Я стоял посреди аллеи, сжимая в руках этот кусок фанеры, и ощущал необъяснимое волнение, словно нашел нечто важное, но пока не мог постичь его суть. Царапины на шершавой поверхности располагались хаотично, словно кто-то выводил их вслепую, в кромешной тьме.
Я снова провел пальцем по затейливым линиям. Ничего. Ни намека на знакомый символ.
- Да что ж ты такое... - пробормотал я в пустоту.
Присев на корточки, я положил фанерку на колено и начал поворачивать ее под разными углами. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь густую листву, ложились причудливыми пятнами на шершавую поверхность, но ясности это не прибавляло. Царапины упорно оставались царапинами.
Я попытался сдуть пыль, протереть грязь ладонью - все тщетно.
И тут я вспомнил, как в бесшабашном детстве мы с приятелями пытались расшифровать старые надписи на покосившихся заборах: если слегка запачкать поверхность землей, то буквы проявлялись гораздо отчетливее.
Мы тогда называли это хитрым способом "очернить".
Оглядевшись по сторонам, я обнаружил под ногами в изобилии тот самый волшебный материал - рассыпчатую, темную землю, густо перемешанную с прошлогодней листвой. Зачерпнув горсть, я бережно растер ее между ладонями, стараясь сделать землю как можно мягче, и затем аккуратно провел по фанерке.
Поначалу никаких изменений не последовало.
Но когда я повторил движение, с чуть большим усилием втирая землю в царапины, поверхность вдруг преобразилась. Линии заметно потемнели, их контуры стали складываться во что-то осмысленное.
Затаив дыхание, я, как завороженный, наблюдал за происходящим.
Проведя пальцем еще раз, осторожно смахивая лишнюю пыль, я с изумлением увидел, как словно из густого тумана начали проступать буквы. Неровные, словно выцарапанные дрожащей рукой, но вполне различимые.
Я наклонился ближе, стараясь не пропустить ни единой детали.
Слова складывались медленно, с трудом, будто фанерка отчаянно сопротивлялась, не желая раскрывать свою сокровенную тайну сразу.
Но я уже отчетливо понимал: это не просто хаотичный набор царапин. Это самая настоящая надпись.
И начиналась она многообещающими словами:
"Здесь похоронен..."
По спине пробежал предательский холодок.
Что бы ни последовало дальше - я обязан был дочитать до конца.
Буквы проступали медленно, лениво, словно фанерка упрямилась, не желая раскрывать свою тайну. Я осторожно втирал землю в царапины, смахивал лишнюю пыль, снова втирал... И вот, наконец, надпись сложилась в цельную фразу.
"Здесь похоронен неизвестный пёс, чёрной масти..."
Дальше следовала дата - но она была практически стерта временем, лишь отдельные цифры угадывались с большим трудом, да и то - весьма неуверенно. Чуть ниже располагалась еще одна строка, выцарапанная неровным почерком, словно рукой, дрожащей от усталости или спешки:
"Кто потерял собаку - позвоните..."
И далее следовал старый номер телефона. Номер старого образца, с городским кодом, как было принято в те далекие времена.
Я сидел на корточках, бережно держа фанерку на коленях, и меня переполняло странное, щемящее чувство - смесь тревоги, жалости и какого-то особого, глубокого уважения. Ведь кто-то не поленился предать земле бездомного пса. Кто-то смастерил и повесил эту трогательную табличку. Кто-то отчаянно надеялся, что хозяин все-таки найдется.
Но хозяин так и не пришел...
Я поднял взгляд на дерево. Теперь, зная, что под ним покоится верный пес, я видел в его очертаниях не просто причудливую случайность. Ветви, похожие на лапы, словно застыли в вечном ожидании. Изогнутый ствол, напоминающий натруженную спину. И эта "морда", вытянутая вперед в безмолвной тоске...
Казалось, что само дерево стало живым памятником преданности.
Я тяжело вздохнул.
- Ну и история... - прошептал я вслух, хотя вокруг не было ни души.
Номер телефона я переписал в свой блокнот. Долго смотрел на выцветшие цифры, словно они сами могли поведать мне историю того, кто их написал.
Звонить или не звонить?
С одной стороны - какое мне до этого дело? Я всего лишь строитель, приехал сюда на пару месяцев, а потом уеду, и след мой простынет. С другой - если бы это была моя собака... я бы отчаянно хотел узнать ее судьбу.
Я встал, отряхнул руки от земли и еще раз взглянул на фанерку.
Решение пришло внезапно, как озарение.
Позвоню. Обязательно позвоню.
Вечером, едва дождавшись, пока мужики разойдутся по своим комнатам, я пулей вылетел из своей каморки. В общаге царил привычный бедлам: кто-то неистово ругался из-за сломавшегося чайника, кто-то надрывно слушал допотопное радио, а кто-то уже вовсю посапывал, не обращая внимания на окружающий шум.
Выскочив в коридор, где сиротливо стоял общий телефон-автомат, я дрожащими руками закинул в него монетку и набрал заветный номер.
Гудки тянулись мучительно долго. Уже было решил, что никто не ответит, как вдруг в трубке раздался щелчок, и тихий, усталый женский голос произнес:
- Алло... Я слушаю вас.
- Здравствуйте... - Я с трудом сглотнул вставший в горле ком. - Я звоню по поводу собаки... По поводу старой таблички... на аллее.
На том конце провода повисла зловещая тишина. Мне показалось, что женщина не сразу поняла, о чем идет речь.
Затем она медленно, почти шепотом сказала:
- Приходите завтра... Я живу в Звёздном. Записывайте адрес...
Я послушно записал адрес, поблагодарил ее и положил трубку.
И лишь тогда я осознал, что ладони мои влажны от волнения, будто предстояло не просто знакомство по телефону, а сдача важного экзамена.
Завтра завеса тайны, окутывающая это древо-собаку, будет сорвана.