мы и сделали в мансарде - ты разве не понимаешь, что сможешь засунуть всё, что угодно, под пол между половыми досками и штукатуркой на дранке - нижним потолком? Смотри. Я всё нарисовал^[60].

Он показал грубый, но пригодный для понимания набросок. В программах современных школ нет архитектуры, никто из них до сих пор не думал о том, пусты внутри или монолитны полы и потолки. Мальчики безразличны ко всему, что не касается их сиюминутных интересов, и яростно любопытны к предметам своих увлечений; но при этом пытливость их безгранична.

- Понимаю - сказал Сталки. - Я просовывал туда руку. И что же - что же... Они обзывают нас вонючками, вы знаете. Мы можем подпихнуть под них - серу, или что-то очень дурнопахнущее - и выкурить их вон. Знаю, это можно как-то сделать. - Жук глядел на Сталки; Сталки изучал схему.

- Вонючее? - вопрошал Сталки. И тут лицо его просияло - радостью удовольствия. - Боже, понял! Отчаянная вонь! Турок! - он кинулся к ирландцу. - Сегодня - сразу, как ушёл Жук! Она - она и есть эта самая штука!

- О светозарный мальчик мой! Ты победил в бою! - закэрролил МакТурк; они обнялись и пустились в пляс. - О храброславленный герой, хвалу тебе пою^[61]! Она! Она будет смердеть!

- Погодите - сказал Жук. - Объясните!

- Дружище! Конечно, хотя... О Арти, благонравный юноша, поведаем нашему дорогому Реджи историю Тошнотворной Вонючки?

- Только после переклички. Двигаем!

- Слушайте - холодно сообщил Орин, когда они заняли свои места вдоль стен гимнастического зала - факультет намерен провести ещё одно собрание.

- Отвали - ум Сталки был занят чем-то другим.

- На этот раз речь будет о вас, троих.

- - Отлично, передай всем мои наилучшие... Здесь, сэр! - и он, сорвавшись с места, убежал по коридору.

Они резвились на ходу, как играющие дети; двигались перебежками и зигзагами, с прыжками и курбетами, сопровождая Жука, дошедшего до грани истерики, к кроличьим местам, и извлекли из-под кучи камней тушку недавно застреленной кошки. И когда Жук постиг подоплёку того, что было и будет, он поднял голос и восславил мир, породивший таких мудрых воинов, как Сталки и МакТурк.

- Упитанная старушка, правда? - сказал Сталки. - Как вы думаете, сколько времени ей нужно будет для того, чтобы хорошенько протухнуть в замкнутом пространстве?

- Хорошенько протухнуть! Что ты за бессердечная скотина - высказался МакТурк. - Бедной киске суждено прийти в подполье спальни Кинга и почить там, а ты провожаешь её в путь грязными намёками!

- А по какой причине ей суждено почить под полом? - Жук уже думал о будущем.

- О, когда они найдут её, это вряд ли их заинтересует - ответил Сталки.

- И кошка может смотреть на короля. - МакТурк расхохотался, вторя собственной шутке, и слетел с насыпи. - Кисанька, ты и не ведаешь, какую пользу окажешь трём благонравным парням с чистыми помыслами.

- Им придётся вскрыть пол, чтобы достать её - они сделали так в Номере Десять, когда сдохла крыса. Сильное средство - сильнейшее! Господи, я смеюсь и не могу остановиться - сказал Жук.

- Зловоние! Привет, вонючки! Липкие вонючки! - МакТурк, задыхаясь, вернулся к друзьям. - И - следующая утончённая острота бросила их в крепкие объятия друг друга - ведь всё это ради чести факультета!

- И они собирают следующее собрание - уже о нас. - пыхтел Сталки, стоящий на коленях в канаве, уткнувший лицо в высокую траву. - Ладно, давайте вынем пули и поспешим. Чем скорее она упокоится, тем лучше.

Общими усилиями они проделали некоторую отвратительную работу перочинным ножом; общими усилиями (не будем уточнять, кто именно нёс её за пазухой) они доставили тушку на место, а Сталки составил на бегу дальнейший план кампании.

Послеполуденное солнце, лёгшее широкими полосами на кроватные одеяла, глядело, как трое мальчишек с зонтиком исчезли в стене спальни. Через пять минут они возникли из стены; тщательно почистили друг друга, умылись, причесались и спустились вниз.

- Ты уверен, что пропихнул её достаточно далеко? - спросил вдруг МакТурк.

- Отлезь, парень. Я пропихнул её на всю длину руки и парашюта Жука. Должно быть, на шесть футов. Я воткнул её в середину кинговской верхней десятикроватной спальни. Достойная центральная позиция, так скажу. Она будет смердеть среди его парней, и Хартопа, и Макри, когда начнёт основательно гнить. И побожусь, что ваш дядюшка Сталки - великий человек. Ты понял, Жук, что он великий человек?

- Ладно, идея была моя, это правда, но -

- Но ты ведь не привёл бы её в исполнение без дядюшки Сталки, верно?

- Они уже неделю обзывают нас вонючками - сказал МакТурк. - Как же они пожалеют!

- Вонючки! Вау! Во-нюч-ки! - понеслось по коридору.

- А она уже здесь - сказал Сталки, обнимая друзей за плечи. - Она - уже - здесь, она готовиться удивить их. Поначалу, она станет нашёптывать им во сне. Затем начнёт смердеть. Господи, как же она засмердит! Оставьте меня на пару минут; я буду думать об этом.

Они пришли в свою комнату в более или менее вменяемом виде. А потом начался смех - такой, каким умеют смеяться лишь дети. Они хохотали; бились головой об стол; растягивались, хохоча, на полу во весь рост; висли на спинках стульев и цеплялись за книжные полки; они смеялись до изнеможения.

И в самый разгар вошёл Орин - посланник факультета.

- Не обращай на нас внимания, Орин, садись. Ты и не знаешь, как мы уважаем и обожаем тебя. Есть что-то невыразимо очаровательное в твоей чистой, одухотворённой и юной физиономии, исполненной мечтательными думами невинной молодости. Да, это так!

- Факультет послал меня к вам с этим. - Он положил на стол лист бумаги и удалился с омерзением на лице.

- Это резолюция! Прочтите её кто-нибудь. Я совсем потерял разум от смеха - попросил Жук.

Сталки брезгливо понюхал бумагу и развернул её.

- Фу! Фу! Слушайте. "Факультет с гневом и презрением видит индиферентность - сколько "ф" в "индифферентности", Жук?

- Обычно два.

- Здесь только одно - "проявленную обитателями комнаты Номер Пять в отношении оскорблений, нанесённых факультету мистера Праута на недавнем собрании в Номере Двенадцать и факультет, тем самым, выносит порицание названной комнате". Это всё.

- А ещё она окровавила мои штаны, сверху донизу - сказал Жук.

- А я весь в кошачьей шерсти - сказал МакТурк - хотя и мылся два раза.

- А я чуть было не сломал зонтик Жука, когда укоренял её там, где она станет цвести!

Ситуацию невозможно было описать словами; оставалось только хохотать. Вечером в спальне прошла некоторая попытка демонстрации намерений в отношении троицы: им пришлось высказаться.

- Поймите - учтиво начал Жук, отстёгивая подтяжки - ваша беда в том, что вы набор неописуемых идиотов. Мозги у вас воробьиные. Разве мы не говорили вам об этом множество раз, так ведь?

- Сейчас мы устроим вам, троим, порку всей спальней. Вы всегда поучаете нас так, словно вы префекты - закричал кто-то.

- Нет, не посмеете - сказал Сталки - вы знаете, что, сделав так, получите сторицей, рано или поздно. Мы никуда не спешим. Мы можем позволить себе ждать до часа маленькой мести. Вы выставили себя кромешными кретинами, и завтра, как только Кинг увидит вашу драгоценную резолюцию, вы поймёте это. И если вы назавтра к вечеру не будете ныть и каяться, я - я съем свою шляпу.

Назавтра, уже к колоколу на обед, праутовцы с горечью уверились в своей ошибке. Кинг принял факультетских выборных с аффектированными выражениями страха. Они намерены инициировать его увольнение из школы, предъявив единогласную резолюцию? Что они думают о мнении школьного руководства: поспешат ли начальники уволить его? Он ничуть не желает их обидеть, но боится - со всеми основаниями - что его собственный факультет, который не пишет резолюций (но моется) может их высмеять.

Кинг был счастлив, а его факультет, греясь в лучезарных улыбках декана, провёл тот день в долгом издевательстве над обескураженными праутовцами. Сам Праут, вялый и хмурый, тщился понять, где здесь правда, где кривда, но лишь глубже и глубже увязал в трясине замешательства. Почему его факультет стали обзывать "вонючим"? На деле, это казалось мелочью, но он был выучен тем правилам, что нет дыма без огня; и что без тучи нет дождя. Он обратился к Кингу в преподавательской, сетуя на несправедливость, но Кинг, пребывающий на гребне успеха, самым игривым образом обвил Праута коконом своей великолепной диалектики.

- А теперь - сказал Сталки после отбоя, успев совершить пилигримаж по спальням до прихода префектов, - что вы теперь можете рассказать о самих себе? Фостер, Картон, Финч, Лонгбридж, Марлин, Бретт! Я слышал, что вы огребли от Кинга - он воспользовался случаем - и всё, что смогли сделать - поизвиваться, да поухмыляться, со словами "Да, сэр", "Нет, сэр" и "Ох, сэр" и "Извольте, сэр!" Вы с вашей резолюцией. Фу!

- Да заткнись ты, Сталки.

- Не желаю. Вы - напыщенная компания резолюционистов, вот вы кто! Вы устроили пустую кутерьму. Возможно, что теперь вы, в следующий раз, любезно оставите нас в покое.

На эти слова факультет разгневался, и многими голосами заявил, что они бы никогда не сделали такой глупости, когда бы Номер Пять помогли бы им с самого начала.

- Но вы, парни, так высокомерны, и - и так важничали на собрании, словно мы - толпа идиотов - зарычал петиционер Орин.

- Ну так вы такие и есть, в точности! Именно это мы и пытались вбить в ваши тупые головы во всё это время. - сказал Сталки. - Но не беспокойтесь, мы вас простили. Не унывайте. Ослы останутся ослами, вы знаете - и, ловко обойдя вражеский фланг, Сталки улёгся в кровать.

В ту ночь у доселе ликующих кинговцев начались первые неприятности. По некоторым причудам устройства подпольного пространства, кошка не стала ароматизировать спальню, расположенную непосредственно над ней, но выпустила в воздух следующей спальни по правой стороне некоторый - пока - намёк на ощущение, преддверие будущей ядрёной мерзости. Но одной лишь тени запаха достаточно для чувствительного носа и чистой глотки юного человека. Благопристойность требует набросить некоторый антисептический покров на то, что спальня сказала мистеру Кингу и на то, как ответил мистер Кинг. Он искренне гордился своим факультетом и, со тщанием во всём, устраивал их быт. Он пришёл; он понюхал; он выразился. На следующее утро один мальчик из спальни открылся своему закадычному другу - фагу с факультета Макри - в том, что между ними зреет тревога и что Кинг велел держать всё в тайне.

Но у мальчика с факультета Макри был другой сердечный друг: праутовец, вихрастый фаг недоброго нрава, и тот - выпытав секрет - заговорил - выболтал его писклявым фальцетом, и голос его летел по коридору, как писк летучей мыши.

- И они - они обзывают нас вонючками уже неделю! Слушай, Харланд-младший сказал, что они совсем не могут спать из-за вони в собственной спальне. Пойдём, посмотрим!

Тогда, "с единым рыком и единым криком" младшие Праута бросились в бой, и на переменке между первым и вторым уроком на гравийной площадке под окнами кинговцев пятьдесят - или около того - юношей двенадцати лет волновались в возбуждённой беседе, лейтмотивом которой стало слово "вонючки".

- Словно ударила морская сигнальная пушка - отметил Сталки. Троица, в своей комнате, собирала учебники ко второму уроку - латыни с Кингом. - Думаю, ко времени молитвы его безмятежное чело немного омрачится.

- Она идёт, сестра Мэри, она идёт^[62]...

- Если они уже теперь так волнуются, что они будут делать, когда она поймает кураж и даст о себе знать?

- Что за вульгарные остроты, Жук. Мы желаем лишь держаться подальше от этого скандала - как подобает джентльменам.

- Словно маленький увядший цветок... Где мой Гораций? Но слушайте, я не понимаю, отчего она решила начать со спальни Ретри. Мы заложили её под Вайта, так? - спросил МакТурк недоумённо задирая бровь.

- Непослушное создание. Шалит и буйствует там и сям, полагаю. Надо же! Кинг на втором уроке будет отзывчивым клиентом. Тем более, что я немного не успел подготовить Горация. - сказал Жук. - Двинули!

Они остановились у дверей класса. После звонка прошло уже пять минут, и Кинг мог появиться в любой момент.

Турок ворвался в стайку ссорящихся фагов, выхватил Торнтона-четвёртого (сердечного друга Харланда) и велел ему объяснить, в чём тут дело.

Рассказ был прост; рассказчика душили слёзы. Многие с факультета Кинга успели отколошматить его за клевету.

- Это ерунда - крикнул МакТурк. - Он сказал, что факультет Кинга воняет. И всё.

- Старо! - крикнул в ответ Сталки. - Мы знали об этом долгие годы, но не носились с криками "Вонючки!" У нас есть манеры; у них - нет. Поймай фага, Турок, и сам учуешь.

Длинная рука Турка поймала поспешно убегавшего в тревоге цветущего представителя Второй младшей ступени.

- Ой, МакТурк, отпусти меня. Я не воняю - клянусь!

- Нечистая совесть! - возгласил Жук. - Тебя ещё ни в чём не обвинили!

- И какой же будет твой вердикт? - Сталки одним пинком отправил младшего Жуку.

-Понюхаем, нюхнём. Несомненно, это так. Думаю, проказа - или ящур. А может, то и другое. Уберите это.

- Несомненно то, Мастер Битл - Кинг традиционно входил в дверь класса через одну-две минуты после звонка - что мы весьма обязаны тебе за этот диагноз, вполне отразивший как природное нездоровье твоего разума, так и дремучее невежество в болезнях, перечисленных тобою с такой бойкостью. Мы, впрочем, займёмся проверкой твоих знаний в иных областях.

Урок прошёл весело, но Кинг, увлечённый поношениями в адрес Жука, совершенно забыл назначить ему штрафы, и, в то же время, снабдил множеством ценнейших для дальнейшего использования имён прилагательных. Жук взял их на заметку, и, на третьем уроке (алгебра с Хартопом), всецело отдался сочинению поэмы "Лепрозорий".

После обеда Кинг повёл свой факультет на морское купание у Пеббл Риджа. Он давно обещал его ученикам; но теперь, должно быть, жалел об этом, так как все праутовцы собрались у Пяти Кортов, приветствуя кинговцев не без заднего умысла. В отсутствие Кинга его зачумлённую спальню навестили половина школы - чтобы составить личное мнение. За последние двенадцать часов кошка дошла до полной кондиции, и состояние поля боя на пятый день кампании превосходило все прежние донесения лазутчиков.

- Клянусь, она может гордиться собой - сказал Сталки - Вам есть с чем сравнить эти миазмы? Но отчего же она, у себя под полом, не идёт к спальне Вайта?

- Всё впереди. Дай ей время - ответил Жук. - Она будет шаловливо виться, как буйная жимолость. Какой же там лепрозорий! Ни один факультет не сравниться с ними по градусу зловония, как говорит нам чуткость благопристойных носов -

- Благонравных юношей с чистыми помыслами. Ты пылаешь от раскаяния и сожаления? - спросил МакТурк, и они поспешили на встречу с факультетом, вернувшимся с купания. Кинг покинул их; можно было говорить нестеснённо. Перед фронтом кинговцев роились застрельщики - толпа со всех факультетов - они налетали, меняли позиции, выкрикивали оскорбления. На флангах наседали гоплиты-старшие: они перебрасывались остротами - простыми, примитивными, первобытными остротами. К ним и примкнула троица, встав в линию с видом бесстрастной, едва ли ни скорбной отчуждённости.

- Выглядят они, в общем-то, неплохо - начал Сталки. - А это должно быть Ратри, так? Ты Ратри?

Ответа не прозвучало.

- Ратри, дорогой? Ты, кажется, на что-то обижен? Слушай, старик: мы совсем не злобствуем на тот кусок мыла - ты ведь послал его нам на прошлой неделе, верно? Веселее, Рат. Ты сможешь всё это пережить. Уверен, это беда каких-то нескольких фагов. И всё же ваш факультет изрядно расхлябан.

- Не желаешь возвращаться к себе, правда? - предположил МакТурк. На самом деле, истязаемые хотели этого больше всего на свете. - Вы и вообразить не сможете, какая там вонь. Конечно, обычно вы сами так воняете, что не замечаете этого; но теперь, после хорошего купания и прогулки на свежем ветерке, даже вы огорчитесь. Лучше встаньте лагерем на Холмах. Мы принесём вам немного соломы. Хотите?

Факультет поспешно ретировался под звуки "Тело Джона Брауна в земле, но дух его с нами"- так пели их любимые школьные друзья - и забаррикадировался в классной комнате. Сталки немедленно и со словами: "Господи, помилуй нас" нарисовал мелом на их двери большой крест, предоставив Кингу любоваться своим художеством.

В следующую ночь ветер переменился и понёс трупную вонь в спальни Макри, и мальчики в ночных сорочках колотили в запертую между факультетами дверь, умоляя кинговцев помыться. Номер Пять пришли на второй урок, неся в своих одеждах не меньше полуфунта камфоры; Кинг поостерёгся с вопросами, но только пробормотал нечто невнятное и выгнал их вон. И Жук закончил очередное стихотворение в покое своей комнаты.

- Они используют карболку. Мне Мальпас сказал - уведомил их Сталки. - Кинг грешит на канализацию.

- Ей понадобится много карболки - ответил МакТурк. - Думаю, нам это не повредит. Удержит Кинга от дальнейшего любопытства.

- Я думал, он убьёт меня, когда я стал принюхиваться. При том, что в другие дни он никак не обратил внимания на Бартона-старшего, когда тот нюхал меня. Он не останавливал Александера, оравшего: "Вонючка!" у нашего класса, пока - пока мы на стали лечить его. Он только ухмылялся - сказал Сталки. - За что он набросился на тебя, Жук?

- А! Это была тонкая шутка. Я уязвил его. Вы знаете, он часто разглагольствует о учёном Липсии.

- Это тот, кто в возрасте четырёх лет... этот парень? - спросил МакТурк.

- Да. Всякий раз, когда узнаёт, что я написал стихотворение. Итак, когда мы только сели на места, я прошептал Бартону-старшему: "Как там наш учёный Липсий?" Старина Бартон выпучился, как сыч. Он не понял, к чему я клоню, но Кинг отлично понял. Вот почему он выгнал всех нас. Скажи мне спасибо. Я сажусь писать стихотворение "Баллада об Учёном Липсии"^[63].

- Воздерживайся от вульгарных грубостей - заявил Сталки. - Не хочу слышать грубых слов в эти счастливые часы.

- Ни за что. Кто-нибудь подскажет мне рифму к "смрад"?

В преподавательской, за ланчем, Кинг ядовито спорил с Праутом о мальчишках с пубертатным разумом, обративших свои немногие и пагубные способности на подрыв дисциплины и развращение товарищей; о тех, кто распространяет грязные намёки, рушащие пиетет к авторитетам.

- Однако вы не считали так, когда ваш собственный факультет называл нас - да - вонючками. Ваши разговоры о том, что вы никак не вмешиваетесь в жизнь другого факультета неубедительны, и я едва ли сомневаюсь в том, что весь этот переполох вызвали некоторые ваши, брошенные походя, замечания.

Праут настрадался достаточно: в привычку Кинга вошло выводить его из себя за каждой трапезой.

- Вы ведь сказали нечто Битлу, верно? Что-то о его нелюбви к купанию, о водобоязни? - вступил школьный священник. - В тот день я считал очки в павильоне.

- Возможно - шутя. Не утверждаю, что помню любое своё беглое обращение к этим маленьким детям; и прекрасно знаю Битла: он бесчувственное создание, его невозможно ничем уязвить.

- Возможно; но он, или они - что одно и то же - имеют изумительную способность видеть слабое место любого человека. Уверяю вас, что готов всячески расстараться ради согласия с комнатой Номер Пять. Возможно, я бесхарактерный человек, но до сего дня они не изводили своими, так сказать, знаками внимания, одного лишь меня.

- Но это не имеет значения. Льщу себе тем, что могу договориться с ними при всяком случае. Но если они видят себя в моральном единстве с теми, кто имеет власть; кто владеет всей полнотой неограниченного правосудия - скажу вам: мне выпала тяжелейшая задача. Из всех ненавидимых мною вещей, на первом месте стоит наше собственное поведение, когда оно доходит до нелояльности.

Преподаватели смотрели друг на друга исподлобья; Праут вспыхнул.

- Категорически отрицаю - сказал он. - Да - фактически - я лично в ответе за этих троих. Тем не менее, нечестно по этой причине -

- Как долго вы намерены их терпеть? - спросил Кинг.

- Но очевидно - Макри изменил своему обычному союзнику - что вина, если она существует, лежит на вас, Кинг. Вы не можете выставить их виновниками - знаю, вы поклонник хорошего английского - смердежа на вашем собственном факультете. Мои мальчики жалуются на это.

- Чего же вы ожидали? Вы же знаете мальчишек. Естественно, они извлекли выгоду для себя из этого самим небом посланного случая - сказал маленький Хартоп. - А что за беда в ваших спальнях, Кинг?

Мистер Кинг разъяснил, что никак не вмешивается в жизнь чужого факультета, поскольку это одно из его жизненных правил, так что просит избавить его от вопиющего вмешательства в собственные дела. Возможно, им будет небезынтересно узнать - здесь священник тяжело вздохнул - что он предпринял все доступные его убогому разуму способы для исправления ситуации. Более того, он потратил - безо всякой надежды на возмещение - некоторую сумму, которую не огласит, на дезинфицирующие средства. И он сделал это - поскольку знает по опыту - горькому опыту - то, что администрация школы бездейственна, медлительна и неэффективна. Он даже добавит: бездейственна в той же мере, как администрация иных факультетов, при том, что они считают себя вправе судить его работу. И он ушёл, хлопнув дверью, но предварительно дал краткий обзор своей научной карьеры, достижений в профессии, и перечислил имеющиеся дипломы.

- Хейхо! - сказал преподобный. - Мы живём жизнью карликов - лилипутов, братья мои. Боже, спаси деканов! Они в этом нуждаются.

- Я не люблю детей, и признаю это - Праут злобно ковырял скатерть вилкою - и не прикидываюсь суровым человеком, вы это знаете. Но как на духу: не понимаю, зачем мне предпринимать что-то против Сталки и других, на том лишь основании, что Кинг расстроен тем - чем?

- Тем, что вырыл другому яму и упал в неё - сказал малыш Хартоп. - Вы не должны, Праут. Никто не обвинит вас в том, что вы натравили один факультет на другой ради весёлого времяпровождения.

- Мелкая жизнь - гномья жизнь. - Священник встал. - Пойду править работы по французскому. Ещё до обеда Кинг осадит в споре какого-нибудь несчастного мальчика тринадцати лет; потом повторит нам каждый перл своей словесной находчивости и всё уладится.

- Но об этих троих. Неужто они столь озабочены похотливыми мыслями?

- Бред - сказал Хартоп. - Задумайтесь, Праут, хотя бы на минуту, и вы поймёте, что "преждевременный расцвет грязного воображения", как сообщил нам Кинг, полностью заимствован Кингом у самого же Кинга. Этой стрелой водят перья его же плюмажа^[64]. Естественно, что сам он не отдаёт себе в этом отчёта. Пройдёмте ненадолго в курительную. Нехорошо подслушивать за учениками; но они теперь как раз болтаются у окон кингова факультета. Малым нравятся мелочи.

Маленькая грязная комнатка с выходом в преподавательскую никогда не использовалась ни для чего, кроме хранения мантий. Окна её были из матового стекла, сквозь них не было видно, но можно было услышать каждое слово, шедшее снаружи, с гравийной площадки. Раздались осторожные, лёгкие шаги - пришли Номер Пять.

- Ратри! - голос был тих - в эту сторону смотрели окна комнаты Ратри. - Ты не знаешь, тут ли мистер Кинг? Я хотел бы - МакТурк нарочно придержал конец фразы.

- Нет. Он ушёл - неосмотрительно откликнулся Ратри.

- Ага. Учёный Липсий проветривается, верно? Его Королевское Величество ушёл окуриваться серой? - МакТурк влез на ограду и разглагольствовал оттуда, словно неумолчный ворон.

- Теперь во всей школе нет вони кроме вони факультета Кинга, ибо воняет безбожно, и никто не знает, что с этим делать. Боже спаси Кинга. И он моет фагов privatim et seriatim. В рыбных озерках Есевонских^[65] моет он их, с фартуком вокруг чресел его.

- Заткнись, психический ирландец! - Затем последовал звук удара мячика для гольфа о гравий.

- Негоже гневаться, Ратри. Мы пришли повеселиться вместе с тобой. Начинай, Жук. Все они у себя. Ты ведь чуешь их? Чуешь Тошнотворных Вонючек? В наши дни близость к их факультету может скомпрометировать благонравных юношей с чистыми помыслами. Так может ты выйдешь? Впрочем, неважно. Я всё равно готов на всё ради тебя, Ратри. Сейчас я тебе вместо родного отца.

(Ваш поклонник, Праут - прошептал Макри, ибо это была любимая присказка Праута).

- Мой юный друг, позволь на пару слов. Давай немного порассуждаем вместе.

Здесь фыркнул подслушивающий Праут: Жук заговорил врастяжку, выбрав один из любимых гамбитов Кинга.

- Повторю, Мастер Ратри, мы посовещаемся, и предметом нашей беседы будет не вонь - ибо это обсценное и тошнотворное слово. Мы, с твоего любезного дозволения - уверен, дарованного тобою, Мастер Ратри, дарованного, уверен, - изучим этот - это скандальное проявление сокрытого прежде морального разложения. Что же впечатлило меня более всего? Вульгарная непристойность, с какой ты важно расхаживаешь во всей своей гнилости (ты акцентируешь нашу беседу ударами гольфовых мячей, но старик Ратри никогда не отличался меткостью) либо то, с какой циничной аморальностью ты упиваешься собственным рвотным ароматом? Мне бесконечно чуждо вмешательство в жизнь чужих факультетов...

(Бог мой - сказал Праут - но это он, Кинг! - Слово в слово, буква в букву. Но слушайте - ответил малыш Хартоп).

- Но сказать, что ты воняешь, как непотребная компания некоторых негодных людей^[66] значит сказать мало - меньше, чем ничего. В отсутствие твоего любимого декана - я уважаю его, как никто другой, я - если позволишь - опишу словами густоту - неописуемую гнусность - вопиющую смрадность ваших испарений (уверен, это хорошее англо-саксонское слово), миазмы, сэр, которыми вы изволили заразить ваш факультет. Всё, надоело. Я забыл конец, но он был прекрасен. Ты благодарен нам за работу над текстом, Ратри? Немногие решились бы на такие труды, но мы отзывчивы, Ратри.

- Самим противно, как отзывчивы - буркнул МакТурк. - Мы не забыли то мыло. Мы люди вежливые. А ты почему не вежлив, Рат?

- Хало! - Подбежал Сталки в сбитой на лоб шапке. - Увещевание наших Благовонных, да? Боюсь, они зашли слишком далеко для покаяния. Ратри! Вайт! Пероун! Мальпас! Нет ответа. Это печально. Это скорбно. Выносите покойников, гноеточивые.

- Думаешь, смешно, да? - сказал Ратри, уязвлённый последним выпадом. - Это только крыса или что-то вроде под полом. Завтра же мы вынем это оттуда.

- Не старайся переложить свой грех на бессловесную, и к тому же дохлую тварь. Ненавижу увёртки, Ратри. Клянусь спасением, Ратри...

- Стоп. Хартофля за всю свою убогую жизнь ни разу не говорил: "Клянусь спасением" - критически отметил Жук.

(Ага! - сказал Праут Хартопу).

- Честное слово, сэр - честное слово, сэр, я ожидал от тебя лучшего, Ратри. Почему ты не можешь признать свой промах так, как это подобает мужчине? А я-то никогда не сомневался в тебе!

(Нет в нём никакого зверства - пробурчал Хартоп, словно отвечая сам себе на какой-то незаданный вопрос. - Мальчик. Он просто мальчик).

- И это тот самый факультет - Сталки сменил дрожащий фальцет на трагическое завывание - тот самый, это голоса из выгребной ямы осмеливались называть нас "вонючками"! А теперь - теперь - пытаются скрыться за тушкой дохлой крысы! Ты надоел мне, Ратри. Ты мне отвратителен. Ты бесконечно раздражаешь меня! Слава богу, я человек хладнокровный...

(Это уже в ваш адрес, Макри - сказал Праут. - Боюсь, что так. К сожалению!)

- Но я едва сдерживаюсь при виде твоей глумливой морды.

- Шухер! - вполголоса. Жук углядел Кинга, держащего курс на компанию по коридору.

- И что это вы поделываете тут, мои маленькие друзья? - начал декан. - Припоминаю - поправьте, если ошибаюсь - (слушатели хором откашлялись) - что некогда я запретил вам ошиваться у моего факультета, а иначе навещу вас с порцией жестоких наказаний и штрафных заданий.

- Мы всего лишь идём на прогулку, сэр - ответил Жук.

- И по пути остановились поговорить с Ратри?

- Так, сэр. Мы перебрасывались мячиками - сказал Ратри, показываясь из комнаты.

(Я и не знал, что старина Рат искусен в дипломатии. Пока он не сказал ни слова лжи - сказал малыш Хартоп. - Оцените этическую сторону, Праут.)

- О, спортивные игры с ними, так? Должен сказать, что твоему выбору партнёров не позавидуешь. Они омерзительно распустились в последнее время, и, возможно, потщатся втянуть тебя в какие-то непристойные разговоры. Посему настоятельно советую тебе на будущее тщательнее обдумывать свои действия. Подберите эти гольфовые мячики. - Он прошествовал далее.

На следующий день, Ричардс - он служил плотником на флоте и ему поручали всякие нерегулярные работы - получил распоряжение о вскрытии пола в спальне, поскольку мистер Кинг решил, что там может лежать нечто мёртвое.

- Нет необходимости ни в чём менять ход нашей работы из-за пустячного инцидента такого рода; тем более, что я совершенно согласен с тем, что мелкие проблемы волнуют лишь мелкие умы. Да, я приказал поднять доски, и они будут подняты после ланча при содействии Ричардса. Не сомневаюсь, что люди с определённым типом так называемого интеллекта проявят к этому большой интерес; и любой ученик с моего или другого факультета, обнаруженный на лестничной площадке спальни приговорит сам себя ipso facto к трём сотням строк.

И ученики не стали ходить на лестничную площадку, но, в большинстве своём, собрались напротив факультета Кинга. Ричардса обязали оглашать все новости в окно мансарды, а при возможности и выставить на обозрение труп.

- Это кошка! - В окне появилось красное лицо Ричардса. Он некоторое время простоял на коленях в погребальной камере.

- Не может быть! - закричал МакТурк. - Это не кошка, это дохлый фаг, его забыли там в прошлом триместре. Троекратное ура дохлому фагу Кинга!

Призыв нашёл общее одобрение.

- Покажи, показывай! Дай взглянуть! - голосили младшие. - Отдай её нашим натуралистам (то есть, членам Общества Природоведения). Кошка посмотрела на Кинга - и умерла от увиденного! Хох! Яу! Мяу! Фшшш! - голосили все.

В окне снова появился Ричардс.

- Её - тут он осёкся - она мертва уже долгое время.

Школа заревела.

- Итак, мы идём на прогулку - сказал Сталки после хорошо рассчитанной паузы. - Это весьма прискорбно, но я надеюсь, что лепрозорий не повторит такого впредь.

- Не повторит чего? - злобно заорал парень с факультета Кинга.

- Что вы не станете убивать бедных кошечек всякий раз, когда не захотите мыться. Разница, впрочем, невелика. Кошка пахла лучше, рискну сказать. Она не столь зловонна. Куда ты собрался, Жук?

- Fe vais gloater. Fe vais gloater tout le благословенный день. Famais j'ai gloate comme je gloaterai aujourd"hui. Nous bunkerons aux bunkers.^[67]

И трое сочли, что это будет хорошо.

Внизу, в подвале, там, где на стеллажах стояли в ряд сапоги и газовые горелки, между разложенных щёток для чистки обуви сидел Ричардс в компании с Оки из преподавательской, Гамбли из столовой и красоткой Леной из прачечной.

- Да. Она была в сквернейшем виде. Меня чуть не вырвало, говорю вам. Но я вынул её, кусок за куском, и всё привёл в порядок, хотя пахло там, как в трюме.

- Полезла за мышами и померла, верно так, бедняжка - сказала Лена.

- Тогда она охотилась не так, как все кошки на свете, Лена. Я поднял доски, и она лежала там на спине - я перевернул её палкой от метлы, и вся её спина была в штукатурке, отслоившейся от дранки. Говорю вам. А под её головой лежала, как бы это сказать, маленькая подушка из штукатурки: она тащила её перед собой, когда её двигали - спиною вниз. Никакая кошка не охотится, лёжа на спине, Лена. Кто-то запихнул её прямо под пол, так далеко, как сумел. Кошки не ладят себе подушечек перед смертью. Пропихнули её туда, где я её нашёл, когда она, похоже, уже околела.

- Ох, какой же ты умник, Толстый. Слишком умничаешь, жениться тебе надо - съязвила Лена. Сама она была помолвлена с Гамбли.

- Знал кое-что уже тогда, когда некоторые девицы пешком под стол ходили. Служил на Флоте Королевы, когда ты глазками из пелёнок лупала. Ты лучше займись своим делом, Лена.

- Ты это всё серьёзно? - спросил Оки.

- Ты не задавай мне вопросов, а я тебе не солгу. Её насквозь пробила пуля, переломала все рёбра, как прутики. Увидел, когда перевернул её. Они умные, да, они соображают, но они не умнее старика Ричардса. Всё это уже вертелось у меня на языке, но... он ведь сказал, что наши никогда не моются, так он сказал^[68]. Дозволил своим мальчишкам называть нас "вонючками", вот что он сделал. И заслужил это, и всё в порядке, так я скажу!

Ричард взял новый сапог, сплюнул на него, и, посмеиваясь, заработал щёткой.

Творцы иллюзий.^[69]

Субботним вечером они зашли покурить в комнату школьного священника - все четверо деканов - и три вересковые трубки и одна сигара дружно завоняли на территории преподобного Джона Джиллета, в удостоверение его изрядных организаторских способностей. Кинг, после недавней кошачьей эксгумации, видел обиду повсюду, там, где и следа её не было, так что Преподобный Джон, всеобщий посредник и конфидент, потратил целую неделю работы на восстановление доброго взаимопонимания. Был он толст; чисто выбрит, за исключением пышных усов; сохранял неизменную доброжелательность; а те, кто не очень любили его, называли священника хитрым иезуитом. Теперь он благосклонно улыбался делу рук своих - четверо измученных людей в его покоях вели разговор без особого озлобления.

- Прошу понять меня верно - сказал он, когда разговор свернул в должную сторону - я никого не виню. Но каждый раз, когда кто-то из вас предпринимает решительные меры против Номера Пять, последствия разной тяжести неизменно бьют по инициатору.

- Не подтверждаю. Каждый день я уничижаю этого чудовищного Битла, ради его же блага, и остальных вкупе с ним - сказал Кинг.

- Хорошо, Кинг, рассмотрим ваш собственный случай, оглянувшись назад на пару лет. Помните ли вы, как охотились за ними с Праутом? Нарушение границы, строительства убежища, так? Вы забыли полковника Дабни?

Прочие рассмеялись. Однажды Кинг испробовал себя на путях браконьерства, и не любил вспоминать об этом.

- Это первый пример. Теперь, когда ваши покои под ними - я всегда говорил, что это пример безумной отваги - вы выгнали их из комнаты.

- За отвратительный шум. Действительно, Джиллет, вы же не извиняете -

- Я сказал лишь, что вы выгнали их. В тот же вечер ваша комната была разгромлена.

- Кроликом-Несушкой - вдребезги пьяным - с дороги. - ответил Кинг. - Какое отношение к...

Преподобный продолжил.

- Наконец, они сочли оскорбительной клеветой сомнение в их личной опрятности - очень чувствительный предмет для всех мальчишек. Отлично. Посмотрите, как в каждом случае, наказание соответствует преступлению. Через неделю после того, как ваш факультет стал обзывать их "вонючками", Кинг, ваш же факультет - говоря без обиняков - насквозь провонял трупным смрадом дохлой кошки, выбравшей для упокоения именно то место, где смогла максимально досадить вам. Снова длинная рука совпадения. Теперь синтез. Вы обвинили их в нарушении границ. Последовала некоторая абсурдная цепь событий - так вот, были ли они или не были на другом конце этой цепи - вас с Праутом самих обвинили в нарушении границ. Вы лишили их комнаты. И через малое время ваша комната стала непригодной для обитания. Ну а сопоставление в третьем эпизоде я уже привёл. Так?

- Она лежала в центре спальни Вайта - сказал Кинг. - Там двойное половое покрытие, для борьбы с шумом. Ни один ученик, даже с моего факультета, не смог бы поднять доски, не оставив следов - а Кролик-Несушка в ту ночь был феноменально пьян.

- Им особо благоволит фортуна. Всё, что я могу сказать. Сам я их просто обожаю, и, верю, пользуюсь небольшим их доверием. Признаюсь, мне нравится, что они называют меня "Падре". Они в мире со мной; и не угощают липовыми признаниями в воровстве.

- Вы говорите о случае с Мейсоном? - недобро осведомился Праут. - Это в особенности больно ударило по мне. Полагаю, Директор должен был исследовать тот случай с лучшим вниманием. Да, Мейсон мог поддаться обману, но сам он, по крайней мере, честен и действовал с лучшими намерениями.

- Категорически не согласен с вами, Праут - ответил Преподобный. - Он поверил в нелепейшую историю о воровстве; принял свидетельство другого ученика без, насколько я знаю, попытки расследования; и - честно - получил по заслугам.

- Они бессовестно воспользовались лучшими чувствами Мейсона - сказал Праут. Единое слово ко мне с их стороны могло бы всё успокоить. Но они предпочли дурачить его; играть на том, что он не понял, с кем имеет дело -

- Возможно - вступил Кинг - но я не люблю Мейсона. И именно по тем самым причинам, Праут, какие вы ставите ему в заслугу. Он желал им добра.

- Наша криминальная традиция вовсе не воровство - по крайней мере, внутри школы - сказал малыш Хартоп.

- Не слишком ли вольное заявление в устах того декана, чьи ученики угнали семь голов скота у безвинных поселян Нортхема?

- Именно так - ответил Хартоп без тени смущения. - Мы находим блаженство в этом, вкупе с самовольным открытием ворот, мелким браконьерством и охотой на орлов на скалах.

- Всё это приносит нешуточный вред школе - сказал Праут.

- Не такой, как любой замятый скандал. Скажу так. Наша репутация среди фермеров отвратительна. Но я предпочитаю иметь дело с любым числом изобретательных проделок такого рода, нежели с - некоторыми иными грехами.

- Возможно, эти трое и безгрешны; но они ведут себя странно, необычно и, по моему мнению, двуличны. - настоятельно заявил Праут. - И моральный эффект от их выходок непременно проложит путь для худшего. Я толком не знаю, как обращаться с ними. Я могу разделить их.

- Можете, конечно, но они проучились вместе шесть лет. Мне бы такое и в голову не пришло - сказал Макри.

- Они всегда представляются "мы" - сказал вдруг Кинг. - Меня это раздражает. "Где ваше сочинение - проза, Коркран?" - "Да, сэр, мы не захватили его с собой. Принесём через минуту", и всё в таком духе. То же и прочие.

- В этом "мы" их огромное преимущество - сказал малыш Хартоп. - Я веду у них тригонометрию, как вы знаете. У МакТурка есть некоторое понимание о смысле этого предмета; но Битл понимает в синусах и косинусах, как свинья в апельсинах. Он всё списывает у Сталки: тот находит удовольствие в математике.

- Почему вы не прекратите этого? - спросил Праут.

- Экзамены всё решат. Битл отдаст чистый лист, в надежде на то, что английский спасёт его от провала. Мне кажется, что на моих уроках он, по большей части, сочиняет стихи.

- Прошу небеса о том, чтобы он обратил хотя бы часть своего усердия на "Элегии" - Кинг внезапно выпрямился. - Он, за единственным исключением в лице Сталки, самый гнусный изо всех производителей "варварских гекзаметров" - гнуснейшего я не встречал^[70].

- У себя они работают коллективно - отметил священник. - Сталки делает математику, МакТурк - латынь, Битл отвечает за английский и французский. По крайней мере, когда он в прошлом месяце попал в больницу -

- Симулировал - вставил Праут.

- Весьма возможно. Я нашёл, что качество их перевода "Романа о бедном юноше"^[71] существенно ухудшилось.

- Полагаю это глубоко безнравственным - высказался Праут. - Я всегда был против работы в отдельных комнатах.^[72]

- Вы затруднитесь найти комнату, где школьники не помогали бы друг другу, но в Номере Пять взаимопомощь, должно быть, возведена в систему - сказал малыш Хартоп. - Вообще в своей жизни, они по большей части действуют систематически.

- И не скрывают этого - подтвердил Преподобный. - Я наблюдал, как Битл и Сталки, уходя на прогулку, отсылали МакТурка прочь, гоня его вверх по лестнице, чтобы он занимался "Элегиями церковного двора".

- Это то же, что постоянное списывание - сказал Праут. Он всё больше гневался и уже рычал^[73].

- Ничего общего - парировал малыш Хартоп. - Вы не сможете выучить корову играть на скрипке.

- По намерениям - списывание.

- Но мы ведь говорим здесь конфиденциально, по правилам исповеди, не так ли? - спросил Преподобный Джон.

- Вы сами признали, Джиллет, что слышали от них каким образом они делают работу - настаивал Праут.

- Святые угодники! Не приводите меня к судебной присяге, дорогой коллега. Хартоп виновен наравне со мной. Если они узнают, что я наушничаю, нашим отношениям придёт конец - а я ценю их.

- Думаю, что в этом вопросе ваше мнение неосновательно - Праут оглянулся, ища поддержки. - Считаю вернейшим решением воспретить им работу в комнате - на время - разве не так?

- О, вы просто возьмите и воспретите - сказал Макри. - А мы увидим, удержится ли на плаву теория Джиллета.

- Будьте благоразумны, Праут. Оставьте их в покое, или вам грозит беда; и, что куда важнее, они разозлятся на меня. А я слишком толст, увы! Непозволительно толст для досад от плохих мальчишек. Куда вы собрались?

- Чушь! Они не осмелятся - но я найду решение - сказал Праут. - Его нужно найти. Здесь умысел на списывание, и я исполню свои обязанности.

- Он вполне способен поставить их на путь чести. А я дурак. - Преподобный Джон с раскаянием обвёл глазами общество. - Теперь всегда буду помнить то, что декан - не человек, и всё человеческое ему чуждо. Попомните мои слова - заключил Преподобный. - Быть беде.

*****

У Тибра мутноводного
Смятение и страх^[74].

И как гром с ясного неба (они всё ещё праздновали победу в кошачьей войне) в Номер Пять ворвался мистер Праут с лекцией об аморальности списывания и велел им с понедельника переселится в классы. Они ярились в течение всего мирного Шаббата, вместе и поодиночке, ибо грех их был не более и не менее повседневного обыкновения во всех комнатах.

- Что проку в проклятиях? - сказал, наконец, Сталки. - Мы в одной лодке. Мы обязаны уйти и жить вместе с факультетом. Шкафчик в классной комнате, сидение за заданиями в Номере Двенадцать. - Он с прискорбием оглядел уютную комнату, украшенную МакТурком - главным в компании по вопросам художества - резными панелями, эстампами, и кретоновыми драпировками.

- Да! Копыто рыщет по классам словно клокастый старый ретривер, вынюхивая, не нарушаем ли мы чего. Знаете, он в эти дни днюет и ночует на своём факультете - сказал МакТурк. - От него голова кругом идёт.

- Вы не пошли смотреть крикет? Я люблю крепких, здоровых парей. Ты не должен отсиживаться в классе. Почему ты не интересуешься жизнью факультета? Вот как! - процитировал Жук.

- А в самом деле, почему нет? Давайте поинтересуемся! Мы начинаем интересоваться жизнью факультета. Мы безмерно интересуемся жизнью факультета! Он уже год не видел нас в классной. С тех пор мы научились многому. О, мы сделаем для него отличный факультет до выпуска. Помните того парня в "Эрике" или "Св. Уинфреде", как его звали - Велиал? Теперь я Велиал! - сказал Сталки с приятнейшей улыбкой.

- Порядок - ответил Жук - а я тогда Маммон. Я ссужаю деньги под процент - в "Журнале для мальчиков" пишут, что так делают во всех школах. Пенни в неделю за шиллинг^[75]. Копыту придётся поработать своими дряблыми мозгами. А ты тогда Люцифер, Турок.

- Что я должен делать - МакТурк смеялся.

- Возглавлять заговоры - и интриги - и бойкоты. Займёшься теми "тайными помыслами", о которых постоянно толкует Копыто. Вперёд!

Факультет принял их в час их падения с той смесью симпатии и издёвки, какая всегда распространялась на парней, изгнанных из их комнаты. А известная отчуждённость троицы придала им лучшую значительность.

- Как в прежние времена, да? - Сталки выбрал себе шкафчик, и закинул туда книги. - Мы пришли поразвлекаться с вами, мои юные друзья, на какое-то время, поскольку наш возлюбленный декан выкурил нас из норы.

- Поделом вам - сказал Орин - вы списывали.

- Никогда - ответил Сталки. - Но как же мы поддержим свой шаткий престиж, если ты отпускаешь такие замечания, Орин, детка?

Тут они тесно обвились вокруг мальчишки, выставили его в открытое окно, и защемили ему шею опускной рамой. Затем с такой же ловкостью они связали ему руки за спиной куском верёвки и сняли со страдальца ботинки - потому что он яростно пинался.

Мистер Праут застал Орина, гильотинированного и беспомощного, через несколько минут, среди регочущей, но безучастной к его положению толпы.

Тем временем Сталки, в преддверии ответного удара, собрал союзников в классной комнате этажом выше.

Орин вскоре ворвался во главе абордажной партии, и класс заволокло туманом пыли, в котором дрались, топотали, кричали и визжали. Наружу вылетел разбитый в щепки стол, катящийся клубок сцепившихся воинов вынес полотно двери, окно разлетелось вдребезги, газовая горелка упала. Троица, под прикрытием хаоса, удрала в коридор, и там призывала и посылала в драку прохожих.

- Выручайте, кинговцы! Кинговцы! Кинговцы! В Номер Двенадцать! Выручайте, праутовцы! - Праутовцы! Выручайте! Макри! Хартоп!

Из дверей, словно пчёлы из летков, спешили младшие; не задавая вопросов, они шумно взбегали по лестнице и усугубляли смуту личным участием.

- Неплохое достижение для первого же вечера - сказал Сталки, оправляя воротник. - Мне кажется, Праут несколько огорчится. А нам лучше обеспечить себе алиби. - И они просидели на площадке мистера Кинга до времени внеурочных занятий.

- Вы видите - поучительно изрекал Сталки, когда они возвращались на занятия к прочему презренному стаду, - что, если хорошо перемешать и растравить факультеты, выходит куда лучше дурацкого объявления явной войны. Халло, Орин, ты выглядишь несколько обосранным?

- Это всё из-за тебя, тварь! Ты это начал. Мы получили по двести строк на каждого, Копыто ищет тебя. Гляди, что свинья Мальпас сделал с моим глазом!

- Мы начали это? Мне нравится - кто сказал, что мы списываем? Что, твой младенческий разум не в силах отличить причину от следствия? Однажды ты всё же поймёшь, что с Номером Пятым не стоит шутки шутить.

- Где шиллинг, который я ссудил тебе? - внезапно спросил Жук.

Сталки не мог видеть Праута за своей спиной, но вернул пас без заминки.

- Я брал у тебя только девять пенсов, ты, старый ростовщик.

- Ты забыл о проценте - напомнил МакТурк. - Интерес Жука - полпенни в неделю на шиллинг. Ты точно богач, Жук.

- Хорошо, Жук ссудил мне шесть пенсов. - Сталки замер и принялся за расчёт на пальцах. - Шесть пенсов девятнадцатого, так?

- Так; но ты забыл уплатить интерес за другой шиллинг - тот, который я дал тебе под процент прежде этого.

- Но тогда ты взял в залог мои часы. - Игра разворачивалась сама собой, почти автоматически.

- Не имеет значения. Плати мне мой интерес, или я стану начислять процент на процент. И помни, что у меня твоя расписка - гремел Жук.

- Ты жидяра бесчувственная - взвыл Сталки.

- Тихо! - сказал МакТурк очень громким голосом и вскочил: перед компанией стоял Праут.

- Я не видел вас во время этого отвратительного происшествия в классе - начал он.

- Что, сэр? Мы только что поднялись от мистера Кинга - ответил Сталки. - Простите, сэр, как мне готовить задания? Вы назначили мне стол - но они разбили его, и вся комната залита чернилами.

- Найди другой стол - найди другой стол. Я тебе не нянька. И желал бы знать: как часто ты ссужаешь деньги своим друзьям, Битл?

- Нет сэр; обыкновенно - нет, не часто.

- Это самая отвратительная привычка. Я думал, что у нас такого нет - по крайней мере, на моём факультете. И даже при моём мнении о тебе, Битл, я едва ли мог заподозрить тебя в таком пороке.

- Но ведь нет вреда в том, что даёшь взаймы, сэр, не так ли?

- Твои соображения о морали - не тот повод, по которому я стану устраивать с тобой перебранку. Сколько ты ссудил Коркрану?

Я - я точно не помню - растерялся Жук. Трудно состряпать с кондачка правдоподобную историю.

- Ты только что не затруднялся с подсчётами.

- Речь шла о двух и четырёх пенсах - МакТурк холодно посмотрел на Жука.

В безнадёжно запутанном финансовом балансе комнаты, эта сумма в точности соответствовала претензии Жука и Мак Турка - их доле в деньгах от заклада запасных воскресных штанов Сталки. Но Сталки уже два триместра настаивал на том, что эти деньги - его комиссия за практическое осуществление заклада и что они, разумеется, уже потрачены комнатой на пропитание.

- Теперь мне понятно. Отныне ты прекращаешь свои ссудные операции. Ты сказал два и четыре пенса, Коркран?

Сталки до сих пор не сказал ни единого слова, что и продолжил делать.

- Твоё пагубное влияние и без того достаточно сильно, так что тебе нет нужды покупать поддержку товарищей. - Он полез в карман и (о, радость!) извлёк флорин и четыре пенса. - Принесёшь мне то, что назвал распиской Коркрана, и радуйся, что я не стал двигать это дело дальше. Деньги вычту из твоих карманных, Коркран. Расписку в мою комнату, немедленно.

Что за беда! Два и четыре пенса единовременно куда ценнее шести недельных шестипенсовиков в каждый несытый день недели.

- Но что она такое, эта расписка? - спросил Жук. - Я только читал о них в книгах.

- А теперь будь добр и очень постарайся изготовить такую - сказал Сталки.

- Да - но наши чернила чернеют только на следующий день. Положим, он заметит это?

- Не он. Он слишком обеспокоен - сказал МакТурк. - Напиши своё имя на клочке штрафной бумаги, Сталки, и напиши: "Я должен два и четыре пенса". Ты, надеюсь, благодарен мне за то, что мы получили от Праута? Сталки никогда не уплатил бы... Куда, идиот?

Жук автоматически вручил деньги Сталки, как казначею комнаты. Нелегко забыть укоренившуюся годами привычку.

При передаче документа, Праут открыл Жуку чудовищность денежно-ссудных операций, которые, наряду со всем на свете за исключением обязательного крикета, развращают школу и рушат добрые отношения между учениками, делая юношей чёрствыми, расчётливыми и открывают дорогу пущему злу. В конце он спросил Жука: знает ли он об иных таких случаях? Если знает, то его долг рассказать о них декану в удостоверение раскаяния. Называть имена нет необходимости.

Жук не знал - по крайней мере, ничего определённого, сэр. Как он может свидетельствовать против друзей? На факультете, возможно, конечно же... здесь он сымитировал болезненную деликатность... это весьма распространено. Но он не в том положении, чтобы говорить о таком. Он не встречал открытого соперничества в собственных операциях; но если мистер Праут считает, что дело идёт о чести факультета, (мистер Праут подтвердил, что именно об этом и речь) возможно, что факультетские префекты смогли бы лучше него...

Он растянул свои экивоки на половину отведённого на внеурочную подготовку времени.

- И - Шейлок-любитель сказал это Сталки, когда вернулся в класс и плюхнулся рядом с ним - и если он теперь не думает, что этим заражён весь факультет - я тупее ста голландцев - вот и всё... Я был у мистера Праута, сэр - подошёл учитель, проводивший подготовку. - Он сказал, что я могу сидеть там, где мне нравится, сэр. ... О, он просто взмок от эмоций. ... Да, сэр, я только попросил у Коркрана разрешения попользоваться его чернильницей.

После молитвы, на пути к спальням, их подстерегли Харрисон и Крей, старшие префекты факультета. Оба гневались.

- О чём ты наговорил Копыту на этот раз, Жук? Он промурыжил нас весь вечер.

- Чем же так докучал вам Его Моральная Незамутнённость?- спросил МакТурк.

- Тем, что Жук одолжил деньги Сталки - начал Гаррисон - а потом Жук пришёл к нему, и рассказал, что на факультете идут некоторые ссудные сделки.

- Нет, не так - сказал Жук, усевшись на корзинку для бутс. - Это именно то, о чём я ему не говорил. Я легкомысленно сказал ему чистую правду. Он спросил меня: распространено ли такое на факультете, а я ответил, что не знаю.

- Он думает, что ты один из грязных Шейлоков - отметил МакТурк. - Ты поднялся в его мнении - он больше не считает тебя вором. Ты знаешь, он и слова не скажет, не обдумав прежде своим заскорузлым разумом.

- Благонамеренный человек. Делает всё, для общего блага. - Сталки изящно завился вокруг лестничных перил. - Голова в канализационной трубе. Полное завещание в правом сапоге. Плохо для чести факультета - весьма!^[76]

- Заткнись - сказал Гаррисон. - Вы, парни, всегда поучаете нас так, как если бы вы были нами, когда мы приходим поучать вас.

- И вы нагличаете - добавил Крей.

- Не вижу другой наглости кроме вашей: вы влезли в приватное дело между мной и Жуком после того, как всё было решено Праутом - Сталки дружески подмигнул всей компании.

- Это худшие из умненьких маленьких зубрил - сказал МакТурк, адресуясь к газовому светильнику. - Они становятся префектами прежде, чем научаются вести себя прилично, а потом докучают тем парням, кто на деле может помочь им присматривать за честью факультета.

- Мы не просили вас об этом - заорал Крей.

- Тогда зачем вы к нам пристаёте? - спросил Жук. - По вашим же словам, вы оказались так беспомощны в присмотре за факультетом, что Праут уже верит в то, что здесь гнездятся ростовщики. Я же сказал ему, что не одалживал никому, кроме Сталки. Я - я не знаю, поверил ли он мне, но это дело закрыто. Остальное - ваша забота.

- Теперь мы понимаем - Сталки повысил голос - что на факультете со всей очевидностью действует тайная организация. Мы кое-что знаем: фаги, кажется, берут и дают взаймы, и оборот куда значительнее их реальных нужд. Мы не отвечаем за это. Мы простые школьники.

- И вы удивляетесь, отчего мы не хотим быть вместе с факультетом? - высокомерно сказал МакТурк. - Мы удерживались в своей компании в нашей комнате, пока нас не выгнали, и теперь оказались среди - среди такого рода деяний. Это просто отвратительно.

- А теперь вы задираетесь и поносите нас на лестнице - сказал Сталки - за те дела, какие полностью в вашем ведении. Вам известно, что мы не префекты.

- И прямо сейчас вы угрожаете выпороть нас на правах префектов - Жук пустился в откровенную ложь, увидев смятение на неприятельских физиономиях.

- И, если вы надеетесь хоть что-то узнать от нас при такой манере обращения, вы жестоко ошибаетесь. Это всё. Спокойной ночи.

Они пошли наверх, и каждый дюйм их спин источал эманацию оскорблённого достоинства.

- Но - но что такого мы им сделали? - изумлённо спросил Гаррисон у Крея.

- Понятия не имею. Но - так всегда получается, когда имеешь с ними дело. Они всегда всё вывернут по-своему.

И мистер Праут снова вызвал к себе этих хороших мальчиков, и утонул умом - вместе с младенческими умами подопечных - на десять фатомов в кромешной и ослепительной для них всех тьме происходящего. Он говорил о шагах и мероприятиях, о тоне и корректности на факультете и по отношению к факультету, и настаивал на тактичном ведении дел.

Тогда они потребовали от Жука признаний: имел ли он хоть какие-то сношения с другими подобными предпринимателями. Жук тотчас пошёл к своему декану, и пожелал узнать: по какому праву Гаррисон и Крей заново подняли вопрос, уже решённый между ним и деканом. Никто не мог превзойти Жука в изображении оскорблённой невинности.

Тут Прауту стало мниться то, что он, возможно, несправедлив к нарушителю, который и не пытается отрицать или преуменьшить свои грехи. Он послал за Гаррисоном и Креем и мягко осудил их за манеру, принятую в отношениях с кающимся грешником, и когда префекты вернулись в свою комнату, разговоры между ними шли в настроении полной безысходности. Затем они провели опрометчивые следствия на факультете, доводя фагов до истерики, и раскопали - с великой помпой - естественную и необходимую систему грошовых займов преимущественно между самыми маленькими.

- Пойми, Гаррисон, Торнтон-младший дал мне пенни в прошлую субботу, потому что меня наказали за разбитое окно, и я потратил его у Кейта^[77]. Я не знал о том, что так нельзя. И Рей-старший занял у меня два пенса, когда мой дядя прислал на почту чек - я обналичил его у Кейта - в пять шиллингов; но он вернул мне деньги ещё до каникул. И никто из нас не знал о том, что нарушает какие-то правила.

Они часами вязли в подобных историях, но не нашли ни ростовщичества, ни хоть чего-то похожего на выдающиеся расценки Жука. Старшие - школа не привыкла к пиетету к префектам вне игровых площадок - в немногих словах предлагали им идти по своим делам. Они не станут свидетельствовать ни в каком виде. Гаррисон - идиот; Гаррисон и Крей - пара идиотов; но главнейшим идиотом - по их словам - оказался сам их декан.

Когда факультет достаточно обижен, не чуя за собой вины, он разбивается на кружки и партии - начинаются короткие собрания в сумерках, комитеты в кладовках, сходки в коридорах. А когда между группами, в аффектированной секретности, снуют трое адских мальчишек с криками "Шухер!" при полном отсутствии опасности; когда они шепчут вдогонку: "Помалкивай об этом!", выказывая только что выдуманное напускное доверие, тогда такой факультет окутывается весьма осязаемым туманом заговора и интриг.

И всего через несколько дней Прауту примстилось, что живёт он в нескончаемой сети засад. Загадки роились вокруг него; он чувствовал, как земля горит под его большими ногами; как за его чуткой спиной замахиваются для удара. МакТурк и Сталки выдумали множество абсурдных и пустых фраз - крылатых фраз - и пускали их по факультету, как пускают пал по стерне. Но за этим ничего не было, и единственное практическое достижение Комиссии по Ростовщичеству исчерпывающе подытожил следующий диалог: один парень с великой серьёзностью спросил у приятеля: "Ты сам-то как думаешь, такое на самом деле в ходу у нас на факультете?" А второй ответил: "Знаешь, я думаю, что некоторым людям стоит умерить своё усердие". Можно вообразить, что чувствовал совестливый декан с добрыми намерениями. Опять же, человек, искренне желающий знаков уважения за все свои труды, не радуется тому, что некоторый темнолицый и хмурый кельт с острым языком, называет своего декана - пусть и не в лицо -"Его Популярностью Праутом". Его беспокоили слухи о том, что мальчик, не заслуживающий доверия, рассказывает сотоварищам какие-то истории - странные истории - во тьме спальни между отбоем и подъёмом; и даже тщательно выработанная, любезная вежливость - ибо Сталки укутывал Праута той вежливостью, с какой взрослый, мудрый человек обходится с растревоженным младенцем - не привносила покоя в душу декана.

- Настроение на факультете видимо изменилось - изменилось к худшему - сказал Праут Гаррисону и Крею. - Вы это заметили? Я не стану выдвигать твёрдого обвинения -

Он никогда никого не обвинял; но, вместе с тем, не предпринимал и ничего иного; и, с лучшими в целом свете намерениями, низвёл факультетских префектов до положения, в котором у любого нормального молодого человека наступает нервное истощение. Хуже того, префекты уже начали подумывать о том, что в часто повторяемом мнении Сталки сотоварищи о Прауте, как "мрачной жопе", есть некоторая доля истины.

- Как вам известно, я не отношусь к людям, теряющим самообладание из-за каждой услышанной мелочи. Я верю в факультет и дозволяю вам самим найти средства исцеления - хотя и в лёгкой узде, что разумеется. Но теперь я вижу заметное отсутствие уважения - недопустимый тон в вещах, касающихся чести факультета, некоторое озлобление.

Ах Праут, ах Праут,
Чистосердечный парень -
Он перетрудится и теперь непопулярен!
Ах Праут, ах Праут
Трудолюбивый парень -
Сколько ни пыхти уже не будешь популярен!

Дверь комнаты была приотворена, и извне, из классной комнаты, просачивалось пение двадцати молодых голосов. Фагам полюбилась мелодия; слова написал Жук.

- Ни один благоразумный человек не осудит такого - сказал Праут с кривой улыбкой; но, как вы знаете, нет дыма без огня. Можете ли вы проследить непосредственный источник влияния? Сейчас я говорю с вами как с коллегами-деканами.

- Здесь нет никакого сомнения - злобно ответил Гаррисон. - Я понимаю о чём вы, сэр. Всё это началось, когда Номер Пять переехали в классы. Не подмигивай мне, Крей. Ты знаешь это, как и я.

- Временами, они ставят нам затруднения - сказал Крей. - Это больше в их духе, нежели что-то другое - то, о чём говорит Гаррисон.

- То есть, они мешают вам в исполнении обязанностей?

- По правде - нет, сэр. Они лишь смотрят и ухмыляются - всегда высокомерно.

- Ага - жалобно подтвердил Праут.

- Думаю, сэр - Крей взял быка за рога - будет куда лучше отправить их обратно в их комнату - лучше для факультета. Они слишком стары для того, чтобы ошиваться в классах.

- Они моложе Орина, или Флинта и ещё десятка других - насколько я помню.

- Да, сэр; но здесь и другое. Они очень влиятельны. Они умеют искусно и без шума испортить любое дело - так, что никто их не поймает. И если только попробует...

- И ты думаешь, что они исправятся, если вернуть им комнату?

Гаррисон и Крей настойчиво стояли на своём. И как сказал Гаррисон Крею после этого разговора: "Они расшатывают наш авторитет. Они слишком взрослые для порки; они выставили нас на посмешище с этим ростовщическим делом, и нас теперь высмеивает вся школа. Я ухожу ^{[имелось в виду "в Сандхерст"]} в следующем триместре. Они уже лишили меня половины времени, нужного для работы, своим - своим сумасшествием. И если они уйдут обратно в свою комнату, мы немного отдохнём".

- Халло, Гаррисон - из-за угла неторопливо вышел МакТурк. Он блуждал взором там и сям, изыскивая новые возможности. - Страдаешь, старче? Это хорошо. Почувствуй на себе! Ощути на себе!

- Ты о чём?

- Ты, по виду, грустишь - сказал МакТурк. - Изматывающая это работа - надзор за честью факультета, верно? Ты, кстати, преуспел в борьбе с призраками?

- Слушай меня - сказал Гаррисон, надеясь встретить тёплый приём - мы рекомендовали Прауту вернуть вас обратно в комнату.

- Ну ты и выдал! Ты откуда такой взялся - встревать между нами и нашим деканом? Ей богу, вы, двое, неимоверно утомляете нас - ты, лично, утомил. Мы, разумеется, не ведаем, насколько вы злоупотребили положением, пороча нас перед мистером Праутом; но, когда ты свободно останавливаешь меня, чтобы рассказать, какие распоряжения устраиваешь за нашими спинами - тайно - с Праутом - я - я действительно затрудняюсь с тем, что мы должны делать.

- Это совсем несправедливо - закричал Крей.

- Так и есть. - МакТурк изобразил выражение высокомерной важности, изумительно шедшее его смуглому, продолговатому лицу. - Черти вас дери. Префект - одна должность, а педель - другая; но вы, кажется, соединили их. Вы рекомендуете то - вы рекомендуете это! Вы говорите нам, как и когда мы вернёмся в свою комнату!

- Но - но - мы думали, это порадует тебя, Турок. Мы так и сделали. Ты ведь понимаешь, вам будет там куда удобнее - Гаррисон чуть не плакал.

МакТурк отвернулся и пошёл прочь, словно желая скрыть нахлынувшие чувства.

- Они разбиты! - он нашёл Сталки и Жука в кладовке. - Они наелись! Они умоляли Копыто отправить нас обратно в Номер Пять. Бедные пакостники. Бедные несмышлёныши.

- Оливковая ветвь - прокомментировал Сталки. - Выкинули белый флаг, господибожемой! Мы утопили их в дерьме - давайте поразмыслим над этим!

В тот самый день, после чая, мистер Праут послал за ними, чтобы сообщить о том, что, если они хотят разрушить своё будущее, пренебрегая работой - это всецело их личное дело. Однако, он желает, чтобы они усвоили: он не потерпит их присутствия в классах ни на час долее. Лично ему неприятно думать о том, сколько времени уйдёт на санацию последствий их вредоносного влияния. Позднее он решит, как далеко зашёл Битл, потакая самым низменным инстинктам впечатлительных юношей; и Битл может быть уверен в том, что мистер Праут досконально выявит все последствия его душегубительных действий...

- Последствия чего, сэр? - спросил неподдельно изумившийся Жук; и МакТурк скрытно пнул его в лодыжку за инспирирование Праута.

Битл, продолжил декан, отлично понял, что он имел в виду. В его понимании, дальнейшая их карьера будет краткой и катастрофической; и так как он остаётся в положении in loco parentis для их пока неосквернённых товарищей, он обязан принять некоторые меры предосторожности. Церемонию завершила передача ключа от комнаты.

- Но что же я сделал с "низменными инстинктами впечатлительных"? спросил Жук на лестнице.

- Эти твои самооправдания, никогда не встречал такого же кретина - сказал МакТурк. - Надеюсь, я хорошо попал тебе по лодыжке. Почему ты даёшь любому себя подначить?

- Да никакие не подначки! Это я хотел подначить его, а иначе не понимал о чём он. Если бы я узнал о чём-то таком раньше, то, конечно, занялся бы этим усерднее. Но теперь уже поздно. Какая жалость! "Низменные инстинкты". Куда он клонил?

- Не бери в голову - ответил Сталки. - Уверен, мы могли бы сделать и это самое, и осчастливить наш миленький факультетик. Я скажу так - помни; но не думаю, что это пригодится нам в скором времени.

*****

-Нет! - твёрдо заявил Праут в преподавательской.

- Я стою на своём: Джиллет неправ. Действительно, я позволил им вернуться в их комнату.

- Оставшись при прежнем мнении о списывании, так? - промурлыкал малыш Хартоп. - Какой моральный компромисс!

- Погодите - сказал Преподобный Джон. - Я - мы - все мы выжидали с замиранием сердца в последние десять дней. Теперь мы хотим знать. Признайтесь - была ли у вас хотя бы одна спокойная минута после того, как...

- Не было в делах, касающихся моего факультета - признал Праут. - Но вы оказались совершенно неправы в том, чего ждали от этих мальчишек. Ради блага других - в порядке самообороны - ...

- Ха. Я говорил, что этим всё и кончится - пробормотал Преподобный.

... - мне пришлось водворить их назад. Их моральное влияние неописуемо - просто неописуемо.

И он, слово за словом, рассказал всю историю, начав с ростовщичества Жука и закончив мольбами своих префектов.

- Битл в роли Шейлока? Это для меня новость - сказал Кинг, поджав губы. - Я слышал некоторые толки -

- До всего этого? - спросил Праут.

- Нет, после того как вы наказали их; но тактично воздержался от расследования. Я никогда не вмешиваюсь в...

- Я лично - сказал Хартоп - и с великой радостью дам ему пять шиллингов, если он сумеет вывести итоговую сумму по формуле сложных процентов, не сделав трёх капитальных ошибок.

- Ну вот - вот - вот! - забормотал Мейсон, преподаватель математики, с интонацией яростного наслаждения.

- Вы бы дали - и я бы добавил столько же!

- И вы провели расследование? - голос Хартопа перебил реплику Мейсона прежде, чем Праут успел понять её смысл.

- Парень сам признал существование и широкую распространённость ростовщичества на факультете - ответил Праут.

- По этой части он искусник - сказал священник. - Но, что касается чести факультета...

- Они умалили её за неделю. Я выстраивал факультет годами. Мои собственные префекты - а мальчики неохотно жалуются друг на друга - умоляли меня изгнать их. Вы говорили, что пользуетесь их доверием, Джиллет: возможно, они расскажут вам иную историю. Меня тошнит от них, я устал от них - горько заявил Праут.

И добродушно улыбающийся Преподобный Джон вошёл в логово диавола - комнату Номер Пять - как раз после того, как тамошние обитатели успели убрать остатки приятнейшего лёгкого пиршества (стоимостью в два и четыре пенса) и приступили к подготовке к урокам.

width=

Падре.

- Заходите, Падре, заходите - Сталки предложил гостю наилучший стул. - Последние десять дней мы видели вас лишь в официальной обстановке.

- Вы ходили под приговором - сказал священник - а я не знаюсь с осуждёнными.

- Да, а теперь мы восстановлены в правах - сказал МакТурк. - Мистер Праут сменил гнев на милость.

- С незапятнанной репутацией - отметил Жук. - Неприятный эпизод, Падре. Весьма неприятный.

- А теперь немного поговорим и обсудим, mes enfants. Сегодня вечером я имел беседу именно о вашей репутации. На языке школы, что за чухню вы учудили на праутовом факультете? Нечего смеяться. По его словам, вы настолько отравили атмосферу на факультете, что он вынужден был загнать вас обратно в комнату. Это правда?

- До единого слова, Падре.

- Без легкомыслия, Турок. Слушайте. Я часто говорил вам о том, что ни один ученик в этой школе не способен влиять на прочих, как вы - будь то к добру или к худу. Вы знаете, я никогда не говорю об этических и моральных нормах, ибо не верю в то, что молодые особи племени людского понимают их прежде взросления. Равно, я не верю в то, что вы совращаете младших. Не перебивай меня, Битл. Слушай! Мистер Праут вообразил про тебя то, что ты как-то портишь своих сотоварищей.

- У мистера Праута богатое воображение - устало ответил Жук. - О чём именно идёт речь?

- Он - по его словам - слышал, как ты рассказываешь некоторую историю в классе, в сумерках, шёпотом. И когда открылась дверь, Орин сказал: "Прекрати, Жук; это уже слишком". Теперь понял?

- Вы помните "Осаждённый город" миссис Олифант - вы сами дали мне его в прошлом триместре?- спросил Жук^[78].

Священник кивнул.

- Я взял идею оттуда. Только вместо города представил школу в тумане - населённом духами мёртвых учеников, они выхватывали парней из их кроватей в спальнях. С подлинными именами. Ты говоришь это шёпотом, вы понимаете - и о настоящих, известных людях. Орину это никак не понравилось. Мне так и не позволили довести историю до завершения. Слишком они пугались ближе к концу рассказа.

- Но почему, скажи на милость, ты не объяснил это мистеру Прауту, а оставил его во впечатлении того, что...

- Падре-сахиб - вступил МакТурк - нет никакой пользы в объяснениях мистеру Прауту. Если он перестаёт воображать себе что-то одно, то немедленно переходит к следующей иллюзии.

- И делает это из лучших побуждений. Он ведь in loco parentis - промурлыкал Сталки.

- Вот молодые поганцы! - ответил Джон. - А как бы мне понять эту - этот ростовщический бизнес тоже существовал лишь в воображении вашего декана?

- Именно так - разве что мы немного помогли ему в этом.

- Я был должен Жуку два и четыре пенса - по крайней мере, Жук говорил, что я ему должен. Но я вовсе не собирался платить ему. Мы обменивались аргументами на лестнице, а тут - тут неожиданно и случайно возник мистер Праут. Вот как это было, Падре. И он выдал мне монету, как какой-то ветреный дюк (и одновременно вычел эту сумму из моих карманных денег), а Жук передал ему мою расписку, закрыв дело. А что было дальше, я не знаю.

- А я был слишком правдив - продолжил Жук. - Как и всегда. Он, понимаете, стал уже воображать, Падре, и я подумал, что надо бы развеять его иллюзию; но, разумеется, я не мог достоверно знать о том, совсем ли его факультет чист от ростовщичества, откуда мне знать? И я решил, что здесь ему лучше помогут факультетские префекты, нежели я. Это их обязанность. Их - шаткого палладиума частных школ.

- Они и натворили дел - пока всё это не закончилось - сказал МакТурк. - Прелестная пара самых добросовестных, благонамеренных, непреклонных, чистых душою юношей, из всех, какие только бывают на свете, Падре. И они перевернули факультет вверх дном - Гаррисон и Крей - с самыми наилучшими намерениями.

- По их собственным словам.

Я очень громко говорил.
Кричал я из последних сил^[79].

- высказался Сталки.

- У меня есть собственная, приватная иллюзия - однажды всех вас троих неизбежно повесят - сказал Преподобный Джон.

- Отчего? Что мы такого сделали? - осведомился МакТурк. - Это всё сам мистер Праут. Вам приходилось читать о японских борцах? Мой дядя - он на Флоте - дал мне одну книжку, очень хорошую.

- Не пытайся уйти от темы, Турок.

- Нисколько, сэр. Я разъясню вам - это будет поучение. Эти ребята-борцы умеют применять такой трюк: они дозволяют сопернику приложить все усилия, а потом немного увиливают, и он увечит сам себя. Это называется шибувишцу или токонома или как-то похоже. Мистер Праут шибувишцер. Это его собственный провал.

- Вы что, думаете мы ходили там и сям, развращая умы фагов? - поинтересовался Жук. - Нечего развращать; у них нет ума, а если и есть, то давно уже испорченный. Я сам был фагом, Падре.

- А я-то думал, что знаю, до какой степени беззакония вы способны подняться; но выстроив с такими трудами такую сеть косвенных улик против самих себя, вы не можете никого обвинять...

- А мы и не обвиняем, Падре. Мы не скажем о мистере Прауте и единого дурного слова, верно? - Сталки посмотрел на товарищей. - Мы любим его. Он и не ведает, как мы любим его!

- Хм. Вы превосходно скрываете это чувство. А как вы думаете, кто непосредственный виновник того, что вас выгнали из комнаты?

- Нас выгнал из комнаты мистер Праут - веско произнёс Сталки.

- Нет, это я. Я не хотел этого, но сказал несколько слов, возбудивших, боюсь, воображение мистера Праута.

Номер Пять дружно загоготали.

- Так вы сделали то же самое, Падре - сказал МакТурк. - У него буйное воображение, верно? Но ни в коем случае не подозревайте нас в нелюбви к нему - это не так. Мы нисколько не злы на него.

Раздался двойной стук в дверь.

- Директор желает немедленно видеть комнату Номер Пять в своём кабинете - это был голос Фокси, школьного сержанта.

- Вот-те на! - сказал священник. - Кажется мне, что для некоторых людей наступила большая беда.

- Ничего себе! Мистер Праут ходил и говорил с Директором - сказал Сталки. - А мораль-то у него с двойным дном. Нечестно впутывать директора в факультетскую войну.

- Я бы порекомендовал проложить тетрадью - хм - некоторые чувствительные места, - отстранённо сообщил Преподобный.

- Ха. Он порет поперёк спины с такой силой, словно захлопывает амбарные ворота - сказал Жук. - Спокойной ночи, Падре. Мы влипли.

И снова они стояли перед Директором - Велиал, Маммон и Люцифер. Теперь они имели дело с человеком, куда более проницательным чем все трое, взятые вместе. Мистер Праут имел с ним получасовой разговор, тяжёлый и скорбный, и теперь Директор знал всё, что сокрылось от декана.

- Вы докучаете мистеру Прауту - устало сказал он. - В этой школе ученики не должны докучать деканам сверх необходимости. И мне не нравится, когда им докучают подобными вещами. Потому что они потом докучают мне. А последнее - очень серьёзный проступок. Поняли?

- Да, сэр.

- Хорошо. А теперь я намерен отыграться на вас, лично и неофициально, поскольку вы крадёте моё время. Вы слишком взрослые для порки, так что, думаю выказать нерасположение к вам по-иному. Например: тысяча строк каждому и неделя взаперти, ну и ещё что-нибудь такого рода. Ведь вы слишком взрослые для порки?

- Никак нет, сэр! - Сталки сказал это самым располагающим образом: неделя взаперти слишком тяжела в летнем триместре.

- Оч-чень хорошо. Тогда сделаем всё возможное. Уверен, что впредь вы перестанете докучать мне.

Это была равномерная последовательность полновесных ударов с небольшим смещением карающей палки, но более всего их пронял разговор - прерывистый, синхронный исполнению наказания.

- Если бы - вы были из младших - классов - вы могли бы - подать на меня - за - неправедное - нанесение побоев. Вам - стоило бы - лучше ценить - ваши привилегии. Есть предел - его постигают - на опыте, Битл, - за который - не нужно - переходить - в частных - вендеттах, поскольку - не дёргайся - рано или поздно - начнутся неприятности - с высшей властью - обучающей щенков. Et ego - МакТурк - in Arcadia vixi^[80]. Эта вопиющая несправедливость - апелляция к вам - умерьте свой норов. И это всё! Можете сказать своему декану о том, что я выпорол вас по всей форме.

- Ничего себе! - сказал МакТурк, подёргивая лопатками; друзья шли по коридору. - Вот это Бейтс выдал палок, по-прусски. С самым невозмутимым видом.

- Верно ли я сделал, выбрав порку - спросил Сталки - вместо штрафных наказаний?

- Чушь! Мы были приговорены с самого начала. Я знаю этот его прищур- ответил Жук. -Я чуть было не зарыдал.

- Да, и мне было не до смеха - признался Сталки.

- Пойдёмте в ванную и осмотрим повреждения. Один будет держать зеркало, другие смогут увидеть свои спины.

Они изучали ранения десять минут. Ярко-красные полосы легли очень ровно. В зазоры между соседними очертаниями ударов не прошла бы и пенсовая монета; по точности, основательности и чистоте линий это были эстампы работы истинного мастера.

- Нас только что выпорол Директор, сэр, и мы смываем кровь. Директор приказал доложится вам. Мы все придём на доклад через минуту, сэр. (Шёпотом.) Копыто заработал очки.

- Что же, он заслужил некоторую награду, бедолага - сказал МакТурк, натягивая штаны. - Мы выжали из него десять килограммов весу с тех пор, как начали это.

- Но подумайте - отчего мы совсем не злы на Директора? Он сказал, что это была вопиющая несправедливость. Так оно и есть! - сказал Жук.

- Кррррасааавец! - ответил МакТурк; иных объяснений не потребовалось.

А Сталки, присевший на край ванны, смеялся.

- Чего регочешь, жопа? Без смысла? - спросил Жук.

- Я - я думаю о вопиющей несправедливости всего этого дела!

Исправители нравов.^[81]

Чувства полного поражения не было. Победа осталась за Праутом, но они не жалели об этом. И если он нарушил правила игры, обратившись к Директору, то они получили хорошую прибавку к своим деньгам.

Преподобный Джон выискивал случая для наискорейшего обсуждения того, что произошло. Холостяки-педагоги из учительской жили в комнатах, искусно распределённых между классами и комнатами учеников, и могли, по выбору, лично, наблюдать за большинством подопечных. Номер Пять внимательно присматривались к Преподобному в течение нескольких лет. Бесспорно, он был джентльмен. Он стучал в дверь, прежде чем войти; он вёл себя, как гость, а не блуждающий ликтор; он никогда не занудствовал, никогда не вытаскивал на официальный уровень конфиденциальные дела свободного времени. Праут всегда выказывал приторную опеку; Кинг приходил только как гончак, жаждущий крови; даже малыш Хартоп, преподаватель естественной истории, редко забывал о своей педагогической роли; но священник Джон стал желанным и доверенным гостем в комнате Номер Пять.

Посмотрим же на него. Он сидит в единственном в комнате кресле, с кривой вересковой трубкой в зубах, три складки подбородка лежат на священническом воротничке; он пыхтит, как благожелательный кит, а обитатели комнаты обсуждают свою жизнь - как они видят её, и, особо, последнюю беседу с Директором - о ростовщичестве.

- Одна порка в неделю могла бы стать для вас великим благом - сказал священник, проворно оглядывая всё вокруг; - впрочем, по вашим словам, вы ничего не нарушили.

- Именно, Падре! Мы могли бы доказать это, если бы он дал нам говорить - сказал Сталки - но он не дал. Директор - стреляный воробей.

- Он видит вас насквозь. Хо-хо. Вы для этого изрядно потрудились.

- Но он по крайней мере чистосердечен. Он не будет пороть парня с утра, а после, тем же днём, наставлять его елейными проповедями - заметил Жук.

- Не будет; он не клирик, хвала Богу - сказал МакТурк. Номер Пять выработали неколебимую точка зрения относительно клерикальных директоров и были всегда готовы к предметному спору об этом со своим священником.

- Почти во всех других школах, директора - священники - мягко ответил Преподобный Джон.

- Это несправедливость - ответил Сталки. - Это злит парней. Но это не о вас, сэр, разумеется. Вы принадлежите школьному обществу - как и мы. Я имею в виду обыкновенных священников.

- Я и есть самый обыкновенный священник - кстати, как и мистер Хартоп.

- Та-ак; но он стал таким, уже работая в школе. Мы помним, как он ходил на рукоположение. С ним всё в порядке - сказал Жук. - Но вообразите только, что Директор идёт и принимает сан!

- И что же случится, Битл?

- О, школа развалится через год, сэр. Безо всяких сомнений.

- Откуда ты знаешь? - Преподобный улыбнулся.

- Мы здесь уже около шести лет, сэр. Едва ли мы чего-то не знаем о нашей школе - ответил Сталки. - Даже вы сами пришли сюда после меня, сэр. Я помню, как вы спрашивали наши имена в классе на первом вашем уроке. Из учителей, если подумать, здесь старше нас лишь мистер Кинг, мистер Праут и, разумеется, Директор.

- Да, учительская сильно изменилась за эти годы.

- Ха! - проворчал Жук. - Они приходят сюда; потом женятся и уходят. Из огня, да в полымя!

- Наш друг Битл имеет что-то против брака?

- Нет, Падре; не высмеивайте меня. Я знаю ребят из семей школьных учителей, встречал таких на каникулах. В их семьях у детей режутся зубы, и корь, и всё такое, а они смотрят на это, как на подбитый глаз в школе; а жёны учителей устраивают чаепития - чаепития, Падре! - и приглашают на них ребят.

- Это не очень важно - сказал Сталки.

- Но женатые деканы забрасывают свои факультеты, перепоручая всё префектам. Слушайте, в одной из школ - парень рассказал мне - между факультетом и жильём декана проход длиной чуть ли ни в милю и большая дверь, обитая сукном. И парни делают всё, что им хочется.

- Сатана, злобно порицающий грех.

- И там у них все виды травли, мне тот парень рассказал - закончил Жук.

- Хорошо; ты требуешь большего внимания - всего внимания наставника, как я понял. - Священник с сомнением оглядел хозяев комнаты. - Но разве вам никогда не казалось, что мир - то есть учительская - слишком плотно вас опекает?^[82]

- Да нет, не очень - в особенности летом. - Сталки с удовольствием посмотрел в окно. - К тому же у нас обширная территория, и они оставляют нам порядочно собственного времени.

- О, развлечений и у нас предостаточно, но вы, Падре, должны понять, о чём я говорю. Со временем становится хуже и хуже. Потом начинаются массовые драки, дело попадает в газеты и кучу парней отчисляют, вы знаете.

- - Только больных на голову, не забудь сказать. Чашку какао, Падре? - предложил МакТурк, распоряжавшийся с чайником.

- Нет, спасибо. Я покурю. Всегда больных на голову? Продолжай, любезнейший Сталки.

- А потом - Сталки постепенно распалялся - все начинают говорить: "А кто бы мог подумать? Мерзкие мальчишки! Испорченные дети!" И всё это по вине женатых деканов, я считаю.

- О Даниил, мудрый судия!^[83]

- Но это правда - вступил МакТурк. - Я тоже вижусь с разными ребятами на вакациях, и они говорят так же. Если смотреть со стороны, это выглядит замечательно - отдельные хорошенькие домики с хорошенькими леди в хлопотах и всякое такое. Но это не так. Деканы отрываются от работы, передают префектам чересчур много власти и - и - повсюду гниль. Понимаете, это не про нас, мы необычная школа. Мы берём и самых никудышных, и таких славных маленьких ребят, как Сталки. Мы делаем всё, чтобы держать имя школы, конечно-же, и мы загоняем их в Сандхерст, не мытьём, так катаньем, не так ли?

- Истина, о Турк. Говоришь, как пишешь, Турок.

- И поэтому нам нужны иные педагоги, чем в иных местах, не так ли? Мы не похожи на прочие школы.

- Ну например я: сижу в вашей комнате, и отчаянно вам мешаю, так?

- Ничуть, Падре. Сидите. Не уходите, сэр. Вы знаете, мы рады, когда бы вы ни зашли к нам.

В голосах звучала неподдельная искренность. Преподобный Джон порозовел от удовольствия и набил трубку.

- И все мы всегда знаем, где находятся люди из учительской - торжествующе заявил Жук. - Это ведь вы проходили через нижние спальню прошлой ночью после десяти, верно?

- Я шёл выкурить трубку с вашим деканом. Нет, я никак не возбуждал его иллюзий. Я срезал путь через ваши спальни.

- Я унюхал табак этим утром. Ваш, я знаю, крепче того, что курит Праут - сказал Жук, качая головой.

- Боже мой! - рассеянно обронил Преподобный. И лишь спустя годы Жук понял, что предметом изумления стала не его наблюдательность, но его наивность. Учителя ходили с визитами друг к другу через длинные залы спален, без штор на окнах, без внутренних дверей, во все ночные часы, ибо холостяки засиживаются вечерами дольше женатого люда. Жук и не думал, что видит механизм очень последовательной политики.

- И, если говорить о травле, - заключил Преподобный Джон, - все вы изрядно хлебнули её, будучи фагами, верно?

- Да, мы, должно быть, были отвратными мелкими тварями - сказал Жук, безмятежно оглядываясь на пучину времени между одиннадцатью и шестнадцатью годами жизни. - Боже, как нас мучили тогда - Фэйрбёрн, "Болтун" Мансел и вся их банда!

- Помнишь, как "Болтун" называл нас "Три Слепых Мышонка", как нам приходилось взбираться на сундуки и петь, а он кропил нас из чернильницы? - спросил Сталки. - Они были мучители, если вам угодно знать!

- Но теперь ведь нет ничего такого - успокоительно заметил МакТурк.

- А здесь вы делаете ошибку. Все мы склонны говорить о том, что всё прекрасно, пока это нас не касается. Я же сомневаюсь, что она исчезла - травля.

- Почему? Отчего вы сомневаетесь? - Сталки пристально глядел на священника.

- Да, я сомневаюсь. - И затем Преподобный вдруг взорвался:

- Вот как! Три вполне сообразительных парня - и такие ненаблюдательные. Полагаю, всю прошлую неделю вы были настолько заняты издевательствами над собственным деканом, что, пока были в классе, упустили происходящее под самыми вашими носами?

- Что, сэр? - Я - я подтверждаю, что ничего не видел - изумился Жук.

- Тогда я помогу вашему плохому зрению. Когда маленький мальчик скулит в углу, когда его одежда выглядит, как тряпки, когда он не делает никакой работы, когда он самый нечистоплотный из всей коридорной мелюзги в школе - где-то и что-то не так.

- Это Кливер - пробормотал МакТурк.

- Да, Кливер. Он приходил ко мне с французским. Это его первый триместр, и он почти сломлен - как был ты, Жук. Он не очень умён от природы, а теперь забит почти до полного идиотизма.

- Да нет же. Они притворяются придурками, чтобы избежать порки - сказал Жук. - Уж я-то знаю.

- Сам я никогда не видел, что его бьют - сказал священник.

- Незыблемое правило - не делать такого публично - ответил Жук. - Фэйрбёрн и пальцем меня не трогал прилюдно.

- Не нужно тебе выставляться с этим, Жук - сказал МакТурк. - Все мы в своё время через это прошли.

- Но мне приходилось хуже всех - возразил Жук. - И если, Падре, вам нужен специалист по травле - это я. Штопор - Муштра Щёткой - Ключи - Кумпол-Барабан - Выкручивание Рук - Укачивание - Эг-Эг - и всё прочее^[84].

- Хорошо. И ты, во всех твоих возможностях, нужен мне, как авторитет - точнее, я нуждаюсь в твоём авторитете, чтобы остановить это.

- А как насчёт Аваны и Фарфара^[85], Падре - Гаррисона и Крея? Они ведь любимцы Праута - спросил МакТурк с некоторой горечью. - Мы ведь даже и не супрефекты.

- Я думал об этом, но, поскольку большинство проявлений травли скорее шалость...

- Вы совершенно неправы - ответил МакТурк. - Истязателям нравится истязать. Они считают это правильным. Они считают, что травля - хороший урок, и практикуют её во всём.

- Не суть. Если передать дело префектам, может начаться новая факультетская война. Вы, давеча, уже устроили одну. Не смейтесь. Слушайте меня. Я прошу вас - мой личный Десятый легион - сделать это тихо. Я хочу, чтобы маленький Кливер принял опрятный и благопристойный вид. ...

- И чего мне, мыть его что ли? - прошипел Сталки.

- ... чтобы он вернулся в разум и к самоуважению. Что до другого - кем бы он ни оказался - вы, так или иначе, (здесь в глазах священника мелькнул некоторый особый огонёк) - используете своё влияние и отсоветуете ему вести себя так. Это всё. Я ухожу. Спокойной ночи, чада мои.

*****

- Отлично, и что же нам делать? - Номер Пять смотрели друг на друга. - Молодой Кливер отдаст всё на свете за спокойную жизнь, это точно - сказал Жук. - А если мы назначим его фагом-прислужником нашей комнаты?

- Нет - твёрдо отмёл МакТурк. - Он грязная мелкая тварь, он наведёт беспорядок. Жук, нам не нужен тут никакой поганый Эрик. Ты что, будешь прогуливаться с ним в обнимку?^[86]

- Он мог бы вымыть наши банки из-под варенья, и вычистить кастрюлю от подгоревшей овсянки - она отвратительна.

- Нехорошо это - сказал Сталки, задирая, с грохотом, ноги на стол. - Если мы сможем найти того весёлого шутника, кто травит его, это осчастливит Кливера и всё устроится. Почему же мы не выяснили, кто это, когда обретались в классе?

- Возможно потому, что над Кливером изгаляются великое множество фагов. Они иногда ведут себя именно так.

- Тогда пойдём и поколотим всех их - всех младших на нашем факультете - наудачу. Пошли! - предложил МакТурк.

- Успокойся. Мы не должны шуметь в этом деле. Тем более, что он ведёт себя тихо, иначе мы бы уже обнаружили его - сказал Сталки. - Пойдёмте, походим вокруг и поищем - пока не найдём с уверенностью.

Они обошли факультетские классы, приглядываясь ко всем старшим и младшим, в ком видели подозрение - провели расследование, по предложению Жука, в спальнях и кладовках, но безрезультатно. Однако самого Кливера нигде не обнаружилось.

- Странно - сказал Сталки, остановившись у одной двери. - Шум!

Из-за двери приглушённо слышался писклявый, захлёбывающийся слезами голос:

- Прекрасная Кэт на утренний свет....

- Громче, мелкий, или получишь этой книжкой!

- ... вышла с ведром молока...

- Ой, Кемпбелл, не надо!

... на ярмарку -

Дальше был звук удара книжкой обо что-то мягкое, и кто-то вскрикнул.

- Ну, я никак не мог подумать, что это парень из комнаты. Вот и объяснилось, почему мы его не выследили - сказал Жук. - Сефтон и Кемпбелл слишком крепкие ребята для битья. Ну и никто не может войти к ним в комнату - это не класс.

- Свиньи - МакТурк прислушивался. - В чём здесь забава? Я думаю, мелкий Кливер им прислуживает.

- Они не префекты. Одно это уже неплохо - сказал Сталки со своей злобной ухмылкой. - Сефтон и Кемпбелл! Так! Кемпбелл и Сефтон! Ага! Один из них на краткосрочном курсе.

Отчаявшиеся родители отправили этих двоих волосатых переростков семнадцати-восемнадцати лет в школу в последней надежде на то, что шесть месяцев ускоренных курсов помогут хоть как-то пропихнуть их в Сандхерст. Формально их определили на факультет Праута; на деле, они ходили под надзором Директора; а тот - человек осторожный и дальновидный - и не подумал назначить новых странных парней префектами - и они питали общую обиду к школе. Сефтон провёл три месяца на курсах в Лондоне, и наш рассказ нисколько не пострадает без истории его тамошних приключений. Кемпбелл, питавший вкус к одежде и несдержанности в речах, подражал старшему в их паре в презрительном мнении обо всём окружающем их мире. Они проводили в школе свой второй триместр, и школа, привыкшая к тем, кто проходил у них под просторечным прозвищем "недоделанные курсисты" относилась к ним с плохо скрываемым раздражением. Но впечатление от их бакенбард - Сеттон владел настоящей опасной бритвой - и их усиков - было ярким, всеобщим и несомненным.

- Стоит ли нам войти и дать им совет? - спросил МакТурк. - Я не имел с ними почти никаких дел, но, поручусь об заклад, Кемпбелл - трус.

- Неееет! Это будет oratio directa^[87] - Сталки покачал головой. - Я люблю действовать oratio obliqua^[88]. Ошкурим мы их - а как же с моральным влиянием? Думайте!

- Чушь! Что ты собираешься делать? - Жук вошёл в соседнюю с курсистами нижнюю Девятую Комнату.

- Я? - лицо Сталки пылало от вожделения войны. - О, я буду шутить с ними. Заткнись ненадолго.

Он сунул руки в карманы и уставился в окно, в сторону моря, насвистывая сквозь зубы. Затем застучал ногой по полу; поднял плечо и стал делать круги, нарочно подшаркивая - боевой танец медитирующего Сталки. Он трижды прошёлся по пустому классу, губы поджаты, ноздри раздуты, вихляясь в скором шагу. Затем он остановился перед молчащим Жуком и дал ему мягкий подзатыльник. Жук склонил голову. МакТурк обнял колено и раскачивался туда и сюда. Они слышали, как Кливер захлёбывается чуть ли ни предсмертным воем.

- Жук будет жертвой - произнёс, наконец, Сталки. - Прости меня, Жук. Вспомни книжку Гальтона "Искусство путешествовать" ^{[один из классов изучал эту занимательную работу]} и "козлёнка, блеющего, чтобы приманить тигра"?

- О чёрт - тоскливо сказал Жук. Ему уже приходилось быть жертвой. - А без меня никак?

- Боюсь нет, Жук, дружище. Мы с Турком будем истязать тебя. Конечно, чем больше ты станешь выть, тем лучше. Турок, стяжай где-нибудь биту и крепкую верёвку. Мы свяжем его для убийства - по Гальтону. Помнишь, как "Молли" Фэйрбёрн заставлял нас биться в петушином бою босыми, со связанными лодыжками?

- Но это жутко больно.

- Разумеется. Какой же ты умный, Жук! Турок, ты тоже немилосердно страдаешь от меня. Помни, у нас постоянная общая свара, теперь я поймал вас и заставляю делать это. Дай нам твой носовой платок.

Жука упаковали для петушиного боя, но помимо положенной биты, просунутой между локтями и коленками, связали лодыжки верёвкой. В этой позиции он покатился по полу от пинка Сталки, замаравшись пылью.

- Взъерошь волосы, Турок. Теперь становись на колени. "Блеяние козлёнка распаляет тигра". Вы, двое, настолько покорны мне, что можете только ругаться. Помните это. Я буду бодрить вас палкой. А ты обязан плакать, Жук!

- Так точно. Ещё минута - и я зарыдаю по-настоящему! - ответил Жук.

- Теперь начнём - и помните о блеющем козлёнке.

- Заткнитесь, скоты! Выпустите меня! Вы мне коленки переломаете! Вы скотское хамьё! Заткнитесь! Это уже не шутка! - Жук достиг высоких степеней искусства в жанре визгливого протеста.

- Поддай ему, Турок! Вмажь ему! Катай его! Убей его! Не ссы, Жук, ты, тварь. Турок, поддай ему ещё раз.

- Он плачет нереалистично. Атакуй, Жук, а то я загоню тебя в камин - рычал МакТурк.

Они устроили грандиозный шум, и добыча пришла на наживку.

- Халло! Что за дурацкое веселье? - Вошедшие Сефтон и Кемпбелл обнаружили, что мокрый, как мышь, Жук лежит на боку; что голова его почти в очаге; и что МакТурк обрабатывает его задницу пинками.

- Это Жук - разъяснил Сталки. - Притворяется, хочет разжалобить. Не могу заставить Турка достойно разобраться с ним.

Сефтон незамедлительно пнул обоих, и лицо его осветилось радостью.

- Отлично, я ими займусь. Выходите на петушиный бой, вы двое! Дайте мне биту. Я свяжу их. Отлично, повеселимся! Иди сюда, Кемпбелл. Давай распетушим их.

Тогда МакТурк повернулся к Сталки и обозвал его всякими очень неприличными словами.

- Ты говорил, что тоже будешь драться, Сталки. Давай!

- Ты тем более идиот, если поверил мне - взвизгнул Сталки.

- У вас война, ребята? - спросил Кемпбелл.

- Война? - переспросил Сталки. - Ха! Я только обучаю их. Ты знаешь хоть что-то о петушином бое, Сефи?

- Я?! Слушай, у Маклагана, в столице - я был там на курсах - мы проводили петушиные бои в его гостиной, и Маклаган не осмелился и слова сказать. Мы, разумеется, были там наравне с мужчинами. Знаю ли я? Я тебе покажу.

- Вы меня отпустите? - всхлипывал Жук; Сталки присел ему на плечо.

- Не ной, жирный болтун. Ты идёшь драться с Сефи.

- Он убьёт меня!

- Тащите их в нашу комнату - предложил Кемпбелл. - Там просторно и тихо. Я дерусь с Турком. Это куда лучше возни с Кливером.

- Принято! Предлагаю разуть их, а мы будем в обуви - радостно заявил Сефтон, и две жертвы полетели на пол их комнаты. Сталки закатил их за кресло.

- Теперь я свяжу вас двоих, и стану управлять этим боем быков. Ну и лапы у тебя, Сефи. Слишком толстые для платка; давай верёвкой? - предложил он.

- Возьми в углу - ответил Сефтон. - Поспешайте! Хватит хныкать, Жук, скотина! Мы начинаем весёлую кампанию. Проигравшие споют победителям - оды в честь героев. Ты называешь себя поэтишкой, свинский Жук? Я почитаю тебе всякие стишочки. - Он встал на позицию обок с Кемпбеллом.

width=

Готов к петушиному бою.

Палки быстро и искусно были просунуты в естественные телесные зазоры; запястья крепко связаны прочной верёвкой под аккомпанемент воплей МакТурка, связанного, преданного, придавленного креслом и сквернословящего.

Сталки оставил Кемпбелла и Сефтона, и перешёл на сторону союзников, не забыв по пути запереть дверь.

- А вот теперь всё в порядке - сказал он изменившимся голосом.

- Что такое? - начал Сефтон. Жук прекратил напускные рыдания; улыбающийся МакТурк поднялся на ноги. Они, дружно, покрепче связали колени и лодыжки неприятелей.

Сталки уселся в кресло и озирал сцену с самой ласковой улыбкой. Человек в путах для петушиного боя, вероятно, самое беспомощное во всём мире существо.

- Блеяние козлёнка привлекает тигра. О вы, мои неподражаемые идиоты! - Они лёг на спину и смеялся до изнеможения. Жертвы медленно осознавали происходящее.

- Отлично, когда мы освободимся, ты получишь так, как никогда прежде в свои молодые годы - связанный Сефтон гремел с пола. - Уделаем так, что больше не захочешь смеяться. Ты какого всё это устроил?

- Увидишь через минутку - сказал МакТурк. - Воздержись от опрометчивых обещаний. Прежде всего, мы хотим знать: зачем вы, мохнорылые амбалы, травите Кливера?

- Не твоё дело.

- Так за что вы травите Кливера? - Они задавали этот вопрос по-очереди, со сводящей с ума монотонностью. Они знали эту работу.

- Потому что выбрали его для отличного развлечения - ответ, наконец-то последовал. - Развяжите нас. - Даже теперь они не понимали того, что происходило.

- Отлично; а теперь мы выбрали вас для отличного развлечения. Мы будем так же справедливы к вам, как вы к Кливеру. Он не может ничего против вас. Вы не можете ничего против нас. Это честно - так?

- Мы не можем? Погодите, узнаете.

- Ох - задумчиво сказал Жук - это значит, что с вами никогда не развлекались по-настоящему. Публичная порка по сравнению с этим - пустяшная шутка. Ставлю шиллинг: будете рыдать и обещать всё на свете.

- Слушай меня, мелкий Жук: мы измолотим тебя до полусмерти. При любом раскладе - я тебе обещаю.

- Прежде вас самих умучают до полусмерти. Вы устраивали Кливеру Кумпол-Барабан?

- Вы устраивали Кливеру Кумпол-Барабан? - повторил МакТурк. И на двадцатом повторе - ни один мальчик не выдерживает пытки повторяющимся вопросом, а такой допрос - суть травли - троица вымучила положительный ответ:

- Да; и отвалите!

И начался Купол-Барабан; и они стали отбарабанены по всем классическим правилам. Купол-Барабан - не пустяк; сам "Молли" Фэйрбёрн в прошлые времена не сумел бы справиться лучше.

- Вы устраивали Кливеру Муштру Щёткой?

В этот раз ответ поступил быстрее, и выдача Муштры Щёткой заняла пять минут по часам Сталки. Узы не позволяли истязуемым даже корчится. В Муштре Щёткой никак не используется щётка.

- Вы устраивали Кливеру Ключ?

- Нет, не делали! Клянусь, что не делали - ответил корчащийся в муках Кемпбелл.

- Тогда вы получите Ключа от нас, и, на будущее, узнаете, на что это похоже.

Пытка под названием "Ключ" - никакие ключи в ней не используются - весьма мучительна. Они выдерживали несколько минут и вольничали в речах так, что их пришлось заткнуть кляпами.

- Вы устраивали Кливеру Штопор?

- Да. Господи, прокляни ваши убогие души! Скоты, оставьте нас в покое!

И к ним применили Штопор; а эта пытка - штопор в ней никак не применяется - мучительнее мучительного истязания Ключ.

Метод и молчание, с какими проходила экзекуция привели жертв в нервическое состояние. Перед каждым новым подходом на них сыпался безжалостный поток самых смутительных вопросов, и когда они отвечали не в лад, рты им затыкали сопливыми носовыми платками.

- Итак, всё ли это из того, что вы творили с Кливером? Вынь кляп, Турок: пусть скажут.

- Всё; клянёмся, что всё. Ты убиваешь нас, Сталки - орал Кемпбелл.

- Точнё-охонько, как Кливер говорил тебе. Я слышал. А теперь мы покажем вам, что такое настоящая травля. Ведь что мне неприятно в тебе, Сефтон: ты пришёл в школу во франтовских воротничках, в туфлях хорошей кожи, и думаешь, что можешь научить нас чему-то о травле. Подумай только: сможешь ли ты научить нас хоть чему-то в искусстве травли? Выньте кляп и пусть он ответит.

- Нет - очень злобно.

- Он сказал "нет". Колыбельную ему. Кемпбелл посмотрит.

Чтобы исполнить Колыбельную нужны три парня и две боксёрских рукавицы. И в этом случае истязание никак не соответствует названию. Сефтона укачивали, пока глаза его не закатились: он хрипел, задыхался и блевал.

- Господибожемой - сказал наблюдавший из угла, белый, как смерть Кэмпбелл.

- Отложите его в сторону - сказал Сталки. - Подтащите Кэмпбелла. Вот это уже настоящая травля! Так за что, Кемпбэлл, ты истязал Кливера? Я что-то запамятовал. Выньте кляп, пусть ответит.

- Я - я и сам не знаю. Отпустите! Я сдаюсь; обещаю! Не укачивайте меня.

- Блеяние козлёнка распаляет тигра. Он сказал, что не знает. Жук, установи его вертикально. Дайте мне перчатку и вставьте ему кляп.

В полной тишине Кэмпбелл получил Колыбельную. Шестьдесят четыре раза.

- Я взаправду помираю - хрипел он.

- Он говорит, что помирает. Оттащите его. Теперь Сефтон! О, Сефтон, так за что ты истязал Кливера? Я что-то запамятовал.

При всей непечатности, ответ нисколько не смутил совершенного спокойствия Сталки.

- Устрой ему Эг-Эг, Турок.

И Эг-Эг был устроен немедленно. В их распоряжении был дорого купленный - пусть и без благодарности за обретение - опыт предшествующих восемнадцати лет^{^{^[89]}}.

- Он назвал нас говном. Оттащите его. Теперь Кэмпбелл! О, Кэмпбелл, так за что ты истязал Кливера? Я что-то запамятовал.

Затем пошли слёзы - жгучие слёзы; призывы к пощаде и униженные обещания мира. Пусть они только прекратят пытку, и Кэмпбелл никогда не тронет их и пальцем. И снова пошли вопросы: под аккомпанемент болезненных увещеваний.

- Кажется, тебе больно, Кэмпбелл. Тебе ведь больно?

- Да. Ужасно.

- Он говорит, что ему больно. Ты страдаешь?

- Да, да! Клянусь, что так. Остановитесь!

- Он говорит, что страдает. Ты почитаешь нас?

- Да!

- Он говорит, что почитает. Ты почитаешь нас с благоговением?

- Да!

- Он говорит, что почитает нас с благоговением. Ты будешь впредь травить Кливера?

- Нет. Нет - ой!

- Он говорит, что не будет впредь травить Кливера. А других?

- Нет! Клянусь!

- И других. А что насчёт обещания поколотить нас - твоего и Сефтона?

- Нет! Не буду! Клянусь!

- Он говорит, что не станет колотить нас. Ты полагаешь, что знаешь хоть что-то о травле?

- Нет, я не знаю.

- Он говорит, что ничего не понимает в травле. Ты получил от нас хороший урок?

- Да - да!

- Он говорит, что мы его многому научили. Ты благодарен нам?

- Да!

- Он выражает благодарность. Оттащите его. О, Кэмпбелл, так за что ты истязал Кливера? Я что-то запамятовал.

Он снова заплакал, он дошёл до предела.

- Потому что я вёл себя, как подонок. Вы ведь это хотели от меня услышать?

- Он назвал себя подонком. Теперь он прав. Оттащите его. Мы больше не забавляемся с Кэмпбеллом. Теперь Сефтон!

- Сволочи! Вы мелкая сволочь! - Он говорил так, и много чего ещё, ползая по ковру на истерзанных коленях.

- Блеяние козлёнка раззадоривает тигра. Мы хотим, чтобы ты стал красив. Где он держит свои бритвенные принадлежности? [Кэмпбелл объяснил.] Жук, нацеди воды. Турок, дай ремень. Мы будем брить тебя, Сефти, и ты уж лежи тихо, а то порежу. Я до сих пор никого ещё не брил.

- Нет! Не надо! Не надо, пожалуйста!

- Стал вежлив, да? Я только срежу одну твою миленькую бакенбардочку -

- Я - я - сдамся, если ты не станешь. Обещаю, что и не подумаю бить тебя, когда меня развяжут!

- И один твой усик - ты ведь ими так гордишься? Он говорит, что и не подумает бить меня. Разве он не мил?

МакТурк прыснул в никелированный тазик для бритья, и устроил голову Сефтона между крепкими коленками Сталки.

- Погоди - сказал Жук - ты не сможешь брить длинный волос. Тебе нужно прежде всего срезать весь этот ус, укоротить его, а потом выскоблить начисто.

- Так; но мне не хочется искать ножницы. А если спичкой? Передай нам коробок. Ты знаешь, он свинорылый; так что мы прекрасно опалим его. Лежи тихо!

Он зажёг короткую спичку, но остановился:

- Как бы мне удалить только один?

- Всё в порядке - Жук помахал кисточкой для бритья. - Я проведу полосу мыла посредине - понял? - а ты сожжёшь до линии.

Жиденькие волоски первого юношеского уса растаяли в пламени, ровно до мыльной полосы над центром губы, и Сталки очистил пальцем горелые остатки. Бритьё вышло не очень чистым, но вполне отвечало их намерениям.

- Теперь бакенбарда с противоположной стороны. Поверните его! - Бакенбарда исчезла под огнём и бритвой. - Дайте ему зеркальце. Выньте кляп. Я хочу послушать его.

Но слов не последовало. Сефтон взирал на свою кривобокую руину в ужасе и безнадёжном отчаянии. По его щекам сползли две крупные слезы.

- О, Сэфтон, так за что ты истязал Кливера? Я что-то запамятовал.

- Оставьте меня! Вы, адская сволота, оставьте меня в покое! Вам что, мало?

- Он сказал, чтобы мы оставили его в покое - отметил МакТурк.

- Он говорит, что мы умучили его; а мы ведь едва приступили - сказал Жук. - Ты неблагодарен, Сефи. Вот уж! Не видел ты и половины истинного зверства.

- Он говорит, что ему достаточно - сказал Сталки. - Он ошибается.

- Ладно, не ленимся, не ленимся! - пропел МакТурк, помахивая битой. - Сюда, мой смешной Нарциссик. Отчего ты теперь не влюбился в своё отражение?

- Ну оставьте же вы его в покое - сказал Кэмпбелл из своего угла - он уже плачет.

Сефтон в самом деле плакал, как мальчуган двенадцати лет - от боли, стыда, потери достоинства, полной беспомощности.

- Ты хочешь заключить мир, Сефтон, верно? Ты не устоишь против этой мелкой сволоты -

- Только не груби, Кэмпбелл - сказал МакТурк - или мы снова возьмёмся за тебя!

- Вы - сволочи, сами знаете - сказал Кэмпбелл.

- Почему? Из-за маленькой травли - такой же, как вы устроили Кливеру! Как долго вы забавляетесь с ним? - спросил Сталки. - Весь этот триместр?

- Мы не всякий раз колотим его!

- Колотите, когда можете поймать - сказал Жук. Он сидел на полу по-турецки, и, время от времени, бил палкой по голени Сефтона. - Как будто бы я не знаю!

- Я - ну, возможно.

- И вы нарочно слоняетесь по школе, чтобы поймать его? Как будто бы я не знаю! Потому что он жалкая маленькая скотинка, верно? Как будто бы я не знаю этого! Теперь вы сами жалкие скотины, и получили то, что получил он - будучи скотиной. Просто мы сделали такой выбор.

- Мы никогда не истязали его по-настоящему - так как вы нас.

- Ой-ой - сказал Жук. - Они никогда не истязают по-настоящему - прямо как "Молли" Фэйрбёрн. Только немного колотят их. Можно и так сказать. Вышибают дух одним ударом, а те уходят и рыдают в кладовках. Натягивают на голову свитера и плачут. Пишут домой по три раза на дню - слушай ты, животное, это и про меня - умоляя забрать отсюда. Тебя никогда не травили должным образом, Кэмпбелл. Мне жаль, что ты просишь пощады.

- А мне не жаль! - ответил Кэмпбелл, склонный по натуре к шуткам. - Следи за собой, ты ломаешь Сефтона!

Возбуждённый Жук безжалостно работал палкой, Сефтон криком молил о пощаде.

- А сам ты - Жук повернулся на месте. - И тебя никогда толком не травили. Ты откуда к нам явился?

- Я - я от репетитора.

- Вот. От репетитора. Ты не рыдал не разу в жизни. А теперь рыдаешь, так вот. Ты рыдаешь?

- Сам не видишь, слепая срань? - Сефтон упал на бок; слёзы чертили по его грязному лицу. Крикетная бита звучно ударила его по заднице.

- Стало быть я слепой? - сказал Жук - и срань? Заткнись, Сталки. Я позабавлюсь немного с нашим приятелем на манер "Молли" Фэйрбёрна. Думаю, что я зрячий. Я зрячий, Сефтон?

- Вопрос поставлен корректно - отметил МакТурк, наблюдая за работой палки. - Тебе бы лучше ответить, что он зрячий, Сефтон.

- Да - ты зрячий! Клянусь в этом! - визжал Сефтон, не устояв перед весомыми аргументами.

- И мои очи прекрасны? - бита методично поднималась и опускалась, сопровождая процесс выспрашивания.

- Да.

- Светло-карие, не так ли?

- Да - о да!

- Что ты за лжец! Они светло-голубые. Разве не светло-голубые?

- Да - о да!

- Ты меняешь мнение ежеминутно. Тебя надо научить - надо научить.

- Какая травля! - восхитился Сталки. - Будь хладнокровнее, Жук.

- Со мной делали так же - объяснил Жук. - Ну а теперь - раз я срань...

- Мир - мир! - кричал Сефтон; - я сдаюсь. Я больше не буду! Отпустите меня! У меня перелом! Я не смогу встать!

- Ну вот. А мы только вошли во вкус - пробурчал МакТурк. - А они бы не отпустили Кливера, зуб даю.

- Признание - извинения - быстро - скомандовал Сталки.

Сефтон, лёжа на полу, подтвердил безоговорочную капитуляцию, даже с большим пылом, нежели Кэмпбелл. Он больше никогда никого не тронет. Он будет приятен всем вокруг до последнего вздоха.

- Нам придётся это принять, полагаю? - сказал Сталки. - Хорошо, Сефтон. Ты весь переломан? Очень хорошо. Заткнись, Жук. Но прежде, чем мы вас отпустим, ты и Кэмпбелл очень обяжете нас исполнением "Прекрасной Кэт" - в духе Кливера.

- Это нечестно - сказал Сефтон - мы сдались.

- Разумеется, и теперь обязаны делать то, что мы вам скажем - как делал Кливер. Если вы отказываетесь от сдачи - примемся за дело по-настоящему. Сдаётесь - вникаешь, Сефти? - поёте песню: гимн во славу победителей. Вперёд!

Троица с комфортом расселась по стульям. Кэмпбелл и Сефтон посмотрели друг на друга, и ограничившись этим зрелищем, без лишних слов запели "Прекрасную Кэт".

- Хуже некуда - отметил Сталки, когда жалостливое вытьё прекратилось. - И если бы вы не сдались, то мы, с болью сердечной, вынуждены были бы кидать в вас книжками, ибо вы не попали в мелодию. Итак.

Он снял путы; но жертвы не могли подняться с пола ещё несколько минут. Кэмпбелл первым встал на ноги, он улыбался грустной улыбкой. Сефтон облокотился на стол, спрятал голову между руками и затрясся в рыданиях. Ни в одном из них не было видно никакого намерения драться - только изумление, расстройство и стыд.

- Можем - можем ли мы побриться начисто до чая, пожалуйста? - спросил Кэмпбелл. - Десять минут осталось.

Сталки отрицательно покачал головой. Он задумал эскортировать в столовую этого полубритого персонажа.

МакТурк зевал в кресле; Жук умывался. Они были измотаны возбуждением и стараниями.

- Я прочёл бы им моральное напутствие, хотя и плохо в этом понимаю - строго сказал Сталки.

- Хватит; они ведь сдались - возразил МакТурк. - Мы вымотаны и без моральных увещеваний.

- Вы понимаете, как мягко с вами обошлись? Мы могли бы пригласить Кливера поглядеть на вас - начал Сталки. - Блеяние тигра радует козлёнка. Но мы воздержались. Нам стоит только рассказать эту историю нескольким парням из школы, и вас станут осмеивать все. Худшей жизни для вас не придумаешь. Но мы не станем делать и этого. У нас строгие моральные нормы, Кэмпбелл; и, если ты или Сефти сами промолчите, никто не узнает.

- Ты кремень, я понял - сказал Кэмпбелл. - Думаю, я был слишком суров с Кливером.

- Похоже на то - ответил Сталки. - Однако, не думаю, что Сефти должен идти в залу с этими многозначительными бакенбардами. Его вид может дурно повлиять на фагов. Он может побриться. Ты благодарен мне, Сефтон?

Но тот не поднял головы. Сефтон крепко уснул.

- Чудно - отметил МакТурк, вслушиваясь в смесь храпа с рыданием. - Наглость? Или прикидывается?

- Нет, не так - ответил Жук. - Когда "Молли" Фэйрбёрн занимался мной час или около того, я, обычно, проваливался в сон, иногда даже в классе. Бедняга! Впрочем, он назвал меня поэтишкой!

- Ладно, пошли. - Сталки понизил голос. - Пока, Кэмпбелл. Помни: если ты не заговоришь - никто не заговорит.

Им нужно было бы сплясать боевой танец, но все трое так утомились, что клевали носами за чаем в своей комнате вплоть до начала внеурочной подготовки.

*****
- Просто немыслимое письмо. Что, все родители буйнопомешанные? Что вы об этом скажете? - Директор протянул Преподобному Джону восемь густо исписанных страниц - "единственный сын у матери, а она вдова"^[90]. Самая отвратительная манера.

Священник читал письмо с поджатыми губами.

- Если бы половина этих обвинений была правдой, он лежал бы в больнице; на деле, он определённо цел и здоров. Да, он побрился. Я это заметил.

- Под принуждением, как указывает его мамаша. Как это восхитительно! Как благотворно!

- Вы не обязаны ей отвечать. Не часто в школе случается что-то, о чём я не знаю, но это выше моего понимания. И если вам нужен мой совет: не пытайтесь их умилостивить. Когда ты вынужден принимать ребят на ускоренные курсы -

- Он прекрасно работал сегодня на дополнительном занятии - я вёл его - этим утром - отстранённо заметил Директор. - И прекрасное поведение - что тоже необычно.

- то либо они задают тон в школе, либо школа, как в этом случае, учит их уму-разуму. Я предпочитаю наши собственные методы - заключил священник.

- Полагаете, дело в этом? - Директор вздёрнул бровь.

- Уверен. И ничто не оправдывает его стараний в опорочивании имени школы.

-Именно в этом смысле я и намерен поработать с ним - ответил Директор.

Авгур подмигнул.

*****
Преподобный Джон зашёл в Номер Пять через несколько дней. "Почему, скажите на милость, мы так давно вас не видели?" - спросили они. "Я наблюдал за тем, как идут дни, сменяются времена года, за всякими событиями, людьми - и мальчиками" - ответил он. - "Я доволен своим Десятым легионом. Я поздравляю его. Этим утром Кливер плевался в классе катышками промокашки, вместо учёбы. Теперь он пишет пятьдесят строк за - неслыханно - за дерзкое поведение".

- Здесь мы не виноваты, сэр - сказал Жук. - Вы предложили нам устранить - так - давление. Это очень плохо отражается на фагах.

- Я знаю мальчишек пятью годами старше его, плюющихся катышками из промокашки, Битл. И одному такому я дал двести строк - не так давно. А теперь думаю: а он принёс мне эти строки?

- Где они, Турок? - бесстыдно спросил Жук.

- Вам не кажется, что Кливер выглядит несколько опрятнее, Падре? - вмешался Сталки.

- Мы ни в коем случае не исправители нравов - сказал МакТурк.

- Всё сделал Сталки; но это было весело - отметил Жук.

- Он не один, на ком заметно улучшение во нравах. Я ведь говорил вам о том, что вы влиятельнее любых наших школьников - когда используете влияние?

- Очень утомительно использовать их часто - наши методы морального убеждения. Ну и вы видите, к чему это привело: Кливер стал развязен, и это всё.

- Но я не думал о Кливере. Я думал о - тех, других, Сталки.

- Ну, мы мало беспокоились о тех, других - сказал МакТурк. - А вы?

- А я беспокоился - с самого начала.

- Тогда вы знали, что будет, сэр?

Нисходящий клуб трубочного дыма.

- Говорят, школьники учат друг друга куда лучше, чем мы можем и мечтать. Если бы я пустил в дело хотя бы половину ваших инструментов морального убеждения, что бы вы там ни употребляли...

- С наилучшими намерениями на свете. Не забывайте о наших благочестивых мотивах, Падре - вставил МакТурк.

... то, думаю, я бы бездельничал теперь в Байдфордской тюрьме, правда? Ладно, цитируя высказывание Директора в том - мы договорились забыть о нём - маленьком деле, меня язвит это вопиющее неправосудие... Отчего вы смеётесь, вы, юные грешники? Разве это неправда? Не могу оставаться здесь под вашим осмеянием. Собственно, чего ради я зашёл в это логовище беззакония? Я надеялся найти кого-то, кто пойдёт со мной купаться на Ридж. Но, увы, не нашёл.

- Как же не нашли! Минутку, Падре-сахиб, мы только возьмём полотенца и nous sommes avec vous!^[91]

К друзьям.^[92]

Гораций, Ода 17 Книга V^[93].

Когда сведён баланс годов и дней
Сочтён, отмерен, взвешен, безутешен
Гордится неудачник жизни всей
Собой - в тех днях, когда был юн и бешен.

Тогда бурлили в нём и Хмель, и Страсть
Он был в игре, он побеждал во всём -
Затем любви предметом стала власть
И, впрочем, жадность - обе здесь, при нём.

Чинов ведь нахватал? Но что они?
Пусть есть - но нету радости от них
И память там, в блистательной дали
Безудержных безумств годов младых.

О нечестивость безбородых дней!
Когда - всегда глумливый - снисходил
К нам Момус-бог. И матушки нежней
Баюкал на божественной груди.

А мы не чая чуда в том тогда
Считали, что и завтра навестит
Он нас. И примет всё от всех всегда.
Как Бог - благословит, как Бог - простит.

А дальше он ушёл. Где храма шпиль?
Где капище, скрижали? - ни следа.
Вернулся же, когда Харона киль
Заскрёб о дно. С вопросом: "Помнишь, да?"

Объединённые идолопоклонники.^[94]

Его звали Браунелл, и власть его длилась недолго. Он прибыл от Центрального Англиканского Школьного Агенства: желчный, умный, рыжеватый человек, нанятый Директором в самые последние дни летних каникул на замену Макри: декан телеграфировал из Швейцарии о том, что разбил колено в горах и не сможет работать в этом триместре. Задним умом всякий скажет, что Директор обязан был предупредить мистера Браунелла об исключительных особенностях местных школьных порядков, но не ставить его в положение, когда Браунеллу пришлось постигать всё самому, с первого же дня триместра, когда - на прогулке к морю - он встретил "Потифара" Маллинза, Распорядителя Игр, открыто покуривавшего на песчаном берегу. Пот, сосредоточившись на мыслях об осенних футбольных соревнованиях, задачах команды и персональных решениях поначалу не понял смысла истошного крика мистера Браунелла: "Ты куришь! Ты куришь! Вы курите, сэр!" - но вынул изо рта трубку и ответил, достаточно миролюбиво: "Армейскому классу это позволено, сэр".

- Абсурд! - ответил мистер Браунелл.

Пот понял, что этот новый человек не осведомлён о правилах, и предложил ему обратиться к Директору.

- Будьте уверены, обращусь - уверены, обращусь, сэр! И там увидим!

Мистер Браунелл и его зонтик умчались прочь, Пот вернулся к планированию матчей. Вскоре он увидел тех, кого Всемогущий с небес счёл бы парою чёрных жуков - две фигурки, карабкавшиеся через Пеббл Ридж в нескольких сотнях ярдов справа от него. Были они братьями, Старшим и Младшим; второй - только поступил в школу и по местному обычаю мог ходить под опекой брата ровно три дня - а потом уже жить самостоятельно. Пот ждал, пока они не вышли к середине широкой полосы жемчужного песка; а затем поднял свою ясеневую трость, обратив её в магический жезл управления занятиями на открытом воздухе.

width=

Пеббл Ридж.

- Вперёд - сказал Старший. - Беги!

- Зачем? - спросил ничего не заметивший Младший.

- Потому что нам приказали. Шкандыбай!

- Это я могу - ответил Младший, и пришёл к финишу спринта на несколько ярдов впереди брата, и с куда лучшим дыханием.

- Твой Младший? - спросил Пот, глядя поверх них в морскую даль.

- Да, Маллинз, - ответил Старший.

- Хорошо. Прочь! - Они поспешили с исполнением.

- Стоп, Фладд Старший! Вернись!

Старший подбежал.

- Плохое дыхание. Слишком жирный. Сопишь, как свинья. Недопустимо! Понял? Прочь.

- Для чего это он? - спросил Младший, дождавшись Старшего.

- Чтобы посмотреть, как мы бегаем, идиот.

- Ну что же, я бегаю лучше тебя - непочтительно ответил Младший.

- Слушай, Гар... - Младший: если ты собираешься и дальше говорить в таком тоне, тебя будет бить вся школа. И ты не должен стоять так, как ты стоял, когда с тобой говорит Префект.

Младший посмотрел на брата с ужасом. - Я думал, он всего лишь учитель.

- Учитель! Это Маллинз - сам Распорядитель Игр. А ты просто мелкая вонючая жопа.

Мистер Браунелл, претерпев несколько времени под тёплым сентябрьским дождём - ни один местный не стал бы и думать о пальто по такой погоде - пришёл - кажется, что по чистой случайности - к школьному священнику, преподобному Джону Джиллету.

- Я пытался поймать вас после ланча - начал преподобный. - Хотел показать, как у нас всё устроено.

- Спасибо! Я уже осмотрел всё, что хотел - ответил мистер Браунелл. - Джиллет, скажите, меня что - можно принять за полного простофилю?

- Мы слишком мало знакомы - ответил священник. - Кого вы встретили?

- Юношу по фамилии Маллетс, как-то вроде этого. Но имя, определённо, Потифар: трость, трубка, всё такое, безмятежно и с важным видом расхаживает по берегу у Пеббл Риджа.

- О, понял. Старина Пот - наш Распорядитель Игр.

- Он курил. Он курит сейчас! И он курил перед двумя младшими мальчиками - пыхтел мистер Браунелл. - И он имел наглость сказать мне, что -

- Да - отрезал преподобный Джон. - Армейскому классу дозволено курение - вне комнат, конечно, только на улице, с определёнными ограничениями. Понимаете, мы боремся за учеников с Краткосрочными курсами, а там курение - обычное дело.

И это было правдой! Истинной правдой - но только для этой школы во всей Англии, и именно по названной причине, в те минувшие, непрогрессивные времена.

- Святые небеса - мистер Браунелл сказал это чайкам и серому морю. - И меня не предупредили!

- Директор, должен вам сказать, несколько забывчив. Но всё в порядке - мягко добавил священник - Пот не - гхм - не разыгрывал вас.

Мистер Браунелл, в точности знавший, к каким последствиям может привести курение, стал распространяться о своём двенадцатилетнем опыте работы с теми, кого называл "Зверёнышами". Он описал и объяснил всё до мельчайших подробностей.

- Возможно в том, что вы говорите, есть смысл - согласился преподобный Джон. - Но на самом деле, их курение мало что значит. Они много толкуют о любимых сортах табака. И, понимаете ли, это побуждает старших к лучшему присмотру за младшими: они воспрещают им курить, считая табак своей привилегией. И если младшие осмеливаются на это, старшие лупят их вдвое против обыкновенного.

- Лупят! - вскричал мистер Браунелл. - Выгонять! Отчислять! Я знаю, чем кончается такая практика! - И он выложил собеседнику новую порцию подробностей о Зверёнышах - снова во всех деталях, с умозаключениями, в орнаменте случаев из практики.

- Да - сказал себе преподобный Джон. - Ты уйдёшь от нас в конце триместра; но прежде выставишь себя шутом. - И, уже вслух: - Хорошо; полагаю никто не может настаивать на абсолютной непогрешимости тех или иных тенденций в той или иной школе в тот или иной момент, но лично я склоняюсь к тому мнению, что мы разумно очистились от - да - монастырской заразы - так - прежних учебных заведений.

- Но школа - всегда школа. Вы не отмахнётесь от этого факта! Это абсурдно! Вы должны согласиться со мной - настаивал мистер Браунелл.

За разговором они подошли к Поту, и преподобный осведомился у него, как идут Государственные Дела.

- Всё в порядке, спасибо, сэр. Как вы, сэр?

Всё брожу, где придётся, сын мой.^[95] Когда у нас матчи с Эксетером и Тивертоном?

- Будем тянуть с ними до последнего в этом триместре; а ваше мнение сэр?

- Согласен! В особенности с Бланделлом. - Они наши задушевные неприятели - он адресовал это разъяснение оцепеневшему Браунеллу. - Не слишком ли мы в теперешнем составе легки для ракинга, Маллинз?

- Боюсь, что так, сэр: но Пакман в этом семестре сыграет за форварда.

- Наконец-то - воскликнул преподобный Джон. (Пакман ходил в заместителях Пота, и считал себя прирождённым полузащитником, но Пот провёл с ним большую дипломатическую работу). - Он станет опорой команды при любом ходе игры. У тебя штормовые спички? Одолжи мне одну, пожалуйста. Я взял с собой только обыкновенные.

Мистер Браунелл не имел привычки к таким разговорам. "Плохое начало плохого бизнеса" - бормотал он, возвращаясь в школу.

Пот, временами, прерывал свои медитации чтобы навести глянец на новую, семи-с-половиной шиллинговую трубку, тёпленькую, из акациевой древесины, с серебряным набором и едва ещё обкуренной чашкой.

После каникул школьники возвращаются с картинками и фотографиями для развешивания на стенах; а ещё они привозят с собой всякие речевые новинки и диковинки: из театров, опер, мюзик-холлов - из необъятного каникулярного мира; некоторые из словечек поселяются на весь следующий триместр, некоторые исчезают. Номер Пять распаковывал вещи, когда Дик Четвёртый (факультет Кинга), известный вечно красным носом и склонностью к драматургии, проживавший прямо под Номером Пять в компании Пусси и Тертиуса, заглянул к ним и спросил: как объяснить видимые симптомы их поведения, щегольнув при этом непонятным словцом.^{^{^[96]}} Тогда они никак не ответили, зная, что ветреный дядюшка водит Дика по мюзик-холлам, и всё разъяснится в дальнейшем. Но ещё до новых встреч с Диком, Жук напоролся на двух ссорящихся фагов в кладовке, и один кричал на другого: "Отпусти, не то выбью всю твою кишковую набивку".^{^{^[97]}} Жук потребовал разъяснений - откуда у таких убогих такая яркость образной речи? Фаг ответил, что это из книжки о кроликах, и лисах, и черепахах, а сама книга у него в шкафчике. ("Дядюшка Римус" был популярной книгой для подарка по случаю вакаций в том давно минувшем году, когда кобыла Шотовер выиграла Дерби; когда зулусский король Кетчвайо жил на Мелбери-роуд; а Ораби-паша преуспевал в Египте; а Споффорт блистал на крикетном поле Лондона - в 1882 году). Жук изъял книгу и, некоторое время, читал, стоя у окна, а потом отнёс в Номер Пять и немедленно начал с замечательной истории о Смоляном Чучелке. Сталки отобрал у него книгу, потому что Жук сбивчиво бормотал и брызгал слюной; и МакТурк отобрал книгу у Сталки по той же причине. В тот вечер они не готовились к урокам. Книга оказалась восхитительным откровением; оттуда можно было извлечь множество цитат, разивших, как дротики. Когда они спускались на молитву, Сталки решил продемонстрировать чуткость к последним веяниям времени: он постучал в дверь Дика Четвёртого и проорал приглянувшийся ему куплет:

Ай люлю! Ай люлю!
Я горошек люблю.
Протопчу дорожку
К этому горошку.

На это из двери с воем, прищуром и неплохим подражанием повадкам бычьей лягушки вывалился Дик Четвёртый и - чревовещая непотребными звуками из глубин живота своего - выдал:

Ингл-го-дженг, ура, ура!
Ингл-го-дженг, ура!
Вот я и дома. Ура, ура!
Ингл-го-дженг, ура!^[98]

И с этого момента куплеты доказали право на прочное бытование в школе. Их на всякие лады перепевали в коридоре; после молитвы отнесли и разнесли по разным спальням: а там нашлись множество школьников, успевших прочитать книгу, но, по детской стеснительности, ждавших, пока некий лидер не придаст звучания напечатанным на бумаге словам. В короткое время школу поразила зараза "Дядюшки Римуса", как бывало и прежде - с "Пинафором" и с "Пейшенс".^[99] В особенности это затронуло Кинга, получившего в управление факультет Макри вдобавок к собственному: он, по словам Дика Четвёртого, обильно и обширно распространялся о своих новых обязанностях, об "уважаемых коллегах" с их методами поддержания порядка на факультете.

Недели через две преподобный Джон беседовал с Директором в кастелянской комнате.

- Если бы вы только телеграфировали мне - говорил он - я мог бы предпринять что-нибудь во спасение школы. Этот человек опасен.

- Моя вина! - ответил Директор. - Слишком много дел. Один только наш Попечительский совет... Но что Мы думаем о нём?

- Молодых не обмануть! Мы назвали его "Мистер".

- Мистер Браунелл?

- Просто "Мистер". Через три дня Мы вполне раскусили его.

- И он не принимает Наших правил? Он полагает, что знает, Как Правильно - так? Он подозревает худшее?

Священник кивнул. "Та-ак, обязан сказать, что мы не принимаем во внимание одной тенденции: не буду говорить об отсутствии в спальнях даже занавесей, но всякий может запереться в любом классе - в таких вещах нужно следовать рутинным мерам". - Да, понимаю; да - всякий знает. И - "кажется, вы никогда не проповедуете о греховных помыслах?"

Директор рассмеялся. - Нет - или вы последуете за Браунеллом в конце триместра. Кстати, что это за новый цикл лекций о патристике в ваших проповедях? Я стал даже прислушиваться - поймал себя на этом в воскресенье.

- Да! Мои новые проповеди о раннем христианстве! Купил дюжину готовых в городе, перед самым возвращением к работе. Их, верно, написал некоторый поклонник Гиббона. Правда, хороши? - И преподобный Джон, питавший отвращение к письменной работе, победоносно ухмыльнулся. Раздался стук в дверь; вошёл Пот.

Погода, в конечном счёте, одолела его. Все площадки на открытом грунте, доложил он, непригодны для игр, об этом нельзя и думать. Но дело должно идти своим чередом, так что у него есть мысль: "Заяц и гончие", на большой и малой территории, трижды в неделю^[100]. Для младших - короткие пути к норам, и их первые игры он намерен контролировать лично, а Пакман выпустит старших на большую территорию, по холмам, распадкам и пашне, для должной нагрузки. Есть несколько вопросов о границах территории, ему желательно менять их по ходу игр, так что он просит полномочий; затем, не скажет ли Директор, какие дни будут удобнее для Армейского класса с его дополнительными занятиями?

Директор, по своему обыкновению, отдал вопрос о границах на полное усмотрение Пота. Преподобный Джон вызвался передвинуть занятия в одном из своих классов с дополнительной нагрузкой на послемолитвенное время с девяти до десяти вечера, освободив время с четырёх до пяти. Вопрос был решён за пять минут.

- Но Мы ведь не любим "Зайца с Гончими", так, Пот? - спросил Директор. Распорядитель Игр поднялся, собираясь уйти.

- Так, сэр; но людей надо тренировать. Спокойной ночи, сэр.

- Возвратимся к разговору - уволить - протянул директор, когда дверь закрылась. - Нет. Я так не думаю.... Таак. Предположим, он остаётся до конца триместра... Так! Как это там сказано: "Не спорь с сычом, кинь в него кирпичом!"^[101] Вам случилось прочесть эту выдающуюся книжку, как вы в этом?

- Да, разумеется. И Мы, кажется, приняли её близко к сердцу. В ней есть некоторая неодолимая привлекательность.

Тут явился мистер Кинг с маленьким искусно проработанным планом изменений в некоторых устроениях факультета Макри, где он нашёл непозволительные упущения. Директор вздохнул. Преподобный слышал лишь начало разговора. Затем он тихо удалился. Он вспомнил, что давно уже не писал Макри.

Первая гонка за зайцем на большой территории в промозглом, слепом тумане прошла ещё гнуснее, чем пророчил Жук - теперь стенающий и грязный с ног до головы. Но Дик Четвёртый, видимо, проторил собственный путь: он пробежал по берегу залива и поднялся к умывальням с опозданием в полчаса, придерживая под свитером какой-то шевелящийся комок.

- Ингл-го-дженг! - пропел он и вынул сухопутную черепашку - дружелюбную, но застенчивую.

- Где была моя голова! - возопил Сталки. - Братец Черепаха! На чо те тварюга, старый?

Сталки полагал, что именно так говорят в "Дядюшке Римусе", и сам не говорил иначе в несколько дальнейших недель.

- Пока не знаю, но приобрёл. На Бридж-стрит попался человек с тачкой, полной такими же. Дал мне выбрать за шиллинг. Ты, убери руки! Он не станет плавать вместе с твоей вонючей тушкой. Вот я и дома. Ура, ура! - Дик резвился в ванной и нос у него пламенел, как у лорда Бардольфа^[102].

За немного времени до чая, в Номер Пять ворвалась процессия: Дик Четвёртый, Пусси и Тертиус. Они распевали:

Ингл-го-дженг, ура, ура!
Ингл-го-дженг, ура!
Вот я и дома. Ура, ура!
Ингл-го-дженг, ура!

Братец Черепаха, тщательно раскрашенный в геральдические чёрный и золотой - цвета факультета Кинга - болтался на конце сломанного шеста для прыжков в мастерски изготовленной подпруге. Они решили, что поступят верно, взяв его на чай. По пути они призвали с собой несколько комнат, и нашли там сердечный приём; но у столовой, когда они подошли туда, успела собраться уже вся школа: Ричардс, отставной флотский старшина, не отличался пунктуальностью, хотя школьникам и не стоило называть его "Грязнуха-Ползуха"^[103] - и вся школа разразилась криками одобрения. После еды, Братца Черепаху пронесли по комнатам от Номера Один до Номера Двенадцать, и все, в монолитном единстве, приносили ему громкоголосые оммажи.

- Завтра - объявил Дик Четвёртый - мы принесём ему жертвы. Пусть придут фаги с начищенными до блеска корзинками для мусорных бумаг! - и идол, под громовое "Ингл-го-дженг" удалился в своё святилище.

Зрелище вышло самое отменное. Малыш Хартоп, случайно оказавшийся в Номере Двенадцать - он держал там Музей Природоведения и как раз маркировал образцы камней - хохотал до упаду, а преподобный Джон, перед началом внеклассной работы, похвалил Дика за полное единомыслие в рядах его приверженцев. В этом смысле, Дик превзошёл как Византий, так и Александрию, растерзанные мятежными сектами под руководством воинствующих епископов и пылких язычников. Смотри в "Гипатии" (возьмёшь у Жука) или (если однажды станешь слушать, а не тишком зубрить Эвклида в церкви) в проповедях самого преподобного Джона. Мистер Кинг, не мог не слышать шума, но не явился и не комментировал ситуации до самого ужина, и лишь тогда сказал в учительской, что сам он - очень невысокого мнения о шутовстве "Дядюшки Римуса", но допускает, что сочинение может заинтересовать людей с некоторыми типами интеллекта. Малыш Хартоп, школьный библиотекарь, успевший по специальному запросу обзавестись запасным экземпляром книги, резко возражал. Он, сказал Хартоп, и слушал, и подслушивал, как школа цитирует каждую строку "Дядюшки Римуса", и, к слову сказать, даже мальчики, в которых до сих пор не наблюдалось и следа интеллектуальных интересов. Мистер Кинг повторил, что успел устать от постоянного повторения этих бессмысленных и ребяческих проявлений. Он припомнил эпидемию с "Пейшенс". Мистер Праут не полюбил "Дядюшку Римуса" - ему претил диалект - но полагал, что факультеты несколько отбились от рук. Но, разумеется, никакого немедленного вмешательства не требуется. - Пока ещё нет - туманно сообщил мистер Браунелл. - Но эти дурачества в классах - добавил он - чреваты последствиями, которые, если он хоть что-то смыслит в Зверёнышах, проявятся - или уже проявляются.

- Не удивлюсь - сказал преподобный Джон. - Ведь Сталки - в первый раз на моей памяти - вынужден играть вторую скрипку. Братец Черепаха полностью изобретение Дика Четвёртого. Кстати, он разрисовал животное вашими цветами, Кинг.

- В самом деле? - Кинг произнёс это с акцентированным простодушием. - Я всегда подозревал, что у нашего Диксона Квартуса есть рудименты воображения. Мы присмотрим за ним - присмотрим.

- Наше анафемское призвание требует, чтобы в большинстве случаев мы проявляли здравый смысл и оставляли всё, как есть - проворчал преподобный.

- Не подпишусь под этим - сказал мистер Праут. - Вы не управляете факультетом. - Здесь в первый раз мистер Кинг поддержал Праута.

- Слава Богу, нет! Иначе я стал бы таким, как вы двое. Оставьте их в покое! Оставьте их в покое! Вы что, никогда не видели, как щенки много часов дерутся за шлёпанец?

- Так; и Джиллет уверяет, что единственный зачинщик этой манифестации - Диксон Квартус. Я и не знал о том, что это - твердопанцирное - выкрашено в мои цвета - высказался Кинг.

В те же минуты, Номер Пять - подготовка к урокам была пущена побоку - вдохновенно трудилась над Смоляным Чучелком из свитера Жука, полудюжины банных полотенец, приговорённой занавески и, равным образом, толстой полотняной скатерти для набивки Чучелка требухой; для головы пригодился старый, но ещё держащий воздух тренировочный мяч; для обвязки - все три верёвки от трёх личных ящиков; и большая часть еженедельной нормы гуталина от Ричардса факультету Праута - чтобы придать общий цветовой тон.

- Воистину! - сказал Жук, когда они содрали карниз для занавески, и на его конце закачалось Смоляное Чучелко - на петле, торчащей из пышной задницы. - Так или иначе, но выглядит оно вполне неприличным образом.

- А ещё его можно использовать так: - Турок демонстративно помахал карнизом для занавески словно кистенём. - Теперь подсушим его у камина и можем идти мыться.

- Но - но - сказал Сталки, очарованный невыразимым видом фасада и тыла чёрного пузырчатого кошмара. - Как у нас вышло это дьявольское создание?

- Запросто. Если ты делаешь что-то от души, как сказал Рёскин, то всегда добиваешься очень многого. Братец Черепаха только природное животное, а Смоляное Чучелко - Искусство - разъяснил МакТурк.

- Понимаю. Если надобно форсить и большим эстетом слыть^[104]... Да уж, Смоляное Чучелко: мерзее я во всю жизнь не видал - заключил Сталки. - Кинг взбесится.

Выход Объединённых Идолопоклонников состоялся в пять часов пополудни. Они шли плечом к плечу; Бодрствующий Братец Черепаха бодро грёб лапами в пустоте; Смоляное Чучелко вихлялось туда и сюда с таким развязным сладострастием, что Фокси, школьный Сержант, проводивший в коридоре муштровку штрафников, закудахтал, как всполохнутая курица. И когда идолы церемонно поприветствовали друг друга, словно аристократические головы на остриях революционных пик, представление прошлого дня выцвело, стало казаться жалким подобием происходящего. Каждый из фагов принёс мусорные корзинки с использованной бумагой, и, опрокинув их словно корзины жертвенных даров, отошли с церемонными поклонами; факультеты - по мере распространения новостей - бросали текущие дела и спешили на место отправления Таинств - не без песнопений...

width=

Выход Объединённых Идолопоклонников

Ходят разговоры о том, что это был фаг из факультета Праута - тот, кто воззвал к Смоляному Чучелку за избавлением от Братца Черепахи; иные, что поводом к расколу стали сами псалмы соответствующих паств ("Ингл-го-дженг, ура, ура"! - против - "Ай люлю! Ай люлю"!). Как бы то ни было, трещина схизмы проросла так же быстро, как прошло образование самих религий, и уже к чаю, когда все успели охрипнуть, переменчивое общество опрокинулось в настроение смертельной борьбы паствы Инглдженгов с адептами Айлюлю; и Братец Черепаха вывел комнату Номер Одиннадцать на простор коридора с боевым кличем: "Я приполз! Я дотащился!"^[105] Подготовка к урокам помешала дальнейшему развитию событий, но все согласились с тем, что в тоске промозглых осенних вечеров лучшего и не сыщешь, и что замечательно выдуманные шутейные дела стоит продолжить в субботу.

И следующий вечер прошёл замечательным образом. Обе стороны, явившиеся на молебен, сумели удержаться от эксцессов. Да, кого-то из фагов в шеренгах подпалили чинариком; кого-то довели до слёз, но и самый придирчивый наблюдатель не сумел бы найти ничего в действительности тревожного. Впрочем, преподобный Джон намекнул на некоторый шум под кровлей.

- О, нет, Падре-Сахиб. Мы только судимся, да рядимся - объяснил Сталки. - Ничего серьёзного не начнётся. На следующую субботу договорились о перетягивании каната - бельевой верёвки матушки Мидоус^[106].

- "А у Матушки Мидоус такая была верёвка -- хоть быка на ней вешай" - процитировал преподобный Джон. - Хорошо, я вне партий. Желаю успеха обеим сторонам.

На следующей неделе прошли три гонки за зайцем, без происшествий, но с некоторыми взаимными стычками по новой линии раскола - всё говорило о том, что стороны играют с огнём. Младшие выучились использовать священные шанты, как сигналы о помощи: терпящие от Айлюлю Инглдженги призывали ими сторонников, и наоборот; никто не мог поручиться за то, что мирные пока классы не поднимутся вдруг к кровопролитию с этими же песнями. Но в те дни никто и вообразить не мог, что субботние развлечения приведут к тому - к чему они привели. Пока же все придирчиво заботились о ритуальной стороне: тщательно изучали вопрос о том, насколько прочна верёвка матушки Мидоус - любезно ссудивший её Ричардс сказал, что не понимает в быках, но что на ней можно буксировать баржу со всей командой; Дик Четвёртый решил вырядиться в Архимандрита Яффского, выбрав в качестве ризы попону и вычернив лицо во всякую возможность сделать это жжёной пробкой; а Сталки, в ночной сорочке поверх свитера, убедительно перерядился в Папу Симмаха - уже крещёного из язычества, но подверженного тревожащим рецидивам.^[107]

Началось после чая - скажем, в 18:50. И пришло к кульминации в 19:30, когда Турок, глядя на подушки, скачущие по руинам комнат, пришёл к идее Королевского Стенобойно-Таранного Корпуса. И ширилось - ширилось до 20:15, когда префекты - по большей части сражавшиеся на той или другой стороне - сообразили, что пора бы и прекратить, и на десять минут вступили в дело со своими ясеневыми палками и голыми кулаками...

Награды нашли героев того памятного вечера в утренний час понедельника. Директор назначил по дюжине палочных ударов отличившимся старшим, восемь "миллей" (восемь по тысяче), четырнадцать "обычных" (по пятьсот строк), и всякие штрафы поменьше - по заслугам; остановил выдачу карманных денег в размере и на срок невиданные в истории современности.

Он сказал, что школа едва не сгорела дотла, когда газовая горелка в Номере Одиннадцать - при попытке спалить Смоляное Чучелко - попала в руки оппонентов, была оторвана от шланга, и светильный газ вытекал и распространялся по потолку до тех пор, пока некто не догадался заткнуть трубу куском мыла. Он поведал о персонах, заарканивших всю мебель в Номере Двенадцать и сложивших её в одну хрусткую кучу, дабы забаррикадировать окно, откуда прилетали дротики: и одна лишь забота о будущей карьере этих бесшабашных озорников удерживает его от их исключения. Вместе с тем, он не видит злого умысла, но лишь последствия необходимости в том эпизоде, когда телохранителей Смоляного Чучелка - дерзких, но окружённых врагами - спасла в последнюю минуту бессмертная фланговая атака Турка с его стенобойно-таранной командой, походя вынесшая дверь Номера Девять. То же можно сказать и о камине с каминной доской в Номере Семь: все свидетельства сходятся в том, что они отпали от стены без постороннего вмешательства после того, как Братец Черепаха привязал бельевую верёвку Матушки Мидоус к прутьям каминной решётки.

Он сказал куда больше, но - как тем же вечером в учительской указал Кинг - его палочные удары утратили обычную силу, он не конфисковал идолов, и, паче прочего, не осудил - как осудил бы сам Кинг - отвратительную инфантильность всех вовлёкшихся в дело.

- Ну - ответил малыш Хартоп - полагаю, префекты изымут их, когда мы придём на богослужение. Этот пункт вы можете убрать из списка сетований.

- И большая часть разрушений сделана под вашим стягом, Кинг - добавил преподобный Джон.

- Что никак не влияет на моё суждение, но, если обратиться к фактам, Братец Черепаха побил Смоляное Чучелко по всей линии. Я разгромил их, не так ли?

- Сейчас - по моему мнению - не время для подобных вопросов. Приверженцы Смоляного Чучелка испытывали несомненные трудности - конечно - у них хватило совести не - не подвешивать живую тварь!

- Признаюсь - вызвался мистер Браунелл - что впечатлён умышленной и извращённой порочностью в некоторых частностях этой оргии. Следовательно, как это понятно каждому... -

- О чём вы? - потребовал Кинг. - Да, Диксон Квартус может быть в чём-то и эксцентричен, но...

- Я говорю о низкой и нарочитой непристойности образа этой чёрной куклы.

Мистер Браунелл успел осмотреть Смоляное Чучелко со всех сторон ещё до того, как Турк стал пользоваться идолом так же, как епископ Одо использовал свою булаву.^[108]

- Возможно, что вы не...

- Я не заметил ничего подобного - сказал Праут. - И если бы в этом было что-то такое, я первым бы...

Здесь малыш Хартоп хихикнул, что не поспособствовало разрядке атмосферы.

- Сомнительно - Кинг начал после шумного вздоха. - Сомнительно, если я могу взять на себя смелость и рассудить дело от имени моего факультета и моих коллег. Нет! Глупость - могу согласиться. Оголтелое ребячество, полный и повсеместный провал с дисциплиной и естественное следствие баловства с, так называемым, американским юмором - готов согласиться. Но: категорически отрицаю присутствие какой-то потаённой непристойности в этом буйстве.

- Они могут неделями сражаться за такой шлёпанец - сказал мистер Праут. - Это, разумеется, глупо; но я не вижу, в чём здесь опасность.

- Именно так. Любой декан с опытом знает это, Браунелл - укоризненно заявил преподобный Джон.

- Если опираться на принятые нормы традиций и правил - соглашусь, - ответил мистер Браунелл. - Но при бытующих здесь невиданных традициях, ни один человек при мало-мальском опыте работы со Зверёнышами не согласится с вашими ложными выводами. Вот о чём я.

И он снова, далеко не в первый раз, но с великим пылом, заявил, что курение ведёт к... - ведёт к тому, что фактически и в полную силу существует под самыми их носами...

Через три минуты все соображения вежливости стали отброшены. Пессимисты любят друг друга не более поэтов, даже если работают вместе: одно дело предаваться пессимизму вместе с древними авторами или не вполне искренне сопереживать с угнетённым сослуживцем; и совсем другое дело, когда тебя побивает в градусе пессимизма неопытный юнец, пусть его университетский путь и прошёл через большее число экзаменационных испытаний - нет, потуг завоевать очередной спортивный кубок! - нежели твой собственный.^[109] Преподобный Джон, пытался, по всей возможности, погасить пламя скандала. Малыш Хартоп, от себя и исподволь, добавил пару вёдер на этот костёр - пару вёдер горючей жидкости. Наконец, прозвучали несколько слов, после которых учительская, на некоторое время, обещала стать необитаемым местом, если бы не Макри: он написал (преподобный Джон уже видел его письмо) о чудесном исцелении колена и о том, что готов вернуться и работать в оставшейся половине триместра. Мистер Браунелл назначил дату, после которой никак не мог оставаться в школе без ущерба для собственного достоинства - по счастью, именно в тот самый день и приезжал Макри. Итак, всё разрешилось; дни, оставшиеся до отъезда мистера Браунелла, прошли среди шипенья, фырканья, злых эпиграмм и всяких поз, исполненных величайшего достоинства.

- Любезный друг! - сказал преподобный Джон, обращаясь к Макри в первый же вечер возвращения последнего - Надеюсь, что в моих к вам письмах не было ничего такого - вы ведь сами просили меня писать обо всём - что могло бы навести вас на мысли о том, что Кинг не работает с вашим факультетом в полную силу своих способностей?

- Ни в малой степени - ответил Макри. - Я в большом долгу перед Кингом, но, так или иначе, - чей-то факультет - это чей-то факультет. Нельзя оставить его посторонним - они обязательно напортачат, пусть и с наилучшими намерениями.

И прощальные слова преподобного к мистеру Браунеллу на перроне станции Байдфорда:

- Да-да. Не судите нас слишком строго. Полагаю, в ваших словах много смысла. Да, Кинг вёл себя неизвинительно, совершенно неизвинительным образом! Курение? Прискорбно, но всем нам, так или иначе, приходится кланяться в доме Риммона^[110]. Мы соревнуемся с Краткосрочными курсами, это необходимость.

К Директору, в покое его кабинета, на следующий день: "Он не кажется мне образчиком фауны, способным выжить в нашей атмосфере. К счастью, он вышел из себя (они с Кингом похожи, как близнецы) и уже не сможет отозвать прошения об увольнении".

- Превосходно. Тем более, что с нас причитается всего лишь несколько фунтов компенсации^[111]. Я отнесу их на наши текущие - да уж - расходы на ремонт казармы. А что Мы думаем обо всём этом, Джиллет?

- Мы ничего об этом не думаем - никто из нас - ответил преподобный Джон. - Юность сама себе лекарство, слава Богу.

И Директор, человек совсем не набожный, повторил: "Слава Богу".

- Оно стоило того - Дик Четвёртый подвёл баланс после подсчёта прибылей и убытков в компании обитателей комнаты Номер Пять.

- Долго-старались-хорошо-поигрались - подтвердил Сталки.

- Но почему Кинг не бесился и не фыркал на Смоляное Чучелко? - спросил Жук^[112].

- Плюс-плюс- плюсквамперфект, каким местом ты тугодумаешь... - начал Сталки -

- Да уймись ты. Все мы знаем, что Объединённые Идолопоклонники не были идеей Дядюшки Сталки. Но почему бездействовал Кинг?

- Потому что Дик позаботился окрасить Братца Черепаху в цвета Кингова факультета. Ты всегда можешь умиротворить Кинга, подольстившись ему в его вонючем корпоративном духе. Правда, Дик?

Дик Четвёртый, со скромной, но неприкрытой улыбкой торжества, подтвердил, что так оно и есть.

- А теперь - зевнул Турок - Кинг и Макри будут собачиться до конца триместра; Макри станет укорять Кинга в том, что тот дурно управлял его факультетом, пока сам он пытался жениться на толстой швейцарской вдовушке. Альпинизм! Братец Макри никогда и близко не подойдёт к горе.

- Ай да молодец! Я перейду обратно к Макри, на его математику. Он действительно кое-что знает - сказал Сталки.

- А что, "Мистер" не знал ничего? - спросил Жук.

- Примерно то же, что и ты - ответил Сталки.

- Но я никогда и не прикидывался знающим. На кого он был похож?

- "Мистер"? На Кинга - Кинга, разбавленного водой.

Но Сталки сказал не только про воду Он упомянул и другую жидкость.

Жеребята кентавры^[113]

Жеребят привели мы из отчих краёв.
Отбирали поштучно. Пугливы, смешные созданья.
Так нескладны. Бродили, набрали репьёв
Сбили в гурт и на двор. Будет им воспитанье.

Мышь шуршит по соломе - вздымаются, дыбятся,
Злятся, рыскают. Всё убежать норовят.
Зелены; но созрели для узд, пусть противятся.
Это дело Хирона - ему обучать жеребят.

Дальше будут подковы. Ремень подбородный. И капсюль на морду.
Трензеля на язык, чтобы звоном бренчали.
Будут прядать ушами, часами учиться упорно
И завидовать тем, кто не выбран - и ходят, не зная печали.

Как потом загордятся - препятствие лёгкое с виду
Низкий, близкий заборчик - однако провал на весь свет.
Надсмехается двор, скверно, стыд, и обида.
Веселится весь двор - И Хирон улыбается? - Нет.

А затем? - "Рысью марш!" Метрономом бьёт ход лошадиный.
Брызги, камни и пыль. На скаку боевой эскадрон.
Взяли быстрый галоп. "Осади!" Миг - и стали едино
Пусть припали к земле - устояли. Доволен Хирон.

Регул.^[114]

Регул, римский генерал, побил карфагенцев в 256 году до р.Х, на следующий год потерпел поражение и попал в плен. Карфагенцы отпустили его в Рим под честное слово, чтобы Регул договорился о перемирии и обмене пленными, но он настрого отсоветовал Сенату вступать в какие-либо договоры с Карфагеном. Затем, повинуясь данному слову, Регул вернулся в Карфаген, где был казнён.

Примечание переводчика: рассказ выстроен вокруг изучения школьниками Горация - 5й оды из книги III - о Регуле. Соответственно, даю в примечании полный текст этой оды в стихотворном переводе А.Фета.^[115]

За всю прошлую школьную жизнь, Пятую Ступень несколько раз проволокли по всему набору включённых в программу Од Горация. В те годы, тысячи желающих стать офицерами проходили экзамены на знание латыни, и ученики несчастного мистера Кинга должны были одолеть экзаменаторов.

Послушаем, как он - промозглым ноябрьским утром - ведёт второй урок.

- Так - начал он, потирая руки. - Cras ingens iterabimus aequor.^[116] Наша порция на сегодня - Пятая ода Третьей книги - о Регуле, некотором джентльмене. В который раз мы возвращаемся к ней?

- В третий - ответил Мальпас, староста класса.

Мистера Кинга передёрнуло. - Да, в третий, совершенно верно - подтвердил он. - Сегодня, с оглядкой на очные армейские экзамены - ух! - я жду от вас несколько большей свободы в переводе и лучших толкований. С чувством и толком, если это вообще возможно. За исключением - он обвёл взглядом задние ряды - нашего друга и соратника Битла; а от него, как и прежде, я требую лишь абсолютно точного перевода - здесь класс рассмеялся подобающим образом.

- Не смущайте его! Битл, вы будете пленять нас первым.

width=

Вы будете пленять нас первым!

Жук поднялся с места. Он владел гарантированно выверенным переводом работы МакТурка и был уверен в себе; простудившийся МакТурк в тот день отправился в медчасть. Итак, Жук не сомневался в хорошем исходе и имел уверенный вид.

Он задержался на тщательно выверенный интервал заминки, и начал:

Credidimus: мы - верим, мы - верили; tonantem Jovem: грохочущий Юпитер; regnare: царит; caelo: в небесах; Augustus: Августус; habebitur: будет поддержан или согласован; praesens divus: божьим промыслом; adjectis Britannis: добавили Бриттов; imperio: к Империи; gravibusque Persis: персы крупные, то есть грубые.

- Что?

- Мрачных или грубых персов. - Жук выдал эти слова с интонацией Нельсона, произносящего - "Хвала Богу, я исполнил свой долг" - на окровавленной палубе.

- Я почти уверен, - сказал Кинг - что все твои знания исчерпываются первой строфой, но продолжай, любезный наш, продолжай. Gravibus - это я к слову - принято переводить, как "докучливых".

Жук испустил долгий и тягостный вздох. Вторая строфа Оды (последняя на странице перед третьей) была тем, что в обиходе называют "подлянкой". Но МакТурк великодушно помог ему и с нею.

- Milesne Crassi: давно-недавно солдат Красса; vixit: жил; lurpis maritus: опозоренный муж -

- Ты невнятно произнёс множество слов после turpis, - сказал Кинг. - Выслушаем их снова.

Жук предпринял вторую попытку, и, к своему удивлению, угадал верное произношение. - Да, опозоренный муж - conjuge Barbara: с варваркой супругой.

- Почему ты выбрал именно этот мерзкий эквивалент из всех словарных значений? - Кинга передёрнуло. - Разве слово "жена" недостаточно хорошо для тебя?

- Да, сэр. Но что мне делать с тем, что в скобках, сэр? Читать сейчас?

- Пока ограничься тем, что говорится о солдате Красса.

- Да, сэр. Et: и; consenuit: постарел; in armis: при оружии; hostium socerorum: на руках его тестя врагов.

- Кто? Как? Который?

- Руки врагов его тестя, сэр.

- Спа-асибо... Кстати, какой смысл ты видишь в in armis?

- О, оружие - оружие войны, сэр. - В голосе Жука звучала искренняя обида человека, облыжно обвинённого в произнесении непристойного слова. - Можно перейти к скобкам, сэр?

- Да; если они так тревожат тебя.

- Pro Curia: О, Палата Сената; inversique mores: и манеры огорчительно перевернулись вниз верхней стороной.

- Ка-акой изумительный перевод. Тем временем, солдат Красса?

"Sub rege Medo: под мидийским королём; - Marsus et Apulus: будучи Марсианом и Апулианом.

- Кто? Мидийский король?

- Нет, сэр. Солдат Красса. Oblittus согласуется с milesne Crassi, сэр - с излишней поспешностью ответил Жук.

- Это так? Или там другое слово?

- О-блайт-ас - Битл быстро поправил произношение - забывчивы к; anciliorum: щитам и трофеям; et nominis: и к - его имени; et togae: и к тоге; eternaeque Vestae: и к вековечной Весте; incolumi Jove: И Юпитер чувствует себя хорошо; et urbe Roma: и город Рим.

И с рвущейся наружу угодливостью: - Продолжать, сэр?

Кинг содрогнулся. - Нет, спасибо. Так или иначе, ты дал нам перевод! Могу ли узнать: он привнёс хоть какой-то сопутствующий смысл в твой так называемый разум?

- О да, сэр. - Это было нежнейшее признание в любви к Горацию со всеми его трудами.

- Мы завидуем тебе. Садись.

Жук с облегчением сел. Неозначенные на карте рифы генитивов остались позади; иначе, он непременно разбился бы на них, несмотря на данную МакТурком лоцию.

Эта задача досталась Раттри; тот прошёл в опасной близости, но сумел вернуться в порт невредимым.

- Теперь мы нуждаемся в драматическом исполнении - сказал Кинг. - Теперь будет говорить сам Регул. Кто выступит за мудрого провидца Регула? Уинтон, сделай нам одолжение.

Уинтон с факультета самого Кинга, высокий, крепкий блондин, форвард Второго состава футбольной команды^[117], заждавшийся перевода в Первый состав; честный конь-трудяга во всех аспектах личности, встал, и между прочего, сообщил, что Регул увидел "значки, плывущие в потоках Карфагена". Здесь одна половина класса заорала от удовольствия, а вторая - из удовольствия поорать.

Мистер Кинг судорожно заморгал. - Signa adfixa delubris - выдохнул он. - То есть delubris это "потоки", так? Уинтон, при всех твоих прочих достоинствах, могу ли я отныне считать тебя шутником?

- Нет, сэр - произнёс громоздко высящийся Уинтон: весь класс надсмехался на ним.

- Но ты приписал слову delubris значение "потока". Подходящий ли я слушатель для таких шуточек, это, разумеется, вопрос мнения, но... Уинтон, ты, как правило, работаешь добросовестно. Можем ли мы предположить, что ты нашёл это значение в словаре?

- Нет, сэр - Уинтон пользовался привилегией говорить Кингу ту правду, от которой иному бы не поздоровилось.

- Попытался угадать?

Ничто в лице и позе Уинтона не говорило в пользу такого предположения. Более того, само предположение о том, что "Патер" Уинтон (а мальчишки не дают кличку "Патер" товарищам вольного поведения) мог попытаться угадать хотя бы что-то, было за пределом разумения. Но он ответил "Да", и всё это время двигал своей правой стопой так, словно обрабатывал мяч на футбольной разминке.

Никто не мог похвалиться положением фаворита при Кинге, но немногословный, угловатый Уинтон стоял высоко во мнении своего декана. Это не спасало ни от нареканий, ни от наказаний, но эти двое в каком-то виде симпатизировали друг-другу.

- Хм - сухо отметил Кинг. - Я собирался сказать Flagitio additis damnum,^[118] но, думаю - думаю - что понял суть. Битл, перевод delubris, будь любезен.

Жук отнял голову от трясущихся рук и сильно промедлил с ответом: "Руины, сэр".

Последовала многозначительная пауза: Кинг отметил проступки подопечных на манжете. Затем этот многострадальный человек обратился к Жуку со следующими изречениями:

- Предполагаю, - сказал он - предполагаю, что ты, как тебе свойственно, нашёл, что слово "delubris" - то есть "храмы" - внешне похоже на слово "diluvium", сиречь "поток", и поспешил передать сей выкидыш скороспелых исследований Уинтону, а тот, как мне кажется, потерял голову, и поверил тебе.

- Вслед за этим, наблюдая за провалом сотоварища из безопасной и позорной тыловой позиции, ты совершаешь следующий промах. Мутные потоки твоего сознания выносят на поверхность некоторое воспоминание о слове "dilapidations", то есть "разрушения", и ты, в глупой попытке, стряпаешь из него синоним "руины".

И пусть это была святая истина - Жук изобразил вид неправедно оскорблённой невинности. - Мы вернёмся к этому позже - сказал Кинг. - Продолжай Уинтон; попробуй оправдаться.

Уинтон не успел посмотреть в словаре одно только слово "delubris", и лишь о нём спросил Жука, когда они рассаживались по местам в классе. Он продолжил отвечать без дальнейших затруднений. И лишь за тем, как он перевёл "scilicet" - "верно", Кинг взорвался.

- Регул - сказал он - не был модным автором для грошовой прессы, как, разумеется, не был и сам Гораций. Регул сказал: "Солдат, выкупленный за золото, с охотой пойдёт сражаться? - пойдёт?! - В самом деле?!!" Вот значение ""scilicet"". Это ирония - горькая ирония. "Верно" - "верно?!". Перейдём к "выцветшему пурпуру" и тому, что "непременно наступит". Хауэлл, что ты можешь сказать об этом рефрене: "Vidi ego - ego vidi"? Здесь ведь нарушен размер, как ты понимаешь.

- Ведь это интенсив, сэр? - ответил Хауэлл, усердный и пытливый читатель книг. - Регул усердствует, убеждая Рим к отказу от переговоров с Карфагеном - и хочет, чтобы римляне вполне поняли, почему, - так, сэр?

- Выражено хуже обычного для тебя изящества, но это факт. Регул усердствует. И в то же самое время он - каждым своим словом - затягивает петлю на своей собственной шее. Он знает карфагенян, он видит в них (экзаменаторы не спросят вас об этом, так что нет необходимости в записях) - кого-то вроде забытых Богом манчестерских ниггеров. Регул не думает о собственной жизни. Он говорит Риму правду. Он выступает на стороне Рима.

- Строки с восемнадцатой по сороковую словно написаны кровью. И всё же найдутся особи, носящие человеческую одежду, кто скажут вам, что Гораций был светский повеса. Избегайте таких существ. Гораций понимал во многом. Он понимал!

- "Erit ille fortis" - "Прямая доблесть то ж. С ней стоит лишь расстаться, она не встретится с униженным борцом...". И снова: (Торнтон, не сучи копытцами!) - "hic unde vitam sumeret inscius". Смысл ясен - но, кажется, я бегу впереди своих переводчиков. Вернон, начни с "hic unde" и покажи нам, как ты проникся духом Регула.

Никто не ожидал ничего из ряда вон выходящего от мягкого Падди Вернона, префекта факультета Хартопа, но, как часто бывает с подростками, именно в этот момент от него временно отлетел разум, и он, ничтоже сумняшеся, заявил от имени Регула: "O magna Carthago probrosis altior Italiae ruinis" - Карфаген, твоё увядание вознесётся выше руин Италии!

Даже Жук, самый снисходительный из критиков, вполне заинтересовался сказанным, хотя и не присоединился к ропоту порицания, пошедшему от мудрейших голов класса.

- Прошу, не обращай на меня внимания - сказал Кинг, и Вернон откликнулся на эту просьбу со всем уважением. Он гнул линию: "Он (Регул) в том, что его касается отвёл от себя поцелуй стыдящейся жены и их малолетних детей, ибо умалился в значении, и, будучи непреклонным, вперил в землю свой мужественный взор".

Кинг не любил слово "мужественный" наряду с "супругой" и "верно", так что у класса появилась надежда - но Юпитер на этот раз не загремел молниями.

- Пока - продолжал Вернон - он не получит одобрения скользящих отцов, дав такой совет, какой никогда не давался под псевдонимом.

Он остановился, понимая, что спокойствие вокруг сродни мёртвому штилю в центре тайфуна. Кинг прервал тишину самым медоточивым голосом.

- Я - со всей безнадёжностью горького опыта - верю в то, что не смогу передать вам и намёка на страсть, силу, на исключительные - исключительные достоинства! - тех строк, которые только что на виду у всех страдали от неистового, грязного надругательства. Но - тут его тон переменился - поскольку я исполняю некоторые обязанности, то постараюсь довести до тебя, Вернон, тот факт, что в латинском языке существуют несколько несущественных правил грамматики, синтаксиса, и - бог мой! - даже склонения! И правила эти существуют не для твоих невежественных потуг - не для беотийских развлечений. Так что ты, Вернон, принесёшь мне назавтра письменный дословный перевод всей оды с латыни на английский, вместе с полным списком всех имён прилагательных - а прилагательное - не глагол, Вернон. Ты принесёшь мне их, как носят младшие Третьей Ступени: все прилагательные, их род, число, падеж. Сейчас же, я просто не знаю, как разговаривать с тобой в рамках приличий.

- Я - мне очень жаль, сэр - пролепетал Вернон.

- Твоя ошибка симптоматична, Вернон. Ты, верю, опечален дополнительной работой, но скорбь есть непременное условие существования некоторых типов мозга, разума, nous. Один твой перевод probrosis ставит тебя ниже всякого травоядного животного. Кто же избавит нас от этого дурного послевкусия? И, говоря о вкусе, - он закашлялся. В воздухе явно присутствовал запах хлора. Кинг изумлённо поднял брови, хотя отлично знал, в чём тут дело.

- Мистер Хартоп ведёт урок по естественным наукам в соседней комнате - сказал Мальпас.

- О да. Я забыл. Наше новообразованное отделение Естественных наук. Пероун, открой окно; и Уинтон, начни сразу же с "interque maerentes".

- И поспешил прочь - начал Уинтон - окружённый скорбящими друзьями, в - в достославное изгнание. Но я взял это из перевода Конингтона, сэр - честно и со вздохом признался он.

- Не усомнюсь. Мастер всегда распознает детский лепет этого невежды, хотя я не вижу в тебе намерений следовать такому же пути. Можешь ли ты предложить что-либо для "egregius exul" - достославного изгнания? Только "egregious exile" - блестящее изгнание? Боюсь, что хорошее слово "egregious", теперь, увы, испорчено. Нет! В этом случае мы никак не можем улучшить Конингтона. Теперь "atqui sciebat quae sibi barbarus tortor par aret". Вся сила здесь в "atqui".

- Хотя он знал - предложил Уинтон.

- Нет, нужно сильнее.

- Он, кто отлично знал - предложил Мальпас.

- Да. Ему было уготовлено.

- И он отмахнулся от родственников, и людей, пытавшихся ему помешать.

- Так; но предложи значение "obstantes"?

- Что, если свободный перевод "obstantes" и "morantem" даёт почти один смысл - "несмотря на", "вопреки"?

- У Горация ничто не даёт "почти одного смысла", Уинтон. Как я уже говорил, Гораций не был журналистом. Нет; я понимаю это так: родственники сгрудились около него, перегородив путь своими телами; а populumque - народ - стояли в беспомощной скорби поотдаль, и не были ему истинной помехой. А теперь величавое завершение - и сам Кинг продекламировал:

Как будто, только что окончивши все пренья
Суда, в котором был им защищён клиент,
В Венафр он спешил искать отдохновенья
Или в спартанский шёл отправиться Тарент.

- Хорошо, Уинтон. Битл, когда тебе, наконец, надоест скрываться от людских глаз, дай мне значение "tendens" - и хватить прятать лицо в воротник.

- Я, сэр? "Tendens", сэр? Да! Простираться вдаль, сэр.

- Идиот! Регул не был частью пейзажа. Он был человек, приговоривший себя к мучительной смерти под пытками. "Atqui sciebat" - ведая это - стремясь к этому во имя отечества - ты не слышишь, что "atqui" режет, как нож? - и он уходит с великим достоинством. Вот почему Гораций выбрал из всей золотой латыни именно это слово - "tendens" - слово, едва ли переводимое.

В требовании перевести непереводимое было столько великой несправедливости, что Жук осознал себя юным христианским мучеником; Кинг, тем временем, снова погрузил нос в платок.

- Кажется, наши соседи разбили очередную склянку с газом, сэр - сказал Хауэлл. - Обычное для них дело. - Запах хлора усиливался; класс кашлял.

- Что-ж, я полагаю мы обязаны терпеливо сносить соседство с Естественным отделением, - сказал Кинг. - Но наше отделение невыносимо страдает. Вернон, отчего ты ухмыляешься?

Разум - пылкий и инспирированный - вернулся к Вернону. Он хихикал над каким-то местом в своём Горации.

- Вы, кажется, развлекаетесь - сказал Кинг. - Позвольте и нам. В чём дело?

- В последних двух строках Десятой оды в книжке, сэр, - восхищённо объявил Вернон.

- Что? Да, понимаю. "Non hoc semper erit liminis aut aquae caelestis patiens latus" - "Долго ли мне ещё лежать в сырости на жёстком пороге?"^[119]. Ты нашёл их с умыслом?

- Я - я подумал, что они подобают моменту, сэр.

- Так и есть. Несомненная удача. Как это пришло в твою тупую голову, Падди?

- Не знаю сэр. Но мы учили эту оду в прошлом триместре^[120].

- И ты вспомнил? Той же головой, что считает probrosis глаголом? Ты энигма, Вернон. Но нет! Это Отделение не будет до бесконечности претерпевать вторжений с безблагодатными газами и жидкостями. Я подам протест нашим, так называемым, Естественникам. В то же время (и кто посмеет обвинить меня в несправедливости?) я прощаю вам все грехи и назначенные за них санкции в том, что касается probrosim, probrosis, probrosit и иных чудовищных злодеяний. Я не предполагал, что решу так; но гуманитарному Отделению не чужды соображения гуманности. Вполне удовлетворительно, Падди.

- Спасибо, сэр - ответил Падди, от души поражённый внезапным приливом собственного вдохновения.

Затем Кинг, отпустив несколько беглых замечаний по поводу естественных наук, снова повернул класс к Регулу - к его персоне, к злонравным карфагенским торгашам; к демократии - бесконечно бесполезной, по его соображениям, в любые времена и в любых краях; он проговорил так около десяти минут, а потом перешёл к следующей Оде: "Delicta majorum" - и остановив на ней выбор, звучно огласил оду вплоть до строк: "Dis te minorem quod geris imperas" (Богам покорствуя, владеешь ты землёй) - и выводил из них рассуждения о манерах, морали и уважении к властям, в противоположность возне с газами в бутылках, пока не прозвенел звонок. Жук, укладывающий книги, разъяснил Уинтону: "Когда Кинг не на шутку выходит из себя, он занимательный, хотя и урод. Хартоповскй хлор откупорил его".

- Да; только зачем ты, тупая задница, сказал мне, что "delubris" это "потоки"?

- Так; он и тебя откупорил. В словарь смотреть надо, ты, дряхлый сыч, парнокопытное!

Уинтон, дождавшись, пока класс, кинувшийся к двери, словно щенки из корзинки, очистит место для атаки, принялся душить Жука. Сталки взял Уинтона сзади в нижний захват. Все трое грудою рухнули на пол.

- "Богам покорствуя, владеешь ты землёй" - процитировал Сталки, оттаскивая Уинтона за белокурые локоны. - Не шути с комнатой Номер Пять. Не выпячивай свою добродетельность. Не трясись над ней. Это повредит твоей будущей карьере. Будь проще, Патер.

- Уберите его с моих - эээ - исключительных достоинств - произнёс снизу Жук. - Он их придавил.

Они разошлись по комнатам.

****
Никто - и меньше всех сам подросток - не способен объяснить, что творится в его - растущем вместе с ним - сознании. Возможно, здесь сказалось слепое бурление ферментов отрочества; возможно, его взбаламутила случайная ремарка Сталки о добродетельности; возможно, он, в подражание некоторым вышестоящим, решил снискать популярность средствами клоунады; или - как утверждал Директор по прошествии лет - единственная публичная шутка в его размеренной жизни могла подействовать так же, как единственная любовь расцвечивает и перекраивает всю дальнейшую жизнь трезво-воздержанного дотоле человека? Так или иначе, но на следующем уроке технического рисунка под руководством мистера Лиджета - тот, будучи простым учителем рисования, мог налагать лишь малые наказания - Уинтон вдруг отбросил прежние манеры и выпустил в класс живую мышь. Все начали визгливо орать, высоко прыгать и кидаться гипсовыми конусами, пирамидами, горельефами фруктов - не говоря уже о чернильницах - всем, что оказывалось под руками. Мистер Лиджет немедленно доложил Директору; и Уинтона признали виновным в преступлении, простительном для старших Третьей Ступени; извинительном - за некоторую цену - для младших Четвёртой; для выпускных же классов Пятой Ступени подобный проступок считался бесспорным разбоем; так что кающийся, возмущённый и скорбящий Уинтон лично явился в кабинет Директора перед ланчем, и, как сообщил Директор Кингу, - когда они, встав из-за стола, беседовали в коридоре, - казался куда более человеком, чем тот Уинтон, которого он знал уже семь лет.

- Видите ли - важно назидал Директор - единственная беда Уинтона в том, что он закоснел в дорого стоящем ему благоразумии. Так что случай для него счастливый.

- Никогда не замечал в нём никаких предвестий того, что случилось - ответил Кинг. Уинтон принадлежал факультету Кинга и тот, как проконсул, имел и использовал право на жестокие гонения в своей Провинции, но теперь его человек, носящий чёрную с жёлтым шапочку, оказался в беде, в руках имперской власти, и Кинг боролся за него у подножия трона цезарей до последней возможности.

- Отлично; вы сами только что подтвердили полную неожиданность случая с мышью - ответил Директор.

- Так и есть. - Мистер Кинг не любил мистера Лиджета. - Он должен был бы выпустить крысу. Но - ненавижу ходатайствовать - но - это его первое нарушение.

- Вы рискуете утопить его с головой, Кинг.

- Хм. Какое же назначено наказание? - Кинг отступал, в готовности к оборонительному бою.

- Всего лишь мои обычные несколько строк из Вергилия, предъявить на проверку до вечернего чая.

Директор покосился в ты сторону коридора, где Маллинз, Распорядитель Игр ("Пот", "старина Пот", или "Потифар" Маллинз) прикреплял к доске обычные списки на среду: футбол большим, средним и малым составом - от A до K, от L до Z, с 15:00 до 16:45.

За время от 13:30 до 17:00 никто не сможет переписать несколько (то есть, пятьсот) латинских строк по наказанию от Директора и поиграть в футбол в течение одного часа и сорока пяти минут. Уинтон, с очевидностью, и не собирался предпринимать ничего подобного - он, с каменным лицом, беспокойно топтался в коридоре. В школе господствовало правило, в сравнении с которым мидийские и персидские законы выглядели необязательными рекомендациями: любой школьник, за исключением Первого состава команды, пропустивший футбол по какой угодно причине, и не представивший письменного оправдания за личной подписью уполномоченного лица, получит минимум три удара ясеневой палкой от Распорядителя Игр, то есть от юноши семнадцати - восемнадцати лет, весом не менее 70-ти килограммов (Пот весил 85), в постоянно отличной физической форме.

Кинг, без дальнейших расспросов, ведал то, что Директор не дал Уинтону письменного оправдания.

- Но он уже практически в Первом составе. Он играл за них весь этот триместр - сказал Кинг. - Я знаю, что его Шапку должны были доставить на прошлой неделе.

- Но он пока не получил Шапки. Тем самым, официально, он - никто. Я полагаюсь на старину Пота.

- Но Маллинз и Патер Уинтон живут в одной комнате - настаивал Кинг.

Пот Маллинз и Патер Уинтон были кузенами и достаточно близкими друзьями.

- Это никак не рассорит Маллинза с Уинтоном, насколько я их знаю - ответил Директор.

- Но-но - Кинг, в безнадёжном отчаянии, попытался разыграть свою последнюю карту - Я собирался рекомендовать Уинтона на дополнительное место префекта моего факультета, теперь, когда Картон ушёл.

- Разумеется - сказал Директор. - Почему бы и нет? Уверен, он блистательно покажет себя за время до вечернего чая.

Тут они увидели мистера Лиджета, шагающего по коридору в направлении Уинтона.

- Я насчёт этого дела с мышью на техническом рисунке - начал Уинтон, встав на пути преподавателя.

- Да, да, позор для тебя - пропыхтел Лиджет.

- Я согласен с вами - сказал Уинтон - хамская выходка, потому что...

- Потому что ты знал, что я могу наказать тебя не сильнее, чем пятьюдесятью строками - ответил мистер Лиджет.

- Пусть так; но как бы вы ни думали, я пришёл извиниться.

- Естественно - сказал мистер Лиджет, и, будучи вежливым человеком, добавил: - Полагаю, это говорит о твоих похвальных чувствах. Я скажу директору, что удовлетворён.

- Нет-нет. - Ломающийся голос мальчика скакнул от бурчания на вскрик - Я не об этом! - Я просто должен так сказать! - Пожалуйста, не - так - не делайте ничего такого.

Мистер Лиджет осмотрел его с ног до головы; он был художник, и он всё понял.

- Спасибо, Уинтон. Это останется между нами.

- Слышали? - сказал Кинг с нескрываемой гордостью в голосе.

- Конечно. А сами вы думали, что он поджидает Лиджета, дабы упросить его об отмене наказания.

Кинг отверг это предположение с такой горячностью, что директор рассмеялся, и Кинг отвернулся и пошёл прочь во гневе.

- Кстати - сказал Директор, - Я велел Уинтону писать строки в вашей классной комнате - не у себя.

- Спасибо - ответил через плечо Кинг. Приказ Директора уберёг Уинтона и Маллинза - последний делал дополнительные задания для армейских экзаменов в их общей комнате - от неловкого соседства в обстоятельствах этого дня.

Через час, Кинг, словно бы по случайности, зашёл в свою классную комнату. Уинтон усердно трудился.

- Ага! - сказал Кинг, потирая руки. - Не похоже, что ты занимаешься спортом. Прошу, не дозволяй мне тормозить твоё лёгкое перо. Откуда такая внезапная любовь к Вергилию?

- Наказание от Директора, сэр, за утреннее дело с мышью.

- Некоторые слухи об этом дошли до нас. С твоей стороны, это был проступок в духе младшего Третьей, и я не вполне понимаю тебя.

В открытое окно пошло топанье шипованными ботинками по бровке поля для спортивных игр. Уинтон, как и его декан, любили свежий воздух. Потом они услышали Падди Вернона, назначенного префектом: он проводил перекличку на поле, помечая отсутствующих. Уинтон упорно писал. Кинг сгорбился на парте, обхватив колени руками. Можно было думать, что он пришёл злорадствовать над несчастьем мальчика, но сам мальчик всё понимал.

- "Богам покорствуя, владеешь ты землёй" - сказал, наконец, Кинг. - Всякий должен склоняться перед местным божком - даже перед учителем рисования, кому недозволен жёсткий ответ. Хотел бы я, чтобы ты попробовал сыграть в эту мышиную игру со мной, Патер.

Уинтон ухмыльнулся; затем помрачнел. - Это была хамская выходка, сэр, шутить так над мистером Лиджетом. - Он опустил глаза на страницу копируемой им книги.

- Что-ж, "и МОИМ наказанием за грех нерешительности..."^[121] - Кинг оборвал фразу. - Что ты пялишься, как сыч? Дай мне Мантуанца, я буду диктовать. Всё равно что. Вергилий так богат, что нам всё подойдёт. Я выберу наугад.

Он начал:

Ты же народы вести, о Римлянин, властию помни
Вот искусства твои - налагать обычаи мира,
Подчинённых щадить и завоёвывать гордых.^[122]

- Вот это всё сразу, Уинтон. Напиши дважды и ещё один раз.

В следующие сорок минут, от Кинга, ни разу не заглянувшего в книгу (он умел изъясняться на латыни, как на живом языке) текли величественные гекзаметры, а Уинтон принимал их, и укладывал на бумагу пером так, как судно-кабелеукладчик принимает и вытравливает за собою линию глубоководного кабеля. Кинг переходил от "Энеиды" к "Георгикам" и обратно, останавливаясь там и здесь для перевода особо любимых им мест или для лучшей демонстрации словесной ткани тройного плетения античной выделки. Он не упоминал грядущее объяснение с Маллинзом до самого конца - и лишь тогда произнёс: "При текущем положении дел, Патер, не думаю, что стоит спрашивать у тебя о точном смысле: "а знал он подлинно, какие ждали муки его у варваров...".

Неблагодарный Уинтон злобно фыркнул, и Кинг вышел: ему предстояло провести пятичасовую перекличку, а затем - выпить чаю с малышом Хартопом; Кинг пригласил того на чаепитие для разговора о газообразном хлоре.

Хартоп принял вызов на манер боевого петушка, и двое педагогов уединились в комнате Кинга как раз в те минуты, когда Уинтон вернулся в свою классную комнату, этажом ниже, чтобы дописать последние строки.

Там его уже ждали. Полдюжины из Второго состава пренебрегли мытьём после игры и собрались, чтобы поддержать Патера Уинтона, чьё несчастье со всеми последствиями было у всех на слуху. Никто из них не сочувствовал Патеру искреннее долговязого, рыжего, мосластого Падди Вернона, но Вернон был тварью бестактной и - взначай или невзначай - тряхнул стол Уинтона.

- Не крути своей глупой жопкой! - сказал Уинтон. - Больше так не делай.

Никто не ожидает вежливости от человека, ходящего под наказанием, так что Вернон спрятал в карман своё префектство и миролюбиво ответил:

- Ладно, ты уж не гневайся, Патер.

- Я спокоен - сказал Уинтон. - Прочь. У твоего факультета другая классная.

- Классная комната тебе не принадлежит. Почему ты не идёшь в свою комнату? - спросил Вернон.

- Потому что там Маллинз, он ждёт свою жертву - деликатно разъяснил Сталки, и все рассмеялись. - Ты должен был выпустить эту мышь через свою штанину, Патер. Именно так я делал в свои юные годы. Патер, ты впал в детство. Но не бери в голову, Патер, все мы уважаем тебя и твою будущую карьеру.

Уинтон, продолжая писать, издал рык. Вернон облокотился на его стол, снова тряхнул его, и затем рассмеялся.

- Что ржёшь? - полюбопытствовал Уинтон.

- Я только подумал, что именно тебя послали на расправу к Поту. Честно скажу: это несправедливо. Ты во всю жизнь не уклонился ни от одной игры, и так же хорош, как люди Первого состава. Твою Шапку должны были доставить на прошлой неделе, ведь верно?

По школьному закону, никто и никак не мог пользоваться привилегиями и послаблениями, положенными Первому составу, пока не украшал голову чёрной бархатной шапкой с золотой кистью, рукоделием неторопливых швейников Эксетера. Много лет тому назад, один могучий и бесшабашный член Второго состава попытался изменить сказанный закон, но префект того времени превосходил реформатора силой и массой тела: с тех пор никто не пытался повторить этого эксперимента.

- Будь добр - медленно произнёс Уинтон - спокойно займись своими говёнными делами, ты, позорный, корявый, плоскоголовый дебил.

В классной наступила стало тихо - так же, как на пустом футбольном поле, за окнами, в наступающих сумерках. Вернон тревожно зашевелился.

- Что же, займусь: мне ведь не надо идти на порку к Поту - ответил он.

- Да ну? - листы, заполненные переписанными строками, дрожали в руке Уинтона.

- Нет, не надо - повторил Вернон. Веснушки резко выделялись на его побледневшей переносице.

- А я пойду на порку - с этими словами Уинтон встал из-за стола. - Но прежде ты получишь от меня.

Никто не успел опомниться, как он, с лошадиным ржанием, набросился на Вернона. Обе стороны не стали соблюдать никаких приличий; остальные смотрели на них с изумлением. Драка шла беспорядочно. Вернон старался сделать всё, что мог, с дальней дистанции; Уинтон, не обращая внимания на удары, сосредоточился на том, чтобы загнать соперника в угол и размолотить в кашу. Он добился этого у камина: Вернон рухнул в полубессознательном состоянии. "А теперь я сам устрою тебе порку" - сказал Уинтон. - "Лежи тут, я принесу палку и буду крошить тебя в труху. Только шевельнись - выкину в окно". - Тут он взялся одной рукой за воротник лежащего парня, другой рукой - за лодыжку, и, в самом деле, стал поднимать его с пола - но тут другие в едином рывке набросились на него, хватая за волосы, за ноги, за руки. Он дрался со всеми в безумной злобе, со страшным фырканьем, без единого слова. Отброшенный Сталки разбил об пол свой чувствительный нос; Жук, получивший под дых, корчился и хрипел у стены; Пероуну рассадили лоб; Мальпас получил такой удар в глаз, что синяк цветов умирающей радуги не рассосался и за неделю.

- Псих! Конченный псих! - сказал Сталки и кинулся к горлу Уитона - уже в третий раз. Открылась дверь, вошёл Кинг, за ним проглядывался малорослый Хартоп. Куча-мала на полу хрипела и колыхалась, но участники не спешили подниматься, так как внизу всё ещё яростно извивался Уитон. - Всего лишь небольшой матч, сэр - сказал Пероун. - Я рассадил голову о скамью. - В этом он нисколько не лгал.

- О, - отметил Кинг. - Толпа, искавшая его замедлить ход. Вы, предполагаю, популус, не пускающий Уитона к Маллинзу, верно?

- Нет, сэр - Сталки гнусавил из-под платка, принявшего цвет кларета. - Мы maerentes amicos - друзья его в слезах.

- Неплохо! - Кинг с улыбкой оглянулся на Хартопа. - Видите, в некоторых из них, так или иначе, заметны проблески знания - и два педагога вышли без дальнейших расспросов.

Куча-мала распалась, оставив на полу недвижимого Уинтона.

- Так - подытожил Сталки. - Из всех вонючих жоп - ты самая вонючая. Патер, ты ---

- Простите меня. Мне очень стыдно, - начал Уинтон: соученики подняли его на ноги. Он распростёр руки в сторону избитого и изумлённого Вернона. - Прости меня, Падди. Я - я, наверное, погорячился. - Я не понимаю, что со мной случилось.

- Так много хорошего, что ты начистил мне лицо к вечернему чаю - прорычал Вернон. - Почему ты не мог сказать, что с тобой что-то не так, а полез драться, как умалишённый? Как моя губа - раздулась?

- Есть немного. Ты погляди на мой клюв! Так, говорим всем, что это футбольные отметины - все мы очень любим футбол и играем с большим рвением - сказал Сталки, отряхиваясь от пыли. - Но ты уверен, что снова не слетишь с катушек, Патер? Уверен, что не хочешь убить другого префекта? Если бы я был Потом, то вышиб бы из тебя твою буйную юную душу.

- Думаю, мне нужно идти к Поту прямо сейчас - сказал Уинтон.

- И все непричастные ослы увидят тебя в таком виде? Конечно же, нет. Все мы поднимемся в Номер Пять, и вымоемся горячей водой. Жук, ты не повреждён. Ступай, зажги горелку.

- Где-то в моей комнате лежит банка какао - крикнул ему вслед Пероун. - Поройся, пока не найдёшь, и захвати с собой.

Мальчики пробрались в Пятую комнату, разбившись на группы, разными путями; Вернон натянул свитер до самых глаз. Малыш Хартоп и Кинг вышли из комнаты Кинга, и, стыжусь сказать, вели наблюдение, склонившись над перилами лестничной площадки.

- Очень по-человечески - сказал малыш Хартоп. - Ваш добродетельный Уинтон, попав в беду, выместил горе на моём бедном Падди. Интересно, как в точности будет лгать Падди на вопросы, касательно его физиономии?

- Но вы, разумеется, не станете смущать его такими вопросами? - сказал Кинг.

- Ваш парень победил - сказал Хартоп.

- Возвратимся к теме нашей дискуссии - поспешно сказал Кинг. - Ваша современная система насаждает бессвязные факты - о хлоре, например - и каждый из них может утвердиться, как прочное заблуждение в сознании растущего мальчика; так может ли она дать настоящую образованность - даже с точки зрения самого невзыскательного экзаменатора? Вы осмелитесь защищать её?

- Отказываюсь от защиты - ответил Хартоп. - Но хуже ли она вашего зазубривания непостижимых слов? Китайской грамоты мёртвого языка?

- Воистину мёртвого! - Кинг буквально пританцовывал на месте. - И самого живого языка на всей земле! Так вот, Хартоп.

- И после семи лет - как часто я говорю на нём? - продолжил Хартоп - семь лет по двести двадцать учебных дней по шести часов в каждом, а потом ваши жертвы выходят ни с чем, абсолютно ни с чем; а если они были очень усердны, то с дюжиной - нет, из уважения к вам - с двумя десятками совершенно бессвязных, избитых латинских фраз, какие способен выучить любой мальчик двенадцати лет за два триместра.

- Но - но постарайтесь понять, что наша система - по прошествии лет - по любому счёту - так или иначе - способна укоренить в их сознании - отвлечёмся от грамматики и латыни - простое понимание основ, слабый отблеск значения (испорченное слово!) пусть и одной Оды Горация, пусть двадцати строк Вергилия. И это именно то, к чему стремимся мы, несчастные, ничтожные учителя.

- И чем же это может быть? - спросил Хартоп.

- Равновесием - соразмерностью - перспективой - основой жизни. Вы, люди естественной науки - люди без системы - существа без основ. Сумеете ли вы когда-нибудь извлечь всё это из своей смрадной атмосферы?

- А вы в то же самое время учите их самопожертвованию во благо живущим?

- Снова уловка, Хартоп! Этим утром я рассказал вам о том, как Падди использовал цитату (но он сделал из probrosis глагол, увы!). Вы сами слышали отсылку к maerentes amicos от молодого Коркрана. Это искорки - зги знания во тьме невежества.

- Несомненно и насквозь китайский, - ответил малыш Хартоп: он, один в учительской, никогда не сдавался перед аргументами Кинга. Но я так и не понял, как это Падди уступил в драке Уинтону. Падди, казалось бы, должен понимать в боксе.

- Остерегайтесь уксусного брожения мёда - сказал Кинг. - Патер из людей вежливых и долготерпеливых, но всё имеет предел. Да и Директор обошёлся с ним немилосердно. Как я указал ему, парень с начала триместра играл почти все матчи в Первом составе.

- Но, дорогой друг, припоминаю, как вы множество раз накладывали штрафы на одного мальчика, отказывая ему в письменном освобождении от игр.

- Так; но в тот раз это было действительно необходимо - олух был нечувствителен к иным способам. Теперь же, я не вижу смысла в действиях нашего досточтимого Директора...

С этого момента их разговор нас не касается.

Тем временем, Уинтон, истово кающийся и чрезвычайно предупредительный к Вернону пил какао в гостеприимной комнате Номер Пять. Хозяева с некоторым трудом пресекли поток его извинений. Сам он упирал на то, что безо всякой причины атаковал - в лице Вернона - префекта, и, соответственно, заслуживает наказания от администрации.

- Не понимаю, что произошло со мною сегодня - рыдал он. - В особенности после этого дела с мышью...

- Даже и не думай об этом - сказал Сталки. - Или ты хочешь, чтобы Падди дал делу официальный ход и о тебе узнала вся школа?

Здесь Вернон уместно сообщил, в каком месте он желал бы видеть и Уинтона, и всю школу.

- И, если ты вообразил себе, что Пероун и Мальпас и мы пойдём давать показания против тебя собранию префектов лишь для того, чтобы унять болезненный приступ твоей совестливости, ты глубоко ошибаешься - сказал Жук. - И я знаю, что с тобой было.

- Что? - квакнул Патер, высунув голову из трясины самоуничижения.

- Ты берсеркерствовал. Я читал об этом в "Гипатии".

- Что значит "берсеркерствовать"? - спросил Уинтон.

- Не бери в голову - таким стал ответ. - Скажи, ведь ты сейчас чувствуешь себя очень слабым и больным?

- Я несколько устал - вздохнул Уинтон.

- Так и должно быть. Ты побыл берсерком и очень скоро уснёшь. И ты, думаю, обязан теперь стеречься таких же приступов во всю дальнейшую жизнь - заключил Жук. - Не удивлюсь, если ты однажды кого-нибудь убьёшь.

- Заткнитесь - и ты, и берсерк - сказал Сталки. - Немедленно идём к Маллинзу и покончим с этим, Патер.

- Я называю это грязной несправедливостью со стороны Директора - сказал Вернон. - Так или иначе, ты сделал меня, старик. Надеюсь, что Пот выдаст тебе твою порцию.

- Простите - я очень виноват - таким было последнее слово Уинтона.

По обычаю консульства тех, дней расправа над уклонистами от игр проходила между пятичасовой перекличкой и вечерним чаем. Маллинз, человек достаточно взрослый для проявлений сострадания, не заставлял провинившихся ждать в течение всей ночи и идти на казнь в промозглости следующего утра. Ко времени прихода Уинтона, он заканчивал с последними из школьной молоди со всеми их оправданиями.

- Но, пожалуйста, Маллинз - это был Бабкок Третий, очаровательная мелкая двенадцатилетняя услада материнского сердца, - я страшно рассадил колено. Я был у медсестры, она прописала мне иод. Я мажусь им весь день. Я думаю, это достаточная причина.

- Давай-ка посмотрим - безучастно сказал Маллинз. - Ушиб голени - давность около недели. Наклонись. Я выдам тебе иода.

Бабкок - как много раз до этого - громко орал. Дживонс, одиннадцати лет, новичок, поступивший в школу в этот тёмный и сырой триместр, самый невзрачный на факультете, самый тихий в младших классах, самый жалкий во всём, что только мог вообразить его страдающий по дому маленький разум - смотрел на жуткое зрелище с белым от ужаса лицом. Когда вдали заглохли вопли убегшего Бабкока, все могли слышать, как он пришлёпывает липкими, трясущимися губами.

- Привет Дживонс. Что привело тебя сюда? - спросил Маллинз.

- Пожалуйста, сэ-эр. Я ходил на прогулку с Бабкоком Третьим.

- Так вот что? Готов поспорить, что в кондитерскую - и ты платил, так? - Кивок. Дживонс был слишком напуган для того, чтобы говорить.

- Разумеется; и спорю ещё раз: Бабкок сказал тебе, что старый Пот отпустит тебя, поскольку это в первый раз.

Ещё один кивок и тень улыбки на лице мальчика.

- Отлично. - Маллинз схватил Дживонса одной рукой и, пока тот не успел ничего сообразить, уложил на стол, дал три символических шлепка свободной рукой и поднял высоко в воздух.

- Теперь ты скажешь Бабкоку Третьему, что он подвёл тебя под наказание, и что эта забава над тобой дорого ему обойдётся. А когда ты станешь префектом игр, не позволяй никому увиливать от футбола без письменного разрешения. Ты на какой позиции играешь?

- Форвард, сэр.

- Для тебя есть место получше. Я видел - ты бегаешь, как молодой кролик. Попроси Диксона от моего имени попробовать тебя на месте центрального полузащитника в следующей игре, сделаешь? Ну, поспеши.

Дживонс ушёл, и ему - в первый раз за этот день - было тепло на душе; он очень сильно поднялся в собственном мнении и страшно злился на вероломного Бабкока.

Маллинз обернулся к Уинтону.

- Ты в списке, Патер. - Уинтон кивнул.

- Да, разумеется. Директор усадил меня отрабатывать штраф за дело с мышью на техническом рисунке. Письменного оправдания нет.

- Стало быть, он приговорил тебя и к этому? - Маллинз деликатно повёл головой в сторону лежащей на столе ясеневой палки. - До меня дошли кое-какие слухи.

Уинтон кивнул. - Погано всё вышло - сказал он. - И думать не мог, что способен на такое. К тому же, подвёл ребят, и, более того -

- Достаточно, Патер. Просто отойди в сторону от наших фотографий, хорошо?

Краткие формальные процедуры были исполнены; наступила пауза. Уинтон повернулся, зевнул прямо в лицо встревоженного Пота и направился к банкетке.

- Что с тобой, Дик? Ты болен?

- Нет. Совершенно здоров. Только - только немного спать хочу - Уинтон растянулся на банкетке и тотчас уснул - глубоким и спокойным сном.

- Не притворился - соображал опытный Маллинз - пульс выдал бы его. Не истерика: не визжит и не дёргается. Солнечный удар - не может быть в этом триместре, и никак не мог перетренироваться.

Он расстегнул на Уинтоне воротник, подложил ему под голову подушку, накрыл пледом и сел рядом, прислушиваясь к регулярности дыхания. Скоро пришёл Сталки под фальшивым предлогом о заимствовании книги. Он посмотрел на банкетку.

- Ты в последнее время, не замечал ли чего-нибудь странного в Уинтоне? - спросил Маллинз.

- А ты, в последнее время, не замечал ли чего-нибудь странного в моём клюве? - ответил Сталки. - Патер после переклички принялся берсеркерствовать, и напал на нас - один на целую толпу - за шутки об его наказании. Ты бы видел глаз Мальпаса.

- То есть Патер дрался?! - спросил Маллинз.

- Как чёрт. А потом чуть не заснул в нашей комнате - вот только что. Думаю, он будет в порядке, когда проснётся. Странное дело! Совестливый дебошир. Ты бы слышал его просьбы о прощении.

- Но Патер совсем не умеет драться - повторил Маллинз.

- Драки не было. Он просто хотел убивать - каждого. - Сталки рассказал, как было дело; Маллинз, после его ухода пошёл советоваться с Директором и тот - вещая из облаков синего дыма - ответил ему, что всё произошедшее - к лучшему.

- Уинтон - сказал он - несколько заржавел в своих моральных сочленениях. Теперь он излечится от этого. И если он спросит, не повлияют ли сегодняшние события на его -

- Но вы ведь знаете, как это важно для него, сэр. Его родственники, они - у них стеснённые обстоятельства.

- Поэтому я и устроил ему все эти неприятности. Ты должен разубедить его, Пот. Я перегрузил его новым опытом. Кстати, его Шапку доставили?

- Прибыла к обеду, сэр - засмеялся Маллинз.

В скором времени, незадолго до чая, Уинтон вынес на суд Маллинза подробнейшее свидетельство обо всех своих отступлениях от достойного поведения в этот памятный ему день, и: - "Ты думаешь, это сильно испортит мне жизнь?"

- Ты утомил меня болтовнёй о себе самом и своей дурацкой карьере - ответил Маллинз. - Всё в порядке. И вот твоя Шапка Первого состава: пришла наконец-то. Повесь её на крючок и пошли на чай.

По пути они встретили Кинга. Тот величаво вышагивал по коридору, потирая руки.

- После неоплаканного удаления Картона - сказал он - я нуждаюсь в услугах дополнительного префекта. Власти, Уинтон, по всей видимости, относятся к тебе с одобрением, и, таким образом, - принимая во внимание все соображения - я склонился к тому, чтобы поддержать твоё назначение. Отныне ты имеешь часть ликторских полномочий.

- Кажется, всё это не скажется на моём будущем - прошептал Уинтон, как только они оказались за пределом слышимости.

Распорядитель Игр мог не церемониться с префектами, даже на публике.

- Ты небывалая жопа! - сказал он, и, ухватив Уинтона за загривок, повёл его быстрым шагом в зал, к концу стола - месту префектов; там его радушно встретили и потчевали экономической школьной закуской - селёдочной пастой, обыкновенной для этого триместра.

****
Около 10 вечера, в комнате преподобного Джона Джилета, Кинг и малыш Хартоп длили обыкновенные между ними препирательства о сравнительных недостатках классического и современного образования.

- Личность - соразмерность - исторический контекст - брюзжал Кинг. - В этом суть классического метода.

- Аналекты Конфуция - отвечал Хартоп.

- Гонг - возгласил преподобный Джон из-за сифона с содовой. - Вы, люди, утомили меня. Хартоп, что вы сказали Падди вечером в вашем дормитории? Даже вы не могли не заметить перемен на его лице.

- Но я не заметил - холодно ответил Хартоп. - Я даже не пошутил над ним - как это сделал бы иной клирик. Я просто прошёл мимо, желая спокойной ночи.

- Бедный Падди! Что до моей стороны - сказал Кинг - а вы знаете, что я не щедр на похвалы - Уинтон - первый класс; бесспорно первый класс.

- Едва ли - ответил преподобный. - Первый класс во втором классе, думаю. Отличный экземпляр второго класса, но - он покачал головой - он должен был бы выпустить крысу. Патер никогда не поднимется выше полковника сапёров.

- На чём основан этот вердикт? - спросил Кинг.

- Он пришёл ко мне после молитвы - со всеми угрызениями совести.

- Бедный старый Патер. О мыши?

- О ней; и о том, как он вышел из себя; и об его обязанностях префекта.

- А вы?

- Если бы я пошёл на то, что вульгарно называют "нравоучением", с ним случилась бы истерика. Поэтому я рекомендовал ему дозу слабительного. И он принял её с великой готовностью. Не цепляйтесь к мне, Кинг. Возможно, он станет однажды кавалером Ордена Бани.

Пробили десять часов, и мальчики армейского выпуска, после часа дополнительных занятий, спешили из отдалённых классов к себе, по гравийной дорожке под окнами. Кто-то из них монотонно пел на мотив "Белых и серых песков": "Бо-гам по-кор-ству-я вла-деешь ты зем-лёй, тра-лала-ла..."; потом остановился напротив комнаты Маллинза. Педагоги услышали звук открываемого окна и потом голос Сталки:

- Привет, добрый вечер Маллинз, наш barbarus tortor. Мы христославы. Мы пришли спросить о нашем местном берсерке. Как он? Отвечает ли его состояние требованиям будущей карьеры?

- Куда лучше, чем тебе будет через секунду, Сталки - прорычал Маллинз.

- Счастлив слышать. Возможно, ему будет интересно узнать о том, что Падди увезли в медчасть в жутком бреду. Они предполагают сотрясение мозга.

- Как, он был в полном порядке на молитве - начал потрясённый Уинтон; дальше на улице захохотали, и Маллинз с грохотом закрыл окно.

- Спокойной ночи, Регул - пропел Сталки, и лёгкие шаги удалились. "Вы слышали. Это проблески. Маленькие искорки во тьме варварства" - сказал Кинг. - "Аминь" - ответил преподобный Джон. - "Спать пора".

Перевод.^[123]

Гораций, Ода 3 Книга V^[124]

Науки есть - нельзя без вони
И пишут школьники в тетрадках:
"Возьми одно и влей в другое -
Запахнет гадко".

И без Венеры, в плошках грязных
Плодятся тьмы телесных гадов
От них получим мы лекарства
Ну - или яды.

Встречаешь тех, кто с увлеченьем
Творят науку о колёсах
Их эволюциях, спряженьях -
Вот ведь вопросы.

А мы, час выкроив досуга
Ценой убытка или даром
В Бриндизи едем на колёсах
И силой пара.

Огнём в душе не беспокойны,
Нам Пиндар - щит пред прочим сущим
Такое - этого не скрою -
И мне присуще.

Вот в думах, мрачен, постигая
Что вечный Бог велит - умом
Мой друг и раб дрова таскает
И носит в дом.

Как была сорвана внеурочная подготовка^[125]

"Во цвете лет он здесь зарыт -
Был молод. Воевал с отличьем" -
На камне надпись говорит
В глуши мятежной приграничья.
(Ньюбольт)

Не прошло и месяца с начала пасхального триместра,как Стетсон-старший, приходящий ученик, подхватил дифтерию и Директор взъярился. Он декретировал новые, суженные границы передвижений - зараза пришла из какой-то окрестной фермы - повелев префектам жестоко колотить нарушителей, и обещал добавить палки от себя лично. Очень нехороший поступок со стороны Стетсона-старшего, запертого на карантин в доме его матушки, дурно повлиял на статистику показателей здоровья школьников. Так сказал Директор в зале после молитвы. Затем он написал две сотни писем, каждому из встревоженных родителей и опекунов, и приказал работать, как обыкновенно. Зараза не распространилась; но однажды вечером к дверям Директора подали одноконную тележку, а наутро он уехал, передав руководство мистеру Кингу, старшему декану. Директор и прежде уезжал в столицу, для - как надеялась школа - подкупа должностных лиц, чтобы пораньше знать результаты экзаменов армейского выпуска; но на этот раз его отсутствие затянулось.

- Стреляный воробей! - так выразился Сталки между друзьями одним дождливым днём в их комнате. - Должно быть, пустился в загул и теперь сидит в тюрьме под фальшивым именем.

- За что? - Жук охотно поддержал инсинуацию.

- Сорок шиллингов или месяц заключения, пнул вышибалу мюзик-холла в голяшку. Бейтс всегда пьянствует, когда едет в столицу.

- Скорей бы его выпустили. Меня уже тошнит от Кинга с его "бичами и скорпионами" и лекциями про дух частных школ - тьфу! - и истинной учёности.

- "Тупость и воплощённое скотство средних классов - читают лишь ради отметок. Ни одного грамотного во всей школе" - процитировал МакТурк, задумчиво высверливая дыры в каминном экране раскалённой кочергой.

- Нездоровое занятие в свободное дневное время. К тому же воняет. Пойдёмте курить. Это приглашение - Сталки достал длинную индийскую сигару. - Увёл её у папаши на прошлых выходных. Впрочем, я в ней немного сомневаюсь: она крепче трубки. Мы выкурим её за светской беседой. Пустим по кругу, давайте? Заляжем за старой бороной на дороге в Манки-Фарм.

- Это за границей. А границы теперь охраняются строго, учти. Ну и нас может вырвать. - Жук критически обнюхал сигару. - Это настоящая Тошнотворная Вонючка.

- Тебя может, сам я блевать не собираюсь. Что скажешь, Турок?

- Думаю, это неплохо.

- Тогда надевай шляпу. Двое против одного, Жук. Ты идёшь!

Они встретили группу мальчиков у доски объявлений в коридоре; и, между ними, субтильного Фокси, школьного сержанта.

- Подозреваю новые границы - сказал Сталки. - Халло, Фоксибус, кого хоронишь? - Фокси повязал на руку широкую траурную ленту.

- Он служил в моём прежнем полку - сказал Фокси, кивая на доску объявлений, где поверх всех списков перекличек была криво прикноплена газетная вырезка.

- Боже - сказал Сталки, прочитав и обнажив голову. - Это старина Дункан - Жирная-Хрюшка. Дункан - убит при исполнении службы у какого-то там Котала. "Вёл солдат с замечательной отвагой". Так, разумеется. "Тело удалось вынести". Хорошо. Они ведь иногда кромсают тела, так, Фокси?

- Жестоко - коротко ответил сержант.

- Бедняга Жирная-Хрюшка! Я был фагом, когда он выпустился. Который он по счёту из наших, Фокси?

- Мистер Дункан; он девятый. Ростом был не выше малыша Грея Четвёртого, когда пришёл сюда. И мой прежний полк. Да, на сегодня - девять наших, мистер Коркран.

Мальчики вышли в промозглый день и быстро зашагали от школы.

- Думаю, как это почувствовать - когда ранят или что-то в таком роде - сказал Сталки, когда они зашлёпали вниз по аллее. - Где это место, Жук?

- Ну, где-то в Индии. Мы там постоянно дерёмся. Но слушай, Сталки, что хорошего в болтовне под изгородью? Очень холодно. Очень сыро. И нас непременно захватят в плен.

- Заткнись! Разве дядюшка Сталки хотя бы раз подводил вас? - Сталки, подобно многим вождям, никогда не держал в голове прошлые поражения.

Они прорвались через мокрую изгородь, пробрались между сочащихся водой земляных глыб, и присели на ржавую борону. Сигара загорелась с шипением и искрением бенгальского огня. Они курили её с опаской, и передавали по кругу, зажав между большим и указательным пальцами.

- Как хорошо, что она всего одна на троих, верно? - Сталки сказал это, стараясь не открывать рта. И эти слова нашли немедленное подтверждение: его вырвало под ноги, а остальные последовали его примеру.

- Я говорил тебе - стонал Жук, сплёвывая липкие комки. Сталки, ты идиот!

- 'Fe cat, tu cat, il cat. Nous cattons!^[126] - МакТурк внёс свой вклад в общее дело, и безнадёжно лёг на холодное железо бороны.

- Чего-то не так с этой дурной штукой. Вопрошаю, Жук: ты что, макал её в чернила?

Но Жук не нашёлся с ответом. Они распластались на бороне, обмякшие и опустошённые, ржавчина пятнала их пальто красными квадратами, упавшая сигара воняла прямо перед их бесчувственными теперь носами. Затем - они не услышали ни звука - перед ними встал Директор, собственной персоной - он был вовсе не в столице и не подкупал экзаменаторов - Директор возник из ниоткуда и был одет в старый твид и охотничью шляпу.

- Так - отметил он, поглаживая усы - прелестно. Я мог бы легко предсказать, кого найду. Вы вернётесь в школу, передадите мои наилучшие мистеру Кингу и попросите его устроить вам первоклассную и особенную порку. Затем вы приготовите мне штрафные пять сотен строк. Я вернусь завтра. Пять сотен строк завтра к пяти часам. Затем, взаперти на неделю. Теперь совсем не время нарушать границы. И, пожалуйста: первоклассную и особенную!

Он исчез за изгородью с такой же внезапностью, как появился. С утопленной аллеи донёсся приглушённый звук голоса - женского голоса.

- Пруссак наш - зверь - сказал МакТурк, когда голоса удалились и стихли.- Сталки, это твоя дурацкая ошибка.

- Убьём его! Убьём его - выкашливал Жук.

- Не могу. Сейчас снова сблюю-ю... Мне-то всё равно, но Кинг будет неистово злорадствовать. Первоклассную и особенную, вот как!

Сталки не ответил - ни единым словом. Они вернулись в школу, и получили то, за чем были посланы. Кинг совершенно насладился случаем, поскольку достоинство возраста не дозволяло - по специальному распоряжению - применения рукоприкладства к старшим школьникам. К счастью, он не был мастером этого благородного искусства.

- Странно, такое желание при таких скудных посильных возможностях - непочтительно отметил Жук, цитируя из какой-то шекспировской пьесы: они зубрили её в этом триместре^[127]. Троица вернулась в комнату и уселась за исполнение штрафного наказания.

- Ты совершенно прав, Жук - Сталки заговорил самым ласковым и подобострастным голосом - А если бы Директор послал нас к префектам, нам было бы что вспомнить!

- Теперь слушай - с холодной яростью заговорил МакТурк - мы не будем объявлять войны по этому случаю: всем нам теперь плохо и без войны; но мы хотим, чтобы ты наконец и отчётливо понял: ты не в компании, Сталки. Ты круглый дурак.

- Откуда мне было знать, что нас поймает Директор? Что он вообще там делал в этой ужасной одежде?

- Не пытайся уйти от темы - злобно рявкнул Жук.

- Хорошо, всё это из-за Стетсона-старшего. Если бы он не подхватил дифтерит, ничего бы такого не случилось. Но вы не понимаете, как это странно - то, как и где поймал нас Директор?

- Заткнись! Ты умер - сказал Жук. - Мы сорвали шпоры с твоих грёбаных сапог. Мы растоптали твои регалии, и - и полагаю, мы целый месяц не будем приглашать тебя к столу.

- Хватит ругаться на меня. Я хочу -

- Хватит? Почему - отчего мы взаперти на неделю? - МакТурк почти уже выл в агонии, проникнувшись всем ужасом своего положения. - Порка от Кинга, пятьсот строк и неделя в четырёх стенах. Ты думал, мы расцелуем тебя за это, Сталки, ты, животное?

- Уймись на минуту. Я хочу знать о том, что делал Директор там, где появился.

- Ты отлично знаешь. Ты нашёл его в самом распрекрасном состоянии. Ты узнал, что он крутит шашни с мамашей Стетсона-старшего. Она была за изгородью - я слышал её голос. И поэтому он и приказал выпороть нас - в присутствии мамаши приходящего школьника. Перед этой тощей вдовой - ответил МакТурк. - Что ещё тебе желательно знать?

- Мне это всё равно. Поклянусь, однажды я посчитаюсь с ним - прорычал Сталки.

- Уже посчитался - сказал МакТурк. - Первоклассная и особенная, неделя взаперти, и пять сотен... и теперь ты собираешься вдобавок начать войну. Помоги прикончить его, Жук!

Сталки кинул в них своим Вергилием.

Директор вернулся назавтра, не дав объяснений, нашёл приготовленные штрафные строки и школу, несколько подраспустившуюся под вице-королевским управлением мистера Кинга. Мистер Кинг всё это время болтал, болтал и болтал в возвышенных и путанных словах: о духе частных школ и традициях античных собраний; встречая любое событие потоком импровизаций. Он нисколько не преуспел в управлении двумястами пятьюдесятью отчаянно беззаконными, живо ненавидящими любой порядок юными головами - и выказал себя столь же беспомощным через два дня после возвращения Директора: когда, случайно, пересёкся со Сталки и компанией, запертыми, но деятельными, игравшими в шарики в коридоре - тогда Кинг произнёс, что не удивлён - нисколько не удивлён. Нельзя ждать иного от персон с такими моральными качествами.

- Но, сэр, шарики не запрещены никакими правилами. Это очень интересная игра - сказал Жук; колени его перепачкали мел и пыль. После этого он получил двести строк за высокомерие и отправлен к ближайшему префекту с приказом: осудить и высечь.

И вот что произошло затем, за запертой дверью комнаты Флинта: помимо прочего, Флинт был Распорядителем Игр.

- Докладываю, Флинт: Кинг послал меня к тебе за игру в шарики в коридоре и крики: "Шар на черту!" и "Твой ход!".

- И что я, по-твоему, должен предпринять по этому поводу? - таким стал ответ.

- Не знаю. Откуда мне знать? - лукаво улыбнулся Жук. - Что мне сказать ему? Он весьма разгневан.

- Если бы Директор вывесил в коридоре объявление, запрещающее шарики, я мог бы что-нибудь сделать; но не по заявлению декана. И он знает это не хуже моего.

Жук донёс до Кинга этот авторитетный ответ, нисколько не смягчив его; и декан поспешил на беседу с Флинтом.

К этому времени Флинт провёл в школе семь с половиной лет, если считать шесть месяцев у лондонского репетитора - он вернулся оттуда, терзаясь ностальгией, и Директор наводил на него окончательный лоск перед поступлением на армейскую службу. В школе были четыре-пять таких же взрослых парней, прошедших через такие же жернова; были и мальчики, отвергнутые иными заведениями по причине некоторых из ряда вон выходящих особенностей, и директор доводил их до отличной кондиции - не мытьём, так катаньем. И они не походили даже на Шестую ступень - как это понял теперь Кинг - их было не взять голыми руками.

- Верно ли я понял твои соображения - ты не возражаешь против настольных игр под самыми дверями собственной комнаты? Если так, я могу лишь сказать...

Он смог сказать многое; Флинт вежливо выслушал.

- Итак, сэр, мы будем обязаны принимать меры, если Директор сочтёт необходимым указать это на совете префектов. Но префекты - таковы традиции школы - не принимают никаких мер, касающихся школы в целом, без прямого распоряжения Директора.

Затем последовало многое, и обе стороны несколько вышли за рамки вежливости.

После чая префекты неформально собрались в комнате Флинта и тот изложил им подробности рискованного дела.

- Он следил за ними целую неделю, и теперь решил начать. Вы, как и я, отлично понимаете, что, если бы Кинг не поносил нас так, как он это делает, молодой чертёнок Жук и не подумал бы о шариках.

- Все мы знаем это - сказал Пероун - и у нас нет вопросов. По тому что сказал Флинт, Кинг отчестил префектов так, что заслуживает самого жестокого отпора. Отбросы ускоренных курсов, больные, хромоногие клячи, я верно услышал? Теперь префекты просто не могут -

- Чушь - ответил Флинт. - Кинг - лучший педагог классической словесности из всех, кто у нас были; и нечестно обременять Директора войной. Он тяжело занят на дополнительных занятиях и подготовке к Армии. Затем, я сказал Кингу, что мы не частная школа. Мы общество с ограниченной ответственностью и выплачиваем четыре процента. Мой батюшка, к слову, один из акционеров^[128].

- Итак, что нам с этим делать? - спросил Веннер, рыжеволосый парень девятнадцати лет.

- Итак, думаю, лично мы не должны в это вмешиваться. Мы ведь собираемся идти в армию, или - просто выпуститься, верно? Совет нанял Кинга учить нас. Всё остальное - чушь. Вы согласны?

Возможно, Директор почувствовал признаки грозового напряжения в атмосфере, и поэтому решил выкурить послеобеденную сигару в комнате Флинта; но он так часто начинал вечер в комнате префекта, что никто ничего не заподозрил, когда он вошёл со всей вежливостью - постучавшись, как того требовал этикет.

- Собрание префектов? - он вопросительно вздёрнул бровь.

- Не совсем, сэр, мы только собрались поговорить. Не желаете отдохнуть в кресле?

- Спасибо. Роскошно живёте, молодёжь.

Он тяжело опустился в большое кресло-кровать Флинта, и некоторое время молчал, пуская дым.

- Что же, раз я здесь, признаюсь: я собираюсь накинуть на вас удавку.

Молодые люди насупились. Слова Директора означали то, что некоторые из их числа будут отлучены от дальнейших игр для дополнительных занятий. Понятно, что речь шла о будущих успехах в Сандхерсте, но прямо сейчас это означало крах Первой команды.

- Да, я пришёл требовать свой фунт мяса. Я должен выпустить вас из школы до матча с Эксетером; но наш святой долг - побить Эксетер.

- А разве матч с Выпускниками не святой долг, сэр? - спросил Пероун. Матч с Выпускниками был главным спортивным событием пасхального триместра.

- Понадеемся на их плохую форму. Теперь к списку. В первую очередь Флинт. Проблема в Эвклиде. Ты станешь работать над доказательствами со мной. Пероун, дополнительное техническое черчение. Доусон отправляется к Кингу для занятий латынью; Веннер - ко мне, немецкий. Сильно ли я навредил Первой команде? - Он ласково улыбнулся.

- Боюсь, вы уничтожили её, сэр - ответил Флинт. - Можете ли отложить всё это до конца триместра?

- Невозможно. В этом году на приёме в Сандхерст будет сильная давка.

- И всем потом придётся идти под ножи диких афганцев - отметил Доусон. - Кто бы мог подумать о такой конкуренции, верно?

- О, ты мне напомнил. С Выпускниками приезжает Крандал - я просил двадцать человек, но они смогут обеспечить лишь ослабленную команду. Не знаю, способен ли он на многое. Его несколько побили, когда он спасал тело бедного Дункана.

- Крандал-старший, артиллерист? - спросил Пероун.

- Нет, младший, "Ириска" Крандал - он в туземном пехотном полку. Ты пришёл сразу же после него, Пероун.

- В газетах о нём ничего не напечатано. Мы, конечно же, читали о Жирной-Хрюшке. А что сделал Крандал, сэр?

- У меня с собой индийская газета, прислала его матушка. Он исполнил - тяжёлую, думаю вы согласитесь, - задачу. Почитать вам?

Директор умел читать вслух. Когда он дошёл до конца четверти газетной колонки плотной печати, все искренне поблагодарили его.

- Слава нашей старой школе! - сказал Пероун. - Но жаль, что он не успел спасти Жирную-Хрюшку. Девять наших, не так ли, за последние три года^[129]?

- Так... И пять лет тому назад, в этом же триместре, я снял Дункана со всех игр для дополнительных занятий - сказал Директор. - Кстати, кому ты передашь Распоряжение Играми, Флинт?

- Пока не думал. Ваши рекомендации, сэр?

- Нет уж. Время от времени слышу за моей спиной слова о том, что Пруссак Бейтс - стреляный воробей, и этот воробей не собирается нести ответственность за персону нового Распорядителя Игр. Выбирайте сами. Спокойной ночи.

- И этого человека - сказал Флинт, когда Директор закрыл за собою дверь - мы собирались беспокоить дурацкой школьной войнушкой.

- Я лишь морочил твои тугодумные мозги - поспешно ответил Пероун. - Тебя легко провоцировать, Флинт.

- Ладно, бог с этим. Директор разнёс Первую команду в щепки, и нам нужно собрать её заново к матчу с Выпускниками. Давайте набирать из Второй команды, устроим игры на большом поле. Там множество талантов, нам есть кого выбрать и довести до нужной формы за время до матча.

По школе объявили призыв: настолько настоятельный, что даже Сталки и МакТурк, аффектированно презиравшие футбол, отыграли одну тренировку на большом поле со всем усердием. И обоих отобрали в основной состав - немедленно, не дожидаясь, пока их пыл угаснет; теперь честь факультета требовала от них некоторого самоотвержения. Сборная тренировалась четыре из семи дней в неделе, школа прониклась надеждой.

Выпускники начали приезжать в последнюю неделю триместра, и градус приветствий в точности отражал положение каждого. Кадеты-джентльмены из Сандхерста и Вулиджа, то есть прошлогодние выпускники, явившиеся в старую школу с великим высокомерием, слышали лишь: "Халло! Как там в Вулидже?" от тех, кто теперь занял их комнаты. Субалтерны волонтёрских частей пользовались лучшим вниманием, но все понимали, что они - не чистая монета. Ренегатов, не попавших в армию, устроившихся в бизнесе или банковском деле, встречали по старой памяти, но безо всякого энтузиазма. А те, кто были полноценными субалтернами, офицерами и джентльменами - кто побывали в разных концах Земли, и вернулись назад, ничуть не задирая носов - появлялись на сцене под руку с Директором, а школьники расступались перед ними в благоговейном молчании. И когда один из них обнял Флинта, пусть он и стал теперь Распорядителем Игр с криком: "Боже мой! Как же ты умудрился так вырасти? Когда я уходил, ты был совсем мелкий фаг!", вокруг Флинта возник видимый всем нимб святости. Они гуляли туда и сюда по коридору вместе с субтильным рыжим школьным Сержантом, делясь новостями об его прежних полках; они врывались в классы, чтобы заново вдохнуть накрепко запомненные запахи чернил и штукатурки; они искали племянников и всяких родичей в начальных классах и осыпали их неимоверными щедротами; они набивались в гимнастический зал и заставляли Фокси демонстрировать достижения нового школьного призыва.

Но, главным образом, они стремились беседовать с Директором: он был для них всех главным исповедником и поверенным; в годы юности они, безмозглые, пустословно называли Пруссака Бейтса "стреляным воробьём": теперь же - в пору бездумного возмужания - познали истину этих слов и обращались к уму Директора. Ток молодой крови, занёсший в неприятность с дочерью плимутского пирожника; обстоятельства небольшого наследства вкупе с сомнительными юристами; амбиции, запнувшиеся у жизненной развилки, боязнь выбора со всеми его последствиями; расточительность, бегущая от ростовщиков; высокомерие среди полкового скандала - и каждый нёс тревоги к Директору; и Хирон указывал им - уже не на том языке, каким говорят с мальчишками - тихий и безопасный путь для обхода, выхода или уклонения от затруднений. И они наводнили его дом, курили его сигары, поднимали в его честь тосты - так же, как они пили в его здравие во всех уголках Земли, когда встречали нескольких старинных школьных приятелей.

- Курите без остановок - сказал Директор. - Чем хуже вы готовы к матчу, тем лучше для нас. Я деморализовал Первую команду дополнительными занятиями.

- О, мы лишь жалкие останки. Вы дали объявление, что нам понадобятся замены даже если Крандал сможет играть? - спросил лейтенант сапёров с орденом "За боевые заслуги"?

- Он писал мне, что сможет, так как не очень сильно изранен. Он приезжает завтрашним утром.

- Это о Крандале-младшем, кто вытащил тело Дункана? - Директор кивнул. - И где вы собираетесь разместить его? Мы уже лишили вас домашнего очага, Директор-Сахиб. - Так сказал эскадронный командир Бенгальских Уланов: временно дома, в отпуске.

- Полагаю, он пойдёт в свою прежнюю спальню. Вы знаете, у выпускников есть такая привилегия. Да, думаю, что Крандал-младший должен непременно, ещё раз лечь в свою кровать.

- Бейтс-Сахиб - артиллерист обнял Директора за плечи могучей рукой - у вас припрятано что-то в рукаве. Побожусь! Я знаю этот взгляд.

- Не понимаешь что ли, ты, глупый человек? - прервал его торпедист субмарины. - Крандал идёт в спальню как наглядный урок, для поднятия духа и так далее. Разве не так, Директор-Сахиб?

- Так. Ты очень сообразителен, Пурвис. Я выпорол тебя за это в 79-м.

- Так точно, сэр; и, по моему личному мнению, вы мажете палку мелом.

- Ну нет. Просто у меня точный глазомер. Это и сбило тебя с толку.

Это было приглашение к самой нестеснённой беседе - и пошли разговоры.

Когда бывший Крандал-младший - лейтенант Р.Крандал линейного индийского полка - прибыл в утро матча из Эксетера, вся школа выстроилась приветствовать его: префекты передали всем суть услышанного от Директора в комнате Флинта. А когда факультет Праута узнал, что гость, на правах выпускника, займёт одну из их кроватей на ночлег, Жук пришёл к соседям - факультету Кинга, пробежал по самой большой вражеской классной комнате вперёд и назад с громким аллилуйствованием, и смылся, осыпаемый градом чернильниц.

- Зачем ты уделяешь внимание этим недоноскам? - спросил Сталки, назначенный на подмену к Выпускникам, великолепный в форменном чёрном трико, белых рейтузах и чёрных гетрах. - Я говорил с ним самим в спальне, когда он переодевался. Помогал натянуть свитер. Он порублен поперёк обеих рук - они жутко лиловые. Он расскажет нам об этом ночью. Я попросил, когда шнуровал ему бутсы.

- В наглости тебе не откажешь - завистливо сказал Жук.

- Сорвалось с языка. Но он ничуть не обиделся. Он свой в доску. Обещаю играть во всю силу. Скажи Турку!

Техника игры того матча соответствовала времени - давно минувшему. Схватки проходили в утомительной давке; атаки шли прямо и открыто; вокруг схваток вставали школьники, выкрикивая: "Головы вниз и давите!" Ближе к концу игроки утратили всякую благопристойность, так что матушки приходящих школьников, оказавшиеся слишком близко к боковой линии, слышали не ту лексику, за которую уплатили школе. С поля никого не вынесли, но обе стороны испытали некоторое облегчение, когда истекло время матча; Жук помог Сталки и МакТурку надеть пальто. Эти двое встречались на поле в многоногом средоточии истинной страсти, и, как сказал Сталки, "порадовали друг-друга". Они устало ковыляли за командами - подменным игрокам не положено выступать с истинными мужами силы - когда увидели у стены коляску, запряжённую пони и услышали хриплый голос: "Отлично сыграно. Ох, как сыграно!". То был Стетсон-старший, бледный, с запавшими глазами, добившийся того, что его доставили к полю под присмотром кучера с плохими манерами.

- Халло, Стетсон - сказал, остановившись, Сталки. - Около тебя уже можно находиться?

- Да. Я в порядке. Они не хотели отпускать меня, но я должен был прийти на матч. У тебя рот разбит.

- Турок въехал нарочно, а говорит, что случайно. Что же, я рад, что тебе лучше - ты ведь нам кое-что задолжал? Мы, молодой человек, попали в переплёт из-за тебя с твоими плёнками.

- Я слышал - захихикал парень. - Директор рассказал мне.

- Это как же рассказал? Где?

- Ну пошли же в школу. Моя голяшка коченеет, хватит болтать на улице!

- Умолкни, Турок. Мне нужно узнать об этом. Итак?

- Он жил в нашем доме всё время, пока я болел.

- Зачем? Он бросил из-за этого школу? Мы думали, он в столице.

- Ты пойми, я был в беспамятстве, но они говорят, что я всё время звал его.

- Наглость! Ты всего лишь приходящий.

- А он всё равно пришёл, и, кажется, спас мне жизнь. Я в одну ночь задохся - почти умер, как сказал доктор - и они вставили мне в горло трубку или какую-то штуку - и Директор отсасывал эту дрянь.

- Бррр. Застрели меня - не стал бы!

- Доктор тогда сказал, что Директор и сам мог подхватить дифтерию. Поэтому он остался у нас, а не вернулся. Мне оставалось жить двадцать минут - так доктор сказал.

Здесь кучер, повинуясь приказу, хлестнул пони и едва не переехал всех троих.

- Ничего себе - сказал Жук. - Известное дело; но храбрец.

- Известное дело! - МакТурк двинул Жука коленом в спину, отправив на Сталки, а тот пнул его от себя. - Тебя бы повесить.

- А директору дать Крест Виктории - добавил Сталки. - Думай, он теперь мог бы быть уже мёртв и похоронен. Но нет. Но он это сделал. Хо! Хо! Он просто пробрался сквозь изгородь, как могучий чёрный дрозд. Первоклассная и особенная, пятьсот строк и неделя взаперти - единым махом!

- Я читал в книжке о чём-то подобном - сказал Жук. - Прикиньте, какой парень! Только подумайте!

- Я и думаю - сказал МакТурк; и издал такой ирландский вопль, что на него обернулась вся команда.

- Закрой грязный рот - отозвался Сталки, нетерпеливо пританцовывая. - Оставьте дело дядюшке Сталки, и он принесёт вам Директора на блюдечке. И если, Жук, ты скажешь хоть полслова до моего разрешения - я тебя убью, зуб даю. Habeo Capitem crinibus minimis. Я ухватил его! Он у меня в руках! А теперь ведём себя так, будто ничего не случилось.

Нужды в притворстве не было. Школьники были слишком заняты обсуждением матча. Пока игроки мылись, они толпились в спальнях, прямо в грязных ботинках. Они чествовали Крандала-младшего, где бы он ни появился; а главное чествование состоялось после молитвы: приглашённые выпускники надели вечерние костюмы, и с видом великого самодовольства, встали не к учителям, а вдоль стен, сразу же за префектами; а Директор включил в перекличку и их - с приставками "старший", "младший", "четвёртый" и так далее после их фамилий.

- Так, всё это просто превосходно - сказал он гостям после обеда - но мальчишки несколько отбились от рук. В дальнейшем, боюсь, это приведёт к скорбям и неприятностям. Тебе лучше лечь пораньше, Крандал. Спальня будет бодрствовать и ждать тебя. Не знаю, до каких головокружительных высот тебе суждено подняться в профессии, но точно скажу: такого безграничного обожания, как сегодня, тебе не снискать уже никогда.

- Смущает меня это обожание. Я только докурю сигару, сэр.

- Это чистое золото. Иди на зов славы, Крандал-младший.

Сценой апофеоза стала десятикроватная мансардная спальня, соседствующая с тремя прочими через проходы без дверей. Газовый свет мерцал у рукомойных стоек из неокрашенной сосны. Там гуляли непрекращающиеся сквозняки, а снаружи, за окнами без штор, море билось о Пеббл Ридж.

- Та же старая кровать - тот же старый матрас, сказал, зевая Крандал. - Всё так же, как прежде. Ох, весь я избит. Не думал, что вы, парни, так играете. - Он погладил пострадавшую голень. - Вы обошлись с нами так, что это запомнится.

Понадобились несколько минут, прежде чем они на что-то осмелились; и, каким-то неведомым для них образом, непринуждённость пришла после того, как Крандал устроился в кровати и прочитал молитву - он уже несколько лет пренебрегал этим ритуалом.

- Ох, извините; забыл выключить газ.

- Пожалуйста, не беспокойтесь - сказал префект спальни - это сделает Вортингтон.

Двенадцатилетний паренёк в ночной рубашке, искавший случая показать себя, выпрыгнул из кровати к крану и вернулся наощупь, вдоль ряда рукомойников.

- Как вы управляетесь, если он спит? - хихикнул Крандал.

- Суём ему за шиворот холодную головку от голфовой клюшки.

- Когда я был младшим в спальне, это была мокрая губка... Привет! Что происходит?

Темнота наполнилась шепотками, звуками волочащихся одеял, топаньем голых ног по голым доскам, протестами, шуточками и угрозами, например:

- Осторожнее, осёл!... Squattez-vous^[130] наконец на пол! Отлезь от моей кровати, понял? А, стакан с зубной щёткой? - и тому подобное.

- Ста... - Коркран сказал - начал префект в тоне, осуждающем наглость Сталки - что вы, может быть, расскажете нам о том деле с телом Дункана.

- Да-да-да- зашептали вокруг. - Расскажите.

- Особо нечего и рассказывать. Какого черта вы, ребята, тут скачете на таком холоде?

- Не беспокойтесь о нас - ответили голоса. - Расскажите о Жирной-Хрюшке.

И Крандал, опёршись на подушку, стал говорить с невидимым в темноте поколением школьных мальчиков.

- Итак, три месяца тому назад он командовал охраной денежного ящика - повозки, полной рупий - для выплат солдатам; пять тысяч серебряных рупий. И ехал в место с названием Форт Пирсон, около Калабаха.

- Я родился там - квакнул маленький фаг. - А форт назвали в честь моего дяди.

- Заткнись со своим дядей. Не отвечайте ему, Крандал.

- Ладно, не буду. Афганцы узнали о перевозке денег, и, пока он не успел добраться до форта, устроили сплошную засаду на нескольких милях его пути и отрезали эскорт. Дункана ранили и эскорт бросил его. С ним было не больше двадцати сипаев общим числом, а афганцев - изрядно. Я командовал в Форте Пирсон, когда всё это произошло. Было так: я услышал стрельбу и уже выезжал, дабы понять на месте, когда прискакали люди Дункана. Я повернул их; мы поскакали вместе. Они говорили мне что-то об офицере, но я не разобрался в ситуации, пока не увидел парня под телегой на открытой местности: он прикрывался за колёсами, опирался на локоть и палил из револьвера. Я уже сказал вам, что конвой бросил повозку, а афганцы - они дьявольски подозрительная банда - приняли отступление за уловку - заманивание в ловушку, вы поняли, - а телегу за наживку. Поэтому они оставили бедного старину Дункана без внимания. Но через какие-то минуты они увидели, как нас мало, и началась гонка к Дункану по чистому полю - кто успеет первыми. Мы неслись, они неслись, и мы выиграли, и после небольшой рубки у телеги они отступили. Я не знал, что это один из нас, пока не встал над ним. В армии множество Дунканов, и, разумеется, одно имя ничего не сказало мне. А он совсем не изменился. Ему прострелили лёгкие, бедный парень, и он мучился от жажды. Я дал ему воды и сел около него, и - забавно - он сказал мне: "Привет, Ириска!", а я ответил: "Здорово, Жирная-Хрюшка! Надеюсь, ты в порядке," или что-то вроде того. Но через пару минут он умер - так и не подняв головы с моих коленей. ... Вот что, предлагаю вам, парни, идти отсюда, или вы сами помрёте от холода. Идите-ка по кроватям.

- Да, конечно. Только ещё минуточку. А ваши шрамы - раны? Как вас ранило?

- Это когда мы везли тело назад, в Форт. Они навалились снова, была некоторая рубка.

- Вы кого-нибудь убили?

- Да. Разумеется. Спокойной ночи.

- Спокойной ночи. Спасибо, Крандал. Огромное спасибо, Крандал. Спокойной ночи.

Невидимая толпа разошлась. Обитатели спальни ворочались в кроватях, и некоторое время лежали тихо.

- Спрошу, Крандал - голос Сталки был исполнен небывалого для него почтения.

- Да, о чём?

- Положим, парень находит другого парня, умирающего от дифтерии - почти задохся - он, первый парень, вставляет ему в горло трубку и высасывает всю дрянь: что можно сказать об этом?

- Хм - задумчиво сказал Крандал. - Я слышал лишь об одном таком случае, и это был врач. Он сделал это для женщины.

- Нет, тот был не женщина. А мальчик.

- Тогда совсем удивительное дело. Наверное, это самый отважный для мужчины поступок. Почему ты спросил?

- О, я слышал о парне, сделавшем такое. Вот и всё.

- Тогда он храбрец.

- А вы бы побоялись?

- Наверное, да. Всякий побоялся бы. Страшно даже думать о смерти от дифтерии.

- Понятно - ой! Нет! Слышь, ты! - Затем послышалось мычание: Сталки спрыгнул на пол, и вместе с МакТурком сели на голову подскочившего на кровати Жука, дабы предотвратить разбалтывание секрета.

Следующий день, последний день триместра, оставленный для нескольких маловажных контрольных, стал днём войны и гнева. Мистер Кинг обнаружил, что почти все его питомцы - мы помним, что его факультет располагался через дверь от владений Праута в длинной галерее строений - отперли двери между спальнями и ушли слушать рассказ Крандала. И он пошёл к Директору: голосистый, обиженный и призывающий; ибо он никогда не допустит и не дозволит никаким так называемым молодым людям в целом свете порывать моральные устои отроков. "Понятно" - сказал Директор. Он обратит на это внимание.

- Что-ж, я искренне извиняюсь - виновато сказал Крандал. - Не думаю, что рассказал им что-то недопустимое для их ушей. Не делайте им никаких неприятностей, я всему виной.

- Цыц - при этом Директор слегка подмигнул. - Мальчики не доставляют неприятностей; учителя - да. Однако, Праут и Кинг не одобрили столь массового хождения по спальням, а я должен поддерживать своих деканов. Скажу ещё, что наказывать лишь два факультета в самом конце триместра - безнадёжное дело. Должно быть справедливым для всех. Посмотрим. Им дали домашнюю работу на пасхальные каникулы, и никто из них, разумеется, и не притронется к ней. Итак, сегодня вечером мы дадим всей школе за исключением префектов и учеников, работающих в своих комнатах, обычную внеурочную работу, а учительской придётся выделить педагога для надзора за ней. Мы должны быть честны со всеми.

- Внеурочная в последний вечер триместра. Ого! - ответил Крандал, вспоминая собственное беспутное отрочество. - Не думаю, что им будет весело.

Школа, резвившаяся среди упакованных чемоданов, носящаяся по коридорам и ликовавшая в классах, приняла новость в изумлении и ярости. Но одна школа в целом свете не делает внеурочную работу в последний вечер триместра. Это чудовищно; это тирания; это попрание закона, веры и нравственности. Они пойдут в классы; они возьмут с собой эти - не имевшие прежде смысла - каникулярные задания; однако - здесь они заулыбались, и стали рядить о том, кто из педагогического поголовья Учительской будет выставлен против них. Жребий пал на Мейсона, доверчивого энтузиаста, любящего молодёжь. Никто другой не пожелал взять на себя такие занятия - ведь школа и без того не отличается устоявшимися традициями; что-ж, люди, привыкшие к упорядоченной рутине древних установлений, выказывают временами непослушание. Четыре длинные классные, где работали все ниже положения школьников с комнатами, встретили Мейсона громом аплодисментов. И прежде, чем педагог успел два раза кашлянуть, его облагодетельствовали стихотворным изложением брачных законов Великобритании - в записи первосвященника Израиля с комментариями народного предводителя^[131]. Младшие напомнили ему о том, что идёт последний день триместра, и поэтому он не должен слишком серьёзничать; а стоило ему лишь возразить, как младшие Четвёртой и старшие Третьей стали согласованно тошниться - громко и реалистично. Мистер Мейсон попытался совершить априори невозможное дело - поспорить с ними - но некоторый храбрый духом с задней парты назначил ему пятьдесят штрафных строк за то, что тот "не выучил слов и несёт невнятицу". Мейсон гордился безупречностью своего английского, и удар сразил его наповал, а пока он тщетно искал виновного, старшие и младшие Третьей, занимавшиеся через три комнаты, погасили газ и швырялись чернильницами. Внеурочная работа шла в приятстве и с бодростью. Школьники в комнатах и префекты слышали далеко нёсшееся эхо; в учительской сидели за десертом и улыбались.

Сталки, с часами в руках, ждал половины девятого.

- Если это продлиться чуть дольше, придёт Директор - сказал он. - Сначала мы объявим в комнатах; потом в классах. Живей!

Он не разрешил Жуку тянуть время с драматическими комментариями, а МакТурку - говорить врастяжку. Они носились из комнаты в комнату, рассказывали и немедленно убегали, поняв, что их поняли слушатели, не ожидая откликов; а шум беззаконной внеурочной деятельности всё поднимался и распространялся. У дверей комнаты Флинта они встретили нёсшегося по коридору Мейсона.

- Идёт за Директором. Быстро! Вперёд!

Они ворвались в Номер Двенадцать, задыхающиеся и растрёпанные.

- Директор! Директор! Директор! - Этот крик на минуту утихомирил буйство, и Сталки, вскочив на стол, закричал:

- Директор ходил высасывать дифтерийный гной из горла Стетсона-старшего, когда мы думали, что он в столице. Тихо, дурни! Он сделал так и спас от смерти Стетсона-старшего. Крандал сказал, что лучшей храбрости на всём свете не бывает, и - тут его голос сорвался - Директор не знает, что мы это знаем!

МакТурк и Жук прыгали со стола на стол, разнося новости по младшим классам. Наступила тишина; а потом вошёл Директор, сопровождаемый Мейсоном. По незыблемому порядку вещей ни один мальчик не говорил и не шевелился перед лицом Директора. И тот ожидал ужаса и оцепенения. А получил аплодисменты - общее и неумолчное здравствование. Он был умён; он вышел; и несколько испугавшиеся классы притихли.

- Всё в порядке - сказал Сталки. - Он мало что сможет сделать. Не так ли это, как в тот день, когда мы подняли парты к потолку - мы сделали это однажды, когда старина Карлтон вёл подготовку. Так держать! Слушайте, как они приветствуют его в классах! - Он с воплем выскочил наружу, и обнаружил в коридоре безумствующих Флинта с другими префектами.

Когда Глава Общества с ограниченной ответственностью, выплачивающего четыре процента, попадает под овацию паствы на своём святом шествовании, причём не лишь от школьников, ждущих репрессий в классах, но и от своих доверенных префектов, ему остаётся только просить объяснений, либо идти дальше со всем возможным достоинством, пока его старший декан свирепствует, словно разъярённый кот и указывает бледному и трепещущему преподавателю математики на то, что определённые методы - не его, слава богу! - непременно приводят к определённому результату. Выпускники - из соображений деликатности - не пришли на последовавшую перекличку; так что Директор говорил ледяным тоном лишь со школьниками, собранными в гимнасии.

- Не часто случается так, что я не понимаю вас; но, скажу откровенно: этим вечером дело обстоит именно так. Думаю, что некоторые из вас после идиотского представления на подготовке, посчитали меня тем, кого нужно приветствовать. И я наглядно покажу вам, что это не так.

- Виват! -Виват! - Виват! - тройной возглас немедленно опроверг сказанное; Директор смотрел на них по-волчьи в газовом свете.

- Хватит. Вы ничего не добьётесь. Малыши (начальная школа не любит такую форму обращения) делают мне по три сотни строк на каждого за каникулы. С ними всё. Старшие классы делают мне по одной тысяче строк на каждого за каникулы, и предъявят вечером, в день возвращения в школу^[132].

И затем:

- Бог мой, какая прорва! - прошептал Сталки.

- За то, как вы обошлись с мистером Мейсоном, я намерен выпороть все старшие классы завтра, при вручении денег на дорогу. В их число включены трое учеников из одной комнаты - они прыгали по столам, когда я вошёл. Перекличка закончена; префекты остаются^[133].

Школьники ушли в молчании, но собрались группами у двери гимнастического зала, ожидая дальнейшего.

- А теперь, Флинт, - сказал Директор - будь так любезен вкратце объяснить мне своё поведение?

- Да, сэр - с безнадёжностью в голосе начал Флинт - а чего вы ожидали после того, как спасли парня, умиравшего от дифтерии, рискуя собственной жизнью, и в школе узнали об этом?

- Так, понял. То есть весь этот шум не был вызван, так сказать - да, наглостью. Я могу закрыть глаза на распущенность, но не могу поступиться справедливостью. Впрочем, это никак не оправдывает дерзкого обхождения с мистером Мейсоном. Я отменяю все назначенные штрафные строки, запомните, но порка остаётся в силе.

Когда эту новость огласили, школа, обуянная изумлением и восхищением, чествовала Директора на всём пути к его покоям. Они просто благоговели пред ним. В тех редких случаях, когда он порол кого-то лично, он делал это с научной точностью, а порка ста мальчиков обещала стать событием эпического масштаба.

- Всё в порядке, Директор-Сахиб. Мы знаем - сказал Крандал, когда Директор, ворча, стягивал мантию в курительной. - Я только что понял слова, сказанные одним из наших подменных. Он просил меня дать мнение о вашем поступке прошлой ночью в спальне. Тогда я не знал, что речь идёт о вас. Продувной юнец. Конопатый, глазастый парень - по имени, кажется, Коркран.

- Да уж, он мне известен, спасибо - сказал Директор, и, задумчиво: - Да-а, я должен был бы добавить их, даже если бы и не видел там.

- Если бы школа не успела и без того несколько взбудоражиться, мы пронесли бы вас в кресле по коридорам - сказал Сапёр. - Но, Бейтс, как вы могли? Вы ведь могли сами подхватить это, и что бы стало с нами затем?

- Я всегда полагал, что вы стоите двадцати таких, как мы, что бы ни происходило. Теперь я в этом уверен - сказал Командир Эскадрона, озираясь в поиске того, кто посмеет возразить.

- Но он, тем не менее, пренебрёг своей школой. Обещайте нам не делать такого впредь, Бейтс-Сахиб. Мы - да, мы не уедем отсюда со спокойной душой, если вы готовы так рисковать - сказал Артиллерист.

- Бейтс-Сахиб, вы взаправду решили выпороть всех старшеклассников, в самом деле? - спросил Крандал.

- Я, как успел сказать, могу закрыть глаза на распущенность, но не могу поступиться справедливостью. Мейсону достаточно тяжело даже при моей поддержке. Затем, люди из гольф-клуба слышали, как они пели "Аарон и Моисей"^[134]. Я непременно получу жалобы на это от родителей приходящих учеников. Должно соблюдать благопристойность.

- Мы придём на помощь - сказали все гости.

Старшеклассников пороли, одного за другим; они подходили с перекинутыми через руку пальто, повозки ждали на дороге, в готовности везти школьников до станции, дорожные деньги лежали на столе. Директор начал со Сталки, МакТурка и Жука. Они получили по заслугам.

- И вот ваши дорожные деньги. До свидания и хороших каникул.

- До свидания. Спасибо, сэр. До свидания.

Они обменялись рукопожатиями.

- В это утро желание шло об руку с посильными возможностями. Мы сняли сливки - сказал Сталки. - Теперь подождём пока выйдут другие парни и станем от души чествовать его.

- Не жди нас, пожалуйста - сказал Крандал от имени выпускников. - Мы начинаем прямо сейчас.

Чествование звучало просто превосходно уже поначалу - пока ограничивалось одним коридором - но, когда оно перекинулось на гимнастический зал, где стали голосить мальчики, ждавшие своей очереди, Директор, в отчаянии, сдался, и оставшиеся окружили его для рукопожатий.

Затем они со всем упорством и пылом продолжили восхваления, а все ожидавшие их повозки теснились у школы, как немые зрители.

- Разве я не обещал разобраться с ним? - спросил Сталки со своего места в телеге, когда они сворачивали на узкую улицу Нортхема - а теперь все вместе - развлеките своего дядюшку Сталки.

В армии так принято,
И принято так на флоте
И принято в частных школах -
И хрен вы нас в этом уймёте!

Флаг Отечества.^[135]

Зимою по утрам очень холодно. Поэтому, Сталки и Жук - МакТурк принадлежал к тому невыносимому типу людей, кто вдумчиво занимаются утренним туалетом в любых обстоятельствах - дремали до последнего, а потом опрометью мчались на утреннюю, при газовом свете, перекличку в гимнастическом зале. Отсюда понятно, что они часто опаздывали; и каждая такая непунктуальность стоила им чёрной метки; а за три чёрных метки в неделю нарушителей отправляли на строевую подготовку для опаздывающих; и из этого всего следует, что они проводили часы времени под надзором Сержанта. А Фокси муштровал опаздывающих со всем пылом своего старого опыта на учебных плацах.

- Не думайте, что мне это приятно (такое вступление всегда повторялось слово в слово). - Я бы охотнее покуривал трубочку в собственной квартире - но, вижу, сегодня у нас в гостях Старая Гвардия. Вот если бы я работал с вами постоянно, мастер Коркран - сказал он, выравнивая строй.

- Ты имеешь меня уже шесть недель, ненасытный человек. Справа по порядку номеров рассчитайсь!

- Не поспешайте, пожалуйста. Здесь я отдаю команды. Полуоборот налево! Медленно, шагом - марш!

В зале собрались двадцать пять лентяев, все - опаздывающие.

- Каждый берёт гантели и без толчеи становится в строй. Справа по порядку номеров, не орать, рассчитайсь! Чётные шаг вперёд. Нечётные на месте. Теперь наклоны вперёд, смотрим на меня.

Гантели поднимались и опускались, синхронно клацали об пол и взлетали вверх. Парни знали толк в этом утомительном деле.

- Ух. Я уже наизусть знаю эти упражнения.

- Не к чести вашей стало бы, если бы не выучили, Мастер Коркран. Но скажу - всё это не так просто, как кажется со стороны.

- Спорю на шиллинг, я проведу строевую не хуже тебя, Фокси!

-Посмотрим. Теперь представьте, что вы никакие не нарушители правил, а полурота на параде, а я - командир вашего подразделения. Команды смеяться не было. Если вам повезёт, большинство из присутствующих будут полжизни проводить за строевой подготовкой. Вы уж поверьте мне. А дальше сами поймёте; вы уже достаточно долго этим занимаетесь.

Они перестроились в колонну по четыре, исполнили круговое движение с опорой на фланг и противоход. Фокси был прав - они занимались этим уже давно.

Дверь залы открылась; объявился некоторый старый джентльмен в сопровождении Мак-Турка.

Сержант руководил круговым движением и не увидел их.

- Неплохо - бормотал он. - Совсем неплохо. Фланговый при таком движении лишь отсчитывает время, Мастер Свайн. А теперь, Мастер Коркран: вы ведь сказали, что знаете строевую подготовку? Сделайте одолжение: принимайте команду и, повторяя мои слова в обратном порядке, слово за словом, верните строй в изначальное положение.

- Что это? Что это? - гость громко требовал разъяснений.

- Это - это небольшие учения, сэр - запнулся Фокси. Он предпочёл не оглашать первопричину.

- Превосходно - превосходно. Я здесь задержусь - он одобрительно хлопнул в ладоши. - Не обращайте на меня внимания. Вы, кажется, собираетесь передать кому-то командование, так? - Он сел, пуская облачка пара от дыхания в стылом воздухе.

- Я всё испорчу. Точно, испорчу - тягостно шептал Сталки; и ничуть не успокоился, когда из задней шеренги пробормотали о том, что старый джентльмен - генерал Колинсон, член Совета Директоров школы.

- Что - кто? - спросил Фокси?

- Колинсон, кавалер Ордена Бани - командовал "Помпадурами" - прежний полк моего отца - прошипел Свайн-старший.

- Не торопись - сказал гость. - Я знаю, каково это. Твоё первое учение - так?

- Да, сэр. - Он тяжело вздохнул. - Внимание! Становись! - Эхо собственного голоса успокоило его.

Они совершили круговое движение в обратном направлении, поворот кругом, перестроение в четыре шеренги, перестроение в одну шеренгу без осечки. Назначенное время наказания давно истекло, но никто и не подумал об этом. Все старались помочь Сталки - а тот смертельно боялся, как бы не дать петуха.

- Он оправдал ваше доверие, Сержант - откомментировал гость. - Хорошие учения - и хороший материал для подготовки. В наши дни удивительное дело, но: я иногда обедаю с вашим директором, и он никогда не говорил мне о кадетском корпусе в нашей школе.

- У нас нет такого, сэр. Это всего лишь непродолжительные строевые занятия - ответил Сержант.

- Но разве у них мало желания? - впервые заговорил МакТурк; в его глубоко посаженных глазах сквозила издёвка.

- А почему ты сам не с ними, Вилли?

- О, я недостаточно пунктуален - сказал МакТурк. - Сержант отбирает лучших из нас.

- Вольно! Разойдись! - скомандовал Фокси, опасаясь взрыва смеха в строю. - Я - я обязан сказать вам, сэр, что -

- Но вы должны учредить кадетский корпус. - Генерал гнул свою линию. - И вы учредите кадетский корпус, разумеется, если мой голос имеет хоть какой-то вес в Совете. Я уж и не помню, когда в последний раз был так доволен. Такие боевые парни, как вы, должны стать примером для всей школы.

- Они такие и есть - сказал МакТурк.

- Чёрт возьми! Неужели так поздно? Мой извозчик ждёт меня уже полчаса. Увы, должен уйти. Лучше всего присматривать лично. Где в этом здании выход? Покажешь мне, Вилли? Кто этот парень, командовавший учением?

- Кажется, его зовут Коркран.

- Ты должен вести с ним дружбу. Ты должен равняться на таких ребят. По всему видно, он необычный парень. Прекрасное зрелище. Двадцать пять мальчишек: они, полагаю, могли бы сейчас играть в крикет - (стояла лютая зима, но взрослые - в особенности прожившие долго в загранице - делают такие ошибки, и МакТурк не поправил гостя) - а занимаются строевой из чистой любви к этому делу. Постыдно держать втуне таких людей, но, думаю, что сумею отстоять моё намерение.

- И кто же он, твой приятель с седыми бакенбардами? - требовательно спросил Сталки, когда МакТурк вернулся в комнату.

- Генерал Колинсон. Иногда приезжает поохотиться с моим батюшкой. Достойный старый грубиян. Он сказал, что я должен вести с тобою дружбу, Сталки.

- Он дал тебе денег?

МакТурк предъявил целый блестящий соверен.

- Ого - Сталки, как казначей, забрал монету. - У нас будет роскошное пиршество. Но ты вёл себя, как редкий наглец, Турок, со своими подколками о нашем рвении и пунктуальности.

- Старик так и не узнал о том, что это за опоздания? - спросил Жук.

- Нет. Он приехал пообедать с Директором. А затем я обнаружил его бродящим в одиночку по школе, и решил показать ему эту забавную муштру. И не стал омрачать душевной радости старика, когда увидел всё его удовольствие. Он ведь и придержал бы монету, когда бы я разболтался.

- Видели радость старика Фокси? Видели, как он смутился и покраснел до корней волос? - спросил Жук. - Это для него небывалое отличие. И разве мы не поддержали его? Пошли к Кейту, возьмём какао и сосисок.

Дорогой они встретили Фокси: Сержант спешил поделиться своими приключениями с Кейтом: тот - в прошлом старший сержант кавалерийского эскадрона, а теперь побитый войнами ветеран - служил местным почтмейстером и держал кондитерскую лавку.

- Ты наш должник - многозначительно сказал Сталки.

- От души благодарен, Мастер Коркран. Иногда я очень круто обхожусь с вами - если дело касается правил, но скажу так: вне наших дел - границ, курения и подобного - нигде не найти лучшего, более надёжного молодого джентльмена, помощника во всех моих затруднениях. Вы превосходно руководили строем, и это я говорю не из пустой вежливости. И если вы отныне станете заниматься регулярно -

- Для этого он должен регулярно опаздывать, три раза в неделю - отметил Жук. - Ты не станешь требовать такого от парня - даже ради собственного удовольствия, Фокси.

- Это правда. И всё же, если вам удастся как-то устроить это дело - и вам, Мастер Битл - вы получите большое преимущество ко времени формирования кадетского корпуса. Ожидаю, что генерал даст такую рекомендацию.

Они изрядно опустошили лавку Кейта, делая всё, что им благорассудилось, так как старик-хозяин, отлично их знавший, увлечённо беседовал с Фокси.

- Я посчитал, что мы набрали на семь шиллингов и шесть пенсов - заявил Сталки, после подведения итога - но вам бы лучше посчитать самому.

- Нет - нет. Я полностью доверяю вашему слову, Мастер Коркран. - Так он в Помпадурах, сержант? Мы однажды квартировали с ними - в Умбале, если верно помню.

- Я не знаю: ветчина с языком стоят восемнадцать пенсов за банку, или шиллинг и четыре пенса?

- Положим, что шиллинг и четыре пенса, мастер Коркран... Разумеется, сержант, если я смогу принести пользу, то всегда рад, но уж очень я стар. Мне будет приятно снова увидеть строевую подготовку.

- Ну пошли уже, Сталки, - воскликнул МакТурк. - Он тебя не слушает. Оставь ему деньги.

- Ты, тупой, мне нужен размен. Кейт! Рядовой Кейт! Капрал Кейт! Старший эскадронный сержант Кейт, вы разменяете мне соверен?!

- Да - да, конечно. Семь шиллингов шесть пенсов. - Он смотрел мимо них; передал серебро и растворился во мраке задней комнаты.

- Теперь эти двое будут толковать о Мятеже до чая - сказал Жук.

- Старый Кейт был при Собраоне^[136] - сказал Сталки. - Послушай его рассказ как-нибудь! Фокси перед ним младенец.

*****

Директор, с непроницаемым, как и всегда, лицом, склонился над кучей писем.

- И ваше мнение? - спросил он, наконец, преподобного Джона Джиллета.

- Хорошая идея. Никаких сомнений - ценная идея.

- В этом мы полностью согласны. И?

- У меня только лишь сомнения - вот и всё. Чем больше я узнаю мальчиков, тем менее склонен предугадывать их настроения; но очень удивлюсь, если они примут план. Поскольку - поскольку это не в характере школы. Мы готовим к армии^[137].

- Моё дело - касаемо этого случая - просто исполнить желание Совета. Они требуют добровольческого кадетского корпуса. И добровольческий кадетский корпус будет укомплектован. Я, впрочем, подсказал им, что нам нет нужды тратиться на форменную одежду в период подготовки. Генерал Колинсон высылает нам пятьдесят единиц боевого оружия - карабины Снайдерса^[138], вроде бы так он сказал - все тщательно холощёные.

- Да уж, это просто необходимо школе, где в обороте - таком широком, как у нас - реально стреляющие салонные пистолеты. - Преподобный Джон ухмыльнулся.

- Итак, у нас не будет расходов - разве что нагрузка Сержанта.

- Но, если он не справиться, обвинят вас.

- Безусловно. Я вывешу объявление в коридоре, и -

- Я посмотрю на эффект.

*****
- Быстро отошли от новой ружейной стойки!

Фокси боролся с бурлящей толпой в гимнастическом зале.

- Мастер Свейн, постоянное передёргивание затвора нехорошо даже для списанного снайдера. - Да, форма прибудет позднее, когда поднаберёмся опыта; теперь же ограничимся строевыми занятиями. - Я здесь с целью составить список тех, кто желает вступить. - Положите на место снайдер, мастер Хоган!

- Что собираешься делать, Жук? - спросил чей-то голос.

- Я уже получил всю необходимую мне муштровку, благодарю.

- Да ну? После всего, чему научился? Иди к нам. Не будь скэбом! Ты станешь капралом через неделю! - кричал Сталки.

- Я ведь не иду в армию - Жук тронул свои очки.

- Минутку, Фокси - попросил Хоган. - Где ты собираешься тренировать нас?

- Здесь - в зале - пока вы не дойдёте до той кондиции, когда вас можно будет вывести на дорогу - Сержант явно нервничал.

- Чтобы на нас пялились все олухи Нортхема? Плохая идея, Фокси.

- Ладно, давайте сейчас не будем об этом. Вы сначала пройдите начальную подготовку, а после поговорим.

- Халло - Ансель с факультета Макри протолкнулся сквозь толпу. - Так что тут насчёт этого самого кадетского корпуса?

- Он сэкономит вам кучу времени в Сандхерсте - весомо ответил Сержант. - Вас быстро перестанут привлекать к строевой подготовке, если вы уже до поступления получите хорошую выучку.

- Хм. Ничего не имею против строевой, но не хочу выставлять себя дураком на публике с игрушечным снайдером. Пероун, а ты как думаешь? - присоединился Хоган.

- Вот уж не знаю, как найду время - ответил Пероун - Я по горло завален дополнительными занятиями, такие дела.

- Что же, давайте назовём и это дополнительными занятиями - сказал Ансель. - Думаю, мы быстро выучимся - если приналяжем.

- Это ты верно сказал, но всё же что с этими маршами на публике? - спросил Хоган, не зная того, что всего через три года ему суждено погибнуть в Бирме, солнечным днём у Форта Минхла.

- Боишься, что униформа не скроет твоих обвисших телес? - спросил с глумливой усмешкой МакТурк.

- А ты заткнись, Турок. Ты не идёшь в армию.

- Нет; но собираюсь выставить заместителя. Вот вы - Морел и Уэйк! Вы, два фага у стойки - вы станете волонтёрами.

Двое младших густо покраснели - они не решались заговорить об этом первыми - и обернулись к Сержанту.

- Но мне не нужны младшие пареньки - по крайней мере, теперь - сержант сказал это с некоторым отвращением. - Мне нужны - кто-то вроде моей Старой Гвардии - опаздывающих - чтобы немного потренировать их.

- Не будь несправедливым, Сержант. Они почти такие же крупные, как те, кто сейчас служат в армии. - МакТурк читал газеты тех лет, полагался на почерпнутые оттуда сведения и использовал их так же метко, как владел рогаткой^[139]. При этом он никак не мог знать того, что Уэйк - ему ещё не исполнится тридцати - станет бумбаши, капитаном Египетской армии.

Хоган, Свейн, Сталки, Пероун и Ансель серьёзно толковали у гимнастического коня, Сталки, как и обыкновенно, задавал тон. Сержант обеспокоенно смотрел на них, понимая, что они - лидеры, и за ними пойдут многие.

- Фокси не понравились мои рекруты - обиженным голосом сказал МакТурк Жуку. - Предложи ему своих.

Жук, ничуть не смутившись, доставил на место двух фагов - словно голубков, связанных за лапки - и каждый был не выше карабина.

- Вот они, Фокси. Пушечное мясо. Будете биться без страха и упрёка, вы, мелюзга - и поспешите с этим!

- И он по-прежнему недоволен - отметил МакТурк.

В армии так принято,
И принято так на флоте...

Жук подхватил. Они нашли это стихотворение в старом номере Панча, и оно пришлось к месту.

И оба рвутся под пули,
И хрен вы их в этом уймёте!

- Тихо, молодые джентльмены. Если не можете помогать - не мешайте. - Фокси не сводил глаз с совета у коня. К нему присоединились Картер, Уайт и Тиррел, ученики с влиянием. Остальные нерешительно ощупывали винтовки.

- Минутку - крикнул Сталки. - Нельзя ли удалить этих болтунов прежде, чем мы приступим к делу?

- Безусловно - ответил Фокси. - Желающие вступить остаются здесь. Те, кто не собираются - уходят и тихо затворяют за собой дверь.

На нерешительных грозно надвинулось человек пять пылких, и первые едва успели ретироваться в коридор.

- Итак, почему ты не вступил? - спросил Жук, оправляя одежду.

- А ты почему?

- Что в этом хорошего? Мы не идём в армию. Ну и я уже выучил строевые приёмы - кроме оружейных, естественно. Интересно, что они там делают?

- Заключают договор с Фокси. Ты же слышал, как сказал Сталки: "Вот что мы пожелаем - и, если ему это не понравится, ему придётся потерпеть"? Они собираются использовать Фокси для интенсивного курса. Понял, идиот? Они идут в Сандхерст или Вулидж меньше, чем через год. Они выучат здесь строевую, и там мгновенно избавятся от неё. Неужели ты думал, что парни с таким грузом дополнительных занятий станут волонтёрить для развлечения?

- Ладно, я не подумал. Я собрался написать стихотворение об этом - высмеять их, ты понял - "Баллада о стрелках по фуражкам"^[140] - как тебе?

- Не думаю, что ты преуспеешь: ведь Кинг опростается на корпус, как фура с кирпичом. С ним ведь не советовались. Вон он - околачивается около доски для объявлений. Пошли, окучим его. - Они бесстрашно двинулись к декану - с самым невинным видом.

- Как же вы это? - спросил Кинг с видом напускного изумления. - А мы-то все думали, что вы пойдёте готовиться к битвам за Отечество.

- Полагаю, что рота уже укомплектована, сэр - ответил МакТурк.

- Какая досада! - вздохнул Жук.

- У нас уже есть сорок храбрых защитников, так? Какое рыцарство! Какая самоотверженность! Я, впрочем, подозреваю двойное дно в этой пылкости - желание увильнуть от повседневных обязанностей. Они, несомненно, будут пользоваться особыми привилегиями, как Хор или Общество Природоведения - не следует называть их Ловцами Букашек.

- Я думаю так же, сэр - дружелюбно согласился МакТурк. - Пока ещё Директор никак не сказал об этом, но сообщит, разумеется.

- О, я уверен в этом.

- Весьма возможно, дорогой Битл, - Кинг обернулся к последнему - что деканы - необходимый, хотя и отчасти обделённый вниманием фактор нашей смиренной экзистенции - сумеют сказать об этом и своё слово. Жизнь, по крайней мере для юношей, не исчерпывается орудиями и средствами войны. Между прочими нашими задачами стоит и образование.

- Весь он - вязкое говно - проворковал МакТурк, когда они удалились на достаточное расстояние. - Он предсказуем для всякого человека. Ты видел, как он накинулся на ту наживку - о Директоре и особых привилегиях?

- Вот же какой, а мог бы поддержать новое дело хотя бы из чистого приличия. Я могу сделать из этого самую очаровательную и глумливую балладу; и отныне я самый безоглядный энтузиаст. Но это ведь не мешает нам, приватно, подурить Сталки голову, как ты?

- Нет, разумеется; но вне нашей комнаты мы должны быть сторонниками корпуса, как и прочие. Ты сумеешь написать ядовитую эпиграмму, в стиле Катулла, о негодующем Кинге?

Жук как раз сидел за этой почётной задачей, когда со своей первой муштровки вернулся разгорячённый Сталки.

- Здравствуй милый солдафон - начал МакТурк. - Где простреленные фуражки? Со щитом или на щите?

- С щитом - ответил Сталки и с этим словом напрыгнул на вопросившего. - Слушай, Турок, не смей хулить корпус. Мы прекрасно организовали его. Фокси побожился в том, что не станет выводить нас наружу, пока мы сами не захотим этого.

- Отвратительная выходка недозрелых отроков нетерпимых к старшим. Фу!

- Ты продёрнул Кинга, Жук? - спросил Сталки после перерыва на короткую драчку.

- Не вполне; но выдержал его неподражаемый стиль.

- Хорошо; слушайте своего дядюшку Сталки - ведь он Великий Человек. В дальнейшем, помимо прочего, Фокси готов тренировать корпус поочерёдно с нами самими - privatim et seriatim - так, чтобы все мы умели управляться с полуротой в любых обстоятельствах. Ergo и proper hoc нас освободят от строевых занятий вскоре после поступления в Вулидж; и поэтому, мои возлюбленные чада, мы сможем совмещать учение с полноценными развлечениями.

- Я понял, что ты собрался сделать из этого что-то вроде дополнительных занятий, ты, расчётливая бестия - сказал МакТурк. - Желаешь ли ты принять смерть за свою беззаботную страну?

- Нет, если смогу с честью избежать этого. Итак, ты не должен хулить корпус.

- Мы давно уже так решили - скорбно ответил Жук. - Хулить корпус будет Кинг.

- Тогда иди, и хули Кинга, мой ветреный поэт. Сочини прилипчивый лимерик, и дай его для исполнения фагам.

- А ты удерживай волонтёрство на должной высоте, и не давай ему поводов.

- Ему будет не к чему прицепиться - Сталки ответил словами какого-то неясного смысла.

Они не понимали, что он имел в виду, пока, через несколько дней, не решили увидеть корпус на занятии. Они пришли к запертой двери зала, а у двери на страже стоял фаг.

- Какая отъявленная наглость - МакТурк остановился у двери.

- Запрещено смотреть в замочную скважину - сказал часовой.

- Мне это нравится. Зачем я, Уэйк, мелкая тварь, сделал тебя волонтёром?

- Не пытайся. У меня приказ: никто не должен смотреть.

- А если мы попробуем? - спросил МакТурк. - А если мы отменно поколотим тебя?

- Согласно приказу, я должен назвать корпусу имя любого, кто помешает мне на этом посту, и они разберутся с ним после занятия согласно законам военного времени.

- Ну и скотина же Сталки! - сказал Жук. Он нисколько не усомнился в изобретателе этой системы.

- Мнишь себя грёбаным центурионом, верно? - спросил Жук, вслушиваясь в несущийся изнутри лязг и грохот винтовок, приставляемых к ноге.

- Согласно приказу, мне разрешено говорить только о полученных мною приказах - иначе они выпорют меня.

МакТурк посмотрел на Жука. Двое покачали головами и ушли прочь.

- Подтверждаю: Сталки действительно великий человек - произнёс Жук после долгой паузы. - Одно утешение: у нас завелось что-то в роде тайного общества, и это совершенно взбесит Кинга.

Волновались многие, не только Кинг, но участники корпуса молчали, словно набрав во рты воды. Фокси, не ограниченный их обетом, излагал свои скорби Кейту.

- За всю жизнь не впутывался в такую нелепицу. Они словно масоны в ложе, выставили внешнюю и внутреннюю охраны, полностью затворились, а когда начинают работать - злы, как горчица.

- Но для чего всё это? - спросил старший сержант эскадрона в отставке.

- Чтобы научиться строевой. Ты никогда такого не видывал. Они начинают после того, как я велю им разойтись - делают собственные упражнения; но что до открытой местности - не желают выходить, по крайней мере пока. Всё это одна несуразица. Если вы кадетский корпус, говорю я им, будьте кадетским корпусом, а не скрывайтесь за запертыми дверями.

- А что говорит об этом начальство?

- Я и здесь потерпел поражение - с раздражением сказал Сержант. - Я ходил к Директору, но он не стал помогать мне. Временами я думаю, что он выставил меня на посмешище. Я никогда не служил сержантом у Волонтёров, Господь избавил, - но всегда относился к ним с состраданием. Рад, что могу сказать так о себе.

- Хотел бы я глянуть на них - сказал Кейт. - Я не понял из твоего рассказа, Сержант, чем они занимаются после "Разойдись!".

- Не спрашивай у меня, Старший! Спроси у того, конопатого, молодого Коркрана. Он их генералиссимус.

Никто не может отказать воину Собраона или отвергнуть единственного кондитера в пределах границ школы. Так что Кейт пришёл по приглашению: дрожащий старец, опирающийся на палку; он сел в углу и смотрел.

width=

Кейт пришёл по приглашению

- Они смотрятся хорошо. Они смотрятся просто замечательно - шептал он в перерывах между эволюциями.

- Да, но это не сравнится с тем, что будет после. Погоди пока я их не распущу.

После команды "Разойдись!" кадеты остались в строю. Пероун встал перед строем, и, освежая память беглыми сверками с книжкой в красном переплёте с металлическими застёжками, муштровал товарищей в течение десяти минут (это был тот самый Пероун, кого застрелят в Экваториальной Африке собственные люди).

За ним последовал Ансель; за Анселем - Хоган. Строй неукоснительно повиновался всем троим.

Затем Сталки отставил свой снайдер, и, глубоко вздохнув, осчастливил роту потоком огненного сквернословия.

- Полегче, мастер Коркран. Такого нет в правилах никакой подготовки - закричал Фокси.

- Всё в порядке, Сержант. Никогда ведь не знаешь заранее о том, что, возможно, придётся говорить своим людям. - Да боже ты мой, пытайтесь стоять прямо, не облокачиваясь друг на друга, вы, тупые брюхоногие подкидыши. Мне не в радость вас обстругивать. Вы должны были пообтесаться прежде, чем пришли сюда, вы - вы ополченцы-крысятники!

- Старая школа - старый стиль. Мы слушали это - сказал Кейт, утирая слезящиеся глаза. - Но где он подхватил такие речи?

- От отца - или дядюшки. Не спрашивай! Половина из них, должно быть, родились в казармах, откуда была слышна перестрелка. - (Фокси недалеко ушёл от истины в этом предположении). - За дни этой волонтёрской несуразицы я услышал столько дерзких слов, сколько не слышал и за год регулярной службы.

- Вот этот, на правом фланге: выглядит так, словно у него в брюхе целая ломбардная лавка. Да, я о тебе, рядовой Ансель - и Сталки три минуты песочил жертву в целом и в деталях.

- Ага! - он вернулся к нормальному тону. - Я пустил первую кровь! Ты покраснел, Ансель! Ты дёрнулся!

- Ну, не краснеть не в моих силах - ответил Ансель. - Но не думал, что дёрнусь.

- Хорошо, теперь твой черёд. - Сталки вернулся на место в строю.

- Боже, боже мой! Это лучше всякого театра! - хихикал увлечённый зрелищем Кейт.

Судьба благословила Анселя, наряду с прочим, родственниками на регулярной службе; и он, с ленцой, врастяжку, - в более вдумчивой манере, нежели Сталки - обозрел самые потаённые особенности его личности.

- Пустил кровь - торжествующе вскричал он. - Ты всё же не выдержал.

Сталки покраснел, как рак; его снайдер видимо трясся.

- Не думал, что поддамся - сказал он, пытаясь прийти в себя - но под конец совсем озверел. Забава, верно?

- Тренировка самообладания - хорошее дело - сказал флегматичный Хоган, когда команда ставила ружья в стойку.

- Ты видел такое? - безнадёжно спросил Кейта Фокси.

- Не имею большого опыта с волонтёрами, но такого отъявленного зрелища никогда не видывал. Хотя и понимаю, чего они хотят этим добиться. Боже! Как часто меня бранили и распекали в прежние дни! Они выучены хорошо - изумительно они выучены.

- Если я сумел бы вывести их наружу! Большего я не могу для них сделать, Старший. Может быть, что, когда придёт форма, они переменят своё мнение.

Несомненно, наступило время, когда корпусу пора было несколько уступить перед любопытством всей школы. С часовыми жестоко обошлись трижды, и корпус трижды разбирался с обидчиками по законам военного времени. Школа ярилась. Что толку, спрашивали они, в кадетском корпусе, сокрытом от глаз? Мистер Кинг поздравлял учеников с обретением невидимых защитников, и эти уколы было нечем парировать. Фокси ходил во мрачном беспокойстве. Некоторые в самом корпусе выражали сомнения в мудрости принятого курса; вопрос формы должен был решиться в ближайшей перспективе. И когда он решится, им придётся надеть её.

Но, как часто случается в жизни, разрешение всех вопросов пришло извне.

Директор положенным образом оповестил Совет о том, что их рекомендации приняты к исполнению, и, соответственно, насколько он понимает, мальчики проходят подготовку.

Он ничего не сказал об условиях их подготовки. Генерал Колинсон, естественно, остался доволен, и поделился с друзьями. Один из его друзей, в свою очередь, наслаждался радостью знакомства с членом Парламента - человеком энтузиастическим, интеллигентным и, помимо прочего, патриотом, старавшимся добиться наилучшего в кратчайшие сроки. Но мы - увы! - не в ответе за приятелей наших друзей. И если бы друг Колинсона представил приятеля-парламентария генералу, последний успел бы принять необходимые меры и спасти многое. Но друзья всего лишь поговорили, и - так бывает всегда при заочном знакомстве - Колинсон получил превратное представление. Более того, человек о котором шла речь, был членом Парламента и истинным Консерватором, а генерал разделял потаённое почтение всякого британского солдата ко всякому члену этого Суда Последней Надежды. Итак, тот человек собирается в западные графства, дабы некоторый невежественный избирательный округ узрел свет истины. А неплохо было бы, когда бы он - по рекомендации генерала - распространил бы свои речи на замечательный, новообразованный кадетский корпус - "всего лишь поговорил бы с мальчиками, совсем немного - да? Вы ведь согласитесь с тем, что такое дело вполне приемлемо, а он - наилучший для этого человек. Скажем так: выступление, доступное пониманию мальчишек".

- В моё время политики перед ними не разглагольствовали - ответил генерал с некоторым сомнением.

- О, времена меняются - распространение образования и всё такое. Сегодняшний мальчик - завтрашний взрослый. А впечатления молодости очень прочны. Да и время, сами знаете, теперь такое, что страна катится в тартарары.

- Вы совершенно правы. - Остров входил в пятый год правления мистера Гладстона^[141]; и то, что видел генерал, ему не нравилось. Естественно, что он написал Директору, сообщив, что узнал непререкаемую истину о том, что сегодняшний мальчик - завтрашний взрослый. Удивительно удачная формулировка, по его мнению.

Директор указал в ответном письме, что с удовольствием примет мистера Реймонда Мартина, члена Парламента, о котором весьма наслышан; он предложит ему ночлег и даст возможность обратиться к школе по любым вопросам, какие тот сочтёт интересными для учащихся. И Директор уверен в том, что мистер Мартин получит интереснейший опыт, если он, пока ещё, не встречался с аудиторией, составленной из британских юношей нашего - особого сорта.

- И не думаю, что сильно отошёл от истины в этом, последнем предложении - доверился он преподобному Джону. - Вам случалось слышать хоть что-то об этом Реймонде Мартине?

- Со мною в колледже учился человек с таким именем - ответил священник. - Он был безвиден и пуст, насколько я припоминаю, но отчаянно усерден.

- Он обратится к школе с речью о "Патриотизме" в следующую субботу.

- Во мнении наших ребят, именно беспокойство в субботний вечер - самое отвратительное между всего плохого. У "Патриотизма" нет шансов против "застолья". Как и у искусства. Помните наш "Вечер с Шекспиром"? - Директор сверкнул взором. - А тот весёлый джентльмен с проекционным аппаратом?

*****
- И что за леший этот Реймонд Мартин, член Парламента? - требовательно спросил Жук, когда они прочли объявление о лекции в коридоре. - Почему такие твари всегда являются к нам в субботу?

- О Ромео, Ромео! Почему ты Ромео? - ответил через плечо МакТурк, цитируя актёрку из шекспировского действа в прошлом триместре. - Ладно, надеюсь, что он не будет так плох, как она. Сталки, ты истинный патриот? Потому что если это не так, приезжий парень явился по твою душу.

- Надеюсь, это не займёт целого вечера. Предлагаю пойти и послушать его.

- Не пропущу за все сокровища мира - подтвердил МакТурк. - Многие ребята считают, что та Ромео-Ромео артистка была скучна. Я так не думаю. Мне она понравилась! Помните, как она стала икать в середине? Возможно, что и этот станет икать. Кто первый придёт в гимнастический зал, тот занимает места на троих.

Никто не взволновался; все выказали беглую и приязненную учтивость, когда подкативший мистер Мартин шёл под многими взглядами к дому Директора.

- Отчасти неотёсан - комментировал МакТурк. - Не удивлюсь, если он Радикал. Спорил с кучером об оплате. Я слышал.

- Это он выказал деятельный патриотизм - объяснил Жук.

После чая они поучаствовали в бою за места, отвоевали себе не просматриваемый уголок и принялись хаять происходящее. Горели все газовые светильники. На небольшом подиуме в дальнем конце поставили трибуну Директора для официальных обращений, откуда должен был говорить мистер Мартин, и полукруг стульев для деканов.

Затем по залу торжественно прошёл Фокси, и прислонил к трибуне нечто вроде полотнища, завёрнутого вокруг палки. Пока никто из преподавателей не появился, школа стала аплодировать и кричать: "Что это, Фокси? Зачем ты спёр у джентльмена зонтик? - Нас здесь не порют розгами. Нас лупят палками! Убери эту ерунду! - Справа по порядку номеров рассчитайсь!" - и прочее, до тех пор, пока приход Директора и деканов не пресёк все манифестации.

- Одна радость - Преподавательской не лучше нас нравится всё это. Гляди, Кинг извивается, как червяк на крючке.

- Где же Реймондиферус Мартин? Пунктуальность, мои возлюбленные чада, это лик войны -

- Умолкни. Вот он, наш ветреный дюк. Боже, какой зоб! - Мистер Мартин в вечернем костюме был непререкаемо зобаст - увесистый и представительный бело-розовый мужчина. Тем не менее, Жуку не стоило так сквернословить.

- Поглядим на его жопу, пока он беседует с Директором. Демонстрация жопы аудитории - мерзейшая манера! Он филистимлянин - фигура с карикатуры - иевусей - евеянин. МакТурк откинулся назад и презрительно зафыркал.

width=

Реймондиферус Мартин.

Директор представил оратора в нескольких нейтральных словах и сел под аплодисменты. И когда мистер Мартин принял аплодисменты на свой счёт, школьники, разумеется, затянули их по всякой возможности. Он смог начать лишь спустя несколько времени. Он ничего не знал о школе - ни о её традициях, ни о генезисе. Он не знал, что согласно актуальным спискам, восемьдесят процентов мальчиков родились заграницей - в лагерях, военных городках, за океанами; или того, что семьдесят пять процентов - сыновья офицеров той или иной службы - династий Уилоугби, Пулетов, Де Кастро, Майнсов, Рандалсов - готовящиеся принять профессию отцов. Директор мог бы рассказать ему об этом, но после часового обеда с парламентарием, решил не говорить ему ничего. Мистер Реймонд Мартин выказал себя всезнайкой.

Запуск его речи прошёл с долгим скрежетанием: "Здравствуйте, мальчики"; и пусть собравшиеся и не сомневались в факте, каждый молодой нерв неприятно завибрировал от этих слов. Он полагает, что они знают - так? - для чего он приехал к ним? Ему не часто выпадает случай говорить с мальчиками. Он полагает, что собравшиеся здесь мальчики очень схожи с теми юными индивидуумами - некоторые считают их очень забавными - какие окружали его самого в пору его юности.

- Этот человек - твёрдо сказал МакТурк - гардаринская свинья^[142].

Но они должны помнить, что не навсегда останутся детьми. Они вырастут в мужчин, поскольку сегодняшний мальчик - завтрашний взрослый, а от завтрашних взрослых зависит добрая слава их славных родных земель.

- Если это продолжится, мои возлюбленные чада, мне придётся с болью душевной загнобить этого хама - Сталки звучно фыркнул носом.

- Не делай этого - сказал МакТурк. - Не виноват он, что Монтекки родом.

Итак, они должны размышлять о круге занятий и ответственности в предстоящей жизни. Жизнь совсем не - он перечислил несколько игр, и, хотя его падение было уже и без того стремительным и необратимым, оратор не упустил ничего для этого - добавил в перечень "игру в шарики". Да, он в самом деле сказал так: "жизнь - это не игра в шарики".

Это был сдавленный хрип - а младшие почти взвизгнули - от цепенящего ужаса. Он язычник - пария - за пределами всякого понимания - он проклятый во всём роде человеческом. Сталки закрыл лицо руками; МакТурк, со взглядом ясным и весёлым, упивался каждым словом; Жук благоговейно склонил голову.

Несомненно и то, что некоторые из них готовятся через несколько лет стяжать честь службы своей Королеве и опоясаться мечом. Что же, и у него самого есть некоторый опыт исполнения таких обязанностей в звании майора волонтёрского полка, и он с удовольствием узнал о том, что мальчики основали в своей среде волонтёрский корпус. И это установление поспособствует установлению в них должного и бодрого духа, который - будучи однажды воспитан - станет великим благом для страны, кою они так любят, и к коей так горды принадлежать. Некоторые из них уже сейчас ожидают - он не сомневается - некоторые из них с волнением смотрят в будущее, когда они поведут своих солдат сквозь град пуль на врагов Англии; когда ворвутся на кровавые поля во всём блеске молодой мужественности.

Скажем так: в душе юноши много потаённых уголков - в десять раз больше, чем в душе девушки, потому что слепая природа уготовила ей лишь одно дело, а юноше - несколько. Большая и мощная длань оратора срывала покровы, и он топтал их хорошо направленными ударами красноречия. Пронзительный голос всеуслышно кричал о таких низких вещах, как надежда на почести и мечты о славе - мальчики никогда не говорили об этом даже с самыми близкими сотоварищами; сделал шутливое предположение о том, что до его речи, они никогда не рассматривали таких возможностей. Он, растопыривая персты по всем румбам, указывал им на блистательные цели. Он опоганивал самые потаённые уголочки их душ криками и жестикуляцией. Он велел им сообразовываться с делами предков в такой манере, что у ребят звенело в горящих от срама ушах. Должно быть, родичи некоторых - здесь душераздирающий голос стал резать, как хладная сталь - погибли, защищая отечество. ^{[Они подумали, многие из них подумали о старой сабле на стене коридора или над обеденным столом; они смотрели на неё и втайне трогали её с того срока, как только научились ходить]}. Они - он заклинал их - должны сделать превыше этих преславных дел, а школьники смотрели во все стороны в тягостном смущении.

Возраст не позволял им точно выразить мысли, даже самим себе. Они просто и яростно чувствовали, как злы на этого жирного человека, полагающего шарики спортивной игрой.

Труд разглагольствования пришёл к кульминации - он, кстати, использовал её и далее, на собраниях избирателей с ошеломительным успехом - а школьники, покрасневшие от смущения, сидели в злом неудовольствии. После многих, многих слов, он потянулся за палкой, обёрнутой в ткань, и прижал одну руку к груди. Это - вот несокрушимый символ их страны - достойный почтения и благоговения. Всякий мальчик, глядящий на этот стяг, проникнется желанием приумножить его бессмертную славу. Он тряс им перед залом - большим ситцевым Юнион Джеком, кричащим во всех трёх цветах, и ожидал, когда гром аплодисментов увенчает его труды.

Они сидели в молчании. Разумеется, они видели этот предмет прежде - на посту береговой охраны, или, однажды, в подзорную трубу: когда бриг сел на мель против Браунтоновского пляжа и спустил флаг на середину мачты; на крыше гольф-клуба; в окнах лавки Кейта - на бумажной обёртке коробок с некоторыми сортами полосатых леденцов. Но в школе никогда не поднимали его: такого не было в распорядке их жизней; Директор никогда не ссылался на него; отцы никогда не развёртывали его перед ними. Здесь нужно было помалкивать; здесь была святость, стоявшая наособицу. Зачем, с какой целью, он прибегнул к этому вселенскому хамству; зачем он устроил перед ними это жуткое представление? Спасительная мысль! Наверное, он пьян.

Директор спас положение быстро поднявшись и предложив отблагодарить оратора, и школа, получив должный толчок, устроила яростную овацию с чувством облегчения.

- И я уверен - заключил он, стоя в полном газовом свете - что все вы присоединитесь ко мне в сердечном выражении благодарности мистеру Реймонду Мартину за доставленное нам истинное удовольствие.

Истина неизвестна и доныне. Директор клянётся, что не делал ничего подобного; а если и так, то, должно быть, что-то попало ему в глаз; но присутствовавшие убеждены в том, что он подмигнул после слова "удовольствие"- однократно, неприкрыто и степенно. Мистер Мартин получил полновесную порцию аплодисментов. И, как выразился он сам: "Скажу безо всякого тщеславия: полагаю, мои немногие слова нашли путь к их сердцам. Я и не думал, что эти мальчики так отблагодарят меня".

Он ушёл после колокола на молитву; школьники выстроились вдоль стены. Развёрнутый флаг лежал на трибуне, Фокси смотрел на него с гордостью - красноречивый мистер Мартин затронул его за живое. Директор и деканы, отошедшие вглубь подиума, не могли видеть вопиющего нарушения: но префект вышел из строя, быстро свергнул знамя и так же быстро сунул его в шкаф с перчатками и рапирами.

И он словно бы задел какую-то струну: пошёл одобрительный ропот, раздался скорый залп аплодисментов.

Они обсудили выступление в спальнях. Ни единого оппонента не нашлось. Мистер Реймонд Мартин бесспорно рождён в клоаке и окормлен в государственной школе - а они там играют в шарики. Затем, он (даю лишь щепоть из обилия определений) - Хам-Топотун, Неистовый Паскудник, Брюхоногий Флагоносец (последнее - вклад Сталки), ну и всякое прочее, что не выложишь на бумагу.

Волонтёрский кадетский корпус собрался в следующий понедельник; все были мрачны, всех терзал стыд. И даже тогда благоразумное молчание могло бы спасти дело.

Фокси сказал:

- После прекрасной речи - такой, как вы слышали позапрошлым вечером, вы должны взяться за подготовку с новым усердием. Теперь я не понимаю, как вы сможете уклоняться от выхода из зала и маршировки на открытой местности.

- А мы не сможем уклониться, Фокси? - Сержант должен был бы насторожиться, услышав хорошо известный ему ласковый тон Сталки.

- Нет, никак после того, как он вручил нам флаг с таким благородством. Перед тем как уйти, он сказал мне, что никак не возражает против использования флага корпусом по нашему усмотрению. Это прекрасный флаг.

Сталки в мёртвой тишине поставил карабин в стойку и не вернулся в строй. Хоган и Ансель последовали его примеру.

Пероун засомневался.

- Послушайте, стоит ли нам... - начал он.

Сержант стоял к ним спиной, возясь с замком шкафа.

- Сейчас я выну его - сказал он - и тогда мы сможем...

- Пошли! - скомандовал Сталки. - Чего ради мы торчим здесь? Разойдись! Занятие окончено!

- Почему - что за... - куда вы?

Его голос утонул в лязге снайдеров: парни ставили их в ружейную стойку и не возвращались в строй.

- Я - я не знаю, но может быть, мне придётся доложить об этом Директору - заикался Фокси.

- Так докладывай; и пошёл ты... - проорал мертвенно побледневший Сталки и вылетел вон.

*****
- Чудные дела! - сказал Жук МакТурку. - Я был в комнате, работал над маленьким, забавным стихотворением о Брюхоногом Флагоносце, а тут вошёл Сталки; я сказал ему: "Халло", а он выругал меня последними словами, а потом начал отчаянно рыдать. Положил голову на стол и выл. Что нам теперь предпринять?^[143]

МакТурк встревожился.

- Может быть он как-то поранился?

Но они нашли его в самом сияющем виде, он посвистывал сквозь зубы.

- Как я провёл тебя, Жук? Точно, провёл. Правда, хорошо вышло? Ты ведь думал, что я рыдаю? Хорошо притворился? Ты, жирный старик! - И он стал мять уши и щёки Жука на тот манер, что они называли "дойкой".

- Я знаю, что ты плакал - спокойно ответил Жук. - Почему ты не на подготовке?

- Подготовке! Какой подготовке?

- Не пытайся валять дурака. Подготовке в зале.

- Потому что её там нет. Волонтёрский кадетский корпус распущен - расформирован - мёртв - протух - сломался - провонял. И если ты будешь так смотреть на меня, Жук, я наваляю тебе...

- ... И да, я должен идти на доклад к Директору за сквернословие.

Дар с колыбели.^[144]

Уж не дивимся мы тому, на что способен наш язык -
Ведь издавна владеем им и всяк из нас к нему привык.

Богатство Рима - есть оно у нас
Не столь обширно, но - наступит час...
Но Рим был скуп. И со своим владеньем
Не допускал языческих проказ.

Полжизни тратишь, чтоб алмаз добыть
Ещё полжизни - чтобы огранить.
Рубин какого жара ни возьмёшь -
Неистов, пылок. С нашим сердцем схож.

Что изумруд? Вал океанских вод.
Сапфир - в тот вечер чудный неба свод.
Жемчужина в руке - слеза скорбей
Стон тьмы пучин безжалостных морей.

Невнятна надпись, в золото одет
Старинный бирюзовый амулет.
Готовы оберечь нас, как и встарь
Нефрит, коралл, агат, хрусталь, янтарь.

Вздор, безделушки - всяко их зови
Но память в них. О днях иль о любви...
Мы, как пристало нашим временам,
Покрасовавшись, их швыряем в хлам.

Учёные - да что там, детвора!
Вам перлы королевские - игра.
И походи с торговою толпой -
Их речь сверкает пылью золотой!

Распространение знаний.^[145]^[146]

Армейский выпуск - куда входили и старшие Пятой Cтупени - мучительно боролся со сном, ибо занятие по английской литературе (Неоклассический период - восемнадцатое столетие)^[147] пришлось на последний урок знойного июльского послеполуденного времени: а это означало, что класс успел уже искупаться в море. Сам мистер Кинг изнывал под тяжестью борьбы за внимание класса под посапывание прилива у Пеббл Риджа, и подхлёстывал себя сильными высказываниями. Итак, вещал он, поскольку жемчужины английской литературы вырваны из породившей их почвы и рассыпаны перед стадом молодых свиней, роющихся рыльцами в сих перлах с надеждою снискать хорошие экзаменационные отметки, его тягостное бремя - в канун Армейских Предварительных экзаменов, которые, как обычно, пройдут в конце триместра, под надзором правительственного экзаменатора, назначенного ad hoc - итак, его тошнотворное бремя - подготовить для класса письменный тест общего характера, что и будет исполнено на следующей неделе. Туда войдут все уже изученные вопросы, объемлющие Августианцев и "Короля Лира", драматического произведения, выбранного на этот год - в строго цензурированном виде - армейскими экзаменаторами. Итак, английская литература, как он, возможно, уже говорил им, не поделена на водонепроницаемые отсеки, но струится, как река. Например, Самуэль Джонсон, слава Неоклассиков и замечательный комментатор Шекспира, стоит в ряду могучих творцов, которые -

На этом месте Жук боднул лбом твердь парты. Он провёл время с двух пятнадцати до четырёх сорока в открытом морю каменном бассейне под скалами и - насквозь - пропитался, просолился и прожарился.

Армейский класс отвлёкся от Джонсона. При некоторой удаче, Жук мог отвлечь Кинга до самого звонка на чай. Кинг потёр руки и приступил к истязанию. То, что он заснул, показывает неуважение: (а) к самому мистеру Кингу, что имеет или не имеет значения; (б) к Августианцам, менее всех заслуживших глумления от персоны, чьё обширное и беспорядочное чтение в дарованных экстраординарных условиях (поскольку Директор разрешил Жуку посещать его личную библиотеку) натурально обошло таких эпигонов, как Джонсон, Свифт, Поуп, Аддисон и иже с помянутыми. Разумеется, для персоны куда привлекательнее Харрисон Эйнсворт и Марриет -

Даже после этого, Жук, покрытый соляной коркой с ног до головы за исключением очков, вступивший в самую блаженную истому сна, откинулся назад и снова заснул; тут "Валлиец" Хауэлл, светлейший ум класса, знавший Марриета так же хорошо, как Сталки знал Сёртиса - начал нежно и тихо нашёптывать: "Позвольте мне - в самой деликатной в целом свете манере - только намекнуть"^[148]...

- ...под предлогом изучения литературы, этот неупорядоченный и ненаполненный ум непременно вернётся, подобно псу из Писания^[149]...

... "что ты поганый мойщик тарелок - подаватель салфеток - попрошайка - снуёт туда-сюда" - шептал Хауэлл^[150].

Жук громко всхрапнул; ему вдруг пришло в голову, что Кинг - это древний и вечный Чакс - ставший графом Шаксен - из "Питера Симпла". Он только что понял это.^[151]

- Простите, сэр. Боюсь, я заснул, сэр - забормотал он.

Радостные крики армейского класса отвели штормовой удар от Жука. Кинг выразил мрачное удовольствие тем, что ученик Битл снизошёл до констатации правды. Возможно, он теперь соизволит обратить свой пробуждённый слух к перечислению внешних черт доктора Джонсона, как их изобразил Маколей. И Кинг стал читать - с явным умыслом - точное историческое описание гротескной персоны, кто связывал вместе шнурки обеих ботинок; кто хрюкал и дёргался; был обжорой, грыз ногти и пренебрегал водой и мылом. Класс нашёл в этом изображении живое описание самого Жука; опровержений не последовало. Затем Кинг нижайше попросил его снизойти к товарищам и поведать им всего лишь единый факт, связанный с доктором Джонсоном - если этот факт в какое-то время прилип к тому, что мистер Кинг - исключительно из соображений приличия - потщится назвать разумом.

Жуку пришло в голову сказать, что он припоминает только один такой факт - на французском языке.

- Желаете добавить знание галльского наречия к своим блестящим достоинствам? Сведения вкупе с языком изложения? Прекрасно! Начинайте, Восхитительный Криктон!^[152]

И Жук прочитал старый текст старого дю Морье из старого номера "Панча".

Окормляют нас умственной пищей
Корифеи - лежа на кладбище:
Моралист Фенелон,
Михель Анже, Джонсон -
(Доктор он) - первые в скукотище!^[153]

И Хауэлл проворковал, чуть ли не задохнувшись:

- Он поехал в Лимерик, Лимерик, Лимерик!

Результат к звонку на чай: сто строк, предъявить к семи сорока пяти этого вечера. Так погибла надежда на приятный летний отдых между чаем и подготовкой к урокам. Хауэлл, фаворит в английской литературе, равно, как и в латыни, улизнул; а армейский класс ворвался в столовую, скандируя новый лимерик.

Наказание, в случае Жука, упрощалось до одной лишь складской операции: ему стало в привычку фабриковать запасы строк в дождливые дни, на случай инцидентов подобного рода. Он копил английские строфы, когда они привлекали его интерес, и записи помогали ему в их запоминании. После чая, он отобрал требуемое количество строк из своего шкафчика в Пятой комнате, сунул листки в карман, направился в дом Директора, и устроился в обширной Внешней библиотеке: он делал там эссеи и переводы с французского с тех пор, как Директор освободил его от всей математики. Там он закапывался в толстенные тома тесной печати, ставшие его заповедным пастбищем на некоторый период школьного бытия. Поначалу его привлекали ужасные описания повешений, утоплений, четвертований; а затем он открыл для себя книгу (под названием "Литературные диковины"^[154]), наполненную изысканной смесью лакомств - фальсификации и наговоры; литературные общества Италии; религиозные и учёные споры старины, где люди (включая даже и безотрадно тоскливого Джона Милтона с его "Люсидас") поносили друг друга в скандальных памфлетах не без "пыли и жара"^[155]; личные странности великих; и сотни иных обворожительных безделиц. Тем вечером он остановился на истории о бродячих сумасшедших нищих, времён Елизаветы, получивших название "Томов из Бедлама"^[156], с побочными отсылками к Эдгару - персонажу "Лира", кто как раз прикидывался таким "Томом"; при том, что сама пьеса нисколько не тронула Жука. Затем, ему бросилось в глаза стихотворение - в подвале страницы левого разворота - строки непередаваемого великолепия, необычные слова мистического очарования - то было песней, которую, предположительно, пели бродячие Томы из Бедлама. Была там строфа:

Я веду фантазий войско
Воевать моря и земли,
На шальном коне я скачу во сне,
Меч пылающий подъемля.
Приглашение к турниру
Мне прислала королева:
До неё езды - три косых версты,
За Луной свернуть налево.^[157]

Он сидел, ошеломлённо проборматывая её снова и снова, пока колокольчик не отбил начала самостоятельной работы; пришло время, он отнёс свои строки в комнату Кинга и положил их, под видом свежих, с пылу с жару, в корзину входящих по штрафам. Затем он понёс свою витающую в облаках голову в Номер Пять. Там отлично распознали симптомы.

- Опять читал - отметил Сталки тоном супруги, встречающей мужа, ввалившегося в дом из кабака.

- Слышьте, я кое-что нашёл - начал Жук. - Слушайте...

- Нет, умолкни - подожди. Сейчас подготовка Турка.

Это означало работу с одой Горация: Турок шёл по ней, оглашая подстрочный перевод, указывая на все возможные ловушки. Сталки участвовал с собранным вниманием, но Жук глядел мутными глазами, ум его блуждал вовне, он постоянно просил повторить. И, когда Турок дошёл до конца Горация, началась экзекуция.

- Я в порядке - протестовал он. - Божусь, я слышал почти всё, что сказал Турок. Прекратите! Завязывайте! Да хватит уже, вонючки! - Жук обращался к камину, голова его была зажата между колен Турка, а Сталки навис над прочей частью его тела.

- Каким метром написана эта зверская штука? - МакТурк размахивал своим экземпляром Горация. - Дай справку, Сталки. Двенадцатая из Третьей.

- Нисходящий ионик - отрапортовал Сталки, захлопывая своего Горация. - Вдолби ему это - и Гораций Турка отбил стихотворный размер по лбу Жука, с особым вниманием к элизиям. И это было больно.

- Miserar' est neq' arnori dare ludum neque dulci Mala vino layer' aut ex-^[158]

- Слышал это? Врёшь! Ты вовсе не слушал! Хор, Сталки!

Оба Горация, вздымаясь и опускаясь, состязались в передаче своего содержания - и аккомпанирующие вопли нисколько ему не соответствовали. Из комнаты под ними примчался Хауэлл.

- Слышьте, вы! Прекратите этот инфернальный шум, или мы немедленно приведём наверх начальство!

- Мы учим Жука Горацию. Он попытался заговорить нам зубы какой-то только что вычитанной чушью - объяснили педагоги.

- Это не чушь! Это о Томе из Бедлама в "Лире"!

- Ой - удивился Сталки. - Так почему ты не сказал об этом?

- Потому что вы не слушали. Они носили с собой рог для питья, и какие-то значки, и есть комментарий Джонсона о том, что значат слова Эдгара "Мой рог пуст", но Джонсон в этом в корне не прав. Обри^[159] говорит...

- Кто такой Обри - Хауэлл потребовал объяснений. - Кинг знает о нём?

- Не думаю. Да; и Джонсон начал изучать голландский язык в семьдесят лет.

- И какого лешего? - спросил Сталки.

- Для разнообразия после своего "Диккера"^[160] - предположил Хауэлл.

- И я нашёл кучу всякого про других английских писателей. И собираюсь испробовать всё это на Кинге.

- Чтобы выпендриться, как обычно - ядовито ответил МакТурк. Он, как все люди его расы, жил иллюзиями и обожал рушить иллюзии.

- Нет. Я хочу его высмеять. Он - неправедная тварь. Если ты что-то читаешь - ты показушник. Если нет - ты филистер, тупоумный охотник за одними отметками. Чего он от меня хочет, чтоб ему околеть?

- Заткнись, Жук - веско сказал Сталки. - Здесь кое-что поинтереснее высмеивания. Ты списывал у меня всю математику с первого дня в школе. Ты до сих пор не знаешь, что такое косинус. Всю латынь за тебя делал Турок.

- Мне нравится! А кто делал обе ваши "Пиччиолы"?

- Французский не считается. Пришло время для тебя отработать беспечную жизнь и помочь нам. Ты никогда не выдавал ничего значимого. Покажи себя - как говорит Директор - или смертью да умрёшь^{^{^[161]}}. Ты ведь не хочешь умереть смертью два раза, верно? А теперь мы слушаем об этом бездельнике Джонсоне, зубриле голландского. Ты точно знаешь, что он Сэммивел, а не Бенджамин? Ты чертовски неаккуратен!

В следующие четверть часа Жук рассказывал о найденных литературных диковинах внимательной аудитории. И, как указал Сталки, в нём обнаружилась некоторая польза.

Следующим утром ода Горация не вызвала затруднений; Кинг выказал удовольствие, и, в добром расположении, поплыл по небосводу, лучась и искрясь. Каким-то образом, в связи с чем-то, он употребил название "della Cruscan" - имеет ли кто-нибудь хотя бы малейшую догадку о его происхождении? Многие попросили повторить, что дало Жуку время шепнуть Хауэллу "отруби - и - мельницы"^{^{^[162]}}, и тот незамедлительно спросил: "А нет ли здесь связи с мельницами- и отрубями, сэр"? Кинг принял позу чрезвычайного удивления. "Достаточно странно - сказал он - но так оно и есть".

Затем он долго рассказывал классу о некоторой дурацкой итальянской Академии литературы, меблировавшей свой офис оборудованием, позаимствованным из средневековых мукомольных мельниц. И: "Как наш Ап-Хауэлл^[163] пришёл к этому знанию?" Хауэлл, несомненный, природный валлиец, предположил, что прочёл о таком на каникулах. Кинг открыто мурлыкал над ним от удовольствия.

- Если бы это был я - распространялся Жук, когда они подкреплялись сардинами на перемене - он бы обрушился на меня за позёрство.

- Видишь, от чего мы тебя спасли - ответил Сталки. - Помните, сегодня я отыгрываю Джонсона.

И этот удар увенчался чистым голом, и Кинг был удовлетворён их интересом к штудиям Доктора. Но Сталки не имел ни малейшего представления о том, где он узнал этот факт.

- Почему ты не сказал, что узнал это от отца?

- Бог мой! Если бы ты хоть раз увидел моего папашу! - Сталки скорчился от приступа смеха над объедками бутербродов. - Так, смотрим сюда. Завтра с утра Валлиец атакует с этим рогом для питья и Томами из Бедлама. Ты мародёрствуешь в библиотеке после чая, Жук. Постарайся понять, что окажется в бумагах Кинга по английской литературе. Ищи полезные для ответов сведения, мы поделим их на подготовке к урокам.

Затем Жук, явившийся на подготовку с грузом многочисленных литературных диковинок, огласил свой прогноз. Он утверждал, что в опроснике будет множество "что-вы-знаете-обо" всяких порождённых адом Неоклассиках. Поуп останется обособленной темой; но остальные - эти Свифт, Аддисон, Стил, Джонсон и Голдсмит - соберутся там одной толпою. Возможен и Драйден, хотя он, скорее, из другого времени.

- Драйден. О! "Преславный Джон"! Вот чего я знаю - похвалился Сталки.

- Ты приплёл сюда Клода Холкро из "Пирата". Он постоянно говорить о "Преславном Джоне"^[164]. Но Кинг захрюкает и от Скотта.

- Не-ет. Я не читал Скотта. Бери себе этого парня, Холкро, Валлиец.

- Договорились. Что с Аддисоном, Жук? - спросил Хауэлл.

- Пил, как рыба.

- Кто же этого не знает? - ответили хором эти благовоспитанные дети.

- Сказал: "Смотри, как умеет умирать христианин"; молчал, ничего не говорил, потому что некто или другие...

- Опять туманно, как и всегда - хохотнул МакТурк. - Кто?

- Цинический человек, по имени Мандевиль - сказал, что он похож на молчаливого пастора в парике с косичкой^[165].

- Порядок! Беру молчаливого священника с париком и всеми потрохами. Валлиец может взять помирающего христианина - решил Сталки.

Хауэлл кивнул и продолжил.

- Что о Свифте, Жук?

- Умер сумасшедшим. Две девушки. Увидел дерево, и сказал: "Я тоже увяну с кроны"^[166]. О, да, его частные развлечения были пусты и смехотворны^[167].

Хауэлл с сомнением покачал головой. - Не знаю, как подойти с этой непонятностью к Кингу. Можешь забрать это, Сталки.

- Я беру - зевнул МакТурк. - Мне безразлична брань Кинга, и он знает об этом. Отвратительные частные развлечения. - Он вложил в добавленное им бранное слово всю свою Ирландию^[168].

- Отлично - согласился Хауэлл. - Итак, по рукам: за мной умирающее дерево.

- Весёлые ребята, эти Августианцы - вздохнул Сталки. - Ты добавишь для расправы кого-то ещё, Жук?

- Ничего себе! - воскликнул прозорливый Хауэлл. - Так ведь сам Кинг задрал ножку у одного столба! Что насчёт Ричардсона - тот парень с "Клариссой", знаешь?

- Я нашёл кучу всего о нём - немедленно ответил Жук. Он был "Шекспиром среди романистов".

- Кингу это не понравится. Он говорит, что был лишь один Шекспир. Не нужно шутить с Шекспиром при Кинге - возразил Хауэлл.

- И ещё он всегда восхищался собственными работами - продолжил Жук.

- Как ты - указал Сталки.

- Умолкни. Да, и - он справился с некоторыми иероглифическими записями на клочке бумаги - ворвался пылкий Дидро (бог знает, кто это) со словами: "О Ричардсон, неподражаемый гений!"^[169].

Хауэлл и Сталки разом вскочили на ноги и каждый клялся, что присвоил это первым.

- Это моё! - кричал Хауэлл. - Кинг никогда не видел, как я врываюсь с пылким Дидро. Он должен это видеть! Дайте мне Дидро, вы, псы алчные!

- Не огорчай компанию. Тут ещё тонны. И его гений был "обильным и расточительным".

- Хорошо. Согласен обменяться на "обильный и расточительный" - вызвался Сталки. - Кингу понравится экзамен. Если бы он принимал Армейский Предварительный, мы бы имели успех.^[170]

- Вопросы Предварительного будут очень похожи на задание Кинга - уверил собравшихся Жук.

- Всегда выгодно понять истинные увлечения экзаменатора - сказал Хауэлл и проиллюстрировал сказанное забавной историей. - Мой дядя на последних каникулах как раз гостил у моих стариков -

- Дядя твой Дидро?

- Нет, жопа! Капитан сапёров. Он рассказал мне, как держал квалификационный экзамен перед престарелым полковником - а тот верил, что англичане произошли от потерянного колена Израилева, или что-то подобное. Он написал об этом тонну книг.

- Всё сапёры психи - сказал Сталки. - Это знание я действительно получил от папаши.

- Ладно, проехали. Естественно, дядюшка ему подыграл. Сказал, что и сам всегда верил в это. И получил самые превосходные оценки за полевую фортификацию. "Никогда и не думал ни о чём подобном" - сказал он.

- Хорошее дело! - сказал Сталки. - Итак, пошли дальше, Жук. Что у нас о Стиле?

- Можно мне оставить что-нибудь для себя?

- Ничего! Кинг спросит тебя, откуда ты это взял, и ты выпендришься, и он всё поймёт. Это не о твоей глупой Литературе, идиот. Это о наших оценках. Поймёшь ты наконец?

И Жук очень скоро понял, что всё обстоит именно так.

Спустя несколько дней счастливый - и оттого совершенно невыносимый - Кинг объяснял преподобному Джону в его личной комнате, как труд, рвение, учёность, гуманизм и, возможно, толика природной гениальной способности к преподаванию, смогли воспламенить умы юношей - даже тех, кто прежде интересовался одними оценками. Он завёл такую речь после проверки своего письменного теста с вопросами о Новоклассиках и "Лире".

- Хауэлл - вещал он - здесь я не удивлён. У него есть интеллект. Но, честно говоря, я не ожидал такого расцвета в молодом Коркране. Я почти поверил в то, что он изредка берёт в руки книгу.

- И МакТурк?

- Да. Он каким-то образом пришёл к совершенно верной оценке диверсий Свифта в лёгкую литературу. Они отвратительны. И что до "Лира" - все они увлеклись личностью Эдгара - Сталки раскопал в каком-то неизвестном источнике мнение Обри о Томах-из-Бедлама. Обри! Кто бы мог подумать! Уверен, я мельком упоминал его всего один-два раза.

- Сталки в рядах литературоведов! И он не помнит, где взял такие сведения?

- Нет. Мальчишки удивительно тупы и недальновидны. Но если класс донесёт всё это до Армейского Предварительного, то, вполне возможно, убежит позора. Так я им и сказал.

- Мои поздравления. Наше призвание - труднейшее и неблагодарнейшее в целом свете. Кстати, кто, по вероятности, приедет нас экзаменовать?

- Один из двоих, думаю. Мартлетт - учился со мной в Баллиоле - и Юм. Они мудро выбрали государственную службу. Мартлетт опубликовал брошюру о елизаветинцах - стихотворцах второго ряда: работа журналиста, разумеется; много энтузиазма без обоснований. Юм, как я слышал недавно, заразился в Германии заокеанскими кощунствами о Шекспире и Бэконе. Он из Саттона. - (Директор, к слову, тоже окончил Саттон-колледж^[171]).

Кинг обратился к своим экзаменационным листам и стал читать избранные места - так матери повторяют умные речения своих деток.

- Вот наш Хауэлл, старина Валлиец, например: отсылка к панегирику Дидро в адрес Ричардсона: "ворвался пылкий Дидро со словами: "О Ричардсон, неподражаемый гений!"

И тут преподобный Джон сумел вовремя удержать собственную пылкость и не ворваться в разговор, ибо вспомнил, как несколько дней тому назад, он слышал вопли Сталки на лестнице от Номера Пять, удары многих ботинок в дверь Хауэлла и призывы к "пылкому Дидро" "вырваться наружу" или пенять на себя.

- Странно - рассудил он, раскурив заново трубку. - Где же Дидро так выразился?

- Сейчас не вспомню. Хауэлл сказал мне, что нашёл это, читая книги на каникулах.

- Возможно. Никто не знает, на каких телицах^[172] пашут эти юноши. Кстати! А что Битл?

- Сжатые сроки и переписывание укротили его, счастлив отметить. Не могу упрекнуть себя ни в одной упущенной возможности для бичевания его необоснованной и нетерпимой кичливости. Но, боюсь, надежды нет. Думаю, я однажды смог уязвить его заранее заготовленными высказываниями Маколея по поводу Джонсона. Другие немедленно узнали его в них.

- Да, вы, в своё время, уже рассказали мне об этом - поспешно ответил преподобный Джон.

- И наш досточтимый Директор освободил его от математики ради писания каких-то эссеев - что бы это ни значило! - и сам подталкивает его к самому нежелательному журнализму. Он, в его возрасте, не питает ни к кому уважения, а увлечённость разнородными дурными фантазиями - того сорта, как в его чтиве - усугубляет в нём худшие наклонности. Когда дело дойдёт до испытания, он окажется круглым нулём.

- Да, понимаю. Призвание наше труднейшее - в особенности для человека тонкой натуры. Я, к счастью, толст. - И преподобный Джон направился к купальному месту у Пеббл Ридж, обернув чресла ярким льняным полотенцем с красными кистями, видными за версту.

Тем летним днём, вокруг кортов для ручного мяча и гимнастических площадок бродили отверженные - те, кто исчерпали положенный недельный рацион в три купания и были так хорошо известны Кори - надзирателю за водными процедурами - что никакими клятвами не могли убедить его в противоположном. Они бродили, чутко озираясь вокруг, и, при появлении преподобного, пошли за ним, как щенята за вожаком; когда Джон поднялся на Пеббл Ридж за ним следовали уже более десятка таких париев, без единого между ними человека с полотенцем. Никто не имел права купаться у Риджа без присутствия главы факультета, но существовал обычай: десяток разрозненных школьников разрешённого возраста, собравшихся откуда угодно и как угодно, создавали мгновенный "факультет для купания" вокруг любого любезного преподавателя, если тот соглашался на это. Возглавивший свиту преподобного Жук напоминал, тихо и настойчиво: "Факультет! Факультет, сэр? Мы собрались в факультет, Падре".

- Пусть ваше желание станет законом - пророкотал преподобный Джон. После этих слов они рванулись вперёд, перекарабкались через шаткие валуны и, успевши раздеться на бегу, высыпали на песок столь же нагими, как в час, когда Бог дал им жизнь; и столь же счастливыми, какими Бог хотел бы их видеть.

width=

Столь же нагие, как в час, когда Бог дал им жизнь.

Прилив поднялся до середины - и море было, как зеркало, искажаемое лишь тройной линией длинных волн, размахом в милю; пока передовая волна наступала и полого приходила на берег с шумом рвущегося холста, за ней, из глянцевой поверхности моря, поднимался арьегард. Мальчики плыли в море, стараясь подражать поворотам, ныркам и гребкам преподобного, плывшего на боку и маневрировавшего так, чтобы встретить волну в тот момент, когда она уже рушилась на голову; и тогда, на одно мгновение, можно было увидеть над собой берилловую арку, а потом она разбивалась в шипучую алмазную кипень и толчок основного течения нёс пловца к берегу. А взобравшись на гребень волны, всяк, на пределе зрения, видел остров Ланди на самом горизонте. А длинная, пенистая, распростёртая спина волны - когда она выворачивалась наизнанку и отступала - уносила одинокого пловца до, кажется, самого центра Атлантики. И каждый способ плавания был божественно хорош. Потом они поскакали по песку и обсохли; расправили скомканную фланель одежды; хором поблагодарили преподобного Джона и лениво поползли вверх, к пятичасовой перекличке на поле для крикета.

- Восьмой раз за неделю - сказал Жук и громко восславил Небеса.

- Купания явно иссушают твой ум - заметил преподобный Джон. - Почему у тебя такие дурные отношения с Августианцами?

- Это они дурные, Падре. И "Лир" тоже.

- Тем не менее, двое других справляются с ними хорошо.

- Подозреваю зубрёжку - хмыкнул Жук.

- И я так думал, прежде. Но мне интересно было бы узнать о "пылком Дидро".

- О, это был Хауэлл, Падре. Вы говорите о том, как Дидро ворвался со словами "О Ричардсон, неподражаемый гений"? Он вычитал это где-то на каникулах.

- Приношу извинения. Как это естественно: Валлиец читает Дидро на каникулах. Хорошо; желаю, но не могу устроить тебе взбучку; но ты просто знай: никто никогда и ничего не узнает, если ты сам не расскажешь об этом.

Жук вернулся в школу и Внешнюю библиотеку, где его ждала последняя из находок: книга под названием "Элси Виннер" авторства Оливера Уэндела Холмса - о девушке, примечательно скрестившейся с гремучей змеёй^[173]. Он закончил читать её до конца, и посмотрел - есть ли что-нибудь того же пера; и рядом, на полке, нашлось нечто, с той мелкой разницей, что личное имя автора было теперь Натаниэль, и он не писал о змеях. Он писал об авторстве Шекспира - и это был не тот Шекспир, кем Кинг истязал Армейский класс, но низкорождённый, браконьерствующий, невежественный, неотёсанный деревенский олух, кто не мог написать ни строки в любой из приписываемых ему пьес. (Жук задумался о том, что мог бы сказать Натаниэлю Кинг, если бы они однажды встретились). Настоящим автором назывался Френсис Бэкон, или Бакон, написавший какие-то "Эссе", что никак не впечатлило Жука. Он и сам писал эссе в прошлом триместре. Но, судя по всему, взгляды Натаниэля огорчали людей: книга - подержанная, с сохранившимся старым ярлыком публичной библиотеки - пестрела непристойными, оскорбительными и высокомерными маргиналиями, вписанными разными почерками. Они ранжировались от "Гниль!", "Мусор!" и подобного до ясных и внятных контраргументов. Кто-то несколько раз написал: "Он побил Делию". Другой многоречивый комментатор написал противоположное: "Делия превосходит его в этом вопросе", "Пустое, по сравнению с Делией", "См. "Философию" Делии страницы такие-то и такие-то"^[174]. Жук, к огорчению своему, не смог найти ничего о Делии (Кинг часто излагал им своё мнение о леди-писательницах в целом) за исключением абзаца в самом Натаниэле, который кто-то очертил целым роем восклицательных знаков: "Делия Бэкон открыла во Френсисе Бэконе куда больше, нежели Маколей". В общем и целом, с любезной помощью авторов маргиналий, Жук понял, что Делия и Натаниэль провели самое яростное нападение на верховного божка Кингова капища; а Кинг трепетно относился к своим истуканам. И Жук, не оценивая качеств аргументации сторон, решил, что Кинг забурлит от хорошо отмеренной дозы Натаниэля, как бурлит вода от щепотки зайдлицкого порошка. Затем в ход пошли его карандаш и полулист бумаги, и он спустился к чаю столь пылким неофитом бэконианской ереси и святотатства, что едва мог жевать и глотать. Он вернулся к своим трудам после чая к совершенному ущербу для домашней работы.

- Слушайте! - возгласил он - кто из вас слышал о том, что сам Шекспир не написал ничего из этих чёртовых пьес?

- А нам-то какая разница? - спросил Сталки. - Всё одно, зубрить, кем бы он ни был. Смотри! Это кусок для разбора на завтрашнем уроке - твоя задача. - Он быстро прочитал текст из школьного издания "Лира" (Акт II сцена 2).

Освальд (или Управляющий):

Ни за что.
Король, его хозяин, соизволил
Меня на днях ударить без вины,
А он, ретиво сзади подскочив,
Сбил меня наземь и осыпал бранью,
Но я сдержал себя. Он удостоен
Был похвалы за бранный подвиг сей
И, разохотясь, снова напустился
Здесь на меня.

- Здесь и сейчас, мой пылкий бард, разбирай! Это Шекспир.

- Нечего тут разбирать - сказал Жук после полуминутной паузы. - Он просто пьян.

- Нет - ответил Турок. - Он управляющий - поместьем - говорит со своими хозяевами.

- Ладно - слушай, Турок. Ты спросишь Кинга, писал ли Шекспир собственные пьесы, и он наплюёт на то, что говорит управляющий.

- Я здесь не для того, чтобы шутки с прислугою шутить - таковыми были взгляды МакТурка.

- Я прошу - возразил Жук - оттого, что он заткнёт мне рот! Он не любит, когда я задаю вопросы. Я могу дать тебе материал, чтобы отвлечь его - тонны материала! - И он выступил со своим конспектом - перемежая речь дифирамбами - Натаниэля Холмса и его комментаторов - в особенности последних. Он упомянул и Делию, сожалея о том, что не смог почитать и из неё. Он проговорил почти всё время, отведённое на подготовку, с тем результатом, что МакТурк сменил гнев на милость, и обещал подкатиться к Кингу на следующем уроке с вопросом об аутентичности авторства шекспировских пьес.

Момент для такого вопроса и тон, в каком он был задан были выбраны безошибочно. Кинг разогревал себя лёгким галопом по недоработкам класса, касаемым курса литературы, когда Турок кашлянул - так, словно напоминал нерадивому слуге о необходимости прекратить болтовню и заняться делом. И когда Кинг начал щетитниться, Турок спросил: "Был бы рад узнать, сэр, верно ли то, что сам Шекспир не написал ничего из его пьес?"

- Боже мой! - пронзительно вскричал Кинг. Турок кашлянул ещё раз - на этот раз с благоговением.

- Об этом говорят во всей Ирландии, сэр.

- Ирландия - Ирландия - Ирландия! - Кинг разом вымел всю Ирландию потоком огненных слов: их стоило бы отлить в бронзе и передать, как руководство к действию, политикам наших дней. Затем Турок кашлянул ещё раз и, прокашлявшись, заметил: "Вас наняли для того, чтобы толковать мне Шекспира, а не толковать о моей стране". - И уточнил вопрос: - Верно ли то, что говорят о приписываемых пьесах, сэр?

- Нет! - прохрипел мистер Кинг, и дал объяснения в словах, возможно слишком развязных в понимании родителей этих юношей (хотя само молодое племя приняло их с истинным наслаждением), но с такими страстью, силой, и богатством образов, что снискал бы почесть от любого университета. И пока он упражнялся в разглагольствованиях, класс почти открыто аплодировал ему. Хауэлл бесшумно отбивал на крышке стола припев из "Бонни Данди"^[175]; Падди Вернон аранжировал паузы, ритмически повторяя: "Сыграно! Недурно сыграно, сэр!"; Сталки вёл счёт особо блистательным словесным перлам; Жук остался в стороне, и молча ликовал среди возбуждения, причиной которого стал он сам. И пусть их работы и не были упомянуты, и пусть мистер Кинг говорил, что бросил лишь беглый взгляд на эти поносные сочинения, он в точности знал - и знал очень многое - о Натаниэле и Делии - в особенности о Делии.

- Я же говорил тебе - гордо сказал Жук по завершении.

- Что? Он! Я бы слушал и слушал его и его Делию - ответил МакТурк.

Затем Кинг отыграл свою битву ещё раз, в учительской, в присутствии преподобного Джона.

- Если бы я был таким круглым идиотом, как Юм, то заглотил бы эту наживку. Но, льщу себе в том, что не оставил у них никаких сомнений в авторстве Шекспира. Да, плесните, пожалуйста. Сила вышла из меня.^[176] Но откуда они это взяли?

- Бес. Молодой бесёнок - вполголоса пробормотал преподобный Джон.

- Я исключаю диавольские козни. Это невежество. Сущее, полное, кичливое провинциальное невежество! Говорю вам, Джиллет, если бы римляне разобрались с кельтами в самом начале, такое - такого бы никогда не случилось.

- Именно так. Жаль, что мне не случилось вас послушать.

- Я велел им изложить то, что они смогли запомнить с собственными соображениями в форме эссея и подать его на следующей неделе.

Поскольку именно Жук стал первопричиной урагана, он, предусмотрительно, пообещал Турку написать за него эссе, и, выступив от лица Турка, уделил внимание необразованности Шекспира; указал на забой скота, браконьерство, пьянство, содержание конюшни, работу на посылках - взяв у Натаниэля и всё это, и особо сочные слова вроде "мужик" и "убогий рифмоплёт" - последнее сочетание сулило многие надежды; и выразил искреннее недоумение тем, как столь невежественная персона могла написать "то, что ему приписывают". Его собственное эссе не содержало ничего нового. Более того, он воздержался от упоминания одного-двух обещающих "обнаруженных впоследствии" фактов из боязни сбить Кинга с предписанного курса.

Когда эссеи были проверены, Кинг сосредоточился лишь на ничтожных, ребяческих, скудных, бессвязных, недоношенных, и однобоких тезисах Турка. Он указал на "душевную порчу", коренящуюся в невоспитанности - в отрицании Уважения и Благопристойности. Он выступил с пылкими словами в защиту "простого атеизма", сказав, что тот, зачастую, сводится лишь к ментальной претенциозности - мимолётной и проходящей с жизненным опытом - но такое состояние ума нельзя и сравнивать с категорическим уродством, с мерзостью языческого запустения - что, собственно, и выказал Турок. Закончил он удивительной историей о некотором Джовете: тот, кажется, занимал какой-то важный пост там, откуда явился сам Кинг, и кто приказал выпускнику-атеисту обрести Собственного Бога к пяти вечера, или готовиться к скорому отчислению^[177] - здесь Кинг, со слезами бессильного гнева, заявил, что не сможет отчислить МакТурка. Сам же МакТурк смачно высморкался в середине этой филиппики.

Но - поскольку целью образования является развитие индивидуального мышления - Кинг не желает убивать его за искренние сомнения в шекспировском вопросе. И разве он сам - несколько раз - не цитировал им иного, уважаемого поэта: "В сомненье честном меньше зла, - Чем душам причинить смогла - Слепая фанатичность веры"^[178]. Итак, отныне он будет обращаться с Турком в классе, как со змеёй подколодной; на этом между Августианцами установился хрупкий мир. Единственное беспокойство внёс Жук: за день до визита армейского экзаменатора, он спросил Кинга: "стоит ли мне вообще идти на экзамен, сэр, если я ни бельмеса?". Кинг сказал, что в этом есть великая необходимость - по многим причинам, не включающим тщету удовлетворения самолюбия.

Гость - по мнению Армейского класса - оказался ничем не хуже ординарного образчика племени экзаменаторов, его письменные задания мало отличались от теста Кинга по общим знаниям, над которыми класс поработал в середине триместра. Хауэлл использовал своего "пылкого Дидро" в связи с Ричардсоном; Сталки - священника в парике; МакТурк - презренного Свифта; Жук - проникновенные письма Стиля к "Дорогой Прю" из долговой ямы^[179], всё шло по плану. В заданиях, впрочем, обнаружились один-два наводящих вопроса о Шекспире. С задней парты поднялась рука ученика.

- В ответе на номер семь - причины превосходства Шекспира над другими драматургами - спросил он - должны ли мы принять то, что Шекспир сам писал пьесы, которые, как считают, написал он сам?

Экзаменатор замешкался. - По принятому мнению - он их написал. - Но в его тоне не было упрёка. Жук медленно сел на место.

Другая рука и другой голос. - Должны ли мы сказать, что верим в это, сэр? Даже если это не так?

- Вас не спрашивают о том, во что вы верите. Но мы можем вернуться к этому на очном экзамене - во второй половине дня, если это вам интересно.

- Спасибо, сэр.

- Для чего ты это сделал? - спросил за обедом Падди Вернон.

- Это потерянные колена Израилевы, дубина - сказал Хауэлл.

- Для проверки - разъяснил Сталки. - Если бы он был таким, как Кинг, он немедленно заткнул бы Жука и Турка, но заподозрил бы Кинга в том, что это он рассказал нам о Бэконе. Хорошо; но он не заткнул их, так что они отыграют это снова, сегодня же. И если он остановит их в следующий раз, то твёрдо подумает на Кинга. Так или иначе, это прочная защита для нас и Кинга.

Во второй половине дня, на устном экзамене, прежде чем они принялись за Неоклассиков, экзаменатор пожелал выслушать, "безо всякой связи с экзаменом, конечно же", двух кандидатов, задавших утром вопросы по пункту семь. Где они?

- Сними стёкла, филин - прошипел сквозь зубы Сталки. Жук сунул очки в карман и уставился в мутную пустоту, откуда шёл вопрошающий голос: "Кто - что навело вас на эти мысли о Шекспире?" Сталки пнул Жука, и он понял, что вопрос адресован ему.

- Некоторые люди говорят, сэр, что в наше время появились множество сомнений.

- Да-а, это так, но -

- Он слишком умело использовал фразы юридического содержания. - На выручку пришёл Турок - словно лай одинокой пушки откуда-то с правой от Жука стороны.

- Подтверждаю, это ключевой довод. Конечно, всякий волен думать по-своему, но официально Шекспир - это Шекспир. Но как лично вы узнали о такой точке зрения?

- Что-ж, Холмс сказал о том, что он просто не смог бы...

- По одной лишь юридической фразеологии, сэр - вставил МакТурк.

- Так; но есть теория о том, что Шекспир извлекал знания из общества тех дней, сходясь в беседах со всеми ведущими умами - теперь экзаменатор вёл с ними непринуждённый разговор на равных.

- Но они не берут в рассуждение то, что он был всего лишь актёром, сэр? - Это был Хауэлл, воркующий, словно голубь. - Я имею в виду...

Экзаменатор, в должных подробностях, объяснил им положение актёра во времена Елизаветы, закончив так:

- И это лишь добавляет странности, верно?

- И что же, предполагается, что Шекспир якобы писал пьесы и сам играл в них всё это время? - в голосе МакТурка звучало язвительное сомнение.

- Именно то, что я - на что указывают многие люди. Как он находил время для приобретения выказанных им многих специальных знаний?

- Значит в этом что-то есть, верно, сэр?

Это - сказал экзаменатор, непринуждённо выставляя локти на стол - обширнейший вопрос, в котором...

- Да, сэр! - ... содержится полдюжины пристально изучаемых ключевых моментов...

Несколько вопросов об Августианцах всё же были заданы в последние десять минут - быстро, приличия ради, для очистки совести. Хауэлл принял их на себя, поскольку там звучали даты, но его ответы, пусть и высоко оценённые, едва ли были необходимостью. Когда часы показали шесть тридцать, экзаменатор обратился к ним, как к "джентльменам" и сказал, что получил отменное удовольствие в отличном разговоре с этим Армейским классом, выказавшим такой неподдельный и такой необычный интерес к английской литературе, что указывает на замечательные достоинства их учителей. Он вышел; класс проводил его стоя, как было принято.

- Пошёл поздравлять Кинга - сказал Хауэлл. - Не -шу-ми-те! Не кри-чи-те! И ди-тя-тю не бу-дите!^[180]

Преподобный Джон милосердно увёл мистера Кинга в свою комнату - немедленно после того, как мистер Кинг из Баллиола принял поздравления мистера Юма из Саттона перед лицом всех своих коллег в учительской; и взрыв раздался на каминном коврике комнаты преподобного Джона.

- Он - он подумал, что это я распространил это - эту тошнотворную бэконианскую гниль между ними. Он хвалил меня за широту взглядов - как идущего в ногу со временем! Вы слышали его? Вот как они думают теперь в Саттоне. В этом общедоступном свинарнике. Логовище скотов! У них там есть часовня, Джиллет, и они молятся о спасении душ - их душонок!

- Но, если отбросить личные склонности Юма, он был совершенно искренен в том, что вы сделали для Армейского класса. Он говорил и в таком смысле. Это перо на вашу шляпу, по вашим заслугам. Он сказал, что нашёл в них необычный интерес к английской литературе. И это ваша работа, Кинг.

- Но я кланялся в доме Риммона^[181], пока он рядил меня в бэконианцы, меня - с ног до головы! - меня, бедного, ничтожнейшего учителя! Вы всё слышали. И я не плюнул ему в глаза! Небесам ведомо, сколь я уверен в собственных слабостях - уверен в них лучше худших моих врагов; но чем я заслужил всё это? В чём согрешил?

- Именно этим я и должен интересоваться - ответил преподобный Джон. - Возможно, что это вышло как-то случайно?

- Что? Как?

- Например, в Армейском классе.

- Категорически нет! Мой Армейский класс? Лучшего и желать невозможно - чуткие, вполне любопытные для внеурочного чтения, интеллигентные, восприимчивые! За последние годы они выросли на голову. Мысль о том, что я, на самом деле, даже окольно, отравил их умы этой идиотической и непристойной дрянью из женской школы, где и преподаёт Юм! По крайней мере вы знаете о том, что я придерживаюсь принципов в преподавании - и литературы, и классики: я верю в то, что maxima debetur pueris reverentia.^[182]

- Это же единственное, не множественное число, верно? - сказал преподобный Джон. - Наше призвание тягчайшее, Кинг - в особенности для тех, в ком не остыли чувства.

Дуэль.^[183]

Задолго до дней "Сирано де Бержерака", вся школа знала о том, что можно обсуждать красноносость Дика Четвёртого с самим Диком Четвёртым в духе самого мирного дружелюбия до тех пор, пока нос Дика не начинал синеть, а Дик не начинал скрежетать зубами и глоссолалить. И если такое начиналось - что-ж, затем могло произойти всё, что угодно; всё худшее, что может произойти в долгом напряжении благочестивой жизни. И вот однажды, в зимнем триместре, "Пусси" Эбнезер и Третий (или Тертиус)- сожители Дика по комнате, младшие из префектов, - надзирали в поле за футбольной игрой младших классов - вместе с, разумеется, обеими своими фагами - а Дик, подав мяч в игру, поднялся затем в комнату и увидел, что огонь в очаге потух.

Он, разумеется, пошёл наверх, в Номер Пять, расположенный прямо над ними, и занял у дремавшего в домашнем тепле Жука полный совок горячих углей; затем, спускаясь обратно, налетел на мистера Кинга - собственного декана - на нижней ступеньке лестницы; содрогнулся от неожиданности встречи, и вывалил свою ношу у ног - а то и на ноги - педагогу. Засим последовали танцы и проклятия; за всем этим через перила наблюдал Жук и всё обошлось Дику в пять сотен строк, что никоим образом не омрачило его с Жуком искреннего удовольствия от воодушевляющего зрелища Кинга, танцующего на углях.

Последним уроком в тот день была английская литература - "Потерянный Рай" - и когда Гаррисон-старший проблеял своим овечьим голосом о Сатане, влачившемся по "раскалённым глыбам", Жук громко зафыркал. Уловил ли Кинг аллюзию или нет - неведомо, он не подал виду. "Двести латинских строк". Дик выразил соболезнование после чая; но заодно и упрекнул Жука в том, что тот отсыпал ему слишком много углей.

- Мне нравится! - парировал Жук. - Я сразу же сказал, что ты не донесёшь такую кучу, ты, синерылый мандрил! - Жук досконально разбирался в расцветке мандрилов и часто описывал её Дику.

К этому моменту разговора нос Дика запылал синим пламенем, он заскрежетал зубами и выдал боевой клич королей Ашанти. (Его моряк-дядюшка воевал в тех краях и - как клялся Дик - научил его всем тамошним наречиям). Затем последовали некоторые болезненные для Жука эксцессы (один Жук против Дика с Пусси), но это была лишь стычка на аванпостах. Храм Януса открыли позднее со всеми церемониями. После молитвы, обитатели Пятой комнаты посидели над "дополнительными работами" с девяти до десяти, потом поймали фага своего факультета, успевшего уже раздеться ко сну, упихнули его в ночную рубашку, сообразив что-то вроде камзола герольда, и послали в комнату Дика с украденной в гимнастическом зале боксёрской перчаткой: Турок назвал это "картелью". Дик сжалился над трепещущим посланцем и заявился в Номер Пять лично, в скатерти поверх малоношеного комплекта школьной формы. Он, как Глава Габона и Дагомейского праздничного жертвоприношения, говорил на языке фанти, именно: свистел, квакал, излагал раблезианские подробности из жизни Западного побережья и этикета тамошних королевских дворов - его дядюшка был приметчивым офицером. Он уморил Номер Пять до полной потери сил. Они повалились на стол и умоляли Дика прерваться, и дать им перевести дух; потом же помазали главу сквернослова луковым маринадом в малиновом уксусе в удостоверение беспощадной войны.

Когда они, следующим утром, после второго урока, поднялись к себе, то увидели - когда смогли увидеть - покрывшую всё вокруг вонючую сальную субстанцию, а воняла она ещё хуже, чем выглядела. Дик закрыл заслонку каминной трубы, установил в очаге старый гуттаперчевый мячик для гольфа в жестянке из-под сардин, разжёг под жестянкой огонь, заклинил окно, забил бумагой щель под дверью, а природа вещей довершила дело. От картин, снятых со стен, остались белые квадраты. Турок жалел о них больше всего - он любил живописное искусство. Жук потребовал сверлить дыры в полу и лить в них расплавленный свинец; но - как указал Сталки - Пусси и Третий ходили в префектах и не потерпели бы превращения своей комнаты в поле неограниченной войны.

- Дик отлично прикрыл фланги - сказал он - и тебе, Жук, стоит задуматься об этом. Да, мои глупые друзья - я и сам думал о табаке, но лучше не предлагайте такого - иначе вам придётся его крошить. Застанем его в одиночку!

И на следующей перекличке, когда Король Ашанти выквакивал победную песнь, они пристально пялились перед собой, не двигая ни одним членом. Затем Пусси вежливо обратился к Сталки, и напомнил ему в извинительном и, вместе с тем, обязывающем тоне, о том, что на следующий день назначен домашний матч (Макри против Кинга), так что он, Третий, и Дик будут на поле с трёх до пяти. Он, как префект, может объявить перемирие, но, как соратник Дика, сам одобрил войну и принял участие в экзекуции Жука - Расчленении на Сто кусков между уроками.

- Нет проблем - ответил Сталки. - Мы не будем действовать в пустой комнате.

- Дик так не думает - продолжил Пусси, обозначив предел доверия.

- Не волнуйся Котёнок. Пусть он идёт на футбол.

Вслед за этим разговором, Сталки изъял у Жука шесть почтовых марок по пенни.

- Хочешь всё отобрать? - спросил Жук.

- Не хотел. А теперь они мне нужны, собака страшная. Я делаю за вас всю работу и...

- Всё, всё. Теперь не моя вина в том, что я не пишу домой - ограбленный ответил с некоторым облегчением в голосе и перешёл к плаксивой ламентации: - А кто попятил мои новые носки, чтоб вам всем?

- Мандриловой расцветки? В них и покойника не обрядишь. Турок, скорее всего. Он у нас эстет.

Жук вздохнул. Это были носки для посещения церкви: пара ярчайших сиренево-синих носков, их можно было кокетливо обнажить в проход между скамьями, и Дик, после этого, осветил бы полцеркви сиянием своего носа.^[184]

Субботним днём, когда все ушли на домашний матч, Сталки достал общественную сковородку и выложил на неё крупные ломти чрезвычайно жирной ветчины.

- Старушка Хант продала их мне за четыре пенса. Немного протухли - по её мнению. Жарь это, Жук.

Ломти сочились салом обильно, как ворвань. Когда сковородка наполнилась жиром до половины, Сталки выловил три ломтя и подвесил их на три верёвочки, отмотанные от нового клубка стоимостью в пенни. Потом он с товарищами открыли окно и вывесили ломти напротив окна нижней под ними комнаты. Ветчинные маятники раскачивались на октябрьском ветру, шлёпаясь о стекло, оставляя на нём жирные пятна. Когда ломоть истощался, его поднимали наверх и восстанавливали; в это время кто-нибудь спускался вниз, сообщал о достигнутом результате и корректировал распределение шлепков сала по стеклу. Они, для уверенности, покрыли стекло двойным слоем и решили, что это хорошо.

Вернувшиеся враги были столь переполнены впечатлением от игры, что не заметили ничего, пока не помылись и снова не поднялись в комнату. Затем, наблюдавшая снаружи комната Пять увидела мощную длань Пусси, высунувшуюся из окна и испытующе ковыряющую перстом сальное вещество на стекле. "Иди и шути над ними, Турок. Заставь Дика высунуть голову. Жук, подогревай жир, не доводя до пузырей" - сказал Сталки.

Турок встал на виду в огороженном пространстве перед нижней комнатой и, как обычно, предоставил начало разговора оппонентам. В этом он был силён. Дело дошло всего лишь до "грязных свиней", когда Король Ашанти оттеснил своих тугодумных соратников, высунулся и лично отправил в Турка два мяча для гольфа, один за другим. Тогда Сталки взял у Жука сковородку с жиром и декантировал, скажем так, пинту чистого свиного сала на шевелюру Дика, вмиг обратившуюся в подобие заиндевелого тупея. Следом пошёл мешочек муки стоимостью во все шесть пенсов почтовых марок Жука. Турок, не бросив и единого взгляда на результат, величественно удалился к себе и припёр дверь комнаты столом.

- Отлично. Завтра воскресенье - сказал Сталки. - Хороший цилиндр для Дика. Но не шутите над ним. Он миропомазанный.

На субботнюю молитву пришли многие; а от воскресной, на следующий день - ждали очень многого. Локоны Дика превратились в беспорядочно торчащие колтуны, пружинисто восстававшие в хаотическом беспорядке при безнадёжных попытках пригладить их. Его вышучивали даже сожители по комнате, но Пятая вела себя так, словно видела Дика первый раз в жизни. Они лишь высказывались в том смысле, что он нездоров - и что такая болезнь приходит к тем, кто не расчёсывает волосы, и что скоро голова Дика начнёт кровоточить.

В тот же вечер Шаббата, Король Габона отринул советы, отказался от поддержки и пришёл наверх с вызовом - и, по всему виду, с оружием, так что его, не говоря ни слова схватили за руку, за ногу и за шею. Наконец, он догадался произнести что-то прозвучавшее, как "дуэль"^[185]; тогда его отпустили.

- Ликуете - прошипел он. - Закончим дело дуэлью в гольфовых ловушках. Вызываю всех вас. Смерть паче бесчестья^[186]! И ссудите мне ещё немного этого малинового уксуса.

- Твой салонник в порядке? - спросил Турок. Он был оружейником Пятой комнаты.

- Классная вещь. Принёс его к вам почистить. У меня есть патроны, но нет керосина. - Он поднял с пола бельгийский салонный пистолет со спущенным курком - патрон кольцевого воспламенения, калибр 5,6 мм^[187]. Турок немедленно схватил его.

- За дуэль отчислят - скорбно высказался Жук.

- Поганый трус. При том, что ты один среди нас защищён очками - отрезал Сталки.

- Ты называл меня мандрилом - сказал Король Габона. - И как насчёт твоих свинских речей о кровоточении моих волос, ты - ты, шарлатан? (Дик поймал где-то такое слово и таскался с ним уже неделю).

- Это Plica Polemica - сказал Жук и дал беглое разъяснение всего, что сумел уяснить из статьи о Польском Колтуне в посланной небесами старой энциклопедии^[188].

- Два выстрела в Жука за это - с презрением ответил Дик.

- Ты их получишь - благородно возгласил Сталки. - Но смотри, ты не сможешь стреляться со всеми нами. Что насчёт дуэли вчетвером? - Сталки явно желал превзойти Мариета.

- Для чего? Каждый из вас выходит по очереди на одного меня. Вот и всё.

- Дистанция? - спросил Турок. Он погрузился по плечи в свой ящик и возился с керосином и тряпками.

- Откуда мне знать. Десять шагов - это много? - предложил Сталки.

- Чушь! - воспротивился Жук. - Мелкая дробь со ста ярдов разносит голову ослику. Я проверял на Холмах.

- Ты кровожадная тварь. Теперь тебе самому снесут голову, сам поймёшь, как это приятно. Голосую за двенадцать шагов для дуэли, а потом мы разобьёмся на пары и устроим общую охоту в песчаных ловушках.

- А тогда - потом - кто будет мерять дистанцию? - не унимался Жук.

- Догадайся, старый бурворчун^[189]. Как бы там ни было, мелкая дробь сильно не ранит даже при близком попадании.

Жук объяснил, что прежде, чем ввязаться в это сомнительное дело, его духовные искания должны найти удовлетворение. Его благочестие утомило компанию.

- Ещё поговоришь - назначим тебя кроликом - как Мансел молодого Вивиана. Тот испортил ему лёгкий выстрел. - Сталки обратился к эпизоду их давнего и тягостного прошлого.

- Да; а Гартсайд старший узнал об этом, и чуть не выбил из Мансела его жирную душу в спальне. Вот как префекты думают о дуэлях! А допустим, что Кинг увидит нас у ловушек в свой грёбаный телескоп? Я смотрел в него. Клянусь, я видел, как крабы ползут по отмелям Браунтона. - Жук произнёс это в один взволнованный выдох.

- Ты лживый сыкун - сказал Турок. - Мансел травил молодого Вивиана. Ты хочешь сказать, что тебя травят? И скажи мне: что, Кинг или Праут или Фокси - да хоть кто-то - говорил хоть раз о запрете дуэлей в школе? Ты лжёшь. Ты когда-нибудь видел объявления о таком в коридоре? - Тогда возьмём Пусси и Третьего секундантами - взвыл Жук.

- Я не намерен тревожить их по таким пустякам - заключил Турок, а Дик добавил:

- Да это, к тому же, и частное дело. Выяснение отношений между джентльменами, ты, плутоватый хам.

- А теперь умолкли и слушаем дядюшку. Ловушки завтра после переклички. Стреляем по кругу - Жук два раза. До первой крови. Затем разбиваемся на команды и устраиваем охоту пара на пару, пока не кончаться патроны.

- Отлично - сказал противник. - И пир для выживших после чая! Мой дядюшка вспомнил обо мне. Шела! Нам лучше будет устроиться здесь и пригласить Пусси и Третьего. Так будет спокойнее.

В ту эпоху, молодёжь Англии уникальным в целом свете чутьём умела безошибочно отличать официальное от приватного. Пусси и Третий сказали, что будут счастливы поучаствовать в пирушке, и, как люди основательные, немедленно внесли изобильную долю в виде аванса. Их не уведомили официальным образом о причине банкета, а истинный представитель власти не руководствуется подозрениями.

- Так или иначе - сказал Пусси коллегам - я, для уверенности, проверил все патроны Дика. Там одна мелкая дробь.

В три часа, на следующий день после того, как домоправитель Жук установил стол на шестерых, четыре мальчика, предусмотрительно одевшись в пальто (револьверы, даже салонные, нехорошо оттопыривают короткие тужурки) двинулись сквозь колючий ветер через поросшие кустарником песчаные дюны к дальнему концу Пеббл Риджа. Надо признать, что некоторые пожилые люди, не относящиеся к армии, но беззаконно надевающие форму красного цвета, используют складки ландшафта для маразматического занятия, именуемого "гольфом" - Турок поиграл в него несколько недель, и назвал "тошнотворным" - но вдали от линии движения гольфистов - от "фарватера", как говорили школьники - мальчикам было так же вольно, как могло быть в песчаной Сахаре.

Ветер Равноденствия бросал им в лица песок, вился вокруг ног; они пробирались сквозь лощины, объеденные овцами. Поднимавшийся зимний прилив шумел и бился по всему внешнему краю Пеббл Риджа, так что они должны были кричать в разговорах между собой; подвижные вспышки низкого солнца со стороны моря пятнали пески и склоны злой мишурой медного цвета. В сторонней лощинке, где ветер дул не так сильно, Турок поставил Сталки и Дика Четвёртого на позиции - боком друг к другу. Шапка факультета надвинута до бровей, левая рука согнута в локте, ладонь прикрывает рот и нос; взведённый пистолет лежит на сгибе локтя и готов выстрелить по команде. Ибо так действовали их Великие Предшественники - великие имена - взошедшие теперь к лучшему величию - они стали Капитанами, и, разумеется, стоят под огнём ежедневно.

- Взвод! - квакнул Турок, в совершенстве подражая Фокси.

- Огонь! - оба пистолета хлопнули одновременно. Чистый промах.

- Ты слышал мой заряд? - спросил Сталки.

Король Кумасси опасливо покачал головой. Ему было трудно удерживать шапку на сальной путанице волос.

- Не беда. Я возьму тебя на охоте. - Сталки в свою очередь расставил Турка и Дика. Они выстрелили.

- В этот раз я что-то слышал - признательно поведал Дик. Турок поднял левый локоть, зная, что его пистолет берёт ниже.

Жук пришёл к полю чести в немолодцеватом виде. Его первый выстрел ушёл далеко влево.

- Твой человек перед тобой! - мрачно сказал Турок. - Заряжай, где стоишь.

- Теперь ты заплатишь за мандрила! - Дик выстрелил. Жук, по команде "Огонь!" выпалил в небеса, но заряд, по причине неопределённых качеств патрона, а также в силу порыва ветра, пошёл точно вперёд. Король Ашанти потёр щёку и выразился на чистом английском.

- Кровь! - Турок подошёл к дуэлянту. Мочка уха у Дика кровоточила.

- Прыщ! Прыщ! - орал Король. - Я содрал его на этой неделе.

Турок приложил платок и продемонстрировал свидетельство.

- Кровь! Честь удовлетворена. Ты расплатился, Жук.

Но Жук уже отплясывал кадриль - кадриль в своём понимании - припевая: "Я мандрила подстрелил - подстрелил - сдох мандрил!"

- Делай ноги - предупредил Сталки. - Беги, жопа! - Король Габона уже скрежетал зубами и с явным умыслом перезаряжал пистолет. - Начинаем общую охоту! Я с тобой, Жук.

- Так? Значит, я с Диком - сказал Турок, оборачиваясь и стреляя в полу развевающегося по ветру пальто.

Жук оставил за спиной лощинку и несколько других, пока не вышел к запущенной ловушке - старому "Петушиному хохолку" - гребню, подрытому кроликами. Там он залёг и перезарядил пистолет, решив дорого продать свою жизнь - но не ходить самому в поисках покупателей. Он знал, чего стоит союзничество со Сталки, и это беспокоило его, но из донесённых ветром обрывочных слов можно было понять, что Сталки обязался подстрелить Дика Четвёртого, а значит ограничил себя определённой линией поведения. Жук, со всех ног, добрался до обиталища тех очень старых людей в красной одежде, кого так часто осыпал насмешками. Они настолько ненавидели ему подобных, что вполне могли стать препятствием для друзей Жука, домогающихся застрелить его на фарватере гольфистов. Он неторопливо пополз к следующей ловушке, расположенной дальше от моря, стал спускаться по её кромке и спугнул старую овцу. Овца взвилась в наветренную сторону, а по ветру, по склону, вниз на Жука прилетел разъярённый Дик Четвёртый, размахивая заклинившим пистолетом и испуская вопли, подобно горилле. Жук уже собрался - как он рассказывал впоследствии - выбить его убогие мозги, когда Дик загрёб тонну песка и бросил по ветру. Жук съел то, чего не смог избежать; обтряхнул остаток с себя, с очков и с глаз, чтобы хоть немного, но видеть, и поехал вниз, вспахивая склон, на полах распахнутого пальто, успевшего запутать ему ноги. Возобновившиеся позади выстрелы и крики подсказали ему, что либо он "назначен кроликом" за дезертирство, либо разразилась гражданская война. Но, будучи бездумно юным, он не стал оглядываться назад.

Он удачным образом затормозил всеми четырьмя на самом краю большого кратера, носившего в те невинные времена название "Дырки". Прямо под ним стоял древний в красном камзоле и скрёб - подобно царю Давиду - землю клюшкой для гольфа^[190]. Жук, приподнявшись на локтях, снял очки, чтобы счистить с них ещё хоть сколько-то мокрого песка, когда порыв ветра забросил ему на голову полы пальто, погрузив в темноту; и почти сразу же нечто уязвило его сзади, побудив к рывку вперёд... Так вышло, что этот невинный мальчик, с лучезарными жизненными перспективами и усохший любитель гольфа, богохульно тратящий на пустяки остаток дней, полетели вниз единой кучей, с единым и единственно верным в их положении хоровым звуком - воплем потерянных душ и проигравших генералов.

- Чтоб тебя! Ты кто? - начал старикашка; но Жук, сжав очки в руке, выпутался из сцепления с ним и бросился наутёк - он понял, что наступило время бежать куда угодно - туда, где не проходит фарватер. Когда он вычистил и надел очки, то понял, что его тревожит уже не перспектива фатальной кровопотери, но слабый намёк на возможность радикальной порки палкою. И вскоре по всем фибрам его молодого организма затрепетала крепнущая уверенность в завтрашнем дне. По всем соображениям, он подстрелил Мандрила; ушёл от дальнейшего несения боевых обязанностей; старый козёл в Дырке не видел его в очках, что казалось отличным алиби; а затем его ожидал пир горой. Он повернул в сторону школы.

Послышался рыдающий голос; Сталки бежал - точнее, ковылял - рядом с ним. Жук, не глядя на него, спросил, зачем он так сделал.

- Потому что ты дезертир! Ты оставил меня одного для арьегардного боя, ты, подлец! - Затем, сжимая бесчувственное плечо Жука: - Я не хотел. Поверь, я не хотел буравить тебя; твоё пальто задралось! Я ничего не мог поделать! Разве всё это не прекрасно? Тебя сильно ранило? Не бери в голову! Турок получил в лодыжку - с близкого расстояния. Он, по-глупому, высунул мослы из кустов, и Дик решил, что это ты. Турок рассердился.

Турок приковылял вместе с Диком. Оба были явно недовольны друг-другом. Дик толковал что-то о "поганых фениях", а Турок имел вид высокомерия.

- Так что? - спросил Жук. Он начинал понимать суть произошедшего. Сталки продолжал.

- Турок подбил мою шапку. Я поднял её, чтобы отвести его огонь. Затем он попал мне в руку! - Доказательством стала грязная тряпка вокруг запястья. - Да, но ещё раньше я влепил Дику туда же, куда и тебе, но с меньшего - намного - расстояния. Турок переменил сторону после того, как Дик подстрелил его. Вот почему я, на самом деле, стрелял в тебя - чтобы всё было по-честному. Понял, старый бурворчун?

- Но - Дик взывал к Турку - кто надоумил тебя напялить Жучьи богопротивные носки? Я не мог ни в чём разобраться толком на таком ветру, как я мог? Зря ты попятил их!

Жук зауракал^[191]. Кажется, в мир возвращалась некоторая справедливость.

- Надеюсь Турок тоже попал в тебя, ты, душегуб - сказал он Дику.

- Только раз. - Дик снова потёр шею. Царапина выглядела так, словно он слегка ободрался о ветки дрока.

- Это ерунда. - Жук с нарочитой пристальностью вгляделся в собственную броскую отметину на мочке Дикова уха.

- Ты просто чертовский везунчик - с чувством ответил Дик. - И ты всё это время отчаянно паниковал, ты - обоссаный шарлатан.

- Скот с тавром - таким был ответ.

Дик и сам имел вкус к сочным эпитетам, так что он улыбнулся и кризис миновал.

Они искали в карманах неиспользованные патроны (если бы в дальнейшем был найден хотя бы один, им пришлось бы заниматься объяснениями) и бросали их в болото; тут из полумрака осенних сумерек явился старец цвета малиновки - тем более, что он подпрыгивал и словно хотел заклевать Турка. Прочие деликатно удалились; Жук возглавил компанию.

- Ты тот самый мальчик. Ты только что обругал меня - начал незнакомец.

Турок промолчал и принял выражение пущего высокомерия.

- Я был в ловушке, и ты напал на меня. Используя поносные слова, сэр!

- Что же вы делали в ловушке? В какой именно ловушке? - Турок говорил тоном усталого и изверившегося в людях ирландского судьи тех дней.

- В "Дырке" - сказал Древний. Он был гольфист - то есть, иными словами, маньяк.

Турок внезапно и резко уставился на него.

- Мяч в ловушке? В "Дырке"? При таком ветре? Вы путаетесь, этого не могло быть.

- Но, говорю вам, так и было! - древний явно оставил прежний тон гневного нарекания.

- Пустые слова - небывальщина.

Турок приспел к своим товарищам; Жук как раз излагал им теорию причинно-следственной связи. Четверо взялись под руки и шли в школу, по старой утоптанной тропинке. Честь была удовлетворена, осталось удовлетворить юношеский аппетит. Перед самым последним уроком, Жук присоединил резиновую трубку от газового рожка к своей любимой маленькой горелке и прикрутил газ до такой малости, чтобы какао на молоке дошло до полной готовности ровно через полтора часа - а затем подсчитал банки с ветчиной-языком; с сосисками из курятины и свинины; жестянки с сардинами; три банки джема; концентрированное молоко; два фунта корнуэльских сливок^[192]; и целый фунт натурального масла^[193]. Сейчас он не поменялся бы положением ни с каким королём. Его нисколько не смутил - когда он шёл в класс - вид некоторой аккуратно одетой персоны на пороге Директора - Жук не признал в ней старого козла-сквернослова из "Дырки" - ибо он скорее слышал его там, чем видел.

За десять минут до окончания последнего урока, когда друзья уже буквально истекали слюной, в дверь постучал Фокси и положил на стол Кинга знакомую всем записку.

- Директор вызывает... - прочёл Кинг и сделал паузу, наслаждаясь тревожным томлением класса. - Ах! Лишь обычную троицу плюс Диксона Квартуса. Это, боюсь, предвестие беды. И все четверо - немедленно - будьте так любезны.

Все согласились с тем, что Директор - в первый раз за всё время их знакомства с ним - был непререкаемо пьян. Иначе его поведение не поддавалось объяснению.

- Достаточно того, как он говорил с нами - сказал Дик Четвёртый. - Все комнаты едят у себя, он знает об этом. Но он вёл себя так, словно только что открыл эту истину.

- И каким голосом, тоже. Когда Бейтс зол, он шепчет. Но он орал, как Кролик-Несушка. Это доказательство - сказал Сталки.

- Затем, вся эта труха о "преступном" пользовании газом. У всех комнат есть отводные трубки. А он сказал о краже - газа! Такие дела - продолжил Дик.

- А бред про "обжорство"? Он знает, что мы не проживём на том навозе, какой они нам дают. Он - он сообщил, что мы "оскорбительно воротим нос от обильного продовольствования, отпускаемого нам властями". Псих! Полный псих! - Таким было ребяческое суждение Жука.

Турок почесал лодыжку и сказал:

- Власти. Он никогда не говорил ни слова о "властях" - кроме как о себе, разумеется, - с тех пор, как я здесь.

- Ты тоже думаешь, что он был пьян?

- Нет. Если бы он напился до такого рода речей, он говорил бы их, лёжа на полу.

- Так или иначе, но порет он как чёрт - отметил Жук.

- И это не так. Он ни разу не поднял руку до высоты плеча.

- Но если он не пьян, что заставило его считать вслух удары? Никто так не делает - кроме Юстаса Праута - сказал Сталки.

Дик Четвёртый указал на нетронутый стол.

- Он не конфисковал провизию. Так давайте же есть, пригласим Пусси и Третьего для прикрытия.

- Лучше сначала удостовериться - сказал Жук. - Не хочу снова и тотчас попасть под директорскую палку. Спрошу Фокси.

- Никаких приказов об этом не поступило - сказал Сержант, неприкрыто подмигнув своим маленьким красным глазом.

И Турок, присев на подоконник, задал вопрос в пространство:

- Для чего же он так орал? Говорю вам, этот человек отчего-то действовал против своей воли.

****
Через годы - спустя несколько лет - капитан "Пусси" Эбнезер, Королевские Инженеры, прикомандированный по службе к индийскому правительству, приехал домой, в отпуск, и получил приглашение от Директора: погостить в школе на несколько пасхальных дней мягкой и ранней Девонширской весны. В школе на время каникул задержались полдюжины из Армейского класса для "чтения к экзаменам" и, должно быть, столько же младших, чьи родители были заграницей. Когда школу покинула последняя крытая повозка с отъехавшими на вакации и вселенную наполнила пустота, Директор преобразился в самого предупредительного и всёпонимающего дядюшку, так что оставшаяся при нём одинокая компания сохранила память об этой Пасхе до смертного вздоха. И когда выяснилось, что гость - приехавший капитан Эбнезер - полубог и общий старший брат верного поведения (он одаривал всех со щедростью Крёза), чаша их наслаждений переполнилась.

Одним погожим вечером, в личной комнате Директора, когда прибой ворошил старые воспоминания по всему протяжению Пеббл Риджа, Пусси спросил:

- Бейтс-сахиб, помните порку Номера Пятого и Дика Четвёртого за пирушку в... - он вспомнил, в каком это было году и добавил - Мой первый срок в субах, вы знаете.

Директор улыбнулся и кивнул.

- Когда вы сделали им внушение?

- Внушения - не мой способ. Я браню. Почему ты спросил? Что они подумали об этом?

- Они ровным счётом ничего не поняли. Полагаю, они думают, что вы были пьяны.

- Если бы! Но всё куда хуже. Это была подлость, Пусси - это было поклонение в Доме Риммона. Они приметили, что я нёс?

- Должен сказать, что да.

- Не удивлён. В те дни шёл Совет директоров - отставные полковники - военные люди с привычкой командовать. Рад, что никогда не имел такой привычки.

- Да, все мы осуждали вас за это, сэр.

- Пойми меня верно. Они были превосходными людьми. Уверен, все мы многим им обязаны. Один из лучших, полковник... - полковник - так - минутку - Картвен его звали. Сейчас в лоне Авраама. (Неуживчивый был человек!) Он понимал в образовании и знал, что почём. Весьма полезно на заседаниях Совета. Я всегда выдвигал на голосование вопрос о персональной ему благодарности. Он был исключительно добр ко мне. Советы - самые здравые советы. Он, понимаешь ли, знал - да уж - всё обо всём, кроме гольфа. И решил приехать сюда поучиться. Я рискнул лишь на одну игру с ним. Получил незабываемое удовольствие. Нелепые позы, мелкие сопливые кэдди из Нортхема указывали ему, куда ставить ногу. Эх... Когда он прибыл сюда, ты поймёшь меня, он маялся от безделья всеми напролёт вечерами, и мог обрушиться на меня во всякий час, чтобы - ну, ладно... - дать несколько рекомендаций.

Пусси содрогнулся; что-то в разговоре чувствительно тронуло его.

- Даааа - протянул Директор. - Постыдная история. В тот самый вечер, он обрушился с жалобами на одного из нас - вас - мальчиков; некто чуть ли не закинул его в песчаную ловушку и потом обругал поносными словами. Нет. Я не искал этого мальчика. Я лишь ему завидовал. Но столкновение и речевые красоты - он, разумеется, был церковным старостой - немного - возбудили его. Он битый час давал мне очередное важное наставление - с нехорошим намёком. Затем я повёл его к старым Пяти Кортам, дабы проводить из школы, но он стал нюхать воздух, как охотничий пёс, у Номера Пять, и сказал, что чует утечку газа. А как можно определить утечки не принюхиваясь - и на это есть хороший совет... И он начал всё с начала. Пусси - краткий курс экономии. И глаза, как у ящера. У таких людей страсть к подробностям. Увы. После целого часа наставлений, он начал заново. И тогда я солгал - как перегруженный школьник.

- Боги! Помню, как вы предостерегали меня от такой беды, когда я слишком насел с футболом на младшие классы. С мужчинами то же самое, это правда.

- Так и есть. Я лгал, как прислуга - как проштрафившийся клерк, и это был я! Я сказал ему, что газ всегда перекрыт, когда не требуется в комнатах. Кажется, я сказал ему о ключе от расходомера - что я держу его в своей - ванной комнате. Я не хочу даже вспоминать о том, что наговорил ему. Он выказал душевную доброту, заявив, что верит мне на слово, но...

- И что он? Хотел бы я быть там. Итак?

- Он принюхивался на каждой ступени лестницы, фут за футом - словно Праут, ищущий источник безнравственного поведения. И это я - я - открыл дверь в комнату, чтобы показать ему всю ложность подозрений. А там был накрыт обильнейший стол, и к горелке шла трубка от газового рожка! Крошечный, маленький, яркий, голубой огонёк пламени! Пусси. И он шипел, словно газ выходил из детского воздушного шарика. И я сдувался. А он надувался в течение десяти следующих минут. Я злобный старик, тебе это известно. Я терроризирую подростков, я лжесвидетельствую перед мамашами, я интригую вместе или против своего персонала; но в тот день я искупил все мои грехи, Пусси. Тебе бы понравилось.

- Прежде я выкинул бы его в окно - ответил Пусси.

- Зачем? Он был в своём праве. Запах. Растрата. (Одно это могло обрушить всех нас в тартарары). И, полагаю, резонный шанс на то, что школа могла сгореть дотла. Затем, его просто возмутил накрытый стол. Это, по его словам, свидетельствовало в том, что вы воротитесь от законного продовольствия и неблагодарны. Так! Он пилил и пилил меня, Пусси, мерзким голосом, пока я не сдался. Я стал пособником - я сговорился с ним. Я предложил ему подслушивать из моей личной комнаты - да, отсюда - и слушать "что я скажу", истязая этих невинных детей. Хвала Богу, я забыл свои речи, но адресовал им - то есть ему, за дверью, вернее сказать, - слова из его же филистерского словаря. И ты говоришь они заметили то, что я говорил, как сам не свой? Ага! Non omnis moriar!^[194] - промурлыкал Директор.

- Они не нашли этому никакого объяснения. И вы считали удары вслух?

- Очень может быть. Почему я должен останавливаться на пути преступления? Я играл пьесу для Совета - для видимости - из выгоды - из боязни последствий - угодничал ради тех мелких и грязных дел, на которые учил плевать вас, детей. И кроме одного этого случая я никогда не склонялся перед ними и ни о чём их не просил. Бог мой! Ведь он мог бы потребовать... у меня оставался лишь один выход. Когда дело дошло до порки, вот эта маленькая дверца красного буфета распахнулась.

- Спаслись в последнюю минуту - прокомментировал Пусси. - Мне так никогда не везло!

- И я увидел своё отражение в стекле: это был бык, - напуганный и жаждущий мщения бык! (До сих пор на всех моих проповедях я никогда не терял самообладания). И это помогло мне уберечь остатки порядочности. И в чём-то уберегло и их, это так. Порка прошла ради одного шума - ради ублаготворения слушателя - но артистично, мой дорогой мальчик, ты поймёшь: это был эскиз - набросок порки.

- Согласуется со свидетельствами. А ещё вы не конфисковали провизию. Я точно знаю, я сам трапезничал за этим столом.

- Есть пределы и моей жестокости. Помимо прочего, он ушёл обжираться в свой кошмарный гольф-клуб, а я испытывал зверский голод. Но всё это было презренным-жалким-бесчестным-приспособленчеством. Не то, чтобы я верил в справедливость, но мне неприятно знать о том, что я, однажды, наказал мальчиков, поддавшись чувству личного унижения, вымещая свою обиду.

- Не стоит горевать, Бейтс, дружище. Это молодые буяны провели полдня в ловушках, устроив там дуэль. Каждый из них был подстрелен и подранен - и в таком виде они предстали перед вами. Какое наказание за это?

- Угроза отчисления - затем по двенадцать раз от всей души. Юные прохвосты! Но, Пусси, ты снял тяготу с моей совести. Если бы я знал об этом, то мог бы выдать им самым честным образом!

- А о вашем полковнике позаботился Жук. Сталки подстрелил его - по недоразумению - на краю Дырки, и он полетел вниз, честя Сталки на все лады. И сшиб полковника на дно. Теперь вы поняли?

- Понял. Впредь не желаю слышать ни от кого дурных слов о Жуке - разве что сам их произнесу. - Директор высказался с самой искренней признательностью. - Но как они втянули его в это дело? Его что - как это - "назначили кроликом"?

Пусси восхищённо выдохнул.

- Бейтс, дорогой мой, была ли хоть мельчайшая подробность нашей жизни, о которой вы не знали?

- Так! Неловко признаваться, но я люблю вас всех. А в прочем моя задача сводится к тому, чтобы вы валились в кровати без задних ног. Лист бумаги? Ты знаешь, где она. Для чего тебе?

- Чтобы восстановить вашу репутацию и дать пинка Сталки. Там, где он теперь, его нужно взбадривать, бедный парень... Скажите, сэр, как бы мне обосновать такой вот текст в военной депеше?

И Пусси отослал нижеследующую депешу (объявив её "кодом", за казённый счёт) из перегруженного работой маленького почтового отделения:

"Capitem vidi. Stop. Constat flagellatio Studii Quinti Ricardique Quarti utsi oh caenam vere propter duellum vestrum inter arenas donata fuisse. Stop. Matutinissime si Capitem decipere vis surgendum. Stop. Amorem expedit. Stop. Felis Catus.^[195]"

А вот что Сталки, исполнявший обязанности начальника станции, получил в промёрзшей ламповой комнате международного вокзала - после того, как по депеше вдохновенно прошлись два-три телеграфиста Ближнего и Дальнего Востока:

"Captain vids. Stop. Constance plageltio studdi quinti ricandk que qualte cuts obscene very prabst duel in vestry iter arimas donala puistse. Stop. Matushima so cahutem discipere via sargentson. Stop. Amend expent. Stop. Fehx Cotes.^[196]"

В те дни у него было предостаточно забот на вверенном железнодорожном узле, так что, как Пусси и предвидел, депеша привнесла приятное разнообразие. Место отправления и "комната пятый" дала ему привязку, а дальше он озаботил половину рельсовой системы всего Китая поисками эпиграфиста с университетским образованием. Капитан туземной пехоты счастливо припомнил пословицу: "Чтобы глава была в порядке - вставай пораньше". Остальное поддалось общей учёной дедукции. Ответная депеша последовала через должное время, и не Фех. Котам, но самому Директору:

"Видел Директора. Сказал, что выпорол Номер Пять и Дика Четвёртого для видимости за пирушку на деле за дуэль в ловушках. Чтобы обмануть Директора нужно было начать с раннего утра. Ко всем с любовью. Кот. Это пришло в Китай. Тчк. Знал об этом с самого начала. Рад что вы решили очистить совесть. Тчк. Здесь ни во что не ставят ни нас, ни наши национальные интересы. Тчк. Самые наилучшие ко дню рождения."

Затем шли пять имён выпускников Армейского класса в порядке школьного старшинства.

И лишь через несколько лет Пусси рассказал Сталки и другим как их провели; и жестоко оттоптался на "Знал об этом с самого начала". Увы; они слишком повзрослели для прежних методов войны, так что передали материалы дела Жуку с инструкцией: "напечатать в отмщение".

Что и было сделано.

Последний триместр.^[197]

До каникул остались несколько дней, шли экзамены конца триместра, и, что более важно - готовился выпуск школьной газеты, редактируемой Жуком. Его склонили к такому труду сладкие речи Сталки с МакТурком, и предельная строгость законов комнаты. И лишь взявшись, он понял, как поняли все прочие до него, что обязанность его - делать работу под критику друзей. Сталки окрестил газету "Свиллингфордским Патриотом" в честь священной памяти мистера Спонжа^[198] - а МакТурк не благоволил к результату, сравнивая его с трудами Рёскина и Де Куинси. Один лишь Директор интересовался публикацией, применив необычный подход. Он отдал в распоряжение Жука свою отделанную коричневой кожей, пропахшую табаком библиотеку, ничего не запретив, ничего не порекомендовав. Жук нашёл там пухлое кресло, серебряный чернильный прибор, неограниченный запас перьев и бумаги. Десятки, много десятков, древних драматургов: Хаклит с его путешествиями; французские переводы московитских поэтов с именами Пушкин и Лермонтов; маленькие истории пьянящего и ошеломительного содержания, вперемежку с необычными песнями - имя автора было Пикок^[199]; "Лавенгро" Джорджа Борроу; некоторое странное сочинение, объявленное переводом чего-то под названием "Рубайят", и Директор сказал, что поэма эта до сих пор не оценена по истинному достоинству; сотни стихотворных томов - Крэшо, Драйден, Александер Смит, Л.Э.Л.^[200], Лидия Сидорни; Флетчер с багряным островом^[201]; Донн; "Фауст" Марло; и - МакТурк упивался им допьяна три дня, когда Жук передал ему книгу - Оссиан; "Земной Рай"; "Аталанта в Калидоне"; Россетти - и это лишь малая часть^[202]. Потом Директор, заходивший под предлогом цензурирования газеты, читал ему стихи - то одного, то другого поэта, открывая Жуку новые тропки нового мира. И он рассказывал - медленно дыша, с полузакрытыми глазами над постоянной сигарой - о великих людях, живущих ныне и журналах - давно уже мёртвых; о времени их мятежной младости; о годах, когда эти светила были ещё малышами-планетками, только загоревшимися, тщащимися найти свои места в равнодушной пустоте; и он, Директор, знал их так, как один юноша знает другого^[203]. Обыкновенная школьная работа, тем самым, затягивалась заполночь - ведь ум Жука наполнило совсем иное, он тайно запасал стихотворные метры впрок, и проговаривал их лишь МакТурку, в некоторые дни, на берегу моря, бродя, вальяжно и размеренно, окрест обломков галеона Армады^[204], выкрикивая и декламируя длинным рядам морских волн. Благодаря, по большей части, закоренелому недоверию декана, троих в три прошедшие триместра обошли повышением в префекты - чин, значивший почесть с правом гордого ношения ясеневой палки и свободой использовать её в рамках правил.

- Но - сказал Сталки - если вдуматься, то после того, как нас обошли, мы шутили над Шестыми так, как не удавалось никому за последние семь лет.

Он гордо потрогал шею - самый по всей возможности тугой стоячий воротник, положенный по обычаю лишь Шестой ступени. А Шестые глядели на него, не решаясь и слова молвить. Год назад Пусси Эбнезер или Дик Четвёртый могли дать на наведение порядка пять минут, или... Но Шестые того триместра составились в большинстве своём из молодых выдающихся умов, любимцев деканов, слишком ревностных к своему достоинству для открытых стычек с изобретательной троицей. Так что они носили шапки на самом затылке, а не на палец выше глаз - так полагалось Пятым - и наслаждались ноской ботинок хорошей кожи в будние дни, и пёстро раскрашенными галстуками по воскресеньям - никто не противился. Весной МакТурк уходил в Куперс Хилл,^[205] Сталки - в Сандхерст; и Директор сказал обоим, что, если они только не погрязнут в кромешном безделии на каникулах, у них будет всё хорошо. А Директор, как опытный лошадиный тренер, редко обманывался в скаковых прогнозах.

В тот день он отвёл Жука в сторону и дал ему очень хорошее наставление, а потом Жук, безмолвный и бледный от восторга ворвался в комнату и, слово за словом, выложил друзьям необыкновенную историю. В неё трудно было поверить.

- Ты начинаешь с сотни в год? - несочувственно спросил МакТурк. - Чушь!

- И проезд оплачен! Всё решено. Директор сказал, что проталкивал меня на это место упорно и долго - а я ничего не знал. Никто, понимаете ли, не становится автором сразу. Начинают с составления телеграмм, вырезают из газет ножницами.

- О, ножницами! Воображаю, какую ты настругаешь мешанину - сказал Сталки. - Но так или иначе, это наш последний триместр. Семь лет, мои возлюбленные чада - пусть и не префекты.

- Не самых плохих лет, тем более - ответил МакТурк. - Мне жаль покидать старую школу; а вам?

Они смотрели на море, пенящееся по линии Пеббл Риджа в чистом зимнем свете.

- Интересно, а где мы будем в это же время через год? - отстранённо сказал Сталки.

- В это же время через пять лет - ответил МакТурк^[206].

- Да - вспомнил Жук - мой отъезд - это только между нами. Директор не сказал никому. Я знаю, что он не сказал, так как Праут бормотал мне сегодня о том, что если бы я был более рассудительным - боже - то смог бы стать префектом в следующем триместре. Думаю, у него трудности с набором префектов.

- Давайте напоследок устроим свару с Шестыми - предложил МакТурк.

- Маленькие школьники-замарашки - ответил Сталки, видящий себя уже сандхерстским кадетом. - Что в этом проку?

- Моральный эффект - процитировал МакТурк. - Оставим после себя незыблемую традицию и так далее.

- Лучше пойдём в Байдфорд и оплатим наши долги - сказал Сталки. - Я получил три соверена от папаши - по этому случаю. А мы должны не больше тридцати шиллингов. Иди, Жук, и проси Директора об отлучке. Скажи, что хочешь править "Свиллингфордского Патриота".

- Хорошо, схожу - ответил Жук. - Это мой последний выпуск, и я хочу, чтобы он выглядел достойно. Я успею поймать его до ланча.

Через десять минут они вышли к месту назначения, получив, по любезному разрешению, освобождение от пятичасовой переклички, и впереди у них был весь день. Тем более обидно было наткнуться на Кинга: а тот никогда не обходился без выходок. Но в тот день Жука не могли потревожить и полк Кингов.

- Ага! Наслаждаетесь изучением литературы лёгкого жанра, друзья мои - начал он, потирая руки. - Простая математика не для таких парящих умов, как ваши, разве не так?

(- Одна сотня в год - думал Жук, улыбаясь в предвкушении ждущей его вакансии).

- Зияющее незнание находит убежище на цветущих тропах небрежной беллетристики. Но день гнева приближается, о мой Битл. Я лично приготовил несколько пустяковых глупеньких вопросов по латинской прозе - и ты, искусник в списывании, вряд ли уйдёшь от них. Да-а, латинская проза. Полагаю, если уместно так выразиться - но мы посмотрим, когда будут розданы задания - "Что, Туллий?.. Обойдется Ульпианом!".. Ага! "Elucescebat - так сказал наш друг?"^[207]Посмотрим! Увидим!

Жук не моргнул и глазом. Он уже плыл на пароходе с оплаченным проездом в широкий и удивительный мир - за тысячу лиг от острова Ланди.

Кинг проводил его ворчанием.

- Он не знает. Он идёт править задания; он будет корить малышей и выставляться перед ними в следующем триместре - и долгие годы затем. - Жук поспешил за товарищами по дорожке, протоптанной по склону дрокового холма за школой.

Они бросали камушки на крышу газгольдера, а угрюмый газовщик при исполнении каких-то обязанностей велел им прекратить. Они смотрели, как он смазывает заглублённый в землю запорный кран между двумя кустами дрока.

- Коки, это для чего? - спросил Сталки.

- Чтобы пускать газ на кухню - ответил Коки. - И если я вдруг не открою его, вы, молодые джентльмены, будете учить ваши книжки при свечах.

- Хм - отметил Сталки и помолчал по меньшей мере минуту.

- Халло! Где это вы бродите, парни?

Поворот тропы вывел их прямо на Тулке, старшего префекта факультета Кинга - маленького, белобрысого юношу, из тех, кого просто обязаны повысить из-за высоких умственных качеств, но даже после этого они ходят к Директору с мольбами о помощи, когда их рвение забегает вперёд осторожности.

Троица никак не ответила ему. Они шли по разрешённому маршруту. Тулки повторил свой вопрос с пущим ражем, поскольку давно страдал от неприкрытого неуважения со стороны Номера Пять, и вообразил, что наконец-то поймал их врасплох.

- Ты что, не в себе? - ответил Сталки с самой сладчайшей своей улыбкой.

- Ты смотри, я не намерен - не намерен я терпеть брань от Пятой - брызгал слюною Тулке.

- Тогда вали отсюда и объявляй собрание префектов - посоветовал МакТурк, знавший слабые места Тулке.

Разъярённый префект что-то невнятно забормотал.

- Нехорошо так верещать в разговоре с Пятой - отметил Сталки - Это очень плохие манеры.

- Скажи словами, милый мальчик - холодно посоветовал МакТурк.

- Я - я желаю знать, что вы, парни, делаете вне границ? - слова сопровождались важным помахиванием ясеневой палкой.

- Ага! - сказал Сталки. - Теперь мы поняли, о чём речь. Почему же ты не спросил этого сразу?

- Ладно, спрашиваю сейчас. Что вы здесь делаете?

- Мы - твои поклонники, Тулке - ответил Сталки. - Мы думаем, что ты недосягаемый образец отличного парня, верно?

- Именно! Именно! - Из-за поворота выехала повозка с какими-то девушками: Сталки демонстративно упал на колени перед Тулке и принял позу молящегося, так что Тулке покрылся краской.

- У меня есть основания полагать - начал он...

- Внимайте! Внимайте! Внимайте! - закричал Жук на манер Байдфордского городского глашатая. - У Тулке есть основания полагать! Троекратное ура Тулке!

Что и было сделано.

- Это мы от невыразимого восхищения - сказал Сталки. - Ты видишь, как мы тебя любим, Тулке. Мы очень любим тебя, и думаем, что ты просто обязан отправиться домой и помереть. Ты слишком хорош для этого мира, Тулке.

- Именно - сказал МакТурк. - Обяжи нас, помри, пожалуйста. Вообрази, как ты будешь прелестен в виде набитого чучела.

Тулке ринулся прочь с нехорошим блеском в глазах.

- Это означает собрание префектов - запросто - рассудил Сталки. - Задета честь Шестой, ну и так далее. Тулке письменно оповестит всех этим днём, а Карсон призовёт нас после чая. Они не упустят случая.

- Ставлю шиллинг на то, что он преследует нас! - сказал МакТурк. - Он любимец Кинга, и его трофеи станут их общими, если он поймает нас. Мы должны вести себя добродетельно.

- Тогда предлагаю идти к Матушке Йо на прощальную трапезу. Мы должны ей около десяти шиллингов, а Мэри горько заплачет, когда узнает о нашем отъезде - сказал Жук.

- В прошлый раз я получил от неё отменную затрещину - от Мэри - отметил Сталки.

- Она может, если не увернуться - сказал МакТурк. - Но обычно получаешь по заднице. Пойдёмте навестить Матушку Йо.

Они пришли к зловещего вида двухсотлетнему дому с маленькими круглыми окнами - сыродельне и трактиру; стоял он в начале узкой улицы. Троица благоволила этому месту с тех дней, когда ходили в фагах, и состояли в наилучших друзьях дома.

- Мы пришли заплатить наши долги, матушка - начал Сталки, приобнимая хозяйку заведения за талию, обхватом в пятьдесят шесть дюймов. - Отдать долги и попрощаться - и - и ещё мы очень голодны.

- Айе - сказала Матушка Йо - ластишься ко мне! А мне конфузно!

- Навряд ли бы мы так при Мэри - МакТурк перешёл на северо-девонширское просторечие: язык троицы в их кампаниях.

- Кто поминает меня всуе?

Внутренняя дверь отворилась и вошла Мэри: румяная блондинка с голубыми глазками; девица несла миску сливок. МакТурк поцеловал её. Жук последовал примеру товарища с завидным хладнокровием. Оба получили по увесистому шлепку.

- Никогда не целуй служанку, когда можешь целовать хозяйку - возгласил Сталки, бесстыже взирая на Матушку Йо и на содержимое полки с вареньями.

- Приятно как видеть, что больше не нагличаешь - боишься получить по кумполу? - зазывно возгласила Мэри в направлении Сталки.

- Да ну. Получу бесплатно - выдай мне! - Сталки не повернулся в сторону Мэри.

- Не от меня - ты, маленькое чудо!

- Ничего у них не задаром выпросишь. Такие вот они девушки в Нортхеме. Да - и в Эплдоре! - фразу завершил неповторимый звук, одновременно и презрительный, и мечтательный.

- Айе! Ты добром не кончишь. А сливок хочешь? Попробуй.

- Пакость - ответил Сталки - сама пробуй.

Здесь Мэри без дальнейших рассуждений исполнила именно то, чего домогался Сталки.

- Байдефордский поцелуй. Влепят так, что не балуй - сказал Сталки, ничуть не переменясь в лице.

- Ты-ты-ты- Мэри булькала и захлёбывалась от смеха.

- Хороши вы в Нортхеме - побогаче других, наверное - завсегда вы нас взаимно одариваете - сказал он; а МакТурк истово вальсировал с задыхающейся Матушкой Йо; а Жук рассказывал Мэри печальные новости; а потом они сели за топлёные сливки с вареньем и свежевыпеченным хлебом.

- Так-то. И никогда, Мэри, ты не увидишь нас больше. Мы уезжаем и будем там священниками и миссионерами.

- Всем сохранять спокойствие! - сказал МакТурк, глядя в слепое оконце. - Тулке выследил нас. Он только что вошёл в наш переулок.

- Они никогда нам не помешают - ответила Матушка Йо. - Здесь вас не потревожат, обещаю, мои славные малыши - она вышла во внутреннюю комнату подсчитать итог задолженности.

- Мэри - сказал вдруг Сталки с трагическим надрывом - ты любишь меня, Мэри?

- А то. Только сначала дорасти до меня - ответила барышня.

- Тогда посмотри на улицу, хорошо? - Сталки указал на ничего не подозревающего Тулке. - Его никогда и никаким манером не целовала ни одна девица за всю его жизнь, от самого рождения, Мэри. Какой позор для него!

- И что мне до этого? Знаешь, это придёт к нему со временем, само собою. - Она умудрённо покачала головой. - Ты ведь не хочешь, чтобы я целовала его - или хочешь?

- Если сделаешь - дам полкроны - Сталки показал монету.

Полкроны были приятны Мэри, а случай надсмеяться над кем-то - ещё приятнее, но...

- Да ты трусишь - сказал МакТурк, выбрав точный психологический момент.

- Айе! - поддакнул Жук, знавший её слабое место. - Никакая Нортхемская девица и не промедлила бы. И ты, самая классная девушка, не промедлишь!

Личико Мэри приняло выражение решимости, и МакТурк прочно припёр ногой дверь во внутреннюю комнату на случай неожиданного возвращения Матушки Йо. А затем Тулке увидел, что путь ему преградила статная дщерь Девоншира: графства незатруднительных лобзаний, приятнейшего на Земле места. Он вежливо отодвинулся в сторону. Она же, улучив момент, обняла его могучей рукою за плечи.

- И где же ты был, милок? - спросила она.

width=

Статная дщерь Девоншира.

Сталки, с запихнутым в рот платком, наблюдал как густо краснеет мальчик.

- Поцелуй же меня! Вас что, в школе не учат хорошим манерам?

Тулке задыхался и извивался. Мэри, торжественно, добросовестно и дважды поцеловала его, и незадачливый префект трусливо убежал.

Она вернулась в лавку; в глазах её было полное непонимание.

- Поцеловала его? - Сталки передал монету.

- А то. Но, ой, мои милые ребятки, он, верно, не из школы? Он, кажется, едва ни заорал.

- Это он, а мы не такие. Мы не станем орать из-за этого - сказал МакТурк. - Попробуй.

После этих слов Мэри надавала тумаков всем по кругу, так что звон от них стоял в ушах троицы, когда они уже вышли наружу.

- Не думаю, что стоит ждать многого от собрания префектов - сказал Сталки в пространство.

- Да нет же! - возразил Жук. - Слушай. Если он целовал её - а мы так представим дело - он циническая аморальная свинья, а поведение его - неприкрытая непристойность. Confer orationes Regis furiosissimi^[208] в день, когда он поймал меня за чтением "Дона Жуана".

- Конечно же он лобзал её! - сказал МакТурк. - Посреди улицы. С факультетской шапкой на голове!

- Ровно в 3:57 пополудни. Запомните это. Ты что-то сказал, Жук? - спросил Сталки.

- Так. Но ведь он очень правдивый мальчик? И может сказать, что был зацелован насильно?

- И что?

- А то! - Жук запрыгал от одной мысли о дальнейшем. - Не понимаете? Отсюда начинается совсем уж невыразимая красота: Шестые не могут защитить сами себя от надругательств и растления. Каждому из них нужна нянька! И нам стоит лишь шепнуть об этом в школе. Какая издёвка над Шестыми! Как мы пошутим над ними! Что бы они ни сказали!

- Бог мой! - сказал Сталки. - Наш последний семестр отлично заканчивается. Теперь иди один и заканчивай латать свою ветошь. Мы с Турком придём пособить. Зайдём с заднего двора. Нам не стоит тревожить Рэндала.

- Только не орите козлами, хорошо? - Жук знал, чего стоит их помощь, хотя, несомненно, желал показать друзьям всю свою значимость. Маленькое помещение позади типографии Рэндала было его собственным владением, где он работал, воображая себя главным редактором "Таймс". Там, под наставничеством чумазого подмастерья, он - так ли, сяк ли - но выучился делу на собственном опыте, и считал себя опытным наборщиком.

Типографский набор школьной газеты, уложенный в гранку, лежал на каменной крышке стола; рядом лежали оттиски, но Жук ни в коей мере не желал ограничиться одной корректурой по оттиску. Вооружённый колотушкой и щипцами, он вынимал волшебные деревянные клинышки; освобождал набор; вынимал букву здесь; вставлял букву там; отходил; любовался результатом; постоянно останавливался, чтобы поквохтать над собственными достижениями.

- Когда это станет твоей работой, - сказал МакТурк - ты уже не сможешь так шиковать. Вверх ногами и справа налево, так? Погляди, я смогу прочесть это.

- Отвали! - велел Жук. - Иди и читай другие наборы, там, на талере - если ты считаешь себя таким знатоком.

- Формы на талере! Что это? Давай без этого жуткого профессионального жаргона!

МакТурк ушёл рыскать по офису со Сталки. Они обшаривали все углы.

- На минутку, Жук. Что это такое? - спросил Сталки через несколько минут. - Что-то знакомое.

Жук бросил беглый взгляд.

- Это экзаменационные задания Кинга по латинской прозе. In-In Verrem: actio prima.^[209] Какой он проказник!

- Подумай о чистых душой юношах благородного нрава, кто отдал бы око за беглый взгляд на это! - сказал МакТурк.

- Нет, дорогой мой Вилли - продолжил Сталкии - Это станет неправедным и болезненным ударом по нашим обожаемым педагогам. Ты ведь не станешь списывать это Вилли, правда?

- Я эту жуть и прочесть-то не могу - ответил Турок. - Так или иначе, мы уйдём по окончанию триместра, так что нам это всё равно.

- Вспомни, что Заботливая Шароварщица сделала с трудом Пуффинтона о гончих^[210]? Мы должны подсластить мистеру Кингу молочко - сказал Сталки, лучась дьявольской радостью. - Посмотрим, Жук, что ты сумеешь сделать этим своим пинцетом, раз ты так горд собой.

- Не понимаю, как можно сделать латинскую прозу более невразумительной, нежели она есть; но постараюсь. - Жук переставил местами "aliud" и "Asiae" в двух предложениях. - Глядите! Мы перемещаем знак точки чуть дальше, и начинаем предложение с прописной. Ура! А эти три строки можно перенести вверх одним куском.

- "Один из научно обоснованных приёмов, столь прославивших этого великого охотника"^[211]. - Сталки знал искорёженный труд Пуффингтона наизусть.

- Стоп! Здесь - что? - vol-voluntate quidnam, наособицу.

- Секунду, займусь и этим. Поставим Quidnam после Dolabella.

- Бодрый старик Долабелла - промурлыкал Сталки. - Будь к нему добр. Какая гадкая проза у Цицерона, верно? Он должен быть благодарен нам за...

- А вот - сказал МакТурк, изучавший другую форму - а не поработать ли и с этой дурацкой одой? Qui-quis-oh: а, это, конечно же Quis multa gracilis^[212].

- Оставь её. Мы сластим молочко здесь - ответил Сталки после нескольких минут вдумчивого изучения. - Никогда не мучай своих гончих сверх необходимости.

- 'Quis munditiis? Очень неплохо - начал Жук, пощёлкивая пинцетом. - Правда, прелестная перестановка? Heu quoties fidem! Это вроде о том, что парень чем-то встревожен, так? Cui flavam religas in rosa - А воняет то он, как роза! Mutatosque Deos flebit in antro...

- А боги там какие-то в пещере рыдают - подсказал Сталки. Святой мой Сэм, Горацию так же необходим наш присмотр, как и - Тулке.

Они трудились над редактурой до наступления темноты.

- Ага! "Elucescebat - так сказал наш друг?" Обойдётся Ульпианом, так? Если Кинг сумеет хоть как-то справиться с этим, я - курочка фазанья^[213] - сказал Жук, когда они выскользнули из печатни, не привлекая внимания, на заднюю, отлично знакомую им тропу и рванулись в трёхмильную рысь к школе. Но корректировка классической литературы отняла много времени. Они остановились, уставшие и запыхавшиеся, в дроковых кустах позади газгольдера; внизу мерцали огни школьных зданий: они опоздали к вечернему чаю и затворению на ночь дверей уже на десять минут.

- Скверно - пропыхтел МакТурк.- Ставлю шиллинг на то, что Фокси ждёт опоздавших под фонарём у Пяти Кортов. И это неприятность - ещё и потому, что Директор дал нам долгую отлучку, и ему не понравится нарушение обещания.

- Позволь мне обратиться к моему нерастаможенному складу знаний^[214] - начал Сталки.

- Опять! Только не Джорроксы! Может, просто рванём? - огрызнулся МакТурк.

- "Епископские сапоги, так презираемые мистером Рэдклифом и высоко ценимые охотниками, нужно начищать шампанским и абрикосовым джемом". Где та штука, с которой Коки возился сегодня?

Они услышали, как он скребётся в грязи, а потом узрели великое чудо. Огни домиков береговой охраны у самого моря погасли; роскошно иллюминированные окна гольф-клуба исчезли из виду, а за ними - освещённые фасады двух гостиниц. Разбросанные в пространстве виллы тускнели, моргали, исчезали. Последними потухли огни школы. Они стояли в кромешной темноте ветренной зимней ночи.

- Будь я проклят, какой мороз! Георгины погибли - сказал Сталки. - Дёру!

Они рванули через мокрые кусты к школе - жужжащей как озлобленный улей - "Газ! Газ! Газ!" до края заглублённой дорожки, пересекавшей путь к их комнате. Они плюхнулись в эту канаву, как ядра, отпрыгнули рикошетом, как трое мальчишек; ввалились в комнату; пара минут - и они переоделись в сухие штаны, пальто, и - нарочито - в шлёпанцы и присоединились к толпе в столовой, обратившейся в подобие самого центра революционного шторма где-нибудь в Латинской Америке.

- Хоть глаз выколи и воняет сыром. - Сталки пробил себе путь в самую гущу, взывая с вожделением о подаче газа. - Должно быть, Коки ушёл погулять. Фокси должен отыскать его.

Праут и ближайшие к месту деканы пытались восстановить порядок, но грубые школьники метали подносы для бутербродов в хаотическое буйство, а МакТурк опрокинул на фагов бак для кипячения воды, так что многие оказались ошпаренными и рыдали с искренним чувством. Четвёртая и старшие Третьей распевали школьный гимн: "Да здравствует компания!", барабаня ручками ножей, а младшие классы верещали наподобие летучих мышей и отнимали друг у друга провиант. Двести пятьдесят мальчишек в темноте и должной кондиции умеют поставить вопрос ребром.

Когда мерзкий запах засвидетельствовал возобновление газоснабжения, Сталки, в расстёгнутой жилетке, жадно поглощал четвёртую - должно быть, уже четвёртую - чашку чая. "И это хорошо" - сказал он. - "Халло! А вот и наш Помпониус Эго!"^[215]

То был Карсон, главный префект школы, простая и чистая душа, опора футбольной команды; он пришёл от стола префектов и - с сухой официальностью - пригласил троицу посетить его комнату не позднее, чем через полчаса.

- Собрание префектов! Собрание префектов! - зашептались за столами, имитируя, со всеми варварскими подробностями, работу и результат работы ясеневой палкой.

- Как мы разберёмся с ними? - Сталки повернул голову вполоборота в сторону Жука. - Сейчас это твоя игра!

- Слушай меня, от тебя потребуется лишь одно: не смейся. Я собираюсь выдвинуть обвинение о развратном поведении юного Тулке - в стиле Кинга - и это должно выглядеть правдой. Если ты не сможешь удержаться от смеха, отвернись от меня, или я взорвусь.

- Понял. Хорошо - сказал Сталки.

Худощавый корпус МакТурка видимо напрягся каждым мускулом, он полуприкрыл глаза. Это означало, что он готовится к бою.

Восемь-девять старших, с выражением сугубого здравомыслия и сосредоточенности на лицах, расположились на стульях вдоль стен комнаты Карсона, обставленной с истинно мещанским вкусом. Тулке не пользовался популярностью меж ними, и мало из тех, кто имел опыт отношений со Сталки и его компанией, сомневался в том, что, возможно, делает из себя дурака. Но была задета честь Шестой. И Карсон поспешил начать.

- Слушайте меня, вы, парни. Я - мы послали за вами, чтобы сказать о том, что вы слишком вольничаете с Шестой - и не в первый раз - и - и мы терпели это по всякой мере возможности, но теперь вы, сегодня днём, бранили и оскорбляли Тулке на Байдфордской дороге, так что мы намерены проучить вас, чтобы вы такого не делали. Это всё.

- Что-ж, вы очень любезны - сказал Сталки - но мы, к слову сказать, сами пользуемся некоторыми правами. Вы не можете останавливать старших и напрыгивать на них, как деканы - вы лишь назначенные префекты. Мы не фаги, Карсон. Такие штуки ты можешь делать с Девисом Четвёртым, но не с нами.

- Мы сами давно бы уже стали префектами, если бы не сумасшествие старика Праута. Ты знаешь это - сказал МакТурк. - У тебя совсем нет такта.

- Остановись - сказал Жук. - О собрании префектов положено докладывать Директору. И я хочу знать: поддержал ли Директор Тулке в этом деле?

- Да - но это не совсем собрание префектов - ответил Карсон. - Мы позвали вас лишь для предупреждения.

- Но все префекты здесь - настаивал Жук. - В чём разница?

- Вот это да! - сказал Сталки. - Ты хочешь сказать, что вызвал нас сюда для простого поучения - после того, как подошёл к нам за чаем, на виду у всей школы, да так, что все вообразили собрание префектов? Бог мой, Карсон, у тебя неприятности, скоро увидишь.

- Тайные дела, тайные дела - сказал МакТурк, покачивая головой. - Очень подозрительно.

Шестая с тоскою смотрели друг на друга. Тулке успел созвать три собрания префектов за два семестра, пока Директор не сообщил Шестой о том, что ожидает от них надсмотра за порядком без повторяющихся обращений к его грозной власти. Возможно, что они сваляли дурака с самого начала; но, по их убеждению, любой мальчик с верным образом мыслей обязан был забыть о формальной стороне законности перед ужасным зрелищем их суда. Итак, протест Жука был очевидной наглостью.

- Что же, вы, парни, заслуживаете порки - неосторожно воскликнул некоторый Нотен. А затем выступил Жук, преисполненный благородного вдохновения.

- За то, что вмешались в амуры Тулке, так? - Лицо Тулке приобрело оттенок зрелой сливы. - Но нет, не выйдет - продолжил Жук. - Вы отыграли свой иннинг. Вы послали за нами, обвинив в ругани и сквернословии и вы же хотите теперь обойтись предупреждением? Так? А теперь готовьтесь к приёму подачи.

- Я - я - я... начал Тулке. - Пусть этот юный плут замолчит!

- Если тебе есть что сказать, ты должен сказать это в благопристойном тоне - сказал Карсон.

- Благопристойном? Так и скажу. Слушайте. Мы встретили это украшение Шестой на пути в Байдфорд - я говорю достаточно благопристойно? - и он околачивался на дороге с мерзким выражением лица. Тогда мы не поняли, зачем он так пытается остановить нас, но в пять минут четвёртого, когда мы сидели в лавке Йо, мы увидели, как Тулке, при полном свете дня, в факультетской шапке, целует и тискает женщину - прямо на обочине. Это благопристойно по-вашему?

- Я не делал - меня не было.

- Мы ведь видели тебя? - спросил Жук. - А теперь - я буду соблюдать благопристойность, Карсон - ты приполз назад с её поцелуями (изучение современной поэзии не прошло для Жука даром) ещё жаркими на устах и созвал собрание префектов, которое не собрание префектов, чтобы поддержать честь Шестой. - Тут ему открылся новый, дарованный самими небесами ход. - Откуда нам знать - вскричал он - откуда нам знать, сколько ещё Шестых замешано в этом отвратительном деле?

- Так; это именно то, что мы хотим знать - подтвердил МакТурк с безыскусным достоинством.

- Мы собирались прийти и рассказать тебе об этом приватно, Карсон, но ты предпочёл устроить собрание - дружески заметил Сталки.

Шестые, в полном замешательстве, не находили ответа. И тогда Жук, тщательно строя риторику по лекалам Кинга, пошёл в атаку, самосовершенствуясь с каждым словом.

- Это - в этом деле ужасна даже не циническая безнравственность, но вульгарность непристойности. И, насколько мы успели понять, нам уже невозможно сходить в Байдфорд, не наткнувшись по дороге на омерзительные шашни некоторых префектов. Здесь не над чем хихикать, Нотен. Не стану притворяться: сам я мало понимаю в таких делах - но, думаю, что парень совсем закоренел во грехах (цитата из школьного священника) если тискает свою зазнобу (цитата их Хаклита) перед всем городом (отсылка к Милтону). Он мог бы соблюсти хотя бы толику благопристойности - вы, уверен, понимаете в благопристойности - и дождаться темноты. Но нет. Он не такой! О, Тулке. Ты - ты невоздержанный зверёныш!

- Ты, умолкни на минуту. Что скажешь, Тулке?

- Я - слушайте. Я очень извиняюсь. Я никак не думал, что Жук станет распространяться об этом.

- Раз - в тебе - нет благопристойности - значит - и во мне нет, так ты думал! - Жук выпалил это на одном дыхании.

- Намекаешь на сговор с нами, так? - спросил Сталки.

- Прямое оскорбление всем нам троим - заявил МакТурк. - Какой у тебя грязный ум, Тулке.

- Я выставлю вас, ребята, за дверь, если вы будете так себя вести - злобно сказал Карсон.

- Это доказывает, что все они в сговоре - сказал Сталки с видом великомученика.

- Я - я шёл по улице - клянусь, это правда - закричал Тулке, - и - и я очень сожалею об этом - женщина подошла и стала целовать меня. Клянусь, это не я целовал её!

Затем наступило молчание, а Сталки длинно и певуче присвистнул, изображая презрение, изумление и насмешку.

- Клянусь честью - захлёбывался истязуемый - Да запретите вы ему глумиться!

- Очень хорошо - вставил МакТурк. - Мы, разумеется, вынуждены принять твои показания.

- Не путайся! - зарычал Нотен. - Ты здесь не глава префектов, МакТурк.

- Да, разумеется - ответил ирландец - вы знаете Тулке лучше нас. Я говорю лишь от нашего имени. Мы принимаем слово Тулке. Но добавлю, что если я был бы застигнут в столь же позорном положении, и предложил бы такое же объяснение, какое дал нам Тулке, то - то затрудняюсь сказать, как бы вы его приняли. Однако, мы слышали, что Тулке поклялся честью...

- И Тулкус - извините, конечно же Тулкис^[216] - человек чести - дополнил Сталки.

- а Шестые не могут защититься от поцелуев, выходя на прогулку! - закричал Жук, с наскока возглавив атаку. - Они лакомый кусок, так? Забавно будет рассказать фагам, правда? Мы, разумеется, не префекты, так что нас насильно не зацеловывают. Мы и мечтать о таком не могли: верно, Сталки?

- Никогда! - сказал Сталки отворачиваясь, чтобы скрыть эмоции. Лицо МакТурка выражало гневливое презрение и некоторую скуку.

- Но, кажется, вы кое-что знаете об этом - перебил префект.

- А как же иначе - когда ваши ребята творят это под самым твоим носом. - Жук перешёл к пародированию тягучего просторечного стиля Кинга - ласковый дождик после бури. - Увы, всё это весьма скверно и постыдно, не так ли? Я не могу решить, кто здесь выглядит хуже: взятый врасплох Тулке или другие парни, избегнувшие его участи. А нас - здесь он резко повернулся к двум товарищам - нас вызвали и отчитывают за то, что мы потревожили их закулисные делишки.

- Брось ты! Я лишь хотел сказать вам пару слов в предостережение - сказал Карсон, отдаваясь, тем самым, на милость неприятеля.

- Предостережение? От тебя? - это было сказано тоном человека, обнаружившим в своём шкафчике нечто протухшее.

- Карсон, окажи нам милость, и объясни: есть ли постижимый умом повод для твоего заявления о предостережении, после всего, что здесь открылось? Предостережение? Это немножко множко^[217]! Пойдёмте отсюда, здесь нечисто!

Они унесли за дверь свою оскорблённую невинность

- О. Жук! Жук! Жук! Золотой Жук! - рыдал Сталки: он бросился на трепещущую грудь товарища, едва они вошли в свою комнату. - Как ты сумел сделать это?

- Крррасааавец - взрыкнул МакТурк, ухватив голову Жука обеими руками и крутя ею туда и сюда, в такт старинному куплету:

Что за губки - слаще чем - сахарная вишня
Улыбаясь барышня на дорогу вышла
Встретились случайно - сразу подошёл!
Хорошо! Хорошо! Очень хорошо!

- Тише. Ты мне очки раздавишь - пропыхтел Жук, освободившись. - Славное дело? Я ведь был великолепным "Эриком"? Вы уловили мои выдержки из Кинга? О, какой удар! - Тут лицо его затуманилось. - Но я упустил одно прилагательное: "скабрёзный". Сам не знаю, как забыл о нём. Это одно из кинговых любимых словечек.

- Не бери в голову. Они очень скоро начнут слать переговорщиков, чтобы упросить нас не распространяться в школе. Для них это очень неприятное дело - сказал МакТурк. - Бедная Шестая - несчастные парни Шестой!

- Аморальные сосунки - фыркнул Сталки. - Какой пример для благонравных юношей, как ты и я!

А Шестые в комнате Карсона сидели в нелёгкости, злясь на Тулке - а тот готов был зарыдать.

- Так - ядовито сказал главный префект. - Ты, в своей обычной манере, устроил отвратительный кошмар, Тулке.

- Почему - почему вы не выпороли их прежде, чем этот юный плут Жук пустился в поучения? - завывал Тулке.

- Я знал, что будет скандал - сказал префект с факультета Праута. - Но ты настаивал на собрании, Тулке.

- Да, и поднёс нам жирный кусок говна - поддержал Нотен. - Они пришли сюда и пооткусывали нам головы, когда мы собрались наказать их. Жук говорил с нами, как с шайкой подлецов, и - и так далее. И они выставили нас на свой произвол, и ушли, хлопнув дверью, как деканы. Это твоя вина, Тулке.

- Но я не целовал её!

- Ты идиот. Если бы ты сказал, что целовал её, и стоял бы на этом, то десятикратно уменьшил бы зло, какое нам причинил - заключил Нотен. - Теперь они расскажут всей школе - а Жук изготовит много злобных стихов и прозвищ.

- Иди ты, это она целовала меня! - Тулке был тугодум в том, что не касалось учёбы.

- Я не думаю о тебе. Я думаю о нас. Иду в их комнату; посмотрю, смогу ли я выпросить у них молчание.

Нотен отыскал Жука.

- Тулке очень сокрушается... - вкрадчиво начал он -

- Кто зацеловал его на этот раз?

- ... и я пришёл просить вас, ребята, в особенности тебя, Жук, не распространяться об этом в школе. Вы, парни, уже взрослые люди, и без труда поймёте почему.

- Хм - сказал Жук с мужественной неохотой человека, вынужденного исполнить неприятный общественный долг. - Полагаю, я должен снова идти к Шестым и говорить с ними.

- Никакой нужды, мой дорогой друг, уверяю тебя - поспешно ответил Нотен. - Я передам всё, что ты пожелаешь сказать.

Но пропущенное прилагательное требовало употребления, и как было устоять перед таким искушением? Так что, когда Нотен вернулся ко всё ещё заседавшему собранию, за ним следовал Жук: безучастный, надменный, незапятнанный.

- Я вижу - начал он с мастерской отрывистой артикуляцией - вижу вас в несколько угнетённом состоянии из-за дальнейших шагов, которые мы могли бы предпринять в связи с недавним обнаружением - так - скабрёзности. Возможно, вы несколько утешитесь, когда узнаете о нашем решении - ради чести школы, вы понимаете - держать рты на замке в том, что касается - так - скабрёзностей, к коим вы причастны.

Он повернулся на каблуках, возвышаясь до звёзд, и величаво проследовал в свою комнату, где Сталки и МакТурк лежали бок о бок на столе, утирая слёзы - ослабев до неподвижности.

Экзамен по латинской прозе прошёл с успехом паче их наилучших ожиданий. Сталки и МакТурка, разумеется, освободили от всех экзаменов (они проходили дополнительную подготовку с Директором), но Жук явился - с похвальным рвением.

- Это, думаю, второстепенная докука для тебя - сказал Кинг, раздавая задания. - Последнее выступление перед переходом в возвышенные сферы? Последний натиск на классику? Это всегда смущало тебя.

Жук изучал задание, сдвинув брови.

- Где здесь начало, а где конец? - пробормотал он. - Что это значит?

- Нет, нет - сказал Кинг с кокетством учёного коллеги. - Мы полагаемся на тебя в раскрытии значения. Это экзамен, мой Битл, а не соревнования в отгадках. Ты видишь, что твои товарищи без трудностей...

Тулке встал с места и положил на стол бумагу. Кинг глянул; прочёл; позеленел.

- Как жаль, что здесь нет Сталки - думал Жук. - И как же Кинг выпутается из положения?

Кинг сглотнул.

- Кажется - начал он - в замечании нашего друга Битла оказалась скрупула истины. Я - да - склоняюсь к тому, что наш уважаемый Рэндал перепутал текст в печатной форме - если вы понимаете, о чём я. Битл, ты намерен стать редактором. Возможно, ты сможешь рассказать нам о том, как формируется печатная форма?

- Что, сэр? Форма чего? Я не вижу в этом предложении ни одного глагола, и - так - вся ода переменена, она не такая.

- Уже до того, как ты пустился в критиканство, я как раз успел сказать, что неприятность с заданиями случилась ещё в печатном наборе, и что типограф восстановил текст, следуя интуиции. Но - он отстранил от себя бумагу на всю длину вытянутой руки - наш Рэндал не специалист по Цицерону и Горацию.

- Подло сваливать это всё на Рэндала - прошептал Жук соседу. - Должно быть, Кинг был не в себе, когда писал это.

- Но мы можем исправить это недоразумение экзаменом под диктовку.

- Нет, сэр - одновременно ответили десяток голосов. - Это сократит время для работы. Дозволено лишь два часа, сэр. Это нечестно. Это экзамен по напечатанным заданиям. Как мы сможем получить справедливые оценки? Здесь вина Рэндала. Не наша вина, так или иначе. Экзамен - это экзамен, etc, etc.

Естественно, что мистер Кинг счёл такие высказывания покушением на свой авторитет, и, вместо немедленного начала диктанта, пустился в лекцию о духовной атмосфере, споспешествующей экзаменам. Когда шторм стал стихать, Жук поднял новую бурю.

- Что? Как? Что вы изволили сказать, МакЛаган?

- Лишь то, сэр, что по моему мнению экзаменационные задания нужно обязательно проверять перед раздачей, сэр.

- Слушайте его! Слушайте! - закричали заднескамеечники.

Мистер Кинг пожелал узнать, собирается ли Жук - сам, лично - следовать традициям школы. Он насыщал свой аппетит к такому знанию в течение следующих пятнадцати минут; всё это время префекты выказывали явные признаки скуки.

- О, это было весело - рассказывал затем Жук в разобранной к отъезду комнате Номер Пять. - Он тараторил немножко, потом я склонял его к новой болтовне, а потом он успел продиктовать нам половину Долабеллы сотоварищи.

- Добрый старик Долабелла! Мой друг. А потом? - нежно спросил Сталки.

- А потом мы переспрашивали у него, как в точности произносится каждое слово, разумеется; так что он болтал и болтал. Он проклял меня и МакЛагана (Мак ревел, как духовая труба) и Рэндала, и "явленное воочию невежество непросвещённого среднего класса", и "погоню за одними оценками" и так далее. Всё это можно назвать прощальными гастролями - последним натиском - второстепенной докукой.

- И он, само собой, был вдребезги пьян, когда писал задания. Надеюсь, ты разъяснил это? - спросил Сталки.

- Разумеется. Так я и сказал Тулке. Я сказал ему, что на ум приходит разумное предположение о развратных префектах и пьющем декане. Он едва ли ни рыдал. Он очень опасается нас после случая с Мэри.

Тулке оставался тихим и скромным вплоть до последних минут - когда были выданы деньги на проезд, и мальчики стали садиться в повозки, ожидавшие их, чтобы доставить до станции. Тогда троица ловко окружила и остановила его.

- Ты, Тулке, может быть и префект, - сказал Сталки - но я покидаю школу. Понимаешь Тулке, дорогой ты мой?

- Да, понимаю. Не держи зла, Сталки.

- Сталки? Какая наглость, ты, молокосос! - вскричал Сталки, великолепный в цилиндре, накрахмаленном воротничке, гетрах и высоко подпоясанном пальто табачного цвета. - Тебе желательно понять, что меня зовут мистер Коркран, и то, что ты грязный малютка-школьник.

width=

Меня зовут мистер Коркран!

- И к тому же храброславленный^[218] распутник - добавил МакТурк. - Удивляюсь, как ты осмеливаешься стоять рядом с нами - людьми безупречного поведения.

- Иди же, Тулке - закричал Нотен из повозки префектов.

- Да, вот мы и пришли. Подвиньтесь и дайте место, вы, школьники. В следующем триместре все вы вернётесь в это место со всякими "Да, сэр", и "Ох, сэр", и "Нет, сэр", и "Пожалуйста, сэр", но прежде прощания, мы хотим рассказать вам одну короткую историю. Вперёд, Дики (он сказал это кучеру); мы готовы. Положи шляпную коробку под сиденье; и не тесните дядюшку Сталки.

- Какое приятное зрелище - славная компания благородных юношей - сказал МакТурк, озираясь с благожелательным, покровительственным видом. - Немного распутники, разумеется, но, в конце концов, мальчишки - это мальчишки. Уберите с лица злобное выражение, Карсон. Мистер Коркран готов оказать вам любезность. Сейчас вы услышите от него историю о Тулке и Мэри Йо.

Ифриты, часть 2.^[219]

Тот самый Инфант - тот самый, кто рассказал романисту Юстасу Кливеру историю о пленении Боха На-гхи - унаследовал многоземельное баронетство с обильным доходом, уволился из армии и стал помещиком; а матушка - дабы он выбрал в супруги правильную девицу - несла возле него караул. Но он, попав в новые обстоятельства жизни, подарил местным волонтёрам стрельбище, где можно было стрелять из настоящих, боевых магазинных винтовок: полосу длиной в две мили, поперёк и в центре его владений; и окрестные семьи, жившие доселе жизнью дикой глуши, среди лесов и поселян, сочли его беспутным безумцем. Грохот стрельбы пугал их кур, так что Инфанта отлучили от общества местного мирового судьи и благонамеренных соседей в ожидании дня, когда какая-то дочь графства улестит его вернуться к правильному образу мыслей. Он мстил им, заполняя дом избранным кругом старых школьных друзей, возвращавшихся домой в отпуска - людьми общительными и сеющими разрушения, а девицы-велосипедистки из окрестных поместий могли лишь наблюдать за ними издалека. Я узнавал, что в наши порты прибыл очередной военный транспорт по приглашениям Инфанта. Иногда он зазывал старых друзей-одногодков; в другой раз - молодых, ражих гигантов - когда я прощался со школой, они были мелюзгой, фагами, младшими Второй ступени; и Инфант со старшими разъясняли им все тонкости обязанностей Армейского Человека. "Ибо - как говорил Инфант - хотя сам я и оставил службу, молодому поколению совсем не бесполезно пользоваться обширными запасами моего опыта". Ему только исполнилось тридцать лет. В то лето, повелительная телеграмма привела меня в его баронетское поместье. "Отличный улов; пришла "Тамар". Спеши".

Необыкновенно удачный улов: дивное соцветие, составленное исключительно для моего удовольствия. Там был капитан полка туземной пехоты: полысевший, с расстроенным здоровьем; он трясся от лихорадки, неукротимо помавая красным носом - звали его капитан Диксон. Был и второй капитан, тоже туземской части: с роскошными усами, лицом, как бесцветное стекло, слабыми и тонкими руками - он радостно откликался на имя "Тертиус". Приехал очень большой, отлично ухоженный человек, кто, с очевидностью, не нюхал пороху уже долгие годы; гладко выбритый, с мягким голосом, похожий на кота - и был для всех Эбнезером, пусть и стал важен, и украшал собою правительство Индии; гостил и худощавый ирландец, загоревший до иссиней черноты под прожекторами телеграфного департамента. К нашему счастью, обитые сукном двери холостяцкого крыла плотно закрывались, и мы нестеснённо переодевались в коридорах и комнатах друг у друга, болтали, возглашали, кричали и потом начали вальсировать парами под песни собственного сочинения Дика Четвёртого.

На всех нас приходилось шестьдесят лет всякой работы, и пусть прежде мы встречались лишь время от времени на мельтешащей сцене Индии - за обедом; в лагере; в день скачек; в придорожной гостинице или на железнодорожном полустанке где-то в глуши - связь между нами оставалась постоянной и крепкой. Инфант сидел на перилах и пил, злясь и завидуя. Ему нравилось быть баронетом, но сердце его осталось в прежних днях.

Дружеское многоглагольствование о делах личных, местных и имперских, об именах в старых списках для перекличек, и о новых порядках прервал гул бирманского гонга; тогда мы спустились по лестнице длиною чуть ли ни в четверть мили и встретились с матушкой Инфанта: она знала всех нас школьниками, и приветствовала так, словно мы вышли из школы неделю тому назад. Но прошло уже пятнадцать лет с того дня, когда она, смеясь и плача, одолжила мне серую юбку для любительского спектакля.

Это был ужин из "Тысячи и одной ночи", накрытый в восьмидесятифутовом зале с портретами предков и цветущими розами в горшках, и, что было куда интереснее, зала обогревалась паровым отоплением. После завершения застолья маленькая матушка удалилась - ("Вы, мальчики, хотите поговорить, так что должна пожелать всем спокойной ночи") - а мы собрались у огня на дровах яблоневого дерева в гигантском очаге из полированного металла с каминной доскою на десятифутовой высоте, и Инфант обошёл нас со всякими причудливыми ликёрами и сигаретами такого сорта, попробовав которые достаёшь собственную трубку.

- Благодать! - проворчал с софы Дик Четвёртый - он лежал, укрывшись с головой пледом. - В первый раз согрелся после возвращения домой.

И все мы блаженствовали у жаркого огня - все, кроме Инфанта, успевшего прожить дома достаточно долго, и приучившегося терпеть холодную промозглость - жуткое упражнение, милое душам наших островитян.

- Если ты скажешь хоть слово о холодных трубах и кирпичных стенах - протянул МакТурк - я прикончу тебя, Инфант. И я - я тоже ожил здесь. Помните, как мы почитали за удовольствие выскочить из кровати воскресным утром - четырнадцать градусов по термометру - если летом - и купаться у Пеббл Риджа? Уф!

- Чего я не могу постичь - сказал Тертиус, - так это возвращения из купален: мы, распаренные, как раки, выходили нараспашку в бурную метель или лютый мороз. Тем не менее никто из наших не умер, насколько я помню.

- К слову о купании - хихикнул МакТурк - помнишь, Жук, как мы принимали ванну в Номере Пять в ночь, когда Кролик-Несушка забросал камнями Кинга? Чего бы я только не отдал за встречу со стариною Сталки! Только его одного здесь нет из двух наших комнат.

- Сталки - наш великий современник - заявил Дик Четвёртый.

- Откуда такое мнение? - спросил я.

- Мнение? - ядовито переспросил Дик Четвёртый. - Если бы ты однажды побывал вместе со Сталки в очень скверном месте, ты бы такого не спрашивал.

- В последний раз я встретил его в лагере в Пинди, в 87-м - сказал я. - Он к тому времени возмужал: два метра росту, косая сажень в плечах.

- Достойный парень. Наидостойнейший. - Тертиус подёргал ус и уставился в огонь.

- Едва ушёл от трибунала и разжалования в Египте, в 84м - вступил Инфант. - Я ехал с ним на одном транспорте - такой же зелёный, как он. Только по мне это было видно, а по нему - нет.

- И что за беда случилась? - спросил МакТурк, отрешённо подавшись ко мне, чтобы поправить мой галстук.

- Безделица. Его полковник поручил Сталки вывести двадцать томми для постирушек или ухода за верблюдами или ещё для чего-то такого на окраину Суакина, а Сталки прошёл на пять миль вглубь страны и схватился с Фуззи. Он провёл мастерский отход и уничтожил восьмерых. Он отлично знал, что не имеет права заходить так далеко, так что перехватил инициативу и направил своему полковнику сердитое письмо - у того пена изо рта пошла - жалуясь на "недостаточную поддержку, оказываемую ему в операциях". Боже правый, написано было так, словно один солидный бригадир поносит другого! Потом его перевели в штаб.

- Это - и есть - истинный - Сталки - заявил Эбнезер из своего кресла.

- И ты пересекался с ним? - спросил я.

- О да - ответил он самым ласковым голосом. - Я выступил последним в этом - том эпосе. А вы не знали?

Мы не знали - Инфант, МакТурк и я; так что, со всей любезностью, попросили осведомить нас.

- Да ничего такого - промолвил Тертиус. - Мы попали в скверное дело с горными Хай-Хинами пару лет тому назад, а Сталки выручил нас. Вот и всё.

МакТурк посмотрел на Тертиуса со всем презрением ирландца к немногословному саксу.

- Небеса! И такие, как ты управляют Ирландией. Тертиус, самому-то не стыдно?

- Ладно, я не мастер плести истории. Я могу подхватить, если другие ребята начнут это дело. Проси их. - он указал на Дика Четвёртого: Дик высунулся из-под пледа, обозначив презрение помаванием поблёскивающего носа.

- Знаю, что не можешь - сказал Дик Четвёртый. - Дайте виски с содовой. Я пью виски с лимоном и хинин с нашатырём, пока вы, ребятки, купаетесь в шампанском, а голова моя - словно барабан.

Он выпил; утёр сокрытые под пледом усы; и начал, под аккомпанемент клацанья зубами.

- Помните экспедицию против Хай-Хинов и Мэлотов - когда они наложили в штаны при виде наших полевых сил, с которыми не отважились драться? И оба этих племени - они составили коалицию против нас - явились, не сделав ни единого выстрела; и кучка каких-то волосатых дикарей, имевших столько же власти над людьми племён, сколько имею, положим, я - пообещали и поклялись во всём, чего мы пожелали. И на этом весьма шатком основании, Пусси, дорогой...

- Я был в Симле - поспешно ответил Эбнезер.

- Какая разница, все вы одним мирром мазаны. И в силу этих не стоящих ломаного гроша договоров, твои ослы-политики доложили о том, что страна умиротворена, а правительство - как обычно по-дурацки - затеяло строительство дорог с использованием местной рабочей силы. Помнишь, Пусси? А прочие наши ребята, не успевшие и выстрелить за всю кампанию, подумали, что здесь уже всё кончено и стали хлопотать о возвращении в Индию. Но я успел побывать в паре мелких стычек и кое о чём подозревал. Я собрал под себя, summo ingenio^[220] роту дорожного патрулирования: мы не копали, а маршировали туда-сюда - со всей вежливостью и начеку. Власти забрали все войска какие сумели, но я оставил в моём подразделении ядро из сорока афганцев - по большей части завербованных - и крепко сидел в базовом лагере, а дорожные партии ходили на работу, согласно соображениям политиков.

- У вас в лагере, помимо прочего, проходили превосходные песнопения - отметил Тертиус.

- Мой младший - Дик Четвёртый назвал так своего субалтерна - оказался благочестивой маленькой скотинкой. Он не любил песнопений, и поэтому отбыл от нас с пневмонией. Я рыскал около лагеря и обнаружил в окрестностях Тертиуса, разглагольствующего о том, что он, де, D.A.Q.M.G - заместитель помощника генерал-квартирмейстера - хотя какой из него D.A.Q.M.G? В нашем лагере были уже шесть-восемь ребят из старой школы (мы всегда при деле в приграничных делах), но я знал Тертиуса, как надёжного старого коня, так что попросил его бросить заместительство квартирмейстерского помощника и помочь мне. Тетриус немедленно согласился, мы уладили дело с начальством и стали надзирать за дорожными работами: сорок афганцев, Тертиус и я. Люди Макнамары - помните старика Макнамару, сапёра, он отменно играл на скрипке в лагере в Умбалле? - Макнамара начальствовал над предпоследней по дороге партией. А последней командовал Сталки. Он работал в самом конце дороги со своими подчинёнными сикхами. По словам Мака, у Сталки было всё в порядке.

- Сталки сам сикх - сказал Тертиус. - Он водит своих людей молиться в Золотой Храм в Амритсаре, с точной регулярностью, когда это возможно.

- Не перебивай, Тертиус. Он успел удалиться от Мака на сорок миль и там я нашёл его, когда мои люди сказали - вежливо, но твёрдо - что вся страна восстала. Что это за страна, Жук? Ладно, я не художник слова, бог избавил, но считай её адом. Тебя либо заносит снегом по макушку, либо ты скатываешься в очередное ущелье. Отлично устроившиеся местные жители - та самая рабочая сила для строительства дорог (не забывай об этом, дорогой Пусси) сидели за скалами и палили в нас в упор. Старая, старая история! Мы в полном составе бросились искать Сталки. Я надеялся на то, что он сумел устроиться в хорошем укрытии, и действительно - мы нашли его с его дорожной партией в сумерках и он благоденствовал, как вошь в матрасе, в старом каменном форте Мэлотов с дозорной башней на углу стены. Форт господствовал над дорогой; дорогу они перекрыли пятьюдесятью футами ниже, взорвав скалы; а под дорогой местность падала распрекраснейшей кручей, обрывом в пятьсот-шестьсот футов в ущелье шириной в полмили, длиною в две-три мили. На другой стороне ущелья засели плохие ребята: умело, за пределами дальности выстрела. Итак, я постучал в ворота, и вошёл, и был препровождён к Сталки: он, в рваной окровавленной овчине сидел по-восточному на земле и ел в компании своих людей. В последний раз мы виделись два месяца назад и мельком, но он встретил меня так, словно мы расстались вчера. Он безмятежно помахал мне рукой.

width=

Сидели за скалами и палили в нас в упор

- Хало, Алладин! Привет, Император! - сказал он. - Вы как раз к началу спектакля.

Я увидел, что его сикхи несколько побиты.

- Это твоя команда? А где твой субалтерн?

- Здесь - все здесь - ответил Сталки. - Если ты о молодом Эверетте, то он мёртв, и тело его в дозорной башне. Они напали на дорожную партию на прошлой неделе, убили его и семь человек. Мы в осаде пять дней. Думаю, он пропустили тебя для того, чтобы взять нас вместе. Вся страна восстала. Сдаётся мне, ты попал в хитрую ловушку. - Он ухмыльнулся, но ни я, ни Тертиус не понимали над чем это он, чёрт возьми, потешается. У нас не было никакого пайка для наших людей, а у Сталки, с его командой, оставалось харчей лишь на четыре дня. Вот что случилось по вине твоих тупорылых политиков, Пусси, дорогой, уверявших нас в том, что население настроено по-дружески.

Для вящего нашего комфорта, Сталки повёл нас наверх в дозорную башню, к телу бедного Эверетта: ветер засыпал труп снегом. Он выглядел, как девушка пятнадцати лет - ни волоска на юном лице. Его застрелили в висок, но Мэлоты оставили на нём свою метку. Сталки расстегнул мундир и показал нам - чудной разрез на груди в форме полумесяца. Помнишь, как снег выбелил его брови, Тертиус? Помнишь, как Сталки двигал лампой, и казалось, что он ожил?

- Н-да - Тертиус содрогнулся. - А ты помнишь жуткое выражение на лице Сталки - он раздувал ноздри как тогда... - так он обычно выглядел, когда травил фагов. Вечер выдался приятным.

- Мы собрали военный совет прямо там, над телом Эверетта. Сталки сказал, что Мэлоты и Хай-Хины объединились; они остановили кровную вражду, чтобы взяться за нас. Парни, засевшие на другой от нас стороне ущелья, были из Хай-Хинов. От них до нас по прямой линии насчитывалось полмили; они выстроили цепь укрытий под гребнем холма, чтобы сидеть там спокойно, пока мы будем умирать с голода. Мэлоты, по словам Сталки, обходились без постоянной позиции. За фортом не было пригодных укрытий, а то бы они пролезли и туда. Сталки не ценил Мэлотов и вполовину того, как он относился к Хай-Хинам. Он сказал, что Мэлоты - вероломные ублюдки. И чего я совсем не смог понять, так это причины, по которой две этих шайки не могли объединиться и задавить нас. Вокруг, должно быть, их бродили по меньшей мере пять сотен. Сталки ответил, что между ними нет прочного доверия, поскольку у себя дома они - старинные враги; и что в тот единственный раз, когда они рискнули атаковать, он дал по ним пару залпов и немного огорчил их.

- Когда мы закончили, было уже темно, и Сталки, как всегда безмятежно, сказал: "Теперь вы старшие. Думаю, вы не станете возражать против некоторых действий, если я сочту их необходимыми для продовольствования форта?" - "Конечно же нет" - ответил я, и затем лампа погасла. Так что Тертиусу и мне пришлось наощупь спуститься по лестнице из башни (нам не хотелось оставаться с Эвереттом) и вернуться к нашим людям. Сталки ушёл - я предположил, что считать припасы. Как бы то ни было, мы с Тертиусом дежурили в ожидании штурма (они отменно закупорили нас, вы поняли), попеременно до самого утра.

- Наступило утро. Сталки не появился. Исчез бесследно. Я призвал его старшего туземного офицера - величавого пожилого человека с седыми бакенбардами - Раттон Сингх, из Джаландхара. Он лишь ухмыльнулся, и сказал, что всё в порядке. По его словам, Сталки отлучался из форта и прежде, два раза, в неизвестном направлении. Он сказал, что Сталки вернётся без единой царапины, и дал мне понять, что Сталки - своего рода неуязвимый гуру. Как бы то ни было, я перевёл всю команду на половинный рацион, и расставил людей у амбразур.

К полудню буран и не думал заканчиваться, а неприятель прекратил огонь. Мы отвечали редко из-за крайней скудости в боеприпасах. Не думаю, что мы делали больше пяти выстрелов в час, но каждый выстрел находил цель. Итак, я как раз разговаривал с Раттон Сингхом, когда увидел Сталки: он спускался с дозорной башни, глаза его опухли, тулуп его облепил лёд бордового цвета.

- Здешние бураны непредсказуемы - сказал он. - Быстро наружу и хватайте всё, до чего дотянетесь. Между Мэлотами и Хай-Хинами сейчас некоторые трения.

- Я выслал из форта Тертиуса с двадцатью афганцами, и они, немного порыскав в снегу, обнаружили в восьмистах ярдах от нас некоторое подобие лагеря с одним только бойцом при исполнении и полудюжиной овец у костра. Они прикончили человека, забрали овец и всё зерно, какое могли унести, и вернулись. Вслед им не сделали ни одного выстрела. Казалось, вокруг нас никого не осталось, только густо валивший снег.

- Всё идёт неплохо - сказал Сталки, отобедав бараньим шашлыком и очистив зубы зубочисткой. - Нет смысла рисковать людьми. Мэлоты и Хай-Хины устроили пау-вау на гребне горы. Не думаю, что у этой так называемой коалиции теперь хорошие времена.

- Знаете, что предпринял этот безумец? Мы с Тертиусом буквально вытянули эту историю из него слово за словом. Под дозорной башней форта, в подвале, под землёй, было устроено зернохранилище, и Сталки, прокладывая взрывами дорогу, пробил дыру в одной из его стен. И поскольку Сталки - это Сталки, он оставил дыру открытой для себя, на всякий случай; а площадку лестницы, ведшей из дозорной башни в этот подвал перекрыл телом бедного Эверетта. Ему приходилось перекладывать труп всякий раз, когда он пользовался этим проходом. Сикхи, разумеется, и близко не подходили к этому месту. Хорошо, он пролез в дыру и спрыгнул на дорогу. Потом, в ночи, в яростном снежном буране, он слез в ущелье, пробрался до самого дна, перешёл полузамёрзший ручей, вскарабкался на другой склон, открытой им же тропой и вышел на правый фланг Хай-Хинов. Затем он - вы только послушайте! - перешёл гребень, шедший параллельно их тылу, прошёл, укрываясь за ним, полмили, и вышел на левый фланг их линии - туда, где ущелье становится неглубоким - именно в том месте проходила постоянно используемая дорога между лагерями Мэлотов и Хай-Хинов. К тому времени было уже около двух часов ночи, и когда он вышел на дорогу, его заметил человек: Хай-Хин. Сталки без шума умертвил туземца; там и оставил, вырезав на его груди метку Мэлотов, такую же, как на Эверетте.

- Я действовал по всякой возможности целесообразно - сказал он нам. - Если бы он закричал, меня бы убили. Я сделал такое во второй раз, но на той дороге - впервые. А знаете ли, та дорога отлично подходит для перемещения пехоты.

- А кто был твой первый человек? - спросил я.

- Ну, это было вечером дня, когда погиб Эверетт, и я вышел искать путь отхода для моих людей. Тот человек обнаружил меня. Я убил его - privatim - задушил. Но затем, поразмыслив, сообразил, что если уж у меня есть тело (я присыпал его камнями), то стоит украсить его меткой Мэлотов и оставить для Хай-Хинов, дабы поднять волнение. Так что я вышел следующей ночью и сделал это. Теперь Хай-Хины изумлены подлостью Мэлотов - сделать такое дважды после клятвы о прекращении кровной вражды! Я залёг за их укрытиями этим утром на рассвете и слушал разговоры. Все они ушли совещаться на гребень горы. Весьма раздосадованы. Неудивительно.

- Вы помните, каким манером Сталки роняет слова, одно за другим.

- Боже мой! - возбуждённо воскликнул Инфант, когда осознал стратегию Сталки во всей её изощрённости.

- Кррррасавец - восторженно промурлыкал МакТурк.

- Сталки поохотился. - сказал Тертиус. - Вот что тогда случилось.

- Нет, не только. Ты что, не помнишь, как он настаивал на том, что ему просто повезло? Ты помнишь, как Раттон Сингх ползал по снегу и обнимал его ноги? И как наши люди кричали?

- Никто из наших не поверил, что это была одна удача - ответил Тертиус. - Они ручались в том, что Сталки должен был бы родиться афганцем, и - помнишь, как мы едва не получили войну в собственном форте, когда Раттон Сингх сказал, что Сталки - сикх? Боже, с какой яростью этот старик налетел на моего патанского джемадара! Но Сталки просто покачал пальцем, и они присмирели.

- Старый Раттон Сингх вытянул саблю наполовину, и поклялся в том, что кремирует каждого Хай-Хина и Мэлота, какого убьёт. Джемадар страшно рассердился на него: он не имел ничего против войны с единоверцами, но не собирался отнимать у брата-мусульманина шанса на загробный рай. Тогда Сталки затараторил на пушту и панджаби - с одинаковой бойкостью. Где, скажи на милость, он подхватил свой пушту, Жук?

- Не нужно о его языкознаниях, Дик - ответил я. - Дай нам суть разговоров.

- Похвалюсь тем, что умею объясниться при случае с лукавым афганцем, но, будь оно неладно, никак не смогу каламбурить на пушту или иллюстрировать аргументы похабной историей, как это сделал он. Он играл на этих двух старых псах войны, как - как на аккордеоне. Сталки сказал - и они приняли это, признав силу его знания восточной натуры - что Хай-Хины и Мэлоты непременно предпримут этой ночью совместную атаку в удостоверение доброй воли двух племён. Но, тем не менее, они не выкажут решимости, поскольку обе стороны всё же не доверяют друг другу после - как сказал Раттон Сингх - маленьких инцидентов. Сталки замыслил следующее: в сумерках, он крадучись выводит своих сикхов по обнаруженной им жуткой козлиной тропе в тыл позиции Хай-Хинов, а потом, когда атака вполне развернётся, станет досаждать Мэлотам редкими выстрелами с дальней дистанции. "Это отвлечёт их внимание и взбудоражит их" - сказал он. - "А потом вы, парни, выйдете наружу, сгребёте в кучу остатки, и мы встретимся на гребне горы. А потом, предлагаю, вернуться в лагерь Мака, где есть хоть какая-то еда".

- Кто там командовал, ты? - спросил Инфант.

- Я на три месяца старше Сталки, и на два месяца старше Тертиуса^[221] - ответил Дик Четвёртый. - Но все мы из одной школы. И должен сказать вам, что наше маленькое дело стало редким эпизодом в истории, где никто не ревновал к кому-то другому.

- Мы-то нет - перебил Тертиус - но тут затеялась следующая свара между Гул Шер Ханом и Раттон Сингхом. Наш джемадар сказал - и он был совершенно прав - что ни от одного в мире сикха не стоит ждать ничего путного; и что Коран Сахибу лучше выйти с патанами, понимающими толк в подобных горных делах. Раттон Сингх ответил, что Коран Сахиб отлично знает о патанах - дезертирах от рождения - а каждый сикх - джентльмен, даже когда вынужден ползать на брюхе. Сталки вмешался с некоторыми похабными пословицами, от чего оба воина заухмылялись. Он сказал, что и сикхи, и афганцы смогут через некоторое время оттоптаться на Хай-Хинах и Мэлотах, но теперь он возьмёт в предстоящее лазанье по горам сикхов, так как они умеют стрелять. И афганцы могут. Дай каждому по мулу с полной загрузкой амуницией, и счастью их не будет предела.

- И он пошёл - сказал Дик Четвёртый. - Как только стемнело, и он немного поспал - он и тридцать сикхов спустились из дозорной башни по винтовой лестнице, и каждый из них, сын человеческий, отдавал честь молодому Эверетту, которого должным образом опёрли о стену. Последнее, что я слышал, было: "Куббадар! Тамблейнга!^[222]" - и они прыгнули в темноту и ушли в чёрное ничто. Около девяти утра началась совместная атака. Хай-Хины шли через горную долину, Мэлоты - с фаса форта, паля с дальней дистанции и крича друг другу: вперёд, вырежем их. Затем они добрались врассыпную до ворот, и принялись за старые шуточки: называли наших афганцев изменниками, и приглашали их присоединиться к святому делу. Один из наших, молодой парень из Дера-Исмаил-Хана, вспрыгнул на стену, чтобы ответить им, и тут же отпрыгнул вниз, рыдая, как дитя. Его подстрелили в середину руки. Никогда не встречал человека, кто может вытерпеть ранение в руку без горьких рыданий. Такое сильно будоражит. Тертиус взял его винтовку и стал бить прочих по головам, приказывая спокойно сидеть за амбразурами. Эти шалуны хотели открыть ворота, и навалиться кучей, но это было нам невыгодно.

- Наконец, около полуночи, я услышал "воп-воп-воп": Сталки бил из своих мартини со стороны ущелья; а со стороны главных сил Мэлотов, скрытых от нас за складкой холма, пошла ругань. Сталки вёл по ним неприцельный огонь в высоком темпе, и они, естественно, сделали полоборота направо и начали палить по своим вероломным союзникам, Хай-Хинам, исполняя упорядоченный огонь залпами. Не прошло и десяти минут после того, как Сталки начал стрелять, как они оказались между молотом и наковальней - обе противные стороны. В лощине, насколько мы видели, творилось полное замешательство. Хай-Хины выбежали из-за своих брустверов и ринулись через ущелье бить Мэлотов, а Сталки - я видел это в бинокль - крался за ними. Отменно. Хай-Хинам нужно было пройти вдоль хребта до места, где ущелье мелеет, перейти там, и схватиться с Мэлотами, а те с оглушительно улюлюкали на Хай-Хинов, заходящих к ним в тыл.

- Тут мне представился случай дать Хай-Хинам душевное удовлетворение. Я вывел из форта всю команду, и мы пошли беглым шагом, удваивая натиск на то, что - за неимением лучшего определения - я назову левым флангом Мэлотов. И даже тогда они могли съесть нас живьём - если бы уладили свои разногласия; но они предпочли полночи палить друг в друга - и палили. Вы такого отродясь не видели. Когда мы напирали на Мэлотов, они палили в Хай-Хинов с удвоенным рвением, дабы показать, что они на нашей стороне; пробегали по дороге несколько сотен ярдов, и снова прекращали огонь. И когда Сталки увидел, чем мы заняты, он просто повторил наши действия на своей стороне ущелья; и, видит бог! Хай-Хины вели себя точно так же, как Мэлоты.

- Так; но - сказал Тертиус - ты забыл рассказать о том, как он играл на горне: "Патси, подержи ребёнка", чтобы приободрить нас.

- В самом деле? - вскричал МакТурк.

И мы, не сговариваясь, запели эту песенку, так что рассказ прервался.

- Ещё бы - сказал Тертиус, когда мы утихли. - Никто из компании, игравшей тогда "Алладина", не сможет забыть той мелодии. Да, он играл "Патси". Продолжай, Дик.

- Наконец - продолжил Дик Четвёртый - мы загнали обе толпы в объятия к друг-другу, на маленький клок ровной местности в самом конце дороги, и смотрели, как всё это крутиться в водовороте, как они дерутся, режутся и богохульствуют в слепящем снежном буране. Там схватились могучие волосатые мужи, и мы решили оставить их.

- Сталки захватил пленного - старого отставного сипая, уволенного за выслугой лет после двадцати лет службы - чрезвычайно бодрого старого коня. Он пытался поднять своих людей в атаку на нас с раннего утра. Он был мрачен - злился на своих за малодушие; Раттон Сингх хотел заколоть его штыком - сикхи не понимают, как можно воевать против правительства, которому так честно служил - но Сталки спас пленного, и тесно сошёлся с ним: думаю, по каким-то тайным соображениям. Вернувшись в форт, мы похоронили Эверетта - Сталки и слышать не хотел о том, чтобы взорвать наше укрепление - и унесли ноги. Мы потеряли всего лишь десять человек общим числом.

- Только десять, из семидесяти. Как вы потеряли их? - спросил я.

- О, они попробовали прорваться в форт с самым приходом темноты, и несколько Мэлотов перелезли через ворота. Минуту-две нам было тяжеловато, но рекруты встретили их великолепно. Повезло: у нас на руках не осталось ни одного тяжелораненного, требующего переноски - нам ведь нужно было пройти сорок миль до лагеря Макнамары. Боже, как же нам удалось дойти? Старый Раттон Сингх рухнул на полпути; мы положили его на четыре винтовки и овчину Сталки, а сам Сталки, его пленник и два сикха стали носильщиками. А потом я заснул. Так можно, знаете ли, на марше, когда ноги в достаточной степени деревенеют. Мак клялся, что мы вошли в его лагерь под общий храп, и упали там, где остановились. Его ребята растаскивали нас по палаткам, словно мешки с горохом. Помню, как проснулся и увидел спящего Сталки с головой на груди Раттон Сингха. Он проспал двадцать четыре часа. Я только семнадцать, но потом слёг с дизентерией.

- Слёг он. Чушь! Он заболел ещё до нашей встречи со Сталки в форте - сказал Тертиус.

- Ладно, ты бы помолчал! Ты, как только видел Макнамару, вручал ему свою саблю и требовал полевого суда. И утихомирить тебя можно было лишь отправляя под арест каждые полчаса. Ты был совсем без ума трое суток.

- Не помню ни единого слова - благодушно ответствовал Тертиус. - Хотя помню, как денщик поил меня молоком.

- А как вёл себя Сталки? - требовательно спросил МакТурк, ожесточённо пыхтя трубкой.

- Сталки? Как безмятежный брахманский бык. Он получил всё, что ему было нужно, у бедного старины Мака с его военно-инженерными мозгами. Понимаете, я гнил в дизентерии, Тертиус потерял рассудок, половина людей получили обморожения, а у Макнамары был приказ: снять лагерь и уйти до наступления зимы. И Сталки, глазом не моргнув, забрал у него половину припасов, чтобы Мак не беспокоился о том, как бы унести их на равнину, и всю амуницию, какую смог заграбастать, и, consilio et auxilio^[223] Раттон Сингха, ушёл обратно в свой форт, со всеми своими сикхами, драгоценным пленником и кучкой распустившихся прихлебателей, соблазнённых к службе им и пленником-сипаем. Итак, в активе его были шестьдесят человек - и собственная неподражаемая наглость. Мак чуть ли ни рыдал от счастья, когда он ушёл. Понимаете, у Сталки не было на руках никакого точного приказа о возвращении прежде того, как дороги станут непроходимыми. Мак - великий законник, и Сталки - великий законник - когда это им выгодно.

- Он сказал мне, что уходит на Энгандин^[224] - вступил Тертиус. - Сидел на моей койке, курил сигареты, и смешил меня, когда я начинал кричать. А на следующий день, Макнамара повёл всех вниз, на равнину. Мы были ходячим госпиталем.

- А мне он сказал, что это бог послал ему Макнамару - продолжил Дик Четвёртый. - Я часто видел его в палатке Макнамары, он слушал, как тот играет на скрипке, и между музыкальными пьесами, улещивал Мака отдать ему кирки, и лопаты, и динамитные шашки - и выгребал всё это обеими руками. И больше мы не видели Сталки. Через неделю или чуть позже проходы закупорило снегом, и я думаю, что Сталки предпочёл потеряться - в особенности после этого.

- Так и есть - сказал благодушный и толстый Эбнезер. - Он предпочёл. Хо-хо!

Дик Четвёртый поднял тонкую, иссохшую руку с синими венами и остановил его:

- Погоди немного, Пусси. Я передам тебе слово в должный момент. Я спустился в долину к моему полку, и весной, спустя пять месяцев, вышел с деташментом в две роты: формально для присмотра за некоторыми нашими приятелями на другой стороне границы; на деле, конечно, для вербовки. Тут вышла небольшая неприятность: женщина молодого капрала, наика, приняла на себя исполнение его пустяшной кровной мести: капрал был родом с тех холмов, и унаследовал родовую вражду от своей тётки. Так что местные джентри не хотели идти именно в мою часть. Наик, разумеется, получил краткосрочный отпуск для улаживания дела; это обыкновенно; но беда была в том, что он ушёл охотиться на дядю моего любимого помощника. И это был адский стыд: я ведь знал, что через три месяца в эти места придёт Харрис из полка Газнисов, и загребёт всех парней, на кого я положил глаз. Все были злы на капрала, считая, что, по чести, обязан был отложить свои - свои отвратительные амуры - до тех пор, пока мы не доведём наши роты до полного состава.

- И всё же у этой скотины остались некоторые представления о профессиональном долге. Он прислал ко мне ночью некоторого человека из тёткиного клана, и передал следующее: если я приду с проводником из местных, он передаст мне партию красавцев. Я рванул через границу со скоростью пули, и, в десяти милях на другой стороне, на песчаной отмели, мой головорез-на-службе предъявил семьдесят человек, с разномастным вооружением, но выправкой кадровых солдат Королевы. Один из них вышел из строя, извлёк старый горн, похожий на - как его звали? - Бенкрофт^[225], так? - он ещё прикладывал его к глазу в сценическом фарсе - и заиграл: "Патси, подержи ребёнка. Патси, что-то с ним не то" - а дальше уже не стал.

Дальше уже не стал и Дик Четвёртый, потому что мы запели старую песню - дважды, снова, и ещё раз, и повторяли далее - просто не могли наслушаться.

- Он объяснил, что, если я знаю мотив до конца, он передаст мне письмо от того человека, кто доверил ему песню. Вследствие чего, чада мои, я доиграл старую мелодию на том горне, и вот что получил. Знаю, вы будете рады взглянуть. Не хватать. (Мы толкались, порываясь посмотреть на хорошо знакомый неровный почерк). Я зачту вслух.

Форт Эверетт, 19 февраля.
Дорогой Дик или Тертиус: податель сего отвечает за семьдесят пять человек, все пукка разбойники, но желают начать новую жизнь. Они немного обструганы, и, если их вымыть, будут выглядеть неплохо. Прошу тебя передать тридцать из них моему адъютанту: пусть он и недотёпа от рождения, но этой весной ему понадобятся люди. Остальных можешь забрать. Возможно, тебе будет интересно узнать о том, что я дотянул мою дорогу до конца страны Мэлотов. Все их вожди и жрецы, участвовавшие в деле прошлого сентября, работали по месяцу каждый, превращая в дорожный щебень собственные дома. Над могилой Эверетта насыпан сорокафутовый курган: в будущем, он может послужить отличным ориентиром для триангуляций. Раттон Сингх шлёт наилучший салаам. Я заключил ряд договоров, и дал моему пленнику - он тоже шлёт салаам - временное звание Бахадур Хан.
А.Л.Коркран.

- Вот и всё - сказал Дик Четвёртый, когда унялись наши восклицания, крики, смех и, скажу вам, слёзы. - Я провёл эту шайку через границу так быстро, как смог. Они несколько страдали по дому, но развеселились, когда узнали в некоторых моих ребятах тех, кто был в заварушке с Хай-Хинами, и составили отличный набор. От того места, где я взял их, до форта Эверетт немного более трёхсот миль. Теперь, Пусси, дальнейшее продолжение истории Сталки, здесь ты очевидец.

Эбнезер издал нервный, лукавый смешок государственного чиновника.

- О, я не видел многого. Весной, когда я был в Симле, наш Сталки стал писать из своих снегов напрямую правительству.

- На манер короля - подсказал Дик Четвёртый.

- Теперь мой черёд рассказывать, Дик. Он свершил множество дел, какие не должен был делать, и на этом основании обязывал правительство ко множеству действий.

- Отдал в залог авторитет правительства, да? - спросил МакТурк, кивая мне.

- Вроде того; но обескураживало вот что: всё это сулило грандиозные выгоды, и было так хорошо обосновано, как вы и вообразить не сможете. Он бил в точку, словно имел доступ ко всей полноте информации - чего он не имел, разумеется.

- Чушь - сказал Тертиус. - Я положусь на Сталки, а не на Форин Офис в любых обстоятельствах.

- Он исполнил почти всё, что только мог выдумать - разве что не стал чеканить монеты со своим именем и профилем, всё под предлогом строительства этой чёртовой дороги, закупоренный зимними снегами. Отчёт его поражал. У фон Леннарта поначалу волосы встали дыбом, а потом он стал хрипеть: "Кто, скажите на милость, этот новоявленный Уоррен Гастингс^[226]? Он заслуживает смерти. Его нужно казнить публично. Вице-король этого не перенесёт. Неслыханно. Его превосходительство должен умертвить его лично. Вызовите его сюда и устройте ему нагоняй". Что-ж, я осыпал его градом официальных претензий и, одновременно, добавил и кое-что от себя - в неофициальной телеграмме.

- Ты! - с изумлением воскликнул Инфант, ибо Эбнезер, по своей натуре, ничем не отличался от пушистого персидского кота.

- Да - я, - ответил Эбнезер. - Это немного, но теперь, после твоего рассказа, Дик, я думаю, что телеграфировал ему по какому-то волшебному наитию:

Жену себе Алладин раздобыл
И императора ублаготоворил.
"Привет! Расхотелось мне помирать!"
А вам понравилась наша игра?

- Забавно, что мне в голову пришла эта старая песня. Телеграмма не содержала обязательств и обнадёживала. Единственный огрех был в том, что император не был ублаготворён - не был в высшей степени. Сталки оставил свою горную твердыню, быстро явился и слонялся досужим образом по Симле, ожидая приглашения к рогам жертвенника.

- Но - начал я - безусловное здравомыслие главнокомандующего...

- Его превосходительство мыслил так: если он устроит персональную выволочку одному молодому и холостому капитану - так же, как король устраивает выволочки нам - значит, он держит бразды имперского правления, и, разумеется, пока им владела такая идея, фон Леннарт поощрял его. Подозреваю, что сам фон Леннарт и был автором такой идеи.

- С моего времени их порода переменилась - сказал я.

- Возможно. Сталки был вызван для нагоняя, словно школьник. Я небезосновательно полагаю, что волосы Его превосходительства стояли дыбом. Он прохаживался по Сталки битый час - а тот стоял по стойке "смирно" посреди комнаты, а (он клялся в этом) фон Леннарт всё это время оставался за спиной шефа и притворялся, в немой пантомиме, как нежно приглаживает его вздыбленный хохолок. Сталки не осмеливался поднять глаз - иначе расхохотался бы.

- Но, если так, отчего Сталки не уволили с позором из армии? - спросил Инфант с широкой ухмылкой полного понимания.

- По какой причине? - переспросил Эбнезер. - Чтобы дать ему шанс спасти рухнувшую карьеру и не разбивать сердца престарелому папаше. У Сталки нет отца, но это всё равно. Он вёл себя, как - как выходец из Приюта Лоуренса^[227] - и Его превосходительство благородно смилостивился над ним. Потом он ненадолго зашёл в мой офис, и просидел против меня десять минут, раздувая ноздри. Ротом сказал: "Пусси, если бы я думал, что такие развешиватели корзиночек^[228] -

- Ха! Он запомнил! - сказал МакТурк.

- ....развешиватели грошовых корзиночек в самом деле правят Индией, я, клянусь, уже назавтра стал бы натурализованным московитом. Я лживо опороченная дама. Моё сердце разбито. Мне нужен шестимесячный отпуск; я проведу его в Индии за охотой, чтобы пережить это. Как ты думаешь, я получу его, Пусси?

Он получил его через три с половиной минуты, и через семнадцать дней пал в объятия Раттон Сингха - кромешно опозоренный - с приказом передать своих людей и всё прочее Кэткарту МакМони.

- Заметим! - сказал Дик Четвёртый. - Полковнику из министерства вверяют тридцать сикхов, сидящих на холме. Заметим, дети мои!

- Естественно, что Кэткарт - а он не дурак, пусть и служит в министерстве - дозволил Сталки охотиться в пределах пятнадцати миль от форта Эверетт в следующие шесть месяцев, и - я знал об этом заранее - они стали закадычными друзьями - они, и Раттон Сингх, и пленник Сталки. Теперь, думаю, Сталки проводит время в своём полку. С тех пор я о нём ничего не слышал.

- Зато я - да - сказал МакТурк, надувшись от гордости.

Мы разом повернулись к нему.

- В начале жаркого сезона я был в лагере на Джаландхарской косе и наткнулся на Сталки в сикхской деревне; он восседал на некотором троне, половина деревенского населения пресмыкалась перед ним, на его коленах сидели десяток сикхских детишек, старая ведьма похлопывала его по плечу, на шее висела гирлянда цветов. Он сказал мне, что набирает рекрутов. Мы вместе пообедали тем вечером, но он не сказал ни слова о деле у форта. Сказал, что если мне понадобятся какие-то припасы, лучше представится бхаем, братом Коран Сахиба; так я и сделал; и сикхи не взяли с меня денег.

- А! должно быть, то была одна из деревень Раттон Сингха - сказал Дик Четвёртый; некоторое время мы курили в молчании.

- Послушайте - сказал МакТурк обратившись умом в прошлые времена - рассказывали ли вам Сталки, отчего Кролик-Несушка кидал камнями в Кинга той ночью?

- Нет - сказал Дик Четвёртый.

Тогда МакТурк рассказал.

- Понимаю - сказал Дик Четвёртый. - На деле, он снова повторил тот трюк. Никто не сравнится со Сталки.

- И здесь ты совершенно ошибаешься - ответил я. - В Индии множество таких Сталки - выпускников Челтнема, Эйлбури, Мальборо^[229] - нам они неизвестны, но, когда завяжется по-настоящему серьёзная история, - придёт изумление.

- И кто же изумится? - спросил Дик Четвёртый.

- Другая сторона. Джентльмены, ездящие на фронт в вагонах первого класса^[230]. Представьте себе, что Сталки получил свободу действовать где-то на юге Европы с достаточным числом сикхов и с перспективой на хорошую добычу. Обдумайте это.

- В этом что-то есть, но ты слишком оптимистичен, Жук - сказал Инфант.

- Да, и имею на это право. Разве не я устроил всё это? Нечего ржать. Кто написал: "Жену себе Алладин раздобыл" - а?

- Ну и что с того? - спросил Тертиус.

- С того всё и пошло - ответил я.

- Обоснуй - сказал Инфант.

И я обосновал.

Приложения.

Сцилла и Харибда.^[231]

Предисловие переводчика.

Киплинг писал заглавную историю "Сталки с его компанией" - явление персонажей читателю - в последнюю очередь; он довёл рассказ до второго черновика, но отверг его в августе 1898 года и не стал доделывать. Издание 1899 года начинается рассказом "Западня". Полный состав рассказов, но уже с другой заглавной историей ("Сталки") был издан в 1929 году.

Иными словами, с 1898 года в природе существовал черновой вариант забракованного автором первого рассказа о Сталки с его компанией. Существовал - и стал доступен публике в 2004 году. Я не стану здесь рассказывать о том, отчего это случилось так поздно: важно, что он есть, доступен и приводится здесь.

Этот рассказ называется "Сцилла и Харибда". Он остался в двух черновиках - первом и втором; я привожу перевод второго, как более отделанного и связного.

Этот рассказ не доработан, но доведён до высокой степени готовности. Полагаю, автор отверг его в силу слабости сюжетной пружины - но кто знает? Этот парень, Жук, хоть и был созданием всеядным, но вкус имел тонкий и придирчивый.

Они пробивались сквозь ветер, сгорбившись, руки в карманах, шапки надвинуты на носы, воротники пальто подняты: над Холмами мёл и моросил мелкий дождь. Под ногами на каждом шагу чавкал просоленный морем, обглоданный овцами дёрн. Поверху, низко, жемчужно-серым туманом, клубились испарения Атлантики. Из тумана, с ветра, из-за серого очертания Пебл Риджа шёл несмолкаемый рокот моря, поднимавшего и вбиравшего валы в две мили длиной. А с подветренной стороны в дымке бродили несколько одиноких коров и осликов.

А совсем далеко - за пределами видимости - оставались городок Эплдор, грязевые наносы и пески эстуария - там, где сливаются Тоу и Торидж.

Прямо перед ними, в туманной дымке, простёрлось обширное пространство гольфовых бункеров-ловушек кривообразных форм - нагромождение песчаных бугров, миниатюрные овражки, русла и наплывы - заполнявшее дальний угол пространного треугольника Холмов. А о причине похода мальчиков по мглистым пустошам свидетельствовали один непрочно починенный драйвер, айрон древнего образца, и паттер с наполовину отломанной головкой. Мальчики играли в гольф в весеннем семестре, когда не приходилось прислуживать старшим в качестве кадди; но для всех младших - любили они гольф или нет - бункера всегда служили убежищем от старших.

- Начнём! - сказал самый высокий из троих, выставив почти новый, почти непобитый гуттаперчевый мяч. Они всецело зависели от потерянных на поле и подобранных ими мячей, усмотренных в траве зорким глазом. - Играем от Четвёртой до Седьмой; посмотрим, сможем ли на этот раз пройти Харибду.

Предложивший игру мальчик с ясными карими глазами держался бодро, двигался примечательно упругой походкой. Он быстро рос - на это указывали штанины и рукава пальто.

- Жук снова потерял свой. Шевелись, Жук! - Заговорил костлявый парень с землистым цветом лица, крупным носом, вечно приоткрытым ртом, черноволосый и черноглазый; он говорил с несомненным ирландским акцентом.

Третий - толстый и неуклюжий - протёр запотевшие очки нечистым платком, уронил и поднял паттер, обыскал карманы и вдруг вздёрнул руки к голове.

- Вспомнил, я положил его в шапку. Но его тут нет!

- Так тебе и надо. Ты ужасно беспечен. Ладно, теперь ты кадди у меня и Турка - сказал кареглазый.

- Нечестно, Коркран. - Заткнись. Двое против одного - отрезал костлявый. - Вперёд!

Жук сунул руки в карманы, взял клюшку подмышку, заворчал и побрёл к лунке No4. Он водил компанию с другими двумя с первого триместра - уже год с того дня, как они сошлись, одинаково обездоленные и отчаявшиеся. И в один особо плохой день, когда их совсем затравили Фейрбёрн и Кобби Адамс, Коркран, парень с лучистыми глазами, и МакТурк, сидящий на ящике для игрушек - дело было в нижней умывальной - установили правило большинства: великий закон о двоих против одного, разрешающий все вопросы. До сих пор Жук всегда оставался в подчинении, но если бы, однажды, его мнение совпало бы с мнением Коркрана или МакТурка, то он победил бы МакТурка или Коркрана большинством два к одному. Пока такой день не наступил, но Жук надеялся на будущее. Год в жизни ребёнка - почти вечность; но Жук до сих пор не пускался ни в какие самостоятельные предприятия. Вместе они всплакивали, тосковали по дому, переживали униженность; вместе они писали письма родным, умоляя забрать из этого "жуткого места"; их, троих, вместе гнали к глубокому месту бассейна, чтобы научить плавать; вместе они жарили воробьёв, насаженных на перья для письма на газовой горелке; вместе готовили ежевичное варенье, разводили шелковичных червей, потрошили мелких зверьков и травили мальчиков помоложе. Вместе они обсуждали превратности жизни: такие, как ut в сослагательном наклонении или переменчивые грамматические роды во французском; злокозненные каверзы Фейрбёрна и Кобби; свои поражения: запреты на выход из школы, пометки о провинностях, штрафные задания; счастливые случаи: возможность вдруг поесть досыта, нежданный почтовый перевод от родных; свои успехи: тёплое место у камина в классной комнате, всякие крохи комфорта и мелкие увиливания - всё это осмысливал их объединённый разум. В конце семидесятых годов, в школе, назначенной готовить учеников в армию, малышам двенадцати лет приходилось во многом устраивать свою жизнь так же, как это делают краснокожие индейцы-однолетки.

Они считали обыкновенные войны с соучениками делом честным, но очень негодовали на начавшееся недавно вторжение пришлецов - взрослых в красных одеждах - на гольфовые поля. Гольф не успел ещё войти в моду, школьники учились ему вприглядку, орудуя сломанными клюшками, и верили - со всем упорством юношеского заблуждения - в то, что поля принадлежат им. Люди, которых они встречали на полях прежде - старики, обряженные в некоторую твидовую униформу - могли, конечно же, играть там; но они сочли неприемлемой дерзостью вошедшие в обыкновение упорные вторжения чужаков в красных куртках. Вопрос этот досконально обсуждался в классах.

- Вон они, там, другие, точно - заявил Коркран, когда они подошли к лунке No4. - Знаете, на прошлой неделе сюда прибыл целый фургон из "Ровены" со всякими - и в красном тоже.

- Что-ж, они не могут нам мешать. - МакТурк повернулся спиной к красному пятну, замаячившему в тумане, и провёл удар. Некто весьма невежливо крикнул: "Эй!" - коллеги по гольфовым полям приветствуют друг друга совсем не так.

- Давай, Турок - сказал Коркран. - Это всего лишь какой-то очередной невежа.

Тут пред ними явился пожилой джентльмен, выряженный самым диким образом: пёстро-розовые носки, белые рейтузы, оранжевые ботинки и короткие штаны шириною в два слоновьих хобота (но всё это было бы простительно, если бы не красный камзол), и он кричал: "Что это вы делаете на поле. Нам здесь не нужны мальчишки".

Кадди, прислуживающий ему, тащился сзади с огромным мешком и кожаной клубной сумкой, столь же непристойно новой, как оранжевые ботинки. А они свято верили - родители вбили в них такую веру - в то, что человек, не умеющий ограничиться драйвером, айроном и паттером -непререкаемый идиот.

Мак-Турк отчётливо и недвусмысленно причмокнул и пошёл прочь, отчаянно вихляясь на ходу.

- Это школьники - кадди ухмыльнулся.

- Мне всё равно, кто они. Я не для этого приехал из Лондона - из самого Лондона! - чтобы найти на поле малых детей. Я буду жаловаться секретарю. Я определённо пожалуюсь секретарю! Они сбили мне удар. Они испортили мне удар!

Коркран в молчании последовал за МакТурком, они удалялись вместе.

- Эй! Эй! Эй! Ты - в очках. Можешь ответить мне?

- Какой голосистый хам! - бросил Жук, подёрнув плечом. - Вот что выходит, если позволять лондонской скотине бродить по полям.

Они услышали позади себя безошибочный звук вспахавшей землю клюшки, и мимо них со скоростью четыре мили в час прокатился мячик.

- Притопчи дёрн - бросил МакТурк через плечо.

- Притопчи этого олуха, Дики - крикнул Коркран.

- Не порти грин - заорал Жук, и они скрылись в тумане.

- Это школьники, сэр - Дик Йо дал разъяснение джентльмену, скорбно глядящему на испорченный грин.

- Не понимаю, как так вышло. Клянусь, не понимаю. Они испортили мне удар, эти молодые чертята. Толпы детей терзают поле - они дурачатся повсюду - они невоздержаны на язык.

- Ужасно, сэр.

Он сделал второй, столь же неверный удар, повторение предыдущего; и разразился пламенными обличениями - такими богатыми, такими звучными, такими многословными, что очарованные мальчики - речи пришли к ним по ветру - решили немедленно прекратить собственную игру и следить за продолжением.

- Если он так ругается на фейрвее, что же он скажет в Харибде? Он обязательно забросит туда мяч. Он совсем не умеет играть - сказал Коркран.

- Голосую за то, чтобы идти в Харибду, залечь в нашей пещере и слушать - высказался МакТурк.

- Ну, как бы там ни было, там сейчас очень мокро - возразил Жук. - Куда лучше вернуться в школу.

- И получить от Фейрбёрна ещё до вечернего чая? Нет уж. Два против одного, Жук. Вперёд.

Теперь о том, чем была ужасная ловушка Харибда в те времена - ведь пески текут так же быстро, как и годы - глубоким кратером с рваными краями на полпути от Шестой к Седьмой лунке, на дистанции драйва средней силы. При некоторой удаче, хорошем прицеле и ударе, вы могли бы приземлить мяч на двадцатифутовой полосе отличного рафа между правой стороной Харибды и заглублённой, прыщавой бугорчатостью Сциллы, но в пяти из семи попыток прохода ловушки, мяч падал точно в кратер с песчаными стенками, на дно, заросшее высокой, сухой травой. Мальчики выскребли подобие неглубокой каверны под нависающей губой пронизанного корнями песка - такие убежища от ветра вытаптывают себе овцы. Оттуда, под защитой травяной бахромы у входа, в тесноте, но в полной незаметности, они могли видеть весь кратер с южной до северной оконечностей. Оттуда они прислушивались к весьма занимательным, цветистым речам - внимая словам со скрытым от мальчиков их возраста значением - так принято считать - и наблюдали за боевыми танцами старших, когда добродетельные отцы семейств ломали клюшки о колено, призывая в Небеса, Землю и кадди в свидетели своего незыблемого хладнокровия. По этой причине Жук окрестил Харибду "Преисподней".

Итак, они перевели дыхание, и, перепархивая в тумане словно молодые куропатки оказались на месте одновременно с прилётом мяча - мяч ударил в край ловушки, перекатился внутрь и скрылся в высокой траве на дне. Неплохой сам по себе драйв с печальными последствиями.

- Боже мой! - взвопил Жук, корчась от радости, ибо вслед за мячиком прилетели некоторые слова и звуки тяжёлых шагов.

- Я перекинул его. Я видел, как он перелетел!

- Разумеется, сэр. Пойду, поищу на другой стороне бункера; но вам хорошо бы посмотреть и на дне ловушки - сказал Дики Йо.

Они услышали, как старый джентльмен спускается за их спинами по крутому откосу. Он прошёл в нескольких футах от убежища, и тяжело спрыгнул в кратер.

- Никогда не найдёт его - прошептал Коркран.

- Словно медведь в зоопарке - правда? - хихикал Жук. - Вот ведь! Он всё ещё честит нас. Какой дурной у него характер.

- Нашли? - извне донёсся голос Дики Йо.

- Нет. Да. И на отличном месте - ответили изнутри.

- Ничего себе. Вы видели? - изумился Коркран. - Он достал новый мяч из кармана.

- И установил его на твёрдом пятачке - добавил МакТурк.

Жук яростно протирал очки. Старый джентльмен выбрал отличное место, но ему понадобились два удара нибликом и один лофтинг-айроном прежде, чем он ушёл из ловушки.

Коркран поспешил на дно кратера и отыскал исходный мяч. "Смотрите - сказал он - это не наша гуттаперча. Паскаль, Сент-Андрус, вытиснено чёрным. И ямочки другие. Я понял это уже по шуму полёта. Чур мой!"

- Что за гнилой старый обманщик - сказал МакТурк.

- Это ведь только тренировка - не игра - возразил Жук.

- Нет; если он вытворяет такое на тренировке, почему бы ему не сжулить и на матче? - сказал Коркран.

- Не согласен. Ты можешь списывать на проверочном экзамене. Но не должен на конкурсном - ответил Жук, следуя простой и незамутнённой морали своих лет.

- Так-то так, но это не экзамен. Здесь серьёзное дело - сказал Коркран.

- Да ладно. Это показывает лишь его неумение. Все парни в красном невежды. - сказал МакТурк. - Слышите? Слышите, салонники? На Сковородке?

Старшие из старших школьников усвоили привычку стрелять кроликов из салонных пистолетов, а когда охота не задавалась, они, что совершенно естественно, затевали междоусобные войны и нападения, меняя пули в капсюльных патронах на бекасинник, стараясь защищать глаза согнутой в локте левой рукой.

- Это Ингрем и его шайка - сказал Жук. - Они начнут палить в нас - для забавы. Даже мелкая дробь больно ранит.

- Не так, как соль - заметил МакТурк, машинально почёсывая лодыжку. Сторожа зачастую и прискорбно обманываются в намерениях мальчиков.

- Ха! - Коркран похлопал по карману. - Я поставлю на рогатку против салонника при любых обстоятельствах.

Спору нет, хорошо изготовленная рогатка - с правильно закреплённой тягой, длинным захватом, мягким кожетком - и в руках специалиста, в пять раз смертоноснее любого ружейного бельгийского изделия. И Сковородка, другой бункер в виде кратера на крайней левой околице полей, стала признанным полем военных забав смелых и отпетых. Мальчики крались через заросли на неумолчный звук канонады салонных пистолетов. Старшие не любят шпионящих младших: в особенности, когда заняты такими делами, при которых нужно вывернуть наизнанку факультетские шапки.

Туман сгустился и скрыл троих из виду. Они доползли до обрыва Сковородки и смотрели вниз на полноценную войну: по пяти старших с каждой стороны, каждый лежал ничком за тем прикрытием, какое удалось найти. Малейшее движение навлекало огонь с вражеской стороны. Судя по печальному состоянию шапок и штанов оппонентов, яростная кампания партизанского типа шла к завершению - в полной неопределённости результата.

- Плейстоу! У меня кончились патроны - прошептал кто-то.

- Тогда иди ко мне - ответил Плейстоу.

- Не шевелись, Гобби - это крикнул Ингрем с другой стороны бункера. - Я подстрелю тебя, если двинешься!

- Обернись! Это хитрость - чтобы выманить нас! За тобой, Ингрем! Сзади! Ой! - Обойдённого с фланга Ингрема поразили в голень с пяти ярдов, и он вскочил на ноги.

Плейстоу и Гобби, защитившись задранными на головы пальто, вырвались на простор, и, паля налево и направо, теснили силы Ингрема (у мальчиков хватает здравого смысла не идти грудью на залпы бекасинником) к откосам бункера, а навстречу им явились пёстрые носки, белые гетры и ненавистный кроваво-красный камзол. И он назвал их юными негодяями - безосновательно, ибо лишь понюхал пороха, но не был задет. Стоит сказать, что начало его речи было адресовано заднице Ингрема, удиравшего по склону. Остальные укрылись в пустом бункере, усыпанном отстрелянными патронами. Никто не затевает битв на салонниках не определившись с вариантами укрытия.

- Молодые черти палят из ружей друг в друга. И где, бога ради, мой мяч? - Он гневно потёр нос. - И они, в Южной Англии, называют это гольфом!

- Вы тешите себя той иллюзией, что играете в гольф, сэр? - Из тумана пошла звучная, отлично артикулированная английская речь. То был Плейстоу. - Вы в милях от вашего мяча, сэр.

- Я! Что? Я? Что вам за дело, сэр?

- Никакого. Просто мы не любим фузлеров. А вы?

- Последний удар был просто ужасен, уверяю вас. Вы сделали пулл^[232].- это вступил Ингрем, чемпион школы по гольфу. Старый джентльмен буквально бил копытами во гневе, но - несчастнее быка на арене - не мог разглядеть своих врагов.

- Ладно! Шевелись. Иди, ищи мяч. Не стой тут до ночи. Иди в павильон, купи план полей у секретаря. Он стоит три пенса.

- Не знаю, кто вы. Но осмелюсь сказать, что вы не джентльмен. - Он оборачивался во все стороны одновременно, а голос за голосом язвили его.

- Благинс - Благинс - держи себя в руках - это прозвучало угрожающе, но, вместе с тем, и скорбно. Неблагочестивое окрещение именем приняли с радостью.

- Так это ты, Благинс, старина? Клянусь, не узнал тебя в этой одежде.

- Не покидай нас, Благинс. Мы только начали развлекаться.

- Прощай, Благинс. Извини, мы не поможем тебе искать мячик.

Мальчики без дальнейших слов исчезли в тумане, но старый джентльмен, к непередаваемому удовольствию троицы, разъяснял в никуда то, что он майор и всякие прочие подробности: что он играл в гольф на всех полях Севера, но никогда в прошлом не принимал таких обид. Затем он заковылял в их направлении.

- Нам бы лучше смыться, думаю - сказал Жук. - Он несколько гневается.

- Сиди спокойно. Мы ни в чём не виноваты - ответил Коркран. Но это не имело никакого значения для старого джентльмена: он наконец-то нашёл мальчиков для битья, коих так алкал.

- А вот и вы, молодые черти - начал он, и, без дальнейших объяснений, крепко схватил Жука за уши. - Оскорбляете людей на поле, я вас проучу... Что - вы что это? - Он имел основания для вопроса, так как в него нацелились две рогатки, каждая на боевом взводе. Жук вывернулся, поспешив выставить и свою артиллерию.

- Вы не должны такого делать - резко и чётко сказал Коркран. - Если вы собрались бить парней, вы пострадаете. Мы отпустим вас на двадцать ярдов и начнём стрелять. Готовы? Если нет - получите прямо здесь, и будет больно.

- Пойдёмте, сэр. Уйдём отсюда - сказал Дик Йо. - Это школьники. Их рогатки могут и убить с близи. - Он тянул онемевшего джентльмена за фалды камзола; майор поддался, и, ругаясь как извозчик, стал отступать, не отворачиваясь от мальчишек.

- Начали - скомандовал Коркран. - Целим низко.

Раздался крик боли: дробины воткнулись в туго набитые рейтузы, и майор пустился в пляс.

- Заряжай. Самостоятельный огонь, справа. - Майор явно наткнулся на энтузиаста школьной военной подготовки. Его спас туман.

- Что за скотина! - Иных комментариев не последовало; мальчики, покончив с делом в кратком обсуждении и выкинув случившееся из головы, пошли в школу.

А майор тем же вечером рассказал в клубе историю, от которой заметно помрачнел секретарь. Его оскорбили а потом и напали мальчишки - толпа мальчишек - некоторые из Байдфордской гимназии, которую - так он пожелал - нужно разрушить до основания; и другие - трое маленьких чертей, так он определил их, в красных и чёрных шапках, назвавшиеся учениками школы на холме. И эти, вторые... тут он приспустил меланжевые носки.

- Рогатка - определил секретарь, отец приходящего школьника.

Майор не знал этого слова, но никак не предполагал такого обращения, когда покидал Сент-Андрус ради Южных графств. Три мелких чёрта со смертоносным вооружением, etc. Когда и где их можно будет схватить и наказать? Тот старый гольф-клуб давно разрушен разлившимся морем, но люди до наших дней помнят гнев майора Мартина. Он непререкаемо требовал воздаяния.

Но по милосерднейшему выбору Провидения, сын секретаря сам был уличённым "рогаточником", как и положено приходящему ученику. В пятнадцать лет всякому подростку есть что скрывать от отца, так что когда секретарь стал задавать сыну вопросу о рогатках и недавних происшествиях, тот стал выказывать явные признаки нечистой совести; а секретарь обманулся в причине и подумал: "Если это и не сам Дикки, он точно знает что-то об этом; а так как в этом семестре Дикки пороли за рогатку уже два раза, он, судя по всему, в большой опасности".

Вот почему секретарь, в самых любезных словах, отсоветовал майору Мартину идти с жалобой напрямую к Директору школы, но посулил ему множество самых ужасных отмщений в частном порядке.

- Мы, рано или поздно, поймаем их, дорогой сэр. Мы покажем им, что знаем наше дело. Мы накажем их куда крепче их декана. Никто не желает огласки в подобных делах. Ну и, скажу вам, во всём этом есть оттенок комизма.

- Не вижу ничего смешного - ответствовал майор. - Они - они расстреляли меня из рогаток - так ведь? - и это отвратительно!

Секретарь - за это секретари и получают жалование - навестил Директора частным образом. Его сын до сих пор не отважился на беззакония с салонным пистолетом, так что он повёл речь о дуэли на Сковородке и весьма расстроил Директора.

- Да; обещаю вам присмотреть за этим. Уверен, речь идёт о регулярном подразделении молодых воинов. Ожидаю в скором времени письма от родителей - о том, что их ягнёночек потерял глазки - из-за моей нерадивости. Буду пороть. Однако - здесь он подмигнул - они строго следуют школьным традициям!

- Он говорит, что может узнать их где бы то ни было - по желтоватому цвету шапок. - Секретарь ухмыльнулся.

- Вывернули наизнанку. Уж не скажу, сколько раз мне приходилось видеть эту маленькую военную хитрость. Устрою расследование, положу этому конец. И вы сами, конечно, - наказывайте нарушителей при любом незначительном беспокойстве, либо шлите их ко мне, как вам будет удобнее. Мы должны отучить школьников от мысли об их исключительных правах на поле. - Директор играл в гольф второй триместр, и, пусть пока не стал законченным маньяком, успел заразиться прогрессирующим сумасшествием.

- Я узнаю их, как только увижу - заявлял майор в клубе. - Один из них маленькое, вихрастое исчадие в очках.

Но пёстрые носки и белые гамаши куда заметнее больших очков Жука, и ребята действовали соответственно. Какими бы невежами ни были гамашники, будь то Благинс или какой-нибудь Смит, они были взрослыми, а законы, регулирующие отношения между людьми, непостижимы и жестоки. Они увернулись от встречи с ним пару раз, приметив за полмили и нырнув в бункер. Временами, они укрывались в своём убежище в Харибде и, вдохновлённые прошлым опытом, тщательно прикапывали или забирали любой упавший туда мяч. Три раза Благинс - при том, что Благинс играл игру - доставал новый мяч, говоря, что нашёл старый; дважды такое проделывал другой пожилой джентльмен, игравший с Благинсом - они окрестили его "Горшком" за некоторую округлость фигуры.

Были и другие - всего четверо. Итак, запас их мячей для гольфа прирастал, а вера в человечество - скудела.

- Ведь мало-помалу все мы хитрим - запел Коркран, обметая песок со штанов -

Втайне от всех - только Бог улыбается:
Видит всевидящим оком своим
Как мы плутуем и забавляемся.

Он выбрал неудачный момент для исполнения рождественской песенки. Пронзительная мелодия распространилась далеко за пределы бункера и Благинс услышал её. Но он был тактик - или помнил о рогатках - так что отказался от лобовой атаки; он обошёл ловушку и исчез вместе с Дики Йо.

Стояла на удивление хорошая погода, стены павильона из гофрированного железа блистали белизной на фоне тёмной синевы Пебл Риджа - на милю вокруг всё сияло в тёплом воздухе; поля пестрели точками ненавистных красных камзолов.

- Фор! Фор! Фор^[233]! И так каждую минуту - сказал Коркран, пригибаясь от свиста мяча. - Мне нравится наглость этих людей.

- Половина из них совсем не умеют играть, но щерятся на нас.

- Фор! Уйдите с удара! - Пара игроков только что ударила от третьей лунки. Они услышали отчётливый взрыв ругательств, срезанный мяч покатился по траве, и троица рассмеялась.

- Уверен, они скажут, что мы испортили им удар - сказал МакТурк.

- Чудные дела - раздумчиво сказал Жук - Если ты только смотришь на взрослого, то портишь ему удар, а нам всё равно, если кто-то даже толкнёт. Я провёл удар когда Хьюлет бесился и швырял в меня мячи. Отличную гуттаперчу держит старик Благинс, верно? - Он с удовольствием осмотрел мяч, извлечённый из Харибды.

- Идиот! Это не гутти. Я спрашивал Дики Йо: Благинс сказал ему, что это мячи из Сент-Андруса. Гутти делают: брррр, а эти вир! вир! Словно пули. У них разное рифление. Ну и на наших гутти имя мастера вытиснено розовым. А у этих - тут он вынул свою долю добычи - чёрным: "Паскаль - Сент-Андрус".

- Пойдёмте к павильону - предложил МакТурк. - Благинс сейчас на половине раунда.

Но именно там Благинса и не было. Он поспешно вернулся назад, и как только они подошли к самому началу поля, где полдюжины людей собрались за обсуждением некоторого удара, появился и ухватил Коркрана за плечо.

- Я искал вас, мои маленькие друзья - глумливо сказал он. - Думаю, вы не станете использовать здесь свои катапульты. Эй, Райкс! Это те маленькие шалунишки, о каких я рассказывал.

Секретарь приобрёл новую клюшку и стоял в дверях, размахивая ею. Собравшаяся компания обсуждала снаряжение - приятная всякому форма игры в гольф. Двое кадди бездельничали снаружи, усевшись под свесом крыши; на столе стояли напитки.

- Халло! Что там? - маленькая досужая толпа быстро образовалась вокруг пленников и препроводила их в прихожую.

Справедливости ради, майор собирался простить их после грозной беседы. Но мальчики не знали об этом; а он упустил все шансы на снисхождение, схватив МакТурка за воротник.

- Послушайте - не делайте так. Мы пришли сами - огрызнулся ирландец. - Скажите ему отпустить мой воротник, мистер Паркс.

Коркран оглядел забавляющееся ими сборище. Трое - отцы приходящих учеников; Горшок утирает усы после приёма виски-сода; у стены улыбаются двое незнакомых ему молодых человека; капитан Райкс (зачем он на прошлой неделе обстрелял из рогатки его жирного спаниеля!); мистер Паркс, секретарь; Благинс и трое незнакомцев - на этом всё.

- Мы из школы - выдавил из себя Жук.

- Полагаю, нам это известно - сказал секретарь. - Вы виновны в самой прискорбной грубости.

- Минутку. Обеспечьте честный суд. В чём их вина? - спросил один из молодых людей. - Нам ведь ничего не известно.

МакТурк застыл на месте, обратясь во внимание. Коркран и Жук последовали его примеру.

Майор Мартин изложил собравшимся свою версию произошедшего.

- Ладно, а что он вообще делал на Сковородке? - спросил Жук. Последовал взрыв смеха: Сковородка была преддверием ада, местом, куда попадали самые неудачливые. - Это в милях от его раунда. Мы никак ему не мешали. А он явился и велел нам уходить.

- Вы понимаете, он не смог бы вести себя так, когда был бы одним из местных домовладельцев - сказал МакТурк, вызвав следующий приступ веселья. - Мы понимаем, что это ваш гольфклуб -

- Сердечно благодарны - сказал молодой человек.

- Да, это так. Но вы не можете претендовать на все Холмы. И если человек не умеет обойти Сковородку, играя между Третьей и Седьмой -...

- Прости, но сам-то ты сумеешь обойти Сковородку? Ты говоришь так, будто понимаешь в игре.

- Конечно смогу - ответил МакТурк. - Только совсем безрукий попадёт в неё. От Шестой до маркера на половине фейрвея чисто; и мяч везде лежит хорошо - если не попадёт в след от тележки. То же и дальше - по крайней мере, для меня, - и вы попадаете на грин. - Он поглядел на секретаря. - И вы это знаете, сэр.

Коркран думал - напряжённо, как никогда прежде.

- Да, все мы это знаем. Но ты упустил из вида то обстоятельство, что негоже стрелять в человека из рогатки, даже если он отклонился от верного пути.

- Мы и не стреляли, пока он не начал бить нас клюшкой. Сначала он приказал нам уходить, а потом начал бить нас. Любой кад из Нортхема отделал бы его за такое. Они били бы его при каждой встрече, а мы всего один раз обстреляли его.

Майор разгневался. Разумеется, он поколотил их. Этих отъявленных наглецов. Они не подчинялись его приказам. И ещё он наткнулся на стрельбу из пистолетов, и они - как он понимает - вполне могли быть в ней участниками.

- Что такое? Вы к тому же стреляли в людей из пистолетов?

- Нет, сэр - это сказал Жук. - Там - там шла лишь небольшая дуэль, частное дело. Мы не имеем к ней никакого отношения. Мы ещё не выросли для такого.

- Что-ж, майор. Скажу вам: вы обнаружили превосходный по добродетельности образчик молодого поколения.

Но майору было безразлично, кого он обнаружил. В него трижды стреляли - стреляли, сэр!

- Но только в ногу. Побожусь - только в ногу. Почему - ну, представьте, вы ударили человека. И он бьёт вас в ответ в глаз, сэр. У вас нет никакого права бить игроков.

- И после всего вы ругались на нас - как хам, сэр. Вы сразу же стали орать на нас -

- И всё это потому, что он совсем не умеет играть - Жук разъяснил это растущей уже толпе.

- Вы преследовали нас. Мы не хотели иметь с вами никаких дел. Потом вы стали бить нас. Если бы пятьдесят лет тому назад...

Майор онемел.

- Постойте-ка, юноша. Что же могло бы случиться пятьдесят лет назад? Нам интересно - это снова вступил молодой человек, ратующий за справедливость.

- Мой отец вызвал бы его!

Суд понимающе заволновался под напором надменной кичливости МакТурка; а майору стало не по себе. Ему не к лицу быть посмешищем на балагане, устроенном шайкой молодых бездельников. Он приехал сюда, на Юг из Сент-Андруса... и так далее.

И вдруг вступил Коркран: он выбрал момент, слегка склонил голову набок и пустил стрелу.

- Нет. Не думаю, что твой отец вызвал бы его, Турок. Помнишь? Харибда.

- Да. Нет. Точно, он не смог бы. Я ошибся, сэр. Мой отец не смог бы вызвать его.

Майор, по всему, совсем взъярился - куда сильнее прежнего.

- Почему? Скажи, почему! - молодой человек уже рыдал от смеха.

- Говори ты, Коркран.

- Выуживайте! - последовал загадочный ответ, и собравшиеся увидели, как мальчики обшаривают карманы, выуживая мячики для гольфа.

- У нас есть собственное местечко, сэр, внутри Харибды: мы можем залечь там и видеть всё из маленькой пещеры - мы выкопали её. Однажды, когда мы были в ней, пришёл он, и это вот зарылось в песок.

- Мяч? Мяч?

- Да. Потом он спустился и наступил на него так, что не смог отыскать. Затем мы услышали, как Дики Йо спрашивает: нашёл ли он мяч; он ответил, что нашёл и продолжил игру - с новым мячом. А этот он оставил в ловушке. Хорошо; затем мы стали наведываться в Харибду и наблюдать. И у нас есть...

Коркран в напряжённой тишине вертел в руке мяч от Паскаля.

- Он использует мячики из Сент-Андруса. Мы нашли три таких: Паскаль, Сент-Андрус. А ещё мы видели...

- Ерунда - радостно сообщил секретарь клуба. - Достаточно. Если ты собираешься продолжать с такой чушью...

- Вперёд! Дальше! Мы желаем знать! - сказал весёлый молодой человек.

- Нельзя позволять мальчишкам слоняться по бункерам и делать поспешные выводы из-за незнания игры - возразил кто-то.

- А тот вон в очках. Он не мог ничего видеть.

Вокруг троицы вдруг образовалась атмосфера неприязни.

Жук стал было настаивать, но умолк после предостерегающего пинка Коркрана.

- Вы лучше спешно проваливайте отсюда, и выучите хотя бы азы той игры, в какой мните себя знатоками - сказал секретарь.

- Но - но - это был МакТурк. Коркран, стоящий сзади, отвесил пинок и ему.

- А они, судя по всему, превосходно - для своих лет - знают гольф. Ведь верно?

- Мне не случалось видеть никого, кто в возрасте этого - самого высокого из них - умел бы делать такие драйвы - поспешно вступил Горшок. - Послушайте, а они, верно, голодны? Мальчишки всегда голодны. Не желаете ли печенья - с лимонадом?

Они пожелали; и ели; и их окружили вниманием - все, кроме молодого человека, слёгшего в конвульсиях хохота. Майор удалился с Горшком; он, по всему, забыл об отмщении, и мальчики поели в спокойствии.

- Думаю, нам пора в школу - сказал Коркран, отвалившись от стола и утирая рот. - Скоро перекличка.

- Тогда всего доброго - сказал секретарь. - Мы более не скажем ни слова об этом деле, и, думаю, майор тоже закрыл на него глаза.

- Вы думаете - спросил молодой человек - что смогли хоть на мгновение одурачить этих ребят?

- Не знаю - и мне всё равно - просто ответил секретарь. - Мы, конечно, должны... но мы ведь не можем так поступать, верно?

- Разумеется, нет! - гневно выразились двое членов клуба. - Этих чертенят надо было бы выпороть! - И они ушли; ушли все, кроме секретаря и двух молодых людей.

- Ответственный у вас пост - сказал один.

- Весьма - ответил секретарь.

- Часто ли такое бывает, как думаете? - спросил другой.

- Вы сами знаете - ответил секретарь. - Как чувствует себя человек, когда он один в бункере, а мяч потерян?

- Всем нам известны такие искушения. И этот парень мог бы продолжить. Но вы повели себя просто превосходно. Иначе многим пришлось бы уйти из клуба.

Английская школа.^[234]

Прим. переводчика: "Сталки" в первом издании вышел через шесть лет, и эта статья - конспект "Сталки".

Ничто во всём мире - кроме родной, доброй матушки - не заслуживает почёта и почтения лучше хорошей школы. Нашу школу учредили для детей офицеров, армейских и флотских, и укомплектовали мальчиками, решившими следовать профессии отцов. Школу устроили в паре миль от дома Эмиаса Лея в Нортхеме^[235], около Холмов и Пеббл Риджа, около устья Торриджа, где рыскала "Роза" в поисках дона Гузмана^[236]. Фасадные окна наших спален смотрели на долгое пространство волнующейся Атлантики, видны были остров Ланди и холм Шаттер Рок - где - убегая от мстительного Эймса - потерпел крушение галеон "Санта Катерина". Если вы читали "Вперёд, на запад!" Кингсли, то знаете обо всех этих событиях.

Вглубь суши шли торные девонширские дороги, изобильные фруктовые сады; на запад - дрок и трава вдоль линии холмов, чередующихся с оврагами, а затем, следуя этим курсом, вы могли бы дойти до Кловли, до прибрежной дороги Хобби и кургана Галлантри Бауэ, до домов того девонширского люда, чей род был древен уже к тем временам, когда Армада была злободневной новостью.

Между школой и морем лежали Холмы - всхолмленная пустошь, заросшая травой и тростником, переходящая в сотни акров восхитительных песчаных дюн под названием "Ловушки": там играли в гольф некоторые старые люди. В мои ранние школьные дни, был там и маленький гольф-клуб - у самого Пеббл Риджа - но одной ветреной зимней ночью море поднялось, и прокатило каменные окатыши Пеббл Риджа через здание клуба; стены рухнули, а мы радовались - ибо уже тогда гольфисты носили красные куртки и не любили нас за то, что школьники вторгаются на их поля. Мы, разумеется, играли там, не обращая на них внимания.^[237]

Теперь там новый гольф-клуб, автомобили привозят на игру и увозят после игры старых, красных одержимцев; все знаменитые ловушки известны и описаны; но мы были там первыми, задолго до того, как гольф стал модой или болезнью, и именно между нами воспитался один из самых первых гольфистов-чемпионов Англии в любительском разряде.

Итак, школу устроили в хороших местах, и сама школа считала себя наилучшей в мире, после, возможно лишь Эйлсбери, потому что школу устроили по образцу Эйлсбери, и мы носили шапки цветов Эйлсбери, и ходила легенда о том, что в старые дни, когда школу только открыли, половина учеников были эйлсберианцами.

Наш Директор прежде возглавлял Современное отделение в Эйлсбери, и когда я, впоследствии, беседовал о нём с выпускниками других частных школ, то, думаю, понял отчасти причину его великого влияния на нас: он не был священником в отличие от многих своих коллег. Как только мальчик начинает думать тем таинственным образом, каким мыслят все мальчики, ему становится подозрителен тот человек, кто порет его в один день, и молится за него назавтра. Но Директор не был таким, и мы любили его - своим, своеобразным образом.

Во все пять лет я никогда не видел его вышедшим из себя, и ни один из двухсот мальчишек не имел случая ни сказать, ни намекнуть на то, что он имеет среди нас фаворитов. Если ты приходил к нему с какой-то печалью, он непременно выслушивал до конца, и отвечал, не читая нотаций, не ходя вокруг да около, но всегда определённо. Мы совершенно доверяли ему, и когда приходилось выбирать между разными путями поступления в армию, всегда следовали его - неизбежно верному - совету.

Само собой, он знал ребят лучше, чем нас знали отцы, и уж куда лучше, чем мы знали самих себя. К тем дням, когда начиналась подготовка к Окончательным Армейским экзаменам, он уже знал нрав и способности каждого парня; понимал, какую учебную нагрузку тот способен выдержать; какие годятся поощрения или наказания, и управлял каждым соответственно, во всё время большой гонки по дорожке, ведущей в Английскую Армию. И, обернувшись в прошлое, всякий видит его безупречную объективность, знание юношей, терпение, и, прежде всего, властную мощь - обязательные качества Директора.

Некоторые преподаватели - в особенности классических предметов - громко сетовали на то, что Армейские Экзамены сводят образование к охоте за оценками; но образование может идти многими путями, и, полагаю, Директор понимал это - ведь он учил нас множеству вещей так, что мы и знать не знали, что знаем их - и узнавали о том лишь впоследствии. И я уверен: куда лучше воспитать человека для реальной работы, нежели выучить того, кто станет писать о том, что, по его мнению, делают или должны делать другие.

Жизнь учёного, как говаривали преподаватели латыни, куда приятнее жизни армейского офицера, но жизнь - а по-другому думают лишь малые дети - дана человеку не для того, чтобы украшать её милыми пустяками, как девичью комнату - безделушками, или как стены - вырезками. Затем, учёные склонны всю свою жизнь судить лишь с одной точки зрения, в то время как армейский офицер, помотавшись несколько лет по всему свету, приучается глядеть на людей и события, "ходя галсами", как говорят моряки. И такому умению не научат никакие книги в целом свете.

Мы доверяли Директору, пока учились; а выпустившись, доверяли ему паче прежнего.

Одному нашему парню, служившему, насколько помню, в Канадской Конной Полиции, нежданно улыбнулась фортуна - единственному во всё время среди нас - и он, никогда не получавший больше семи шиллингов в день, немедленно написал Директору из своей северо-западной глуши, объяснил положение дел, предложил принять и присматривать за его новым богатством, пока сам он не сможет прибыть на место; и несколько разгневался, когда Директор ответил, что душеприказчики, управляющие и всякие птицы такового полёта не передадут деньги столь неформальным образом. Директору стоило доверять - однажды он спас жизнь мальчику больному дифтеритом, рискуя жизнью больше, чем перед ружейным дулом, и никто не узнал об этом прежде, чем через долгое время.

Но вернусь к школе, которую он создал по своему замыслу. Парни говорили, что в начале времён сюда сослали тех, с кем не смог совладать Челтнем; кого нашли слишком неподатливыми в Шербурне; и тех, кого даже в Мальборо вежливо попросили выйти вон - и здесь они стали мужчинами. Иногда, они, пожалуй, были немного хулиганистыми. Был у нас один курьёзный обычай, не видел такого и не слышал о таком ни теперь, ни прежде, ни в одной школе: Армейскому классу, откуда назначались префекты, где собирались юноши от семнадцати до восемнадцати с половиной, или около того, лет, дозволили курить трубки (сигареты тогда считались личной выдумкой Диавола) - на природе, вне стен школы. И эти великие люди вели пространные речи о выделке своих трубок, красоте своих кисетов и аромате своего табака, ну и курили - весьма умеренно. А вторым результатом - его я ощутил на себе - стали тягчайшие наказания от них для застигнутых за курением младших - педагоги наказывали за тот же проступок несравнимо легче - поскольку здесь покушались на привилегию старших, а значит выказывали наглость, чреватую должной карой. Через много лет Директор признался в том, что предполагал нечто подобное, когда давал разрешение. И если некоторых директоров современных школ беспокоит распространение курения, они могли бы испробовать его систему^[238].

Школа выбрала девиз: "Бойся Бога, чти Короля"; и мужчины, выходившие от нас, ехали в Бурские земли и к зулусам, и в Индию, и в Бирму, на Кипр и в Гонконг и работали там - и умирали - как джентльмены и офицеры.

Даже самый знаменитый хулиган, кому пророчили ужасный конец, уехал в Канаду, примкнул к восстанию Риэля^[239] и заработал блестящую репутацию вожака обречённого отряда, отличившегося геройским поведением.

Старшие школьники живо примечали всё это, и когда их отцы, полковники и генералы с седыми бакенбардами, приезжали навестить сыновей; или когда члены школьного совета, кавалеры ордена Виктории, отслужившие службу в свои времена, устраивали у нас инспекции - все они докладывали о "здоровом" школьном духе.

Временами бывший школьник, только что крещёный в Субалтерна Её Величества навещал школу для краткого прощания с Директором перед отплытием в полк, в заграницу; тогда младшие ученики лопались от зависти, а префекты Шестой ступени изо всех сил пытались скрыть свою гордость, когда гость прогуливался с одним из них и вёл разговор в духе "Ну, мои люди, ты понимаешь...".

Был и неписанный закон, согласно которому выпускник, вернувшийся выказать почтение к школе, имел право переночевать в своей старой спальне^[240]. Мальчики ждали таких случаев и проводили полночи, слушая рассказы субалтерна - прежнего школьника: рассказы о восстаниях в Ирландии и лагерях Олдершота, о первых шагах выпускника по новому, удивительному миру.

Иногда приходила новость о смерти кого-то из парней, служивших в боевой части, и школа говорила: "Убит в бою, разумеется", ибо честь была только в такой смерти, и гадали, когда им выпадет такой же шанс.

Во многих смыслах, дела в нашей школе шли с удивляющей упорядоченностью. Когда мальчику исполнялось четырнадцать - пятнадцать лет, он попадал в механизм базовой подготовки к Армейским Предварительным экзаменам; а затем его целенаправленно "шлифовали" до полной готовности к поступлению в Сандхерст либо Вулидж; и мы гордились тем, что идём в армию сразу после школы, без участия всякого рода "репетиторов". Мы говорили "Мастерская", имея в виду Вулидж, таким тоном, словно были совладельцами этого заведения. А Сандхерст мы держали про запас, для личных нужд; и когда выпускники возвращались из дальних краёв, они говорили нам, что Индия - это всего лишь наша школа, только разбросанная по большим просторам.

Постоянно идущая подготовка к экзаменам оставляла нам мало свободного времени (но мы находили его) для походов за прекрасными девонширскими яблоками, или для охоты с хорьками на кроликов на песчаных холмах у гольфовых полей; нам запретили салонные пистолеты, так как мальчики разбивались на партии, заряжали пистолеты мелкой дробью и устраивали дуэли, беззаботно пренебрегая защитой глаз.^[241]

Можно было спускать друг друга со скал на прочной верёвке и вытаскивать птенцов ястреба и галок из гнёзд над морем, но и такое занятие не поощрялось. Однажды верёвка порвалась - или мальчики наверху устали держать её - и школьник упал на булыжники с высоты в тридцать футов. Но так как он действовал по собственной инициативе, дело не имело последствий - кроме наказания тех, кто страховал его.

Летом мы могли почти без ограничений купаться у Пеббл Риджа, заходя в воду с серых, окатанных морем валунов, покрывавших выпуклый четырёхмильный участок берега; мы научились вовремя седлать приходящую волну, вовремя сходить с этой волны и ждать следующей - чтобы вернуться обратно на берег.

Был и большой бассейн с морской водой, и все школьники обязаны были доказать там готовность к плаванью в открытом море, проплыв, по меньшей мере, четверть мили; и все факультеты состязались в том, чтобы к концу летнего триместра все их мальчики могли так или иначе, но "сделать свою четверть"^[242] - это было делом чести для факультета.

Лодки не могли чалиться у нашего берега; однажды на отмели Брантон разбился рыболовный баркас, и мы наблюдали за спасательной лодкой и работой ракетами; а как-то раз, когда мы выходили с молитвы, раздался крик о том, что идёт сельдь. Школьники ринулись на берег, как были, в воскресной одежде, и ловили рыбу зонтиками. Потом мы самолично готовили улов во всех комнатах и классах, пока не подняли такую вонь, что её могли учуять чуть ли ни в Эксетере.

Но главной игрой школы - не считая гольфа, в котором мог упражняться каждый, имевший терпение, - был футбол. В крикет и футбол обязывали играть всех. Это значило, что за исключением тех, кто мог предъявить справку от врача о физической немощности и неспособности к обороне воротец или схваткам за мяч,^[243] все должны были отыграть положенное количество дней в каждом игровом сезоне. И если тебе случилось отвлечься на что-то другое - мы называли это "увиливать" - ты мог не сомневаться в том, что тем же вечером, по заведённому порядку, получишь три удара ясеневой палкой от Распорядителя Игр. Хороший игрок, разумеется, мог получить освобождение от игры по любому весомому поводу, но правило наказания замечательно действовало на жирных и ленивых. Единственная несправедливость крылась в том, что учитель мог обременить школьника штрафным заданием, выбрав час предъявления так, чтобы парень не смог выйти на игру, то есть с поркой вдобавок к штрафу. Но Директор постоянно говорил нам о том, что в мире вообще мало справедливости, так что нам лучше привыкнуть к этому смолоду.

Достаточно странно то, что школа не отзывалась на попытки устроить строевые занятия с винтовками, чтобы затем учредить волонтёрский корпус. Мы безропотно принимали порки за уклонение от таких занятий, усматривая в них "игру в солдатики", а парни, готовящиеся к армейской службе, склонны обращать на это особое внимание^[244].

Мы были слабы в крикете, но наша футбольная команда (Регби Юнион) в пору лучшего состава топтала всех в графстве, от Бланделла - мы всегда уважали Бланделл за то, что там учился "Великий Джон Рид"^[245] - до Эксетера с его взрослой командой. Так мы, обученные совместной игре, однажды оттеснили их по ноябрьской грязи к собственным воротам, пронесли мяч и приземлили его, и долгие вопли "Шкооола! Шкооола!" можно было услышать и в самом Эплдоре.

Когда неприятель не приезжали к нам, наша команда приезжала к неприятелю, и, если побеждала, возвращалась поздним вечером на трёхконной повозке, распевая:

Так принято в нашей армии,
На кораблях - повсеместно
Так принято в частных школах,
И это общеизвестно!

Школьники вывешивались из окон спален, размахивали полотенцами и дружно, хором, кричали "Гип-гип ура!", а команда-победительница чванно шла по спальням, демонстрируя побитые до синевы голени; младшим дозволялось носить им губки и горячую воду.

Весь мир едва ли мог предложить нечто достаточной ценности в обмен на место в Первой Команде, с её чёрным трико, белыми - снежно белыми - бриджами; и вельветовой ермолкой с золотой кистью - мы нарочно оставляли эту шапку под дождём, а время от времени даже топтали ногами, дабы придать ей потрёпанный вид и казаться ветераном Первой Команды...

Другим знаком отличия Первой Команды - счастливчикам удавалось носить его весь трудный сезон - было, так называемое, "тавро от фуфайки": драная красная полоса на ухе и челюсти, с обеих сторон, там, где кожа трётся о грубое джерси в упорной борьбе многих схваток. Нас учили опускать головы, выстраиваться клином и давить: именно в таком строю Первая выстояла против команды тренированных спортсменов, и схватка шла - по часам - двадцать две минуты. Но мы, в конце концов, пронесли мяч.^[246]

В конце зимнего триместра, после побед над всеми футбольными соперниками, в преддверии рождественских каникул, школа обращалась к ежегодным театральным постановкам - фарс и полноценная трёхактовая пьеса. Иногда мы ставили "Соперников" Шеридана, иногда пытались играть Шекспира, но фарсы неизбежно пользовались лучшей популярностью.

Зимний триместр завершался исполнением школьной саги "Да здравствует компания!": школьник, из старших, распевал историю двенадцати прошедших школьных месяцев. Песня была очень длинной и очень трудной в сочинении, хотя все поэты всех классов и трудились над ней неделями; а школьный хор старался изо всех сил.

В последнее воскресенье триместра церковная служба заканчивалась гимном: "Вперёд, Христовы воины". Тогда мы не понимали смысла, да и не старались понять; мы просто стояли и пели, стараясь перекрыть орган. В повести миссис Эвинг "История короткой жизни" в гимне о "перетягивании каната" был основной, ударный куплет^[247] - и у нас был свой такой куплет:

Веровать, учиться
И добро творить -
В этом мы едины,
Нас не разделить!

Затем орган издавал ураган радостных звуков, стараясь привести нас к порядку перед повтором куплета. Позже, встречая наших выпускников по всему миру, мы стали куда лучше понимать значение слов этого гимна.

Но это было особое изъявление чувств, а в прочем мы не отличались благочестием. Был среди нас мальчик, рассказывающий всякие истории по ночам в спальне, а когда его собственный запас иссяк, он обратился к книге под названием "Эрик, или мало-помалу"^[248], трактуя её, как комическую литературу, и читая из неё, пока не гасили газовый свет^[249]. Ребята от души хохотали, и даже пытались внести некоторые, избранные истории на заседание Читательского Общества. Начальство пресекло инициативу, потому что она шла против дисциплины.

В ближайшей окрестности не было таверн, только распивочные, где продавали сидр; а нефильтрованный девонширский сидр годится для питья лишь после долгой и очень напряжённой игры в "гонку за зайцем". Во всякий школьный год мы видели особей женского пола лишь мельком, и, определённо, никогда с ними не разговаривали; все наши преподаватели ходили в холостяках. Позднее, возникла небольшая колония матерей, приехавших пожить у школы, но сыновья их стали приходящими учениками: они не могли делать одного, им запрещалось другое, они уделяли слишком много внимания повседневной одежде, уходили на чай и всё такое прочее - что - как бы ни говорили современные люди - не помогает парням в работе.

Наши учителя, к нашей выгоде, не сентиментальничали с нами. Они не называли нас "Дикки" или "Джонни" или "Томми", но - Смит или Томпсон; и - когда мы в самом деле были виноваты, нас били, всерьёз и больно; нам устраивали нешуточную порку всамделишными палками до искренних рыданий. Никто и не думал, что такое обхождение обращает нас в звероподобное бесчувственное состояние, но всякий вздыхал с облегчением, когда напасть заканчивалась.

Палка, в особенности когда бьют с оттяжкой, жалит, как шершень; но это целительное средство против некоторых проступков; удар-другой, отпущенные без жестокости, но как напоминание, могут исправить и предотвратить на будущее дурное произношение и невнимательность куда успешнее, чем любая порция увещеваний.

И был среди нас один ученик, который видел алогичную тайну в произношении каждого латинского слова, и попытался уйти от очередного наказания, предположив, что преуспел бы получше, когда бы латинские стихи писались в рифму, как и положено честным стихам. Ему дали на размышление один день, чтобы он, подумав, отрёкся от заблуждения; он понял, что встал перед некоторым вызовом, переложил "Donec gratus eram" на чистый девонширский диалект, в рифму, и предложил эту работу, как свой вклад в изучение Горация.

Его простили; и учитель дал ему доступ в большую библиотеку; а там были стихи и проза сверх всяких его желаний; но он, после этого, совсем забросил изучение латинских стихов и сам занялся стихосложением. Он открыл для себя английских поэтов - от Чосера до Мэтью Арнольда, а также книгу "Воображаемые диалоги"^[250] - он мало что понял, но метод имитации речей ему понравился. Итак, он занялся пародиями и был препровождён к Директору, а тот сказал, что лучше бы ему выучить русский - и сам Директор присмотрит за этим - поскольку, когда его в будущем сошлют в Сибирь за высмеивание властей, нужно будет уметь хоть как-то объясниться^[251].

И школьника пустили в другую библиотеку: современные английские драматурги; сотни старых пьес; толстые коричневые тома записок путешественников, написанные языком, подобным колокольному звону. И Директор иногда рассказывал ему о нравах и обычаях России; а иногда - о своих университетских годах, когда с ним учились некоторые юноши, ставшие впоследствии великими людьми - но тогда они были молоды, и среди них был молодой Директор^[252], и они писали замечательные вещи в университетские журналы^[253].

И всё это было прекрасно - и давалось почти даром, всего лишь за плату в размере постоянного исполнения штрафных заданий за пренебрежение алгеброй и всякой математикой.

Школа учредила Общество Природоведения или Естественной Истории: его члены занимались ловлей птиц и сбором растений Северного Девоншира, докладывали о появлении первоцветов, прилёте птах и всяких свежих открытиях в учёные сообщества Лондона: к Обществу, само собой, примкнули школьники с врождённым инстинктом браконьера.

Некоторые из нас прикрывали членством в Обществе кражу яблок, фазаньих яиц и гусиных яиц у местных фермеров и в поместных владениях джентльменов, но были изгнаны с позором, а после отпускали в адрес Общества ядовитые остроты. Так или иначе, но некоторые из нас получили тогда первое впечатление об огнестрельном оружии - когда разъярённые сторожа палили в нас зарядом соли, жалящим словно пчелиный рой^[254].

Но делом, возбудившим в нас куда сильнейшие чувства, стала школьная газета. Три мальчика, бок о бок росших в школе в течение четырёх лет, союзники во всех делах, загорелись этой идеей, как только заслужили почётное право на собственную комнату с запирающейся дверью. Двое говорили третьему о чём писать, и несли охрану от вторжения на лестничной площадке.

Это была настоящая, типографская газета в восемь страниц^[255]; наборщик, поначалу, халтурил в работе с литерами, а Редактор тем более пренебрегал вычиткой материала - мир не знал столь же безответственных наборщиков и редакторов. Даже печатной машине - она работала на газу - было так стыдно работать с их материалом, что она, однажды, провалилась сквозь пол и, продолжая яростно работать, разбилась, упав в подвал.

В выпусках газеты не было никакого порядка - она могла выйти в любой день любого месяца - но каждый выпуск непременно влёк за собою неприятности, поскольку Редактор сразу же понял, как приятно, хорошо и почётно - и как замечательно это выглядит в газете - издеваться над людьми посредством печатного станка.

Например, однажды, между фагами, приписанными к комнатам старших, возникла некоторая ссора, и Редактор дал живое изображение жизни младших классов - классов, откуда набирали "комнатных" фагов - их манеры и привычки, способы приготовления в пищу полуощипанных воробьёв и недовыпотрошенных дроздов на газовых горелках на шампурах из ржавых перьев, их усердие в изготовлении тернового джема в аптечной посуде. В статье всё было правдой, но младшим классам была чужда правда - равно, как и литература.

Писать исследование о целом сословии куда опаснее личных дискуссий с глазу на глаз; но, если оставить в стороне ту подробность, что мальчишки станут швырять в несносного наблюдателя книжками и чернильницами, между поведением взрослых и детей не останется почти никакой разницы.

В те дни Редактор ещё не знал этого; поэтому когда комната под комнатой Редактора стала бросать угли под ноги Редактору и разносить дверные панели - поскольку в последнем параграфе статьи упоминались личности - редакция - никогда и ни у кого не было столь верных и боевых редакционных сотрудников - стала жарить на сковородке ломти жирного бекона до тех пор, пока ломти не выделили полудюймовый слой жира, а потом мы спустили жирные комья на верёвочках, и они раскачиваясь словно маятники, испятнали окно низлежащей комнаты.

А когда обитатели нижней комнаты - и снова, нигде и никогда не бывало публики, столь несимпатичной, как в той нижней комнате - высунулись посмотреть, что за морозные узоры возникли на их оконном стекле? - редакционный персонал опорожнил им на головы сковороду с горячим жиром, и их волосы много дней стояли торчком и ещё дольше имели засаленный вид^[256].

Парень, предложивший этот боевой приём, в те дни зачитывался - мало что понимая - некоторым подобием журнала под названием "Форс Клавигера",^[257] - совсем не детским чтением - и когда нижняя комната соскребла несколько сала с волос и стала бить суковатыми палками по запертой двери, этот парень зачитывал им речитативом из "Форса", на манер боевой песни, показывая тем, что разум его отвергает второстепенные докуки. Он был человек экстраординарный: единственный ученик в школе, воистину презиравший наших педагогов. В его холодном высокомерии не было ничего напускного. Он искренне презирал их; и при угрозах, обращавших всех нас в трепет, лишь немного склонял голову на сторону и осматривал учителя, словно тот был образцом из кунсткамеры^[258].

Беда была в том, что его союзники вынуждены были разделять с ним и наказания, ибо они жили так, как мечтают, во благо каждого, устроить жизнь коммунисты и социалисты. Они были способны на всё скверное в пределах своей дерзости, но их имущество было общим до последней нитки. И когда "комната" осталась без денег, они выбрали самую респектабельную одежду из имущества Синдиката, оставив прежнему носителю один воскресный и один повседневный комплект, а остальное продали в Байдфорде. Потом, во время следующего кризиса, комната сочла, что одному из них теперь непорядочно иметь часы: они были отняты силой, заложены и уже не вернулись.

Ну а затем Синдикат стал купаться в деньгах: одна лондонская газета, не понимая, с кем имеет дело, опубликовала несколько стихотворений одного из мальчиков и уплатила за них целую гинею, и комната пировала: шоколад, сгущённое молоко, сардины, топлёные сливки - и провозгласила поэзию куда лучшим делом, нежели считали прежде.

И жили они очень счастливо до тех пор, пока всех троих не предупредили со всей серьёзностью о том, что они должны честно трудиться, покончить с самодеятельными представлениями "Алладина"; и со всякими либретто комических опер, что ходят в списках и добавляют седины деканам.

Потом они все благополучно повзрослели: один поступил в армию, второй - ирландец - стал инженером, а третий нашёл себе место в ежедневной газете, на другом конце света от Пеббл Риджа и морского берега. Перед расставанием, трое поклялись в вечной дружбе; время от времени они встречают в Индии ребят своего выпуска множащих славу старой Школы.

Бывшие мальчики разъехались по всему свету, каждому достался свой градус восточной или западной долготы, как прежде их отцам, они делают ту же работу; и забавно примечать, как мало, по сравнению с тем какими они были в шестнадцать - семнадцать лет, меняется характер человека.

Наш генерал, главнокомандующий в комнате, тот, кто предложил продать одежду, никогда не терял головы, даже когда он сотоварищи оказались окружены врагом - школьным Сержантом - далеко за предписанными границами прогулок, под изгородью, где троица училась курить. Генерала тошнило и качало, но он принял вызов, взял на себя командование, провёл тактическое движение по высохшим канавам и ползком, под прикрытием высоких трав, обогнув фланг врага, вывел всех своих людей - всех троих - в безопасное место без единой потери.

Немного позднее, он, субалтерн в Индии, получил укус бешеной собаки, поехал на лечение во Францию к Пастеру; вернулся в самый разгар жаркого сезона, и оказался практически единственным командиром шести сотен солдат: его сержант умер, а заведующий делами клерк бежал, оставив книги подразделения в полнейшем беспорядке. Потом нам случилось встретиться, и он рассказал мне об этом с тем же счастливым лицом, как тогда - когда, крадучись вёл нас по тропкам с определённой перспективой грандиозной взбучки при поимке.

Вспомню и других, уехавших заграницу со своими полками: когда им случалось попасть в опасное положение, они вели себя так же, как действовали на футбольном поле.

Парень, умевший накрывать в прыжке мяч, и катиться, катиться с ним по земле - он был крупный, толстый, и не мог толком бегать - накрыл в прыжке бирманского дакойта, захваченного врасплох за собственным частоколом; но не учёл, что успел изрядно раздобреть со школьных дней, так что, когда он скатился с жертвы, тщедушный дакойт был уже непререкаемо мёртв.

Был между нами парень, который молил о прощении всякий раз, когда его наказывали, уверяя, что сам лишь следовал чужому дурному совету. Он стал мужчиной; оказался в одной мелкой передряге, и мы - кто знали его - могли бы в точности предугадать всё, что он скажет в оправдание своему командиру, когда тот станет отчитывать его. Так и вышло, слово в слово: он хныкал так же, как делал это в школе. Тем не менее, его излечили, послав в маленькую экспедицию, где ему пришлось командовать в одиночку, безо всяких советов, при полной ответственности - в том числе и за жизни своих пятидесяти солдат.

Расскажу о лучшем среди всех этих ребят - он мог бы добиться любого положения, но был ранен в бедро, когда вёл солдат по крепостной рампе. И сказал только: "Отнесите меня под дерево и примите командование"; и когда его люди вернулись, он уже умер.

Давно, очень давно, когда некто выстрелил на улице в королеву Викторию, мы опубликовали в школьной газете стихотворение на злобу дня, завершающееся такими строками:

У нас особенная школа -
Здесь нас готовят к жизни важной:
Поднявшись по монаршей воле
Бить неприятеля отважно.

И чувства наши неподдельны -
Пусть рифмы грубы, скуден слог:
Викторию - её дал Бог -
Мы чтим и любим беспредельно!

Мы памятуем об отцах
Служивших в Индии, в Восстанье.
Терпевших в русских холодах:
У нас их меч - по завещанью.

Мы вскормлены служить тебе
Везде - в войсках или на флоте
Где флаг наш взвился - мы в борьбе,
В имперской праведной работе.

Ещё раз - здравия тебе
От преданных, из отдаленья,
И знай - лишь призовёшь к борьбе -
Мы здесь - без страха и сомненья.^[259]

Что же, в мире найдётся несколько мест, где засвидетельствуют то, как Школа выполнила это обещание.

Из книги "Воспоминания Сталки" генерал-майора Лайонела Данстервиля.^[260]

Прим. перев.: здесь отобраны только воспоминания Лайонела Данстервиля - Сталки - о его школьных годах в компании с Жуком (Редьярд Киплинг) и МакТурком (Джордж Бересфорд).

Глава I. Детство.
....
Меня послали в школу - Юнайтед Сервис Колледж, Вествард Хо!^[261], Северный Девоншир - в зимнем триместре 1875 года.

Школа начала работу в 1872 году, как кооперативное предприятие по замыслу старых генералов и адмиралов, понявших - как и многие военные в отставке - то, что им не по карману высокая - даже в те дни - стоимость обучения в частной школе.

Они не могли дать много на устройство школьных зданий со своими весьма ограниченными средствами, и вполне удовлетворились, обнаружив, что посильный предмет сделки готов для них на морском берегу Северного Девоншира.

Окрестности Вествард Хо! издавна пользовались известностью отличного места для гольфа, и некоторая фирма решила устроить там модный морской курорт с дополнительным развлечением на прекрасных гольфовых полях. Построили волнолом, купальный бассейн, гостиницы и ряды домов, но гости не приезжали, и всё это пошло на продажу.

Основатели школы купили длинный ряд зданий у подножия высот, обращённых к морю. Строения приспособили под спальни, классы, квартиры учителей; связали длинным коридором, чтобы учителя и школьники могли в плохую погоду переходить из класса в класс и - в такие же непогожие дни - стать для мальчиков временными игровыми площадками. Зал для физических упражнений и часовню построили на северной оконечности линии корпусов; пять кортов - на южной. Так, при очень небольших затратах времени и денег, появилась наша школа.

Наши здания выглядели по-нищенски в сравнении с любой популярной частной школой, но мы, в большинстве, никогда не видели никакой другой школы, так что в наших душах не было чувства зависти. Само же место оказалось превосходным: нетронутая природа, прекрасный воздух, удалённость от больших городов и домогательств родителей.

Ближайшим от нас городом был Байдфорд - разумеется, "вне разрешённых границ", что только добавляло к его желанности. Мой отец входил в число основателей; мне было уготовано идти в школу в возрасте десяти лет.

Если говорить о персонале и школьниках моего времени, то, должен сказать, что первые отличались незаурядными талантами, а вторые оказались необычным набором неотёсанных юнцов - все, за очень малым исключением - сыновья армейских и флотских офицеров. Киплинг был одним из исключений, родители мудро выбрали ему школу, сообразовавшись с достоинствами Директора - Кормеля Прайса. Он был выдающийся и одарённый человек, и экстраординарный успех первых лет новой школы всецело его заслуга.

Мальчикам свойственно смотреть на учителей, как на некоторое братство, собравшееся вместе для более или менее успешного дерзания учить - скорее, даже, укоренять любовь к учению в молодых разумах. И лишь с жизненным опытом мы начинаем понимать, что их "команда" на самом деле - сборная, "с бору по сосенке", и я вижу теперь, что так и было в Вествард Хо. Директор сумел запустить школу, но его дальнейшая неудача стала предопределена тем, что такой "командой" педагогов невозможно управлять^[262].

И ныне, оборачиваясь к тем дням с должного расстояния моих старых лет, я вижу, что он взялся за невыполнимую задачу.

Управлять двумястами необузданными юнцами стало простым делом для него - харизматичной персоны с отменной интуицией. Но контроль над столь разными характерами, как Крофтс, Уиллис, Кемпбелл, Пух, Аслам, Грин, Стивенс, Эванс, Боде и прочими - упомяну и мсье Жако и Марнера, учителей французского, один сменил другого - вне возможностей смертного.

Из всех педагогов хуже всего подчинялся контролю Крофтс^[263] - он был не из тех, кто чутки и восприимчивы ко мнению других, о чём бы ни шла речь. Он, несомненно, имел большое, необычное дарование не простого учителя, но наставника, но отличался раздражительностью, и производил на нас впечатление человека, не любящего мальчиков - верное, осмелюсь сказать, впечатление - но, когда кто-то испытывает такие чувства, желательно скрывать их перед школьниками.

Сильный, атлетический сложенный, отличный пловец, он утонул в море через несколько лет после того, как колледж перевели из Северного Девоншира в Харпенден.

Уиллис^[264], школьный священник, добродушный здоровяк, популярный среди учителей и школьников, отличался редким здравомыслием, позволявшим ему мирить многие ссоры дружеским посредничеством или вежливым советом. До него капелланом состоял Кемпбелл, человек очень вспыльчивый, тщащийся управлять при помощи запугивания - бесперспективный способ работы с мальчиками. Лицо его всегда выражало злобу - я не могу припомнить его иным - и не могу припомнить его без палки для битья в руке.

Пух^[265]: высокий, сильный, "массивный" человек с очень большими ногами и очень мягкосердечный. Он мог бы стать отличным деканом, когда бы не его постоянная привычка шататься и высматривать - а это ненавистно любому мальчишке - и при такой привычке ему можно было с лёгкостью устроить каверзу.

Киплинг, Бересфорд и я состояли в его факультете, под его опекой, наслаждаясь сопутствующими выгодами, но я не уверен, что и он наслаждался возможностью пестовать нас в наши юные годы.

Об Асламе я помню мало, только то, что он был единственный женатый человек среди учителей, и его добрая жена отводила от него неприятности.

Грин, декан, носил густую чёрную бороду и это помогало ему поддерживать порядок. Он был склонен рявкать на нас, за что заслужил кличку "Пёс".

Стивенс, пастор, был добрым и сердечным человеком, снискавшим популярность среди школьников, и, думаю, также среди учителей.

Эванса звали "Панч"^[266] за выдающийся крупный и кривой нос, он более памятен мне как основатель и руководитель "Клополовов" или Общества Природоведения. Иногда он выказывал чрезмерный энтузиазм к своему Обществу, но понимал нас, и я не думаю, что кто-то из школьников сохранил недобрые воспоминания об его обращении с нами - пусть даже иной раз и с привлечением палки. Вторым его увлечением была сцена и он, как хороший актёр, завоевал нашу признательность выступлениями во многих комических пьесах.

Боде - позднее он принял сан - остался единственным ныне живущим из всех наших преподавателей; он и теперь в упряжке в Хейвадс-Хит. Я признателен ему за ранние уроки пения - его хобби, как я припоминаю. По должности он никак не был учителем пения, но, как бы то ни было, я вспоминаю, как он уговаривает меня петь, размахивая дирижёрской палочкой.

Я, с некоторой неуверенностью, дал здесь описание отдельных черт характеров учителей, из которых составился педагогический персонал старой школы в дни моей молодости главным образом для того, чтобы лучше означить трудности, вставшие перед Кормелем Прайсом, но, полагаю, главной его трудностью стало всё же отсутствие традиций - основы всякого управления. У нас не было традиций, каждый учитель принёс с собой фрагменты традиций иных школ, и Директор встал перед почти безнадёжной задачей: что касается нас, 200 мальчиков, мы были столь же разношёрстной компанией, не ведавшей школьных обыкновений.

Второй трудностью, скорее всего, стал приём без разбора. При открытии новой школы первостепенную важность получают финансовые соображения, и основной способ удовлетворить им - заполнить школу до пределов вместимости. При таких обстоятельствах, при отсутствии "листа ожидания", отбор при приёме едва ли возможен.

И среди нас оказались многие весьма тяжёлого нрава. Директор пришёл к нам из Эйлсбери, и привёл с собой небольшое ядро будущих учеников. Большинство остальных были столь же невинными существами, как я - детьми неимущих офицеров. Но, как и должно было произойти, значительную долю в приёме составили мальчики, которых не захотел никто другой; и возможно, что стольких же - используя эвфемизм "отклонены" - отвергли во всех иных школах, где они попытались учиться.

Я говорю об этом, поскольку великое множество людей прочли, с большим интересом, неподражаемый труд Киплинга "Сталки с его компанией" и категорически высказались в том смысле, что не понимают, как "такое могло вообще иметь место".

Вскоре после публикации этой книги, я стал часто видеть письма старых выпускников разных частных школ - их публиковали газеты - сообщавших всему миру о том, что их школы не имели ничего общего с описанной. Разумеется, не имели.

И вышесказанное поможет понять, отчего это так.

"Сталки и компания" - художественная литература, а не исторические хроники. Сам Сталки вовсе не был так умён, как изображён в книге, там не нашлось места для многих случаев, когда он попадал впросак. Но это не образ индивидуальной личности - хотя характер его, наверное, и списан с реального человека - он медиум, проводник одного из господствовавших в этой совсем не типичной школе проявлений человеческого духа.

Я поступил в школу около 1875 года под присвоенным номером 10. Я получил его не в дату поступления, а раньше - меня внесли в списки в дни учреждения школы.

Киплинг присоединился к нам через несколько лет - не скажу точно, когда, но всякий может сделать предположения из того факта, что он получил номер 264. В трудные предшествующие годы я, без его разумного руководства, прошёл путь от наивного простака до изощрённого хитреца, и, к тому времени, как он и Бересфорд стали делить со мной комнату, стал чем-то вроде упаковки китайских фейерверков, к которой он, богатый умом человек, с готовностью поднёс факел.

Бересфорд добавил к нашей комбинации способность удивительной рассудительности, присущей взрослому человеку, соединённую со злокозненной изобретательностью. Обыгрывать преподавателей в долгой схватке на практике нелегко, и, мы обязаны большей частью наших побед его хладнокровному лукавству.

Наши дальнейшие жизненные пути служат подтверждением огромного различия наших натур, но это различие сделало наш юношеский союз тем более опасным. То, в чём ошибался один, ухватывал другой, и мы, действительно, стали тем трио, которое было очень трудно обуздать.

Я и Бересфорд вложили в дело наши неплохие мозги, но Киплинг дал нам куда больше своих ясных рассуждений - он привнёс свой богатейший запас знаний: усвоенных и интуитивных.

Наши ранние эскапады шли в границах чистого буффонства, но очень скоро мы поднялись до возвышенной сферы коварных заговоров, требующих приложения интеллекта, и суть каждой интриги была в том, что нашим противникам было попросту нечем ответить.

В кульминации каждой из таких затей сцену выходили неуловленные преступники, угоднически изображавшие оскорблённую невинность.

В школе - вопреки многим недостаткам - господствовал великолепный дух, и - когда приходилось бороться с окружающим нас миром - преподавателей и школьников объединяло сильнейшее чувство взаимной лояльности.

И, в завершение, скажу: Вествард Хо! была замечательно "чистой" школой во всех смыслах этого слова^[267].

Глава II. Школьные годы.

Теперь мне придётся рассказать о первом годе школьной жизни, весьма непростом периоде для любого мальчика, но в особенности для меня, по личным моим обстоятельствам.

Начнём с того, что я оказался одним из самых младших в школе. Были в приёме несколько школьников немного старше, но большинство пришли в обычном для частных школ возрасте, в четырнадцать лет. В то время при колледжах не было подготовительных классов, и мой батюшка обеспокоился тем, как бы поскорее отослать меня в любую школу, с хорошим присмотром и надсмотром: и я вступил в жизненные битвы - в буквальном смысле - в нежном возрасте десяти лет.

Всего нас было около двухсот человек, и, как я уже упоминал, среди старших оказались несколько, кто начали где-то ещё, но пришли к нам, поскольку предыдущие наставники сочли их совсем нежелательными персонами.

Я ничего не знал о тонкостях этикета обыкновенного для всех школьников. Я не был совсем уж "невинным дитятей", но не получил никакого мужского воспитания, явившись прямо из условий снисходительного попечительства моей опекунши и сестёр.

Надеюсь, что данное при крещении имя теперь не табу. Мне приходилось слышать, как современные школьники обращаются друг к другу по личным именам. Но в Вествард Хо! мы хранили наши имена в строгом секрете.

То, как я проигнорировал это правило, вкупе с моей пухлой физиономией стало главной причиной первых скорбей.

Мои первые воспоминания о событиях того дня - мокрого, холодного, пасмурного дня приезда - начинаются с момента, когда я вошёл в школьный коридор. Подробности путешествия из Лондона в место назначения выветрились из памяти. Я словно бы упал с небес в воющий пандемониум.

Новый мальчик всегда вызывает некоторое любопытство, и меня быстро окружили группа ребят, вопрошавших: как тебя зовут? И я откликнулся, сказав "Лайонел".

Ответ встретили искренними рукоплесканиями и потоком насмешек. Я ничего не понимал. И когда меня снова спросили, я так же ответил "Лайонел", и это показалось компании столь же беспредельно забавным, как и предыдущий ответ.

Здесь я быстро понял, что дело не во внезапно возникшей популярности, а в том, что я стал объектом издёвок, и разум подсказал мне, что, возможно, лучше бы сказать фамилию.

Так я и сказал вновь присоединившимся к быстро растущей толпе: они снова спросили: "Так как же тебя зовут?", и я ответил "Данстервиль". Но получил лишь подзатыльник и снова услышал: "Так как же тебя зовут, ты, жирная мелкая тварь?" И подзатыльники шли с нарастающей силой, пока, наконец, я снова не произнёс смешное "Лайонел", на что мой собеседник вышиб меня пинком, освободив место для столь же благожелательного знакомства со следующим.

После нескольких дней такого же обращения я возненавидел само имя "Лайонел".

За первые два или три года моей школьной жизни я, естественно, обзавёлся хорошими друзьями; их дружба уравновешивала жестокости иной стороны жизни. Думаю, никого из тех, моих ранних товарищей, уже нету в живых.

Я, без оговорок, жил среди жестокостей; вокруг свирепствовала травля. Издевательства коренились в особенностях такой школы, как наша, и, хотя Директор знал обо всём и, всеми силами, старался покончить с хулиганством, травля младших умерилась до некоторого приемлемого уровня лишь через много лет.

Я был самым младшим в школе и лёгкой добычей; возможно, что именно жизнь в постоянной тревоге в течение этих мучительных лет и воспитала во мне хитрость и изобретательность.

Вдобавок к постоянным атрибутам травли - затрещинам и пинкам - я немало страдал от учительских тростей и ясеневых палок префектов. Должно быть, я всё время ходил в синяках.

Такие слова всегда звучат устрашающе. Свидетели в суде говорят о кровоподтёках жертвы, слушатели пускают слезу.

Но истина в том, что синяк появляется после любого, даже слабого удара. Трость, как бы легко ей ни ударили, всегда оставляет кровоподтёк. Это никак не говорит о силе удара. И, не считая пары истинных жестокостей, уверен, что удары, полученные мною при издевательствах или в законных наказаниях, были вполне безвредными. Они, определённо, не вредили здоровью и шли мне на пользу.

Я обращал мало внимания на, собственно, пинки и затрещины, но страдал от моральных последствий. Подобно травимому зверю я должен был постоянно держать настороже все чувства, чтобы уйти от западён охотника - неплохая тренировка, по сути своей, но нестойкий характер может не выдержать постоянного напряжения. Рад сказать, что я оказался достаточно стоек, и, полагаю, получил пользу в таком обхождении.

Нет никакого практического смысла в расписывании подробностей разнообразных издёвок, но, ради интереса, можно дать один-два примера.

Например, старшие развлекались тем, что вывешивали младших из окна верхнего этажа, удерживая их за лодыжки. Это производило устрашающее впечатление, поскольку здания наши были пятиэтажными.

Другая весёлая забава называлась "повешением" и проходила с верхней лестничной площадки: наши лестницы шли вокруг пролёта - квадратного колодца - так что, перегнувшись через верхние перила, можно было глядеть вниз на пол первого этажа.

Осуждённого преступника - меня или другого - приводили на верхний этаж, ставили у перил и зачитывали смертный приговор. Затем ему завязывали глаза, и продевали подмышки верёвку со скользящим узлом. Для первого "сбрасывания" дозволялось несколько ослабить узел, чтобы казнимый испытал неприятный рывок. После всех приготовлений тебя сбрасывали в пространство, и, после первого рывка, когда верёвка выбирала слабину, медленно спускали вниз, к первому этажу. Там стоял помощник палача, он должен был оповестить Главного мастера заплечных дел наверху о том, когда можно будет отпустить верёвку.

Он на глазок определял, сколь сильный удар ты сможешь выдержать, затем давал сигнал; и казнимый падал на пол со звучным ударом. Однажды произошла ошибка в расчёте, мальчик сломал ногу; тогда открылись подробности этого невинного занятия и с того времени оно прекратилось. Жертва испытывала неприятные, но, в то же время, не болезненные ощущения: возможно, впрочем, что новички переживали некоторое расстройство нервов.

Все преступные безумцы непременно были в своё время детьми: отсюда мы можем заключить, что в любой достаточно большой группе детей окажется преступный безумец в состоянии личинки. Никакое иное предположение не объяснит тех форм травли, какие сопровождались настоящей болью.

Немногие среди нас насладились подобными видами истязаний, методы их были просты, и я ограничусь единственным примером этих изысканных форм жестокости. Ассистент прижимал твоё ухо к тонкому деревянному дверному полотну классной комнаты, и сообщал своему главному - истязателю - о том, что жертва приведена в должное положение. Последний держал в руке молоток, и наносил мощный удар по своей стороне дверного полотна.

Чувства жертвы можно сравнить с внезапным взрывом бомбы в голове; потом начиналась, но скоро проходила, головная боль.

Как удивительно устроены человеческие существа! Трудно вообразить что-то деликатнее барабанной перепонки, и мои собственные уши часто подвергались этому ужасному истязанию. Тем не менее, вплоть до сегодняшнего дня я сохранил необычайно острый слух.

Обучение плаванью не имеет ничего общего с травлей, так как проводится с добрыми намерениями, и это понятно всякому. Но оно оказалось столь же ужасным делом.

Использовались два метода. Первый, единственно узаконенный, состоял в следующем. Школьный сержант орудовал чем-то вроде рыболовной удочки с матерчатым поясом на конце лески. Пояс закрепляли на тебе, а потом сталкивали в воду шестифутовой глубины;^[268] сержант немного поддерживал тебя, переносил на удочку часть твоего веса, и поощрял ласковыми советами.

Пока всё шло так, всё шло хорошо; но тут пришёл старый Кори, ответственный за бассейн, и начал разговоры с сержантом; а пока они обсуждали шансы грядущих скачек или подобные, всегда и всецело поглощающие человека темы, мне осталось только идти ко дну. Затем сержант, откликнувшись на необычные рывки удилища, обернулся, ухватил суть ситуации, выловил меня в полуутопленном состоянии и дождался, пока я извергну из себя один-два галлона поглощённой солёной воды.

Но когда сержанта не оказывалось у бассейна, за его дело любезно брались старшие парни, практиковавшие неортодоксальный метод.

Даже теперь мне приходится слышать теорию о том, что способность плавать - врождённая, и, если вы бросите дитя в глубокую воду, оно быстро станет плавать, повинуясь унаследованному инстинкту.

Старшие занялись практической проверкой этой теории.

Меня бросили в глубокое место и дозволили тонуть - один или два раза - поскольку были наслышаны о том, что человек всегда показывается на поверхности три раза, прежде чем утонуть окончательно; а потом устроили увлекательные соревнования по спасению утопающего. Так что меня, со временем, спасли, и, как прежде оставили извергать поглощённую солёную воду.

Я всё же и как-то научился хорошо плавать, но не думаю, что мне сильно помогли вышеописанные методы.

Нас очень хорошо кормили полезной едой, но мы были мальчишками, а значит - существами ненасытными и вечно голодными, и предпринимали всякие усилия (честные либо иные) для наполнения пустых желудков.

В наши дни одной из любимых тем газетных статей стал вопрос о питании школьников в частных школах.

Теперь родители беспокоятся о своих детях более, чем это стоило бы делать.

Когда средний размер семьи варьируется от шести до двенадцать человек, родительское попечение поневоле ослабевает, и детям лишь лучше от этого. Я не думаю, что мой отец знал или хотел знать хоть что-то о "витаминах". Диета из мяса, овощей, хлеба и масла была достаточно хороша для его сына, и я полагаю, что такой рацион с различными дополнениями, содержит всё необходимое для растущего мальчика и даже включает в себя новооткрытые "витамины".

По меркам тех времён, наш ужин можно было бы счесть роскошным. Ломти хлеба и куски сыра шли под обилие выдохшегося, но полезного пива. Мы поглощали всё это перед отходом ко сну, и я отлично спал после такого ужина.

Родители некоторых парней часто слали им небольшие деньги, так что они могли насыщаться у Кайта, в пришкольной кондитерской. Но я мало что получал таким путём, мои карманные деньги ограничивались шестью еженедельными пенсами - суммой, очень важной для меня.

Карманные деньги выдавал один из педагогов за обеденным столом. Предполагалось, что он имеет для этого должное количество шестипенсовиков, но иногда мелочи не хватало, и он мог передать двухшиллинговую монету старшему из четырёх мальчику, с наказом разменять и распределить между остальными тремя.

Это был наиглупейший метод из всех вообразимых, так как ставил старшего перед сильнейшим искушением. А старший, при котором я обыкновенно состоял, был из тех, кого и искушать-то не нужно. Так, я часто получал не шесть пенсов, а довольствовался двумя, или клубком бечёвки, или перочинным ножом с обеими сломанными лезвиями.

Отсюда я выучил два полезных урока. Первый: мне нужно честно зарабатывать деньги, чтобы ходить в кондитерскую. Второй: добывать из окружающего мира пропитание: избегая расходов и честно - но вообще, как получится.

Я зарабатывал различными способами, например мелкими разовыми услугами богатым школьникам за пенни или два. Одним воскресеньем я получил полкроны от богатого юноши, нырнув в бассейн в воскресном костюме с шапкой на голове. И я изготовил и продал много миниатюрных клюшек и мячей для гольфа - их использовали в популярной игре в мини-гольф на полу в классных комнатах. Клюшки были длиною в восемь дюймов, я делал их очень аккуратно.

Немного денег я выручил почти честным путём, собирая медные гвозди и куски медной обшивки в заводях на берегу для продажи в Байдфорде - там мне давали за них хорошую цену.

В Байдфорском заливе кораблекрушения нередки, моя медь была обломками рыбацких судов, разбившихся на отмели. Подозреваю, что по закону такие вещи принадлежат "Короне", но, чтобы найти их нужна изрядная сообразительность, и я уверен в том, что Корона никогда не сумела бы отыскать этой меди.

Едою, которую я добывал себе сам, были дрозды, картошка, репа, куриные яйца, яблоки; при хорошей удаче - кролик и в редких случаях каравай свежего хлеба.

За исключением хлеба всем этим снабжала меня щедрая Природа или те фермеры и куры, кто не присматривали за своим добром - при том, что я оказался рядом. Хлеб, увы, был настоящей кражей, но я так не считал. Ведь я брал хлеб школы, часть припасов, назначенных на наше потребление - но они выдавали его ломтями, а мне - после того, как я съедал эти ломти - нужна была ещё и целая буханка. И, уверяю вас, всё это требовало некоторых усилий.

Я должен был идти в запретные места и метаться от калитки к калитке, в то время как окрест, туда и сюда, постоянно сновали местные. В бегстве не было спасения, поскольку меня знали, и быть замеченным значило быть пойманным.

Убеждён, что никто из родителей, прочитавших написанное выше, не захочет снова писать директору школы, спрашивая: хватает ли еды их Катберту? Раз и навсегда: ему не хватает, и это определённо так. Весь мой опыт говорит о том, что ни один здоровый мальчик никогда не может насытиться. Когда я был мальчишкой, я, иногда, ел очень много - и никогда досыта.

Я не был тогда, и никогда не был обжорой; пухлая физиономия дана мне от природы и нисколько не говорит о безмерном аппетите. Вспоминаю, что среди нас были худющие мальчишки, кто ели больше моего, и слёзы катились по моей пухлой физиономии при виде живого скелета, пожиравшего вдвое против меня.

Проблема питания увлекает не только умы родителей с детьми-школьниками, но, зачастую, и заботливых матерей так же беспокоящихся о вполне взрослых сыновьях.

Во время Великой войны все подвиды "маменькиных сынков" вдруг оказались в рядах армии. Мать одного из таких парней написала мне, тогда командиру бригады, письмо с предложением: "лично" удостовериться в том, что её мальчику хватает еды.

У меня совсем не было для этого времени, поэтому я поручил начальнику штаба написать ей, посоветовав внимательно присмотреться к первой же встреченной группе британских солдат, и рассудить по их превосходному виду о том, хорошо или нет кормят в армии.

В перерывах между занятиями, играми и бегством от охотников я умудрялся много читать. Я, как и большинство мальчишек, предпочитал книжки со страшными вымыслами. Я искренне обязан авторам двух подобных, восхитительных книг за многие сладкие мечтания о любви и подвигах. Моим фаворитом стал Нед Келли, Грабитель в Железной Броне^[269], с захватывающими ужасами в каждой главе. Следом идёт Джек Харквей^[270]. Ещё я прочёл большую часть прекрасных историй Фенимора Купера о краснокожих индейцах и книги Капитана Марриета о морских приключениях. Ещё был автор Гюстав Эмар: он писал о приключениях и всяких вендеттах в Испании. Я почерпнул из его трудов богатый запас испанской божбы и ругательств, он до сих пор хранится в моей памяти.

Испания - одна из немногих стран, куда я до сих пор не имел случая наведаться. Надеюсь, что наступит день, когда я смогу испробовать мой словарь на местных жителях.

Около этого времени у меня вошло в привычку подписывать кровью письма, которые я посылал сёстрам.

Не уверен, что они стали этим впечатлены; добывать кровь из руки не очень приятно, да и писать такой жидкостью, как кровь, непросто: она очень быстро свёртывается и не течёт с пера - в общем, оно того не стоит.

А на второй или на третий год учёбы, в летний триместр я убежал из школы, чтобы отправиться в море.

Меня подвигли к этому множество соображений. Я очень люблю и всегда любил море. У меня не было никакого желания идти в солдаты, я хотел стать моряком, но со мной никогда и никто не советовался.

Я хотел свободы и приключений - что-нибудь вроде кораблекрушения у необитаемого острова, где найду всё нужное для обретения всех нужных мне вещей, в том числе попугая и Пятницы.

Я хотел убежать от тирании учителей и школьников, выйти в большой мир, проторить собственный жизненный путь, найти - возможно - золотоносный рудник, вернуться через несколько лет и сказать: "Ха, ха!"

Мои старания потерпели полный крах. Я пытался наняться на маленькие каботажные бриги и шхуны, но все смеялись надо мной и велели возвращаться в школу. Я удивлялся: как они без труда узнавали во мне школьника, хотя я, с великими усиличми, изменил внешность и думал казаться неузнаваемым.

Припоминаю, что я был в бегах три дня и пару ночей, добывая хлеб то там, то сям, на фермах; репу на полях; спал, укрываясь в густых девонширских живых изгородях. Наконец, голод принудил меня к сдаче, и я пошёл назад, в школу, бросив свою затею. Когда я переходил футбольное поле, меня заметили и "схватили" какие-то люди, возликовавшие от такого успеха. Это расстроило меня сильнее прочего. Быть схваченным, когда сам идёшь сдаваться - положение неуместное.

Пусть моё желание не сбылось, и я не ушёл в море, но прожил интересной жизнью несколько дней, и, воспарив чувствами после поимки, возомнил себя героем. Вообще, я был доволен собой. Тот факт, что меня подвергнут суровой порке и, возможно, отчислят, нимало не беспокоил меня. Я был очень, очень голоден, и ум мой занимало единственное соображение: чтобы они ни сделали со мной, мне непременно дадут поесть!

В этом я был вполне уверен, пока Сержант Шофилд вёл меня на ужасную встречу с Директором. Я ожидал, что тот вскочит из-за стола и сделает или скажет что-то как в драматической пьесе, но, к моему нехорошему изумлению, он продолжал писать и не обратил на нас никакого внимания.

Пошло напряжённое молчание. Ничего, кроме звуков моего дыхания и тиканья часов.

Наконец, сержант дерзнул привлечь к нам внимание, кашлянув: тогда Директор спросил, чего ему надо, даже не подняв головы.

Уверенность в дальнейшем быстро покидала меня.

И полностью улетучилась, когда я услышал слова Директора: "Данстервиль? Данстервиль. Да, припоминаю. Мальчик, который сбежал".

Затем он вдруг обернулся к нам и спросил, глядя на меня: "Так чего тебе надо?"

Чего мне от него надо? Совершенная неожиданность. Я ожидал, что это он чего-то потребует от меня, но Директор дал понять, что это совсем не так. Я сбежал; моё имя вычеркнуто из списков и всё уже решено. Я больше не в школе, отсюда и "Так чего тебе надо?"

Я больше не тешил себя видением чашки горячего чая, блюда с хорошим мясом и хлебом и залился слезами. Никакие упрёки и побои не заставили бы меня так рыдать и чувствовать себя раздавленным червяком.

Опуская дальнейшие подробности, скажу, что Директор решил дать мне - как осуждённому преступнику - вдоволь хорошей еды. Потом прошла порка в присутствии всей школы в обстановке торжественной и мрачной, что несколько возвысило меня в собственных глазах. На том дело и кончилось.

Общий итог эскапады сложился в мою пользу - я приобрёл некоторый авторитет в школе и чувство приниженного положения навсегда оставило меня.

Я вёл прежнюю, шаловливую жизнь, пускаясь в дерзкие вылазки достаточно часто, чтобы не погрязнуть в бездеятельности.

Одно из таких приключений возымело достаточно серьёзные последствия и заслуживает упоминания. Между многих блужданий в запретных местах, меня в особенности привлекал карьер, где рабочие взрывали скалы.

Вскоре я нашёл место, где они хранили свой технический порох (чёрный), разведал, как можно пробраться в склад и незаметно добывать для себя это ценное вещество. Затем я использовал его в очень интересных экспериментах, самостоятельно проводя взрывные операции в малых масштабах.

Каким-то образом - уже не помню каким - я заполучил некоторое количество хорошего зернистого чёрного охотничьего пороха. Я стал работать с ним так же, как с порохом для взрывных работ, но, разумеется, он горел куда быстрее; и с тем коротким запальным шнуром, который я проложил, взорвался почти мгновенно. Я не успел отпрыгнуть в сторону, когда пламя выбилось мне прямо в лицо.

Поразительно, как быстро реагируют управляемые инстинктом нервы человека. В пятидесятую долю секунду, полагаю так, я успел закрыть глаза и спасти зрение. Но брови и ресницы сожгло полностью, лицо стало чёрным, как у негра. Было очень больно, но пришлось ещё больнее, когда я смывал черную копоть с обожжённой кожи солёной водой на берегу моря. Но это нужно было сделать. Вернуться в школу с таким лицом значило признать вину.

Меня отправили в больницу, но я скоро поправился. Я выдумал правдоподобную историю для объяснения экстраординарного состояния моего лица: якобы, я получил ожог от загоревшейся газеты, когда разжигал камин в одном из классов. История прошла без сомнений. Так или иначе, но они любезно приняли мою версию случившегося и больше не говорили об этом.

Даже в юном возрасте меня могли терзать некоторые угрызения совести, и я постарался умерить внутреннее самоосуждение тем соображением, что, на деле, я не сильно солгал: ведь раны - так или иначе - были нанесены огнём, и моя кожа действительно сгорела - и так тоже можно сказать.

Глава III. "Сталки и компания".

Я в точности не помню, когда Киплинг и Бересфорд поступили в школу, но предполагаю, что это было на третьем году моего обучения, то есть около 1878 года.

Со временем, мы поселились в одной комнате, но, должно быть, сошлись в первом союзничестве задолго до этого. Мы прожили вместе большую часть периода "в комнатах", но не всё время. Раз-другой комбинации расселения изменялись, но я не буду вдаваться в такие детали.

Из описанных выше подробностей моей жизни понятно, что я успел получить богатый опыт и, должно быть, неплохие навыки в перемещениях по окрестностям и некоторых иных делишках, и это обещало много интересного в комбинации со зрелым не по возрасту интеллектом Киплинга и тонкой изобретательностью Бересфорда.

Я утверждаю, что мы не актёрствовали и не выделывали всякого лишь ради того, чтобы досадить вышестоящим, но боюсь - в глубине души - что мы всегда подразумевали это. Нас, должно быть, сердечно не любили педагоги и старшие школьники - вполне оправданно.

Первым для меня результатом нашего союза стало улучшение литературного вкуса. Рёскин, Карлейль и Уолт Уитмен пришли на смену Неду Келли и Джеку Харкэвею.

Мы много читали, укрываясь в нашей хижине в густейшей купе дрока, или в крошечной комнатке, снятой нами у одного из фермеров. Вообще, укрытий было много, все за пределами разрешённых границ, но секретный вход в некоторые из них начинался с разрешённой территории - в таких случаях мы не опасались поимки на входе или на выходе. А поймать нас в хижине было практически невозможно. Дроковая чаща росла на крутом холме, туда вёл туннель между колючими кустами достаточно широкий лишь для мальчика. Если бы по нашему пути попытался пройти взрослый, ему пришлось бы проламываться через заросли кустарника, и потом спускаться вниз в обратном направлении. Двигался бы он медленно, с восклицаниями и прочими звуками при контакте с крепкими шипами колючих кустов, и мы получили бы предупреждение задолго до возникновения реальной опасности.

Путь снизу был легче, и по этой причине мы никогда не использовали его как основной: едва торёная тропка служила нам запасным выходом, взрослому человеку было невозможно к нам подобраться.

Хижина предоставляла нам много удовольствий. Она была вне границ; она была единственным во всём мире местом вне досягаемости взрослых. Мы строили её с большим удовольствием. Наконец, было и удовольствие от курения, часто заканчивающееся рвотными мучениями. Чтение для себя или вслух стало нашим единственным отдохновением; там мы устраивали заговоры против тех людей, кто навлекли на себя наш гнев. Одной книгой, читанной вслух, стали "Исповедь душителя"; так же мы от души наслаждались и Уолтом Уитменом. Вы не получите всего от этого поэта, не читая его вслух. "Fors Clavigera", "Sartor Resartus" и другие книги мы поглощали в молчании, прерываемом отдельными комментариями.

Я совсем не помню зачем мы сняли маленькую комнатку у Кролика-Несушки, но, думаю, дело было зимой, когда наша хижина на природе стала сырой и неуютной. Я сказал "комнатка", но, думается мне, она по всем признакам была скорее свинарником. Но, как бы то ни было, мы вычистили её и наслаждались в ней так же, как в нашей хижине - чувством безопасности, бегством от тирании. Мы что-то готовили там на горелке с сухим спиртом - обычные напитки, чай и какао и, временами, всякую всячину, счастливо попадавшуюся нам в наших путешествиях.

Мы снимали комнатку у старого Грегори, весьма недалёкого поселянина, склонного к частому употреблению алкоголя. Его кличка - Кролик-Несушка - появилась после того, как он предложил на продажу шесть куропаточьих яиц, упрямо называя их "кроличьими яйцами". Он на самом деле верил в это. Он шёл мимо густой поросли кустов, когда оттуда выпрыгнул кролик, и, зачем-то, пошёл исследовать кусты, а там, совершенно естественно, нашлись шесть яиц - понятно, что их выложил кролик!

За хмельной чашей он становился задирист, располагал внушительным запасом наихудшей брани, откуда и появилась его вторая кличка: "Глумливец". Безусловно, человека с таким нравом можно использовать к своей выгоде, если разумно с ним обращаться.

Около 1880 года мы получили привилегию собственной комнаты. Её дали нам с большой неохотой, хотя, по правде говоря, мы были людьми того сорта, кто добились бы всего самого лучшего для себя и без дарованных привилегий.

Мы с великими хлопотами занялись эстетическим оформлением нашей комнаты, выбрав основным цветом декора оливково-зелёный с небольшими вкраплениями серо-голубого - мы рисовали им некоторые яркие узоры. В антикварных лавках Байдфорда нашлись фрагменты затейливой резьбы по дубу, старые гравюры, несколько симпатичных, но битых предметов старого фарфора.

Денег совсем не хватало. Все мы были очень стеснены в средствах, и на второй месяц семестра оказались в преддверии банкротства. Тогда нашли выход и поправили баланс продажей одежды; а затем, когда плохие времена приходили вновь, прибегали к таким же способам.

Во время самого плохого кризиса, когда наша кладовка совсем опустела, я сделал полезное открытие. Забавляясь с огнём, я случайно обнаружил, что, если положить использованные чайные листья на горячую лопатку, они расправляются до оригинальной формы и выглядят так, словно никогда не были в употреблении. Такое открытие можно было с лёгкостью использовать к нашей немедленной выгоде. Я приготовил названным способом около полуфунта чайных листьев и положил их в оригинальную упаковку. Затем я навестил комнату внизу и обменял их на какао - в половину стоимости хорошего чая того же веса.

На следующий день они с угрозами вернули нам чайные листья, но мы к тому времени уже поглотили какао. Мир был заключён после нашего признания и обещания считать какао займом, подлежащим возврату, когда на то найдутся средства.

Мы не тратили много денег на табак - наше курение было скорее бравадой, чем удовольствием. Глиняной трубки и унции махорки хватало надолго. В одном триместре мы шалили с большими сигарами - или они шалили с нами. Мы неуклонно пытались докурить до конца хотя бы одну, но либо бросали, не докурив, либо дело заканчивалось неприятностью.

Дорогостоящее роскошество попало ко мне следующим образом.

Я провёл каникулы с друзьями в Германии и, возвращаясь в школу, встретил в поезде англичанина, очень приятного парня. Он сказал, что с ним множество сигар; что он хочет ввести их в Англию контрабандой, и попросил меня помочь ему. Я любезно согласился; тогда он набил сигарами двойную подкладку моей шляпной коробки, разъяснив, что поскольку я, с очевидностью, школьник, таможня не станет сильно беспокоиться о досмотре моих вещей, а я верну ему поклажу, когда мы приедем в Лондон.

Я безо всяких сложностей прошёл таможню, но затем так и не встретил этого человека, и, в результате, вернулся в школу с запасом, достаточным для того, чтобы сотню мальчишек, устроивших из курения браваду, тошнило в течение целого года.

Почти всем нашим успехам в разных планах споспешествовала простота замысла. Случай просто сам шёл к нам в руки, как в истории с сигарами. Я никогда не выпрашивал этих мерзких предметов, и не хотел иметь их - и уж совсем не вожделел к ним после первых проб. Вот и другой пример: однажды к нам, наипростейшим образом, попали экзаменационные задания. Эти бумаги обычно размножали так: лист-оригинал накладывали на поверхность желатина в противне. Через небольшое время после размещения негатива на желатине, чернила уходили на дно и текст исчезал из видимости^[271].

Одним дождливым днём Бересфорд, слоняясь по классу, обнаружил лоток с желатином, недавно использованным вышеописанным способом. Учитель, размножавший документ, беспечно оставил лоток на столе, полагая, что чернила уйдут на дно. Но этого не случилось.

Бересфорд, от одного безделья, занялся попытками восстановления документа пока текст не исчез совсем, и, приложив массу терпения и усердия, успешно получил ценность, сравнимую с алмазом чистой воды - текст был очень бледен, но читаем - копию экзаменационного задания по английской литературе.

Именно этот экзамен должен был держать лишь один из нас, и он добился бы успеха за счёт собственных знаний, но возможность превратить учение в развлечение была слишком хороша, чтобы ей не воспользоваться.

Задание состояло из десяти - двадцати строк Милтонова "Комуса" с этимологическими комментариями, всякими ссылками по теме и прочими материями в сносках, как-то положено для школьного образования.

У педагога-экзаменатора был особый любимец, получавший всегда высшие баллы, и шутка состояла вот в чём: если один из нас исчерпывающе ответит на любой вопрос, удержит ли любимец первенство? - на деле, он удержал.

Конечно, это был род списывания - но простительный. Наш кодекс чести трактовал списывание на действительно состязательных экзаменах как форму низости, но на обычных экзаменах мы пользовались всем, что могло нам помочь.

Общество Природоведения, организованное мистером Эвансом, быстро привлекло наше внимание, и, как я помню, все мы трое стали его членами. Мы пришли туда не ловить бабочек, не изучать птиц и растения, а за ценными привилегиями для членов Общества - главной была свобода передвижения вне предписанных границ. Теперь мы могли, не таясь, ходить в места, которые до сих пор посещали лишь скрытно, достаточно было иметь при себе несколько поспешно собранных ботанических образцов или коробку с гусеницами и жуками. Придерживая при себе что-то из этого, мы могли весело препираться с сержантом или любым бродящим педагогом, кто выслеживали нас для наказания за нарушение границ.

Но мы всё же не были насквозь испорченными натурами, и ботанический энтузиазм Эванса затеплил в нас искорку чего-то хорошего. Я занимался цветами лишь для того, чтобы осуществлять наши бесчестные планы с лучшей безнаказанностью, но впоследствии полюбил цветы ради них самих. Мои слабые знания ботаники стали источником удовольствия во всю дальнейшую жизнь.

Дискуссионно-Литературное Общество привлекло нас честным образом, мы нашли в нём множество развлечений. Киплинга назначили редактором Школьной Хроники, там появились некоторые его ранние труды. Припоминаю "Ave Imperatrix", написанное в стиле придворной поэзии, поздравление монархине на случай избавления от опасности. Поводом послужило покушение на убийство королевы Виктории в 1881 году. Поэты не были бы поэтами, если бы знали час прихода к ним вдохновляющего безумия, а когда поэт ещё и школьник, вдохновение непременно придёт к нему в самый неподобающий момент. Так, "Ave Imperatrix" было написано на уроке французского на последней странице учебника французского языка.

Оборачиваясь на мои школьные годы, я исполняюсь искренним расположением к учителям. Они исполняли утомительный и неблагодарный труд! Я видел в них тираническую шайку стариков (некоторым едва исполнилось двадцать шесть лет) ненавидевших мальчиков, желавших им зла. И я, в свою очередь, старался делать зло им. Теперь я понимаю лучше, и надеюсь, что школьники этих дней не столь глупы, как я, в моё время, и оценивают взаимоположение школьника и педагога честнее, чем я.

Киплинг, должно быть, был трудным подростком. Обычный мальчик, пусть и вспыльчивый, обычно пасует под злобным взором особо пылкого в негодованиях учителя. Но я помню, как в таких случаях Киплинг всего лишь снимал очки, тщательно протирал их, возвращал на нос, и, в молчаливом недоумении, глядел на грохочущего тирана, словно говоря: "Ладно, ладно уж. Уйми свою мелкую глупую истерику. Выйди, подыши немного свежим воздухом, и вернёшься совсем другим человеком".

Зрение Киплинга сильно мешало ему в драчливые годы младости. Он был практически слеп без очков. Мы иногда боролись, как принято между лучшими друзьями. Он был весьма крепок, но ниже меня, и это давало мне некоторое преимущество. Но раз вы не можете бороться без очков, победа легко достаётся противнику - ведь если оппонент не может видеть, что вы собираетесь делать, вы получаете решающее преимущество.

Как и во всех школах, у нас был обязательный крикет или футбол, три раза в неделю, но глупо ожидать от парня в толстых очках на носу большого интереса к свалкам на регбийном поле.

Киплингу досталось единственное школьное прозвище: "Очкарик", иногда сокращавшееся до "Очки" - из-за очень сильных очков, которые он вынужденно носил.

....

В первый раз наша маленькая шайка разлучилась в 1882 году, когда Киплинг уехал в Индию, получив место в "Военной и Гражданской Газете" в Лахоре. Бересфорд отъехал чуть позже, в Инженерный Колледж Куперс-Хилл, откуда, со временем, стал торить свой жизненный путь по Индии, поступив в Департамент гражданского строительства; я же покинул школу в конце летнего триместра, в 1883, чтобы поступать в Королевскую Военную Академию, Сандхерст.

^[1] Перевод всех стихотворных отрывков - мой, если иное не указано. Прим. перев.

^[2] "Stalky". Первая публикация в Windsor Magazine в декабре 1898 г. Не был включён в "Stalky & Co.", не появлялся в сборниках до 1923 (в "Land and Sea Tales for Scouts and Guides"). Часть полного "Сталки" 1929 года.

^[3] Burrows - полоса всхолмленной местности, со звериными норами, заросшая диким кустарником. Можно по смыслу переводить, как Холмы, Норы, Пустошь - всё будет правильно.

^[4] "burbler" - Льюис Кэррол, "Бармаглот".

^[5] В британских школах в то время применялась 3х-ступенная система среднего образования. Читателю будет удобнее (поскольку это всё же не трактат об особенностях английских школ полуторавековой давности) представлять дело так: 3я ступень: 11-12-13 лет, младшие-средние-старшие 3й ступени; 4я ступень: 14-15 лет, младшие-старшие 4й ступени; 5 я ступень - 16-17: это выпуск, подготовка к экзаменам, старшие. Тем самым, Коркрану, МакТурку и Жуку в этом эпизоде 14-15 лет.

^[6] Также.

^[7] "Disreputable old bog-trotter".

^[8] "In Ambush". Впервые в McClure"s Magazine, август 1898, далее - в сборнике Stalky & Co (1899).

^[9] Роберт Смит Сэртис, любимый автор Сталки, почти неизвестный в России. Жил он в 1803-1864 году. В 1831 году стал сооснователем "Нового спортивного Журнала" в Лондоне, и пять лет наполнял его смешными историями о незадачливых спортсменах - охотниках на лис, всадниках, крикетистах и т.п. Потом (1838) он соберёт их в книге "Прогулки и увеселения Джоррокса. Охота, стрельба, скачки, езда, плавание под парусом, пирушки, эксцентричные и экстравагантные подвиги этого известного спортсмена и гражданина, мистера Джона Джоррокса, с Сент-Ботолф-лейн и Грейт-Корам-стрит" - о смешном кокни-бакалейщике, кто увлёкся и вовлёкся во всё перечисленное. А тем временем молодой журналист с псевдонимом "Боз" получил задание - добиться прибылей для издательства, эксплуатируя тему, так удачно найденную Сэртисом. И появились полностью затмившие Сэртиса "Посмертные записки Пикквикского клуба". Так что при чтении просто меняйте в воображении неведомого нам Сэртиса на молодого Диккенса с его первой и лучшей книгой.

^[10] Немедленные действия.

^[11] При оружии.

^[12] "...словом "фаг" обычно называли младшеклассников в знак презрения и их низшего (подчинённого) положения..." Р.Киплинг, "Something of Myself".

^[13] Вернее всего, аллюзия на Сэмюэля Уэллера, "Пикквик". Разумеется, этот персонаж восхитил Сталки - иное невозможно.

^[14] В зад.

^[15] Отношение тех, патриархальных англичан, к лисам (непостижное уму) следующее: лис нельзя стрелять, их надо беречь для того, чтобы травить гончими и топтать конями под звуки охотничьего рожка. В полной мере об этом мог бы выразиться единственный человек на свете - декан Свифт. Но, кажется, он упустил эту тему.

^[16] Интересно, что до наших дней деревня Кловли на берегу Бристольского залива у города Байдфорд (действие происходит в этих местах) славится крабами и креветками, там даже проводят крабовый фестиваль для туристов.

^[17] "Зелёные одежды". Уличная ирландская баллада, сочинённая после разгрома восстания 1798 года. Своего рода гимн ирландских националистов.

O Paddy dear, and did you hear the news that's going round?
The Shamrock is for bid, by laws, to grow on Irish ground!
No more St. Patrick's day we'll keep his color last be seen;
For, there's a bloody law agin the Wearing of the Green!

Ты разговоры слышал, о Падди, дорогой?
Трилистнику нельзя расти в Ирландии родной
И больше не оденем мы в день Патрика наш цвет -
Закон кровавый положил Зелёному запрет.

^[18] Итак, МакТурк. В первом (1898 г.) рассказе о Сталки он несомненный природный ирландец-националист, то есть сторонник независимости Ирландии в той или иной форме: от гомрулера до фения. Однако в последних рассказах "Сталки и Ко" - 1929 год, именно в: "Сталки" и "Распространение знаний" он более похож на англичанина, имеющего угодья в Ирландии и презирающего ирландцев - или на ирландца-лоялиста (не любит Джонатана Свифта, обзывает нетрезвого и грубого фермера "ирландцем"). Образ эволюционирует. Либо вынужденно эволюционирует: в 1898 году, тип дружественного к англичанам патриота Ирландии был приемлем; а в 1929, после всей крови 1916 и 1920-21 года - нет. Эволюция персонажей Сталки касается не только МакТурка, о чём скажу дальше.

^[19] Битл это Жук, Жук это Битл. Жук - прозвище Битла, но педагог вряд ли обращается к ученику, используя кличку. И о кличках и именах: происхождение клички "Сталки" рассказано в одноимённом рассказе из сборника 1929 года; а МакТурк или М"Турк в ранних изданиях получил от друзей кличку "Turkey", что может означать "Турция", "индюк", "мерзкая (неприятная) личность". Но тут история такая же, как с пантерой Багирой, которая на самом деле самец пантеры, то есть мужчина. Есть традиция называть в переводе МакТурка - Турком, что и сделано. Тем более, что у него смуглое лицо.

^[20] Эволюция образа Кинга - самая занимательная в истории Сталки сотоварищами. Сейчас мы увидим злобного, трусливого, самовлюблённого садиста - персону с вопиющим комплексом неполноценности. А в рассказах, вышедших в 1929 году, мы увидим тонкого, несчастного в жизни человека, несостоявшегося большого учёного с блестящими знаниями, трепетной любовью к своей профессии и - как ни странно - потаённой любовью к своим питомцам. Например, "Регул" или "Распространение знаний", или "Объединённые идолопоклонники". Карикатура вдруг ожила. Мы видим волшебство превращения. Оно не вполне удалось Киплингу в "Киме" - и полностью удалось в "Сталки" - если прочитать эту книгу от начала до конца. А вот Сталки карикатурой, картонным персонажем из плутовского романа так и остался.

^[21] Прекрасным Птичьим островом. Из стихотворения Чарльза Кингсли "Последний буканьер": "Прекрасный Птичий остров у испанских берегов", крохотный остров в Карибском море.

^[22] При совершении преступления.

^[23] Языком войны.

^[24] Расстарался - разрыть нору барсука очень тяжело. Барсук - ценнейший трофей для Общества Природоведения. Никакой Хартоп вкупе с фагами его не добудут.

^[25] Кто устережёт самих сторожей?

^[26] Искажённая цитата из романа Капитана Марриета "Мичман Тихоня". Марриет - ещё один любимый писатель Сталки.

^[27] Сэртис, "Хендли Кросс".

^[28] Отмечу, что вес взрослого летнего барсука - больше пуда.

^[29] Сэртис, "Хендли Кросс". Ну а Фокси - лиса, fox, зооним, "Сержант Лисицын".

^[30] Некогда самниты взяли римлян в "вилку", 2я Самнитская война, римские войска попали в засаду в Кавдинском ущелье (321 г. до н.э.),

^[31] Too much ticklee, him bust - "Сказки дядюшки Римуса".

^[32] Восстание сипаев в Индии, 1857-59гг, примерно за 25 лет до описываемых событий.

^[33] Притч.20:1

^[34] "Slaves of the Lamp Part I". Впервые в Cosmopolis, апрель 1897, далее - в сборнике Stalky & Co (1899).

^[35] В русском переводе обычно - "Рабы лампы". Неудачно. Эти ребята нисколько не рабы, дурное значение, заслоняющее то, что из лампы появляется джинн: существо демоническое, хотя и (отчасти) покорное. Ну а ифрит - огнедышащая разновидность джинна. Вот и скажем так, без экивоков.

^[36] Английская эстрадная пьеса 1861 года "Изумительный плут Алладин", по мотивам (вольно перепетым) сказки из "1001 ночи". Вдова Тванки - мать Алладина, Эбнезер - его злой дядюшка. Алладин, после всяких приключений, женится на принцессе Барлубадур (я буду называть её Будур) - дочери китайского императора.

^[37] Четвёртый из братьев в его семье.

^[38] То есть, не живущего в школе-интернате, а приходящего туда на занятия.

^[39] Гигабидс: вольнодумствующий журналист, персонаж стихотворения Р.Браунинга "Апология епископа Блюграма".

^[40] Джордж Рёскин: викторианец, писатель, художник, теоретик искусства, литературный критик. Высказывался буквально обо всём, что происходило в мире искусства и социальной жизни - тщась гармонизировать искусство и человеческое социальное бытие, и если без результата, то с талантом. Выручил прерафаэлитов и их стали покупать; набросился на Уистлера - нехорошо поступил. Пользовался огромной популярностью и уважением.

^[41] "Форс клавиджера (Fors clavigera). Письма к рабочим и земледельцам Великобритании". Серия брошюр Рёскина.

^[42] Топлёные сливки.

^[43] Ряд русских переводчиков трактуют это прозвище, как "Яйца Кролика" или "Яйцекролик". Это неправильно по сути (по форме, разумеется, всяк волен в своих переводах). Персонажа сравнивают не с причиндалами кроличьего хера, его окрестили так за придурковатость: он нашёл в кустах, откуда вспрыгнул кролик, шесть птичьих яиц и признал в них кроличьи яйца. См. J. C. Dunsterville, Stalky"s Reminiscences (London, 1928), p. 45.

^[44] Томас Де Квинси. "Исповедь англичанина, употребляющего опиум".

^[45] Ч.Диккенс, "Оливер Твист".

^[46] Здесь речь о каких-то популярных писаниях тех лет из школьной жизни. Пишут, что одни рисовали эту жизнь в сусально-карамельных тонах, а другие - в самых беспросветных. Киплинг, естественно и равно, презирал и тех, и других.

^[47] Цитата из любимого автора Сталки Р.Сэртиса, "Хендли Кросс".

^[48] Здесь (и прежде, и дальше) мы видим и увидим, что именитейший колледж Оксфорда считается у парней этой школы позорным фактом биографии. Как так? Киплинг во всю свою жизнь терпеть не мог аристократов по рождению - он любил аристократию труда. И эти ребята - его компания. Будущий офицер; будущий помещик, сквайр на своей земле; будущий журналист. Однако: некоторый намёк из позднейшего рассказа о Сталки ("Объединённые идолопоклонники") говорит нам о том, что Кинг не вполне закончил Оксфорд - он, кажется, бакалавр, а не магистр.

^[49] Роберт Браунинг, "Уоринг".

^[50] Р.Браунинг, "Монолог в испанском монастыре".

^[51] Р.Браунинг. "Калибан о Сетебосе". Это два чудища. Сетебос - ужасное божество отвратительного Калибана.

^[52] "Касабьянка" - название стихотворения Фелиции Доротеи Хеманс. Стихотворение описывает эпизод битвы при Абукире, когда сын-подросток капитана французского флагмана "Ориент" не оставил своего поста, и погиб при взрыве пороховых погребов. Мальчика звали Джиоканте Касабьянка.

^[53] Еф.4:26.

^[54] "An Unsavoury Interlude". Впервые в The Windsor Magazine и McClure"s Magazine, январь 1899, далее - в сборнике Stalky & Co (1899).

^[55] Шестая ступень - подготовка к высшему университетскому образованию, своего рода высоколобая элита. Сталки с компанией ушли из школы после пятой (см. "Последний триместр").

^[56] Не желаю.

^[57] 90 см, стандартный дверной проём. Но он треугольного сечения, так что не просторно.

^[58] На самом деле, не француженка Ваойлет, а великий француз Виолле-ле-Дюк, создатель современного облика Каркассона и Собора Парижской Богоматери.

^[59] Игра слов. В этой фразе из Эдварда Лира: бидль - сторож, педель, Битл - бидль.

^[60] После того, как парни ползли по балкам и видели воочию, как к ним, с другой стороны, приколочена оштукатуренная дранка потолка, и Сталки даже сунул руку в щель между полом мансарды и потолком нижней комнаты - это, конечно, открытие. Великому писателю дозволены самые нелепые сюжетные пружины. Это мы видим здесь; у Конан Дойля; у Сименона и т.д. Но мы любим их всепрощающей любовью, в этом-то всё и дело.

^[61] Л.Кэррол, Бармаглот. Пер. Д.Орловской.

^[62] Из стихотворения Генри Клэя. Рассказчик слышит странный хор, поющий: "Мы идём, сестра Мэри, мы идём - прощай, прощай". Это хор каких-то духов смерти.

^[63] Тёмное место. Юст Липсий, нидерландский гуманист 16-17вв, рано (чуть ли ни в младенчестве) проявивший большие способности (ехидный Стерн пишет в "Тристраме Шенди", что Липсий написал первую работу в день своего рождения). Высказывался по широчайшему кругу вопросов, постоянно менял вероисповедание, досконально знал древних авторов, мог быть, по мнению Кинга, эталоном поведения школьников - либо сам Кинг соразмерял себя с Липсием. Но юмор ситуации ускользает от меня.

^[64] В оригинале строка Байрона: "nursed the pinion that impelled the steel".

^[65] Песн.7:5.

^[66] Деян.17:5

^[67] ^[67] Я ликую. Сегодня день радости. Сегодня благословенный день небывалой радости. Идём в Гольфовые Ловушки.

^[68] Здесь надо напомнить читателю, что Ричардс - личный слуга мистера Праута.

^[69] "The Impressionists". Впервые в The Windsor Magazine и McClure"s Magazine, январь 1899, далее - в сборнике Stalky & Co (1899).

^[70] Здесь - и везде, везде в "Сталки" мы видим, как Кинг неровно дышит к Жуку. Почему? Александр Сергеевич уже дал свой комментарий в "Моцарте и Сальери", и лучше него не скажешь. Словесник Кинг во злобе выращивает словесника Жука, "гуляку праздного", понимая, что тот - очень скоро - завоюет весь мир своим пером. А Кинг останется школьным учителем.

^[71] "Роман о бедном юноше" - роман Октава Фёйе (1858). Нечто дремуче сентиментальное.

^[72] Подытоживая всё сказанное в этом и предыдущих эпизодах, делаем вывод об организации процесса обучения в школе: ученик учится в классе; готовится к урокам в комнате (обыкновенно на троих); спит в спальне. Комната на троих выделяется с какого-то срока обучения, фаги её не имеют. Оценка на экзамене - интегрированная (провалившись по одному предмету, можно добрать на другом). Индивидуальных заданий нет.

^[73] Здесь декан Праут имеет вид законченного кретина - мальчики уже шестой год под его надзором.

^[74] Маколей, "Песни Древнего Рима", "Гораций", XIII

^[75] 8% в неделю, около 400% годовых. Завидуем.

^[76] Сталки пародирует бессмертные речи мистера Джингля, "Пикквикский клуб". Использован перевод Е.Ланна.

^[77] На сладости, в лавке. С Кейтом мы познакомимся во "Флаге Отечества".

^[78] "Осаждённый город" миссис Олифант. Роман ужасов 1879 года. Из интернета: "Мертвые возвращаются, чтобы захватить город в наказание за богохульство и незнание путей Божьих. Город становится всё более изолированным, а жители борются за выживание под бдительным оком мёртвых". Бродячий сюжет по современным представлениям.

^[79] Л.Кэррол, "Алиса в Зазеркалье" Шалтай-Болтай обращается к рыбам.

^[80] "И я был в Аркадии" - Я тоже был молод.

^[81] "The Moral Reformers". Впервые в The Windsor Magazine и McClure"s Magazine, март 1899, далее - в сборнике Stalky & Co (1899).

^[82] "Мир слишком властен над нами" - цитата из сонета Вордсворда.

^[83] "О, Даниил здесь судит! Даниил! Почёт тебе, о мудрый судия!" - Шекспир, "Венецианский купец", IV, i.

^[84] Здесь и далее начинаются странные названия истязаний. Комментаторы Киплинга не знают их аналогов в школьной жизни Британии того времени. Это, скорее, названия чего-то неопределённо-ужасного, оставляющие за читателем свободу воображения.

^[85] ... разве Авана и Фарфар, реки Дамасские, не лучше всех вод Израильских? разве я не мог бы омыться в них и очиститься? И оборотился и удалился в гневе (4Цар.5:12).

^[86] Это снова про сусальные повестушки о жизни правильных школьников.

^[87] Грубо

^[88] Окольно.

^[89] Видимо, в сумме: 6 школьных лет на троих.

^[90] Когда же Он приблизился к городским воротам, тут выносили умершего, единственного сына у матери, а она была вдова; и много народа шло с нею из города (Лк.7:12).

^[91] Мы с вами!

^[92] "To the Companions". в сборнике "Debits and Credits" (1926). В дальнейшем включён в "Полную историю Сталки с его компанией". (1929).

^[93] У Горация не было Пятой книги Од. Шутка-пародия Киплинга. Но и не шутка и не пародия.

^[94] "The United Idolaters". Первая публикация в Nash"s Magazine, MacLean"s Magazine and Hearst"s International, июнь 1924. С несколькими изменениями - в сборнике "Debits and Credits" (1926). В дальнейшем включён в "Полную историю Сталки с его компанией". (1929).

^[95] "Всё брожу, где придётся, Братец Лис. Всё брожу". Д.Харрис, "Сказки дядюшки Римуса", пер. М.Гершензона.

^[96] "How their symptoms seemed to segashuate?" - спросид Дик Четвёртый. "How duz yo" sym"tums seem ter segashuate? - спросил Братец Кролик" или (если без жаргона) "How does your symptoms seem the associate with?" - С чем связано такое твоё поведение? Книга Харриса написана на "чёрном английском". М.Гершензон в своём искуснейшем переводе заменяет словесные выверты американских негров-крепостных словами обыкновенными. В этом рассказе нам иногда не хватит перевода М.Гершензона.

^[97] "- Tu"n me loose, fo" I kick de natal stuffin" outen you"- так сказал Братец Кролик (Смоляному Чучелку).

^[98] Куплеты Братца Медведя и Сестрицы Лягушки из "Римуса", пер. М.Гершензона.

^[99] Мюзиклы Гильберта и Салливана.

^[100] "Заяц и гончие". Один-два игрока убегают вперёд, при них мешок с клочками бумаги. Это "зайцы". За ними с задержкой в 5-15 минут выбегают "гончие". Зайцы время от времени, на бегу, бросают назад горсти бумажек, гончие идут по бумажным следам. Так как бумажки рассыпаются веером - а то и относятся ветром - это очень трудная игра. Задача гончих - поймать зайцев прежде, чем те добегут до норы. Игра может идти на пространстве пересечённой местности в несколько десятков квадратных миль. По сути, это аналог спортивного ориентирования.

^[101] На самом деле, "Don't 'spute wid de squinch-owl. Jam de shovel in de fier" - что-то нужно делать с лопатой - сунуть её в огонь? Гнать ей сыча? Витиевато. Из "Поговорок негров с плантаций" того же Харриса.

^[102] Персонаж из Шекспира, "Генрих IV" с большим пламенеющим носом. "Ты у нас адмиральский корабль с фонарём на корме, а фонарь этот - твой собственный нос. Ты - Рыцарь Пламенеющего Факела" (Фальстаф).

^[103] - Ужас какой! -- воскликнула Матушка Мидоус. -- Слышите, девочки? Старый Лис обозвал Братца Черепаху Грязнухой-Ползухой.

^[104] "If you're anxious for to shine in the high aesthetic line..." - Гильберт и Салливан, "Пейшенс".

^[105] "- Где ты, Братец Черепаха? - Ползу, ползу... - Где ты, Братец Черепаха? - Тащусь, тащусь помаленьку!" - "Сказки дядюшки Римуса".

^[106] Бельевая верёвка в переводе М.Гершензона. В оригинале - шнур для подвешивания гамака.

^[107] Это два деятеля раннего христианства, подробности о них здесь не нужны, но идея такого маскарада явно инспирирована проповедями преподобного Джона Джиллета о патристике.

^[108] Епископ Одо - брат Вильгельма Завоевателя, орудовал булавой при Гастингсе.

^[109] Здесь, возможно, речь идёт о том, что Кинг вышел из Оксфорда бакалавром, а Браунелл магистром?

^[110] ..."только вот в чем да простит Господь раба твоего: когда пойдет господин мой в дом Риммона для поклонения там и опрется на руку мою, и поклонюсь я в доме Риммона, то, за мое поклонение в доме Риммона, да простит Господь раба твоего в случае сем". (4Цар.5:18).

^[111] Видимо, тогда, как и сейчас, увольнение по решению администрации оплачивалось иначе, чем увольнение по собственному желанию.

^[112] "He rip en he ra'r, en he cuss, en he swar; he snort en he cavort" - "Уж он бесился: и фыркал, и бранился, и визжал, и прыгал, и кружился..." - "Дядюшка Римус".

^[113] Впервые в сборнике "Debits and Credits" (1926). В дальнейшем включён в "Полную историю Сталки с его компанией". (1929).

^[114] Regulus". Первая публикация в Nash"s Magazine, Pall Mall и Metropolitan Magazine в апреле 1917, затем в сборнике "A Diversity of Creatures" (1917). В дальнейшем включён в "Полную историю Сталки с его компанией". (1929).

^[115] Мы вѣрили досель, что въ небесахъ громами
Юпитеръ властвуетъ, но богомъ можетъ слыть
И Августъ, овладѣвъ британскими брегами,
Коль грозныхъ персовъ онъ успѣетъ покорить.

Вѣдь Красса воины на варваркахъ женились
И съ ними жили же во вражескихъ странахъ,
И (боги, до чего безумцы развратились!)
Зятьями старѣлись при чуждыхъ знаменахъ

Царя мидiйскаго, склонялся къ порогу...
И сынъ Апулiи и Марзы передъ нимъ
Забыли щитъ отцовъ, честь имени и тогу,
Зевеса, Весты храмъ и даже вѣчный Римъ.

Такъ! Регулъ это все предвидѣлъ духомъ яснымъ,
Когда онъ низкiя условiя враговъ
Отвергъ, и положилъ, что лучше, чѣмъ опаснымъ
Примѣромъ послужить для будущихъ вѣковъ -

Пусть гибнутъ юноши отъ варварскаго плѣна.
- Я видѣлъ (онъ сказалъ), какъ римскiе кругомъ
- Развѣшаны значки средь храмовъ Карфагена,
- Съ оружьемъ, сложеннымъ безъ боя предъ врагомъ.

- Я видѣлъ (говоритъ), какъ, руки за спиною
- Связавши гражданамъ свободнымъ, ихъ вели...
- Ворота отперты, и нашею войною
- Опустошенныя поля позаросли.

- Уже ли золотомъ искупленный храбрѣе
- Вернется воинъ къ вамъ? Нѣтъ, говорю я, нѣтъ!
- Къ стыду прибавится убытокъ. Шерсть краснѣе
- Не будетъ, какъ ни крась, коль потеряла цвѣтъ.

- Прямая доблесть то жь. Съ ней стоитъ лишь разстаться,
- Она не встрѣтится съ униженнымъ борцомъ.
- Не вступитъ въ бой олень, которому прорваться
- Случилось изъ тенетъ, не будетъ храбрецомъ

- Тотъ, кто среди враговъ позналъ всю горесть плѣна,
- Кто на рукахъ своихъ таскалъ узлы ремней,
- И не пойдетъ войной тотъ противъ Карфагена,
- Кто смерти трепеталъ отъ вражескихъ мечей.

- Нѣтъ! онъ, спасая жизнь, не зналъ, на что рѣшиться,
- И мiръ смѣшалъ съ войной! О стыдъ! Да! съ этихъ поръ
- Великiй Карфагенъ, ты можешь возгордиться,
- Когда Италiю покрылъ такой позоръ!"

И тутъ онъ, говорятъ, стыдливыя лобзанья
Супруги и дѣтей невинныхъ отклонилъ,
Какъ недостойный членъ гражданскаго собранья -
И мужественный взоръ на землю устремилъ,

Доколь совѣтъ его неслыханный, но здравый,
Не вызвалъ наконецъ рѣшимости въ умахъ
Патрицiевъ. Тогда изгнанникъ величавый
Оставилъ медленно друзей своихъ въ слезахъ

А зналъ онъ подлинно, какiя ждали муки
Его у варваровъ; но предъ собой впередъ
Такъ точно раздвигать его старались руки
Толпу, искавшую его замедлить ходъ,

Какъ-будто, только-что окончивши всѣ пренья
Суда, въ которомъ былъ имъ защищенъ клiентъ,
Въ Венафръ онъ спѣшилъ искать отдохновенья
Или въ спартанскiй шелъ отправиться Тарентъ.

^[116] Завтра опять в беспредельное море! (Гораций, Оды, 1-7.).

^[117] В оригинале речь идёт о регби или регби-футболе. Но для настоящего перевода это несущественно.

^[118] К стыду прибавится убыток: Гораций, то же произведение

^[119] По общему смыслу всей оды: надолго ли хватит терпения мириться с неудобствами? При переводе "Сталки" есть множество проблем, помимо знаменитого авторского метода "экономии слов"; в главном - густота реалий отдалённого от нас времени. В частности, люди тех лет имели пиетет к классическим текстам - мы его совсем не имеем. Затем, как переводить брань 15-16-летних английских школьников 150-летней давности? Молодецким русским матом? Нельзя, мат - это только наше. Приходится изобретать искусственную брань, а это априори поражение переводчика. И т.д.

^[120] Триместры: зимний: Рождество - Пасха; весенний: Пасха-июль; осенний: сентябрь - Рождество.

^[121] Роберт Браунинг, "Статуя и бюст". Там речь о том, что двое влюблённых не смогли соединиться из-за добропорядочного следования общественным нормам.

^[122] Энеида, VI, 853-855. Пер. А.Фета.

^[123] "A Translation". Первая публикация в сборнике "A Diversity of Creatures" (1917). В дальнейшем включён в "Полную историю Сталки с его компанией". (1929).

^[124] У Горация не было Пятой книги Од. Шутка-пародия Киплинга. Но и не шутка и не пародия.

^[125] "A Little Prep". Впервые в The Windsor Magazine и McClure"s Magazine, апрель 1899, далее - в сборнике Stalky & Co (1899).

^[126] Один блюёт, второй блюёт, третий блюёт. Мы блюём.

^[127] В оригинале искажённая цитата из: Шекспир, Король Генрих IV, часть II акт 2 сцена 4 "Разве не чудно, что желание на столько лет переживает силу?"

^[128] Вот что пишут комментаторы Киплинга: "...в сентябре 1874 года нужда в учебном заведении, где сыновья офицеров могли бы получить хорошее образование за умеренную плату и гарантировано поступить в Сандхерст или Вулидж, привела к основанию Объединенного Армейского Колледжа в Уэствард-Хо! Была учреждена некоммерческая (бесприбыльная) компания, из, в основном, армейских офицеров; покупка пятидесяти акций по 1 фунту стерлингов давала акционеру право послать одного мальчика для обучения на льготных условиях". В такой школе и учился сам Киплинг, такую школу он и описывает. Отмечу дополнительно, что 50 фунтов по тем временам - немалые деньги. Но речь об акциях, а их можно покупать не сразу, начать с рождения ребёнка и ежегодно добирать до 50-ти. Здравая система.

^[129] Патриархальные времена конца 70-х. Через двадцать лет счёт пойдёт на десятки; через тридцать пять - на сотни.

^[130] Садись.

^[131] Тёмное пока место, однако дальнейший комментарий несколько разъяснит его.

^[132] Поскольку штрафы в этой школе назначались главным образом в строках, попробуем оценить масштаб неприятности в более привычной мере - в страницах А4. Если взять за образец линованную школьную бумагу, то на такой странице (округлим) 25 строк. Итак, 100 строк - 4 страницы; 1000 - 40 страниц. Противно, но не смертельно - для штрафника. А вот для проверяющего... Так что качество этих строк, видимо, просто не проверяли, довольствовались фактом предъявления.

^[133] Самое главное недоумение от чтения Сталки вот в чём: почему никто их школьников и не пытался зарезать Директора, или, положим, Кинга? Возможно, тогдашние школьники пребывали на недосягаемых для нас, сегодняшних, высотах смирения? Или Киплинг лукавит? В школе, где учился переводчик, преподавателя физики - при моём непосредственном участии - жестоко избили за один лишь несильный удар указкой по голове. Времена меняются, и нравы меняются вместе с ними.

^[134] "Невыясненная, но скорее всего, непристойная песня" - комментарий Kipling Society.

^[135] "The Flag of their Country". Впервые в McClure"s Magazine, май 1899, далее - в сборнике Stalky & Co (1899).

^[136] Место очень кровавого сражения с сикхами, Первая сикхская война, 1846 г.

^[137] Имеется в виду - к кадровой, регулярной армии. А кадровые - вплоть до Соммы - считали волонтёров ненастоящими воинами. У регуляров был высок градус чванства.

^[138] Вероятно, нарезной однозарядный карабин Snider Mk-II, укороченный для обучения кадетов.

^[139] Это период либерального правления Гладстона, в Англии тогда доминировали антивоенные настроения, армию хулили. Собственно, её хулили до августа 1914 года - тогда вся страна вдруг пошла в добровольцы, и этот факт до сих пор остаётся большой загадкой для историков. Этот факт стоит принять во внимание при чтении Киплинга - он всегда почитал армию, считая её становым хребтом общества, и резко шёл против общественного мнения - тогда, и позже, и всегда.

^[140] В оригинале - "Dogshooters"; люди, отстреливающие бродячих собак. На современном жаргоне это "догхантер", но я предпочёл им компанию из Тараскона.

^[141] Это анахронизм, легко видеть, что период учения Киплинга - 1877-1882 годы - едва ли перекрывает два года второго премьерства Гладстона (1880-1885гг.) Но суть ясна: генерал Колинсон не одобрял многочисленных реформ Гладстона. Гладстон не разделял крайних имперских взглядов.

^[142] ...И нечистые духи, выйдя, вошли в свиней... (Мк.5:13).

^[143] А здесь Киплинг пытается выстругать Буратино из полена: превратить Сталки из картонного персонажа в живого человека. Тот вдруг понял, что дальнейшая его жизнь офицера будет службой Парламенту со всеми его Брюхоногими Флагоносцами; что за дверями школы - не рай вольности, а неволя службы. Но инерция уже написанных рассказов о Сталки с компанией такова, что Сталки не превратится в живого персонажа. Не сможет. Киплинг попытался как-то встроить Сталки в реальное бытие в "Ифритах, часть 2", но... Вышел самый слабый его рассказ "В духе Вальтер-Скотта". Не верится; нет аромата "школьных рассказов". Подытоживая все прошлые на сей счёт комментарии, скажу: в этой истории есть два персонажа со всеми качествами живых и интереснейших людей: Жук и Кинг. И МакТурк - туманный абрис будущего лондонского эстета, оставившего след в новом тогда искусстве фотографии.

^[144] Впервые в сборнике "Debits and Credits" (1926). В дальнейшем включён в "Полную историю Сталки с его компанией". (1929).

^[145] "The Propagation of Knowledge". Первая публикация в McCall"s Magazine (январь 1926) и Strand Magazine (январь 1926); затем, с минимальными изменениями в сборнике "Debits and Credits" (1926). В дальнейшем включён в "Полную историю Сталки с его компанией". (1929).

^[146] Всё, что нужно знать о том, как на свет появился молодой писатель Редьярд Киплинг, покоривший мир в возрасте 23 лет и оставшийся в полном цвете таланта на дальнейшие полвека - в этом рассказе.

^[147] Неоклассический или "Августианский" период английской литературы - примерно с 1700 по 1745. В этот период авторы Англии ориентировались, в методах и темах своих работ, на образцы античной классики "Золотого века римской литературы".

^[148] Марриет, "Приключения Питера Симпла", гл.33. Так начинал разговор некоторый (пока нам не очень известный) боцман Чакс.

^[149] Книга притчей Соломоновых, 26:11 "Как пёс возвращается на блевотину свою, так глупый повторяет глупость свою".

^[150] Марриет, "Приключения Питера Симпла", гл.65. А этими словами боцман Чакс (теперь он стал графом Шаксен) - честит нерасторопных слуг. И скоро бить их будет. См. сл. примечание.

^[151] Рассказывает боцман Чакс из Марриетова "Питера Симпла" (гл. 56 перевода Ясинского и Игнатовой, 1912г.): "...я был оставлен вами на корсаре при смерти, в капитанской куртке и эполетах. Когда вы покинули корабль, к нему пристали боты и нашли меня. ... Заключив о моем чине по одежде, они взяли меня на бот и привезли на берег... Никто не ожидал, что я останусь в живых. Но через несколько дней дело пошло на поправку. Они осведомились о моем имени. Я сказал им настоящее, а они переделали его в Шаксен".

А как же вёл себя Чакс на борту, будучи боцманом? "Чакс старался быть как нельзя вежливее, даже с простыми матросами, и замечания его всегда начинались очень деликатно, но чем далее он говорил, тем менее изысканной становилась его фразеология. ... К примеру, вот что сказал он матросу на баке: - Позвольте вам заметить самым деликатным образом в свете: вы пролили дёготь на палубу, мой милый, на палубу, сэр, которую, простите мне это замечание, я должен попросить вас вымыть к завтрашнему утру. -- И затем, повышая голос, продолжал: -- Понимаете ли вы меня, сэр, вы замарали бак корабля его королевского величества. Я должен исполнить мою обязанность, сэр, когда вы не радеете о своей. Так вот тебе, так вот тебе (бьёт матроса дубинкой). Проклятое отродье корабельного повара! Сделай это ещё раз, черт возьми! Я вырежу тебе печень!" - Вот он, Кинг! И вот он, Киплинг: уголок его мастерской - с кого, в частности, написан Кинг.

^[152] "Восхитительный Криктон" - шотландский учёный 16 века, отличался большими познаниями во многих областях, полиглот - знал 20 языков.

^[153]
Chaque époque a ses grands noms sonores;
Or, de tous ces défunts cockolores,
Le moral Fénelon,
Michel Ange, et Johnson
(Le Docteur), son les plus awfuls bores!

^[154] Это книга Исаака Дизраэли - отца знаменитого английского политика. В привычном нам формате, она насчитывает около 2000 страниц, сотни глав, тысячи сюжетов. Её содержание описано выше. Первое издание - 1791 год, затем неоднократно переиздавалась, в настоящее время оцифрована и общедоступна. Все дальнейшие факты о содержании этой книги у Киплинга - истинны.

^[155] Д.Мильтон, "Ареопагитика". "...венок бессмертия нельзя получить иначе, как подвергаясь пыли и зною".

^[156] Скорее, даже, "Томов из Бедламов". В какой-то исторический момент елизаветинского времени, власти решили навести экономию и распустили дома умалишённых; и те разбрелись по Британии, юродствуя и, кажется, распевая какие-то свои псалмы. Нашло отражение в английской классике, значимое явление.

^[157] Пер. Г.Кружкова.

^[158] Искажённые первые строки Оды 10 из книги III: "Несчастье не играть любовию отрадной, не омывать тоски во влаге виноградной..." пер. А Фета.

^[159] Джон О́бри, 17й век: автор занимательных биографий великих англичан, первый исследователь многих британских древностей, включая Стоунхендж.

^[160] "Диккер", монументальный "Словарь английского языка" Самуэля Джонсона.

^[161] "Ибо Моисей сказал: почитай отца своего и мать свою; и: злословящий отца или мать смертью да умрет (Мк.7:10)".

^[162] "Академия делла Круска (итал. Accademia della Crusca, букв. - Академия отрубей), итал. лит. академия. Учреждена в 1583 во Флоренции группой учёных и литераторов... Ставила своей целью упорядочивание итал. лит. языка на основе тосканского диалекта, очищение его от неологизмов, регионализмов, технич. терминологии и пр. (эмблема академии - мучное сито, отсеивающее муку от отрубей). Гл. достижение академии - публикация "Словаря академиков делла Круска" ("Vocabolario degli Accademici della Crusca", 1612), который стал образцом для франц., исп., англ. и немецких лексикографов." БСЭ.

^[163] Ап - почтительная приставка к имени валлийца, аналог обращения по имени-отчеству.

^[164] Непрерывно версифицирующий поэт из "Пирата" Вальтера Скотта. "- Стихотворение? - повторил Холкро, хватая капитана за пуговицу, ибо он так часто видел, как слушатели разбегались во время его рассказов, что заранее принимал все возможные меры, чтобы удержать их. - Стихотворение? Я поднес его вместе с пятнадцатью другими бессмертному Джону." пер. В.Давиденкова, Д.Урнов.

^[165] Здесь некий абстракт из описаний Аддисона в книге Дизраэли: Пьяница; пригласил к своему смертному ложу беспутного лорда Уорвика, чтобы тот "увидел, как умеет умирать христианин"; похож на молчаливого пастора по мнению голландца, медика Мандевиля.

^[166] Это из "Биографии Свифта" Вальтера Скотта: Свифт сказал: "Я, верно, умру, как дерево - увяну с кроны", понимая или догадываясь о том, что умрёт сумасшедшим.

^[167] Дизраэли, в оригинале, пишет о том, что Свифт в Ирландии вёл фривольную, пустяшную переписку с друзьями; по его мнению, Свифт находил удовольствие в тех пошлостях, до каких опускался. Жук перевирает цитату из Дизраэли, делая её туманной и многосмысленной. Дальше этим пользуется МакТурк и обманывается Кинг.

^[168] Это означает, что в "Сталки" 1929 года МакТурк - англичанин, живущий в Ирландии, потому что природные ирландцы Свифта боготворили. А в "Сталки" 1899 года, МакТурк - природный ирландец.

^[169] Дидро разразился похвалами Ричардсону на полторы страницы (в книге Дизраэли).

^[170] Здесь возникает вопрос: что же это были за экзамены? Похоже на то, что они касались неоклассиков, как исторических персон, и не почти не касались разбора их произведений. Странное литературное образование.

^[171] Вымышлен. В то время такого не существовало.

^[172] "Он сказал им: если бы вы не пахали на моей телице, то не отгадали бы моей загадки." (Суд.14:18).

^[173] "Элси Виннер: Роман судьбы", 1861 год. Роман о том, как беременную женщину укусила гремучая змея, и дочь её стала получеловеком, полузмеёй.

^[174] Здесь речь о двух известных опровергателях авторства Шекспира: Натаниэле Холмсе и Делии Бэкон. Они трактовали "шекспировский вопрос" по-разному, но для рассказа это не существенно.

^[175] Стихотворение В.Скотта:

Наполните кружки, наполните фляги
Седлайте коней; люди, встаньте под стяги!
В широкое поле, Вест-Портом, гляди -
Идёт кавалерия Бонни Данди!

^[176] В то же время Иисус, почувствовав Сам в Себе, что вышла из Него сила, обратился в народе и сказал: кто прикоснулся к Моей одежде? (Мк.5:30).

^[177] Бенджамин Джовет, глава Баллиол-колледжа, Оксфорд (1870-1893). Герой многочисленных анекдотов. Помянутый студент, прослушав его лекции по "Религии здравого смысла" - учение, говорящее о том, что бытие Божие сквозит в каждой отдельности окружающего нас мира, стоит лишь открыть глаза - сообщил Джовету, что как он ни пытается, но Бога нигде не видит; "Постарайтесь увидеть его хоть где-то к пяти вечера, или вас не будет в Оксфорде со следующего утра" - ответил Джовет.

^[178] А.Теннисон, "In Memoriam A.H.H. OBIIT MDCCCXXXIII", пер.А.Гастева.

^[179] "Дорогая Прю" - супруга Ричарда Стила.

^[180] Куплет некоторой популярной тогда песни.

^[181] ..."только вот в чем да простит Господь раба твоего: когда пойдет господин мой в дом Риммона для поклонения там и опрется на руку мою, и поклонюсь я в доме Риммона, то, за мое поклонение в доме Риммона, да простит Господь раба твоего в случае сем". (4Цар.5:18).

^[182] Мальчику нужно вниманье великое - Ювенал, Сатира XIV, стр.47.

^[183] "The Satisfaction of a Gentleman". Первая публикация в The London Magazine and McCall"s Magazine (сентябрь 1929). В дальнейшем включён в "Полную историю Сталки с его компанией" (1929).

^[184] . У мандрила красный нос и синий зад - и часть ног. Судя по тексту, нос мандрила может менять цвет в сине-красном диапазоне. Затрудняюсь сказать, верно ли это с точки зрения зоологии.

^[185] Он произнёс "slugs in a saw-pit", это фраза из Мариетта "Питер Симпл", имеющая указанный смысл.

^[186] Оттуда же.

^[187] В России ружья такого типа назывались монтекристо, из них стреляли в тирах.

^[188] "Plica polonica" - редкая болезнь, волосы необратимо скручиваются в колтуны. Другое название: "Polish Plait", "Польский колтун".

^[189] В оригинале "burbler" из "Бармаглота" Кэррола.

^[190] И изменил лице свое пред ними, и притворился безумным в их глазах, и чертил на дверях, и пускал слюну по бороде своей (1Цар.21:13).

^[191] "...chortled", Кэррол, "Бармаглот".

^[192] Топлёные сливки.

^[193] И ни кусочка хлеба или крекера. Это нужно отметить непременно и с недоумением!

^[194] "Нет, весь я не умру!" - Гораций, 6-я ода книги III. Нам понятно, в чьём переложении.

^[195] Главу видел. Тчк. Поведал порка Комнаты Пять Ричарда Четвертого якобы за пиршество в действительности из-за вашей дуэли. Тчк. Поздно родились обмана Главы. Тчк. С любовью. Тчк. Кот Кошачий.

^[196] Головы вид. Тчк. Постоянно досаждающий комната пятый рикардо четвёртый вступает в непристойную дуэль прабстов по пути в ризницу ариаса донала писсе. Тчк. Мэтью, давай узнаем об этом через Сарджентсона. Тчк. Измените расходы. Тчк. Фех. Коты.

^[197] "The Last Term". Впервые в The Windsor Magazine, май 1899, далее - в сборнике Stalky & Co (1899).

^[198] Р.Сэртис, "Спортивное турне мистера Спонжа".

^[199] Томас Лав Пикок, английский юморист 19 века.

^[200] Летиция Элизабет Ландон, английская поэтесса, 19 век.

^[201] "Багряный Остров или Остров Человека" (1633) - "аллегорическая поэма, описывающая физиологическое строение человеческого тела и разума". Занимательно.

^[202] Понятно, что большинство перечисленных имён (кроме, разумеется, Донна и Хайама) - справедливо и прочно забыты или уходят в небытие. Но (как и в "Распространении знаний") портрет юного Редьярда Киплинга, буквально впитывающего всеми порами из книжного моря важен; и в этом суть.

^[203] А вот ещё одна "картонная" фигура. Прайс - директор колледжа в годы учения Киплинга - выведенный в "Сталки", как "пруссак Бейтс". В молодости он входил в общество тех, кто впоследствии стал Прерафаэлитами. Провёл несколько лет в России, был учителем сына какого-то российского вельможи, потом вернулся в Англию. Бересфорд (МакТурк) в мемуарах "Школьные годы с Киплингом" пишет, что прозвище "пруссак Бейтс" появилось, как искажение первоначального "русский (русак) Бейтс". Вижу тут ещё и влияние мастерского владения палкой.

^[204] Разумеется, никаких "обломков галеона Армады" в те годы на берегу быть не могло. Бересфорд (МакТурк) в мемуарах "Школьные годы с Киплингом" пишет, что там лежали обломки какого-то вполне современного рыбацкого судна, а "галеоном Армады" их окрестили школьники - веря в это, или дурачась, или мистифицируя... в общем, окрестили..

^[205] Королевский Индийский Строительный Колледж.

^[206] А в самом деле - где? Мы имеем возможность посмотреть на них через пять лет. Это будет (по хронологии реальных событий) 1886-87 гг.

Сталки - Лайонел Чарльз Данстервиль: полк лейтенанта Данстервиля направлен в Пенджаб. В Лахоре он встречается с Киплингом. "Нам тогда было по двадцать лет, и мы нетерпеливо ждали: что уготовит нам будущее" - пишет он.

Жук: Редьярд Киплинг - выпустил свою первую книгу: "Простые рассказы с холмов". Началась его слава.

МакТурк: Джордж Чарльз Бересфорд - заболев малярией, уехал из Индии, где работал инженером в Департаменте общественных работ в Лондон - учиться живописи.

^[207] Отрывки из стихотворения Роберта Броунинга: "Епископ заказывает себе могилу в церкви св. Пракседы". Епископ озирает могилы и находит какие-то эпитафии плохой латынью, не классической. Суть этих мутных в отрывочном изложении Кинга слов в том, что люди, портящие латынь, - жалки и презренны.

^[208] Сравним с его гневными напыщенными речами...

^[209] Из - из речей Цицерона.

^[210] Это из Сэртиса, "Спортивное турне мистера Спонжа". Труд Пуффинтона был откорректирован девушкой до абсурда. Она Шароварщица - Bloomer - ибо тогда был всплеск эпатажной, поначалу, моды на спортивные шаровары для девушек-спортсменок. Оттуда же "подсластить молочко".

^[211] Сэртис, "Спортивное турне мистера Спонжа".

^[212] Гораций, Оды, i, 5.

^[213] В оригинале: "blue-eyed squatteroo": смесь некоторой "земляной горлицы" и голубя. Шут его знает, как это переложить. Позаимствую из бессмертного "фазаньих курочек берегитесь!"

^[214] Тот же Сэртис, "Джорроксы".

^[215] Крайне самодовольный персонаж из "Хендли Кросс", Сэртис.

^[216] Тулкус - латинизированное от Тулке; kiss - поцелуй, отсюда Тулкис.

^[217] Плагиат из одного перевода Вудхауса. Признаю.

^[218] Кэррол, "Алиса в Зазеркалье".

^[219] "Slaves of the Lamp - part II". Впервые в Cosmopolis, май 1897, далее - в сборнике Stalky & Co (1899).

^[220] С великой сообразительностью.

^[221] Старше не по возрасту, а по дате производства в звание. То есть, Сталки, Диксон и Тертиус были одинакового звания, и определяли старшинство по очерёдности производства.

^[222] Осторожно! Прыгайте!

^[223] С советом и помощью.

^[224] Курортный район в Швейцарии.

^[225] Знаменитый некогда комедийный актёр

^[226] Первый английский генерал-губернатор Индии. Правил тиранически и самовластно.

^[227] Школа Лоуренса в Санаваре, или Приют Лоуренса или Королевская военная школа Лоуренса - частная школа-интернат в Британской Индии, там обучались много сирот.

^[228] То есть, Кинги. См. "Ифриты, часть 1".

^[229] Города, где расположены частные школы-интернаты - похожие на школу, где учились Сталки с компанией.

^[230] Когда наступила по-настоящему серьёзная история в Южной Африке, изумление пришло к англичанам.

^[231] "Scylla and Charybdis". Последний черновик - август 1898 года, приводится по тексту из Kipling Society (https://www.kiplingsociety.co.uk) .

^[232] Мяч уходит далеко влево (для правши).

^[233] "Фор!" в гольфе предупреждение о том, что мяч летит в сторону людей с риском для них.

^[234] "An English School". Первая публикация в "The Youth"s Companion", США, 19 октября 1893 года.

^[235] Персонаж известного в то время (издан в 1855) приключенческого романа Чарльза Кингсли "Вперёд, на Запад!" ("Westward Ho!").

^[236] Эпизод из вышеупомянутого романа Кингсли.

^[237] Рассказ "Дуэль" из "Сталки".

^[238] "Объединённые идолопоклонники": Киплинг, "Сталки".

^[239] Северо-западное восстание. Небольшая смута из-за прав индейцев и франкоговорящих метисов (1885) из-за межевания и раздачи земель правительством Канады.

^[240] "Как была сорвана внеурочная подготовка": Киплинг, "Сталки".

^[241] "Дуэль": Киплинг, "Сталки".

^[242] Грубо говоря, проплыть 1 километр. Если любительским брассом - минут 45-50.

^[243] Речь идёт о регби или регби-футболе.

^[244] "Флаг Отечества", Киплинг, "Сталки".

^[245] Литературный герой из: "Лорна Дун: Эксмурский роман" Р. Блэкмора, 1869 год.

^[246] Здесь стоит иметь в виду, что сам Киплинг пользовался освобождением от регби и крикета по причине слабого зрения...

^[247] В этой повести "Перетягиванием каната" называют гимн "Сын божий идёт воевать", так как военные - а рассказ идёт частью от имени больного мальчика, побывавшего на празднике в военном лагере - пели его, занимаясь перетягиванием каната.

^[248] Нравоучительная книга о школьниках (1858 г.) авторства Ф.В.Фарарра, священника, написанная им во время работы преподавателем в Хэрроу. Предмет высмеивания Сталки и его компании.

^[249] "Творцы иллюзий": Киплинг, "Сталки".

^[250] Уолтер Лэндор. Воображаемые диалоги с покойными героями древности об острых вопросах современности. 1824-1829 гг.

^[251] Прайс - директор колледжа в годы учения Киплинга - выведенный в "Сталки", как "пруссак Бейтс", провёл несколько лет в России, был учителем сына какого-то российского вельможи, потом вернулся в Англию. Бересфорд (МакТурк) в мемуарах "Школьные годы с Киплингом пишет, что прозвище "пруссак Бейтс" появилось, как искажение первоначального "русский (русак) Бейтс". Вижу тут ещё и влияние мастерского владения палкой.

^[252] Молодой Прайс входил в общество тех, кто впоследствии стал Прерафаэлитами.

^[253] "Последний триместр": Киплинг, "Сталки". То же в "Распространении знаний".

^[254] "Западня": Киплинг, "Сталки".

^[255] "Последний триместр".

^[256] "Дуэль": Киплинг, "Сталки". Поражаюсь, как у них с голов не слезла обожённая кожа вместе с волосами? То были времена Титанов.

^[257] Серия брошюр Джона Рёскина к британским рабочим о моральных аспектах человеческого труда.

^[258] "Западня": Киплинг, "Сталки". МакТурк.

^[259] Читатели простят мне этот перевод школьного стихотворения Киплинга "Ave, Imperatrix". Стихотворение рвотное - перевод глумливый и поганый. По мощам и елей.

^[260] "Stalky's Reminiscences". Major-General L.C. Dunsterville. Второе издание, 1928г. Изд. Jonathan Cape, London.

^[261] Это деревня на северном побережье Девоншира, рядом с которой находилась школа. Необычное название пошло от сверхпопулярного романа "Вперёд, на Запад!" - это и есть "Вествард-Хо!" - писателя Чарльза Кингсли (1855), о приключениях, морских сражениях, коварстве и любви etc. Герой книги из этих мест, и деревню назвали по названию литературного произведения. У нас деревню назвали бы "Кингсли", а у них - Вествард Хо!

^[262] Прайс ушёл в 1894 году, когда совет директоров предложил снизить расходы в связи с плохим финансовым положением школы.

^[263] В "Сталки" - Кинг.

^[264] Падре.

^[265] Праут.

^[266] Хартоп.

^[267] Имеется в виду гомосексуализм - беда тогдашних школ и университетов.

^[268] Чуть менее 2 метров.

^[269] Нед Келли, австралийский грабитель, тамошний Робин Гуд 19-го столетия. Банда его соорудила себе железные доспехи - своего рода бронежилеты.

^[270] Приключения юного Джека Харквея в школе, потом среди пиратов, бандитов и пр. Сочинение Брейсбриджа Хеминга.

^[271] Это гектограф. Здесь пропущено то, что копировальные чернила переходили с листа-оригинала на поверхность желатина, а потом на неё накладывались уже чистые листы и так делались копии. Потом чернила действительно уходили на дно, под слой желатина.

Оставить комментарий © Copyright Киплинг Редьярд (crusoe@internet.ru) Размещен: 25/10/2026, изменен: 25/10/2026. 782k. Статистика. Повесть: Проза, Мемуары, Приключения Переводы, Редьярд Киплинг: Сталки и компания, эпизоды издания 1929г Иллюстрации/приложения: 16 шт. Скачать:		Ваша оценка:
Аннотация: Перевод полного издания 1929 года со всеми стихотворениями оригинала и с приложениями: - Неоконченный рассказ Киплинга "Сцилла и Харибда"; - Воспоминания Жука (Редьярд Киплинг) и Сталки (Лайонел Данстервиль) о школьных годах, описанных в "Сталки". А воспоминания МакТурка (Джордж Бересфорд) сюда не включены, это целая книга "Школьные годы с Киплингом" в две с лишком сотни страниц. Перевод и комментарии С.Бобе (Crusoe). Перевод сделан по полному оксфордскому изданию (1987). Комментарии сверены с материалами Kipling Society (https://www.kiplingsociety.co.uk/). Иллюстрации взяты из издания: The Complete Stalky&Co. by Rudyard Kipling with illustrations B.L.Raven-Hill. Macmillan and Co., Limited St. Martin"s street, London 1929. Приличная версия epub для скачивания: https://on-island.ru/

Киплинг Редьярд Полная история Сталки с его компанией

Киплинг Редьярд
Полная история Сталки с его компанией