Бор Алекс
Ушедшие в Зурбаган

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Если нет возможности быть счастливым в нашем мире - то, может, лучше попытаться самому создать тот мир, где тебе было бы хорошо? Особенно если ты - талантливый, но непризнанный художник...

Алекс Бор

Ушедшие в Зурбаган

1.


  Танька, придя домой из школы, первым делом заглянула в комнату отца.
  Он, как всегда, лежал на диване, читал какой-то журнал.
  Но на этот раз был трезвым.
  - Какие новости? - спросил, не отрываясь от чтива.
  - Новости? - Танька подняла глаза к потолку. - Да всё по-старому, пап. Хотя... Одна моя одноклассница залетела.
  - Как это? - отец глянул на дочь поверх журнала.
  - Ну... Забеременела...
  - Ну и молодежь пошла, - буркнул Виктор Петрович, вновь погружаясь в чтение. - В наше время сначала заканчивали школу, а потом уже... И кто она? Я её знаю?
  - Конечно, знаешь. Таня Овчинникова...
  - И как она дошла до жизни такой? - пробурчал отец.
  Танька по-прежнему стояла в дверях, ожидая, когда до родителя дойдет новость.
  Ждать пришлось минуты две.
  Виктор вдруг отложил журнал и внимательно посмотрел на дочь, как будто видел её впервые. Лицо его побледнело, на лбу выступили капельки пота.
  - Что ты сказала? Да ведь это...
  - Ага, - кивнула Танька. - Ты правильно догадался. Залетела твоя дочь. То есть я.
  С этими словами она пошла к себе в комнату, оставив родителя переваривать услышанное. Она выложила из школьной сумки учебники и тетради, переоделась в обрезанные по колени джинсы и футболку без рукавов, и минут пять сидела за письменным столом, ожидая, когда отец придет ругаться.
  Но тот почему-то не спешил к ней с головомойкой.
  Таньку это с одной стороны образовало, а с другой - она понимала, что гроза не миновала, она просто пока прошла стороной.
  И то ли еще будет, когда вернется мама, и они вдвоем начнут её воспитывать. Быстрее бы это прошло...
  Танька, не надев тапки на босые ноги, прошла на кухню, сделала себе бутерброд с колбасой и принялась шумно поглощать его.
  Как ни странно, на солёненькое её пока не тянуло.
  Закончив с бутербродом, Танька заварила чай.
  Вошел отец, по-прежнему держа в руках журнал. Сел на соседний табурет, и, ничего не говоря, уставился на дочь.
  - Это правда? - спросил он, когда Танька допила чай и пошла к раковине, мыть стакан.
  - Правда, - ответила Танька, открывая на полную мощность горячую воду. - Можешь себя поздравить: через семь месяцев ты станешь дедом.
  - Каким дедом? - журнал выпал из рук Виктора. - Мне же и сорока еще нет...
  - Подумаешь, - дернула голым плечиком Танька. Кожа у неё была чуть смугловатая, летний загар еще не сошел. - Пугачева вот тоже в 40 лет бабушкой стала, и ничего...
  - Какая Пугачева? - в глазах отца появился испуг.
  - Которая поёт, - с улыбкой ответила дочь.
  - Ты, похоже, тоже допелась, - буркнул отец. - Залетела... Тебе же всего 17 лет, тебе об учебе надо думать... Сама знаешь, какие сейчас времена...
  - Да не расстраивайся ты так, папа, - Танька, вымыв чашку и блюдце, выключила воду и подошла к отцу. Хотелось сесть к нему на колени и утешить - но Таньке было не семь лет, и родитель мог не правильно понять. Он и так смотрит на неё искоса, старается, чтобы взгляд подолгу не останавливался на её груди, соски которой явственно просвечивали сквозь белую ткань футболки. Бедный, бедный, бедный папа... Неужели у него нет малолетней любовницы, подумалось вдруг Таньке? Вот Светкин родитель взял и бросил семью, ушел к какой-то девице, которой не исполнилось еще и двадцати...
  Но это Светкин родитель, а мой папа не такой, он домосед. И друзей у него почти нет, если не считать коллег-собутыльников.
  - Не расстраивайся, - повторила Танька. - Это же не на всю жизнь. Беременность - такая болезнь, которая всегда проходит. Об этом в любом пособии написано.
  - В каком пособии? - Виктор сейчас был похож на рыбу, выброшенную на берег.
  - Эх, папа, папа, - только и сказала Танька.
  Надо ли говорить, что после этого не очень приятного разговора, Виктор Петрович ушел к себе в комнату и часа два цедил коньяк, который почему-то не лез в горло и не опьянял.
  А напиться хотелось как никогда раньше.
 

2.


  Когда пришла жена, Виктор Петрович был хоть и не совсем трезв, но на ногах стоял твердо.
  - Ты представляешь, - сказал он Надежде Николаевне, едва та переступила порог, - что выкинула наша единственная дочь? Через несколько месяцев ты будешь именоваться бабушкой!
  - Чего ты несешь, ирод? - нахмурилась жена. - Опять налакался? Господи, ну когда это кончится...
  И рухнула на стул, который стоял недалеко от трюмо.
  - Ты меня поила? - вскричал Виктор, и Танька сжалась в комок, лёжа на кровати в своей комнате. Она очень не любила, когда родители ругались. Драться отец не полезет, скорее, мать его отлупит - но неприятно, особенно сейчас, когда внутри неё уже почти два месяца живет другая жизнь.
  - Наша дочь беременна! - на одном дыхании выпалил отец.
  - Беременна? - похоже, до матери наконец-то дошло. - Но ведь она школьница...
  - Вот и я о том же, - буркнул отец.
  - Беременна...
  Надежда Николаевна ворвалась в комнату дочери, намереваясь устроить ей разнос.
  Однако, увидев, что та лежит на кровати, в позе эмбриона, и испуганно смотрит на нее, мать тихо спросила:
  - Тебя изнасиловали?
  - Нет, - так же тихо ответила дочь. Ей хотелось плакать, но она понимала, что сейчас не может себе этого позволить.
  Танька очень боялась, что мать начнёт её ругать - но еще больше она не хотела, чтобы та начала её жалеть.
  - А кто... отец?
  - Да какая разница? - Таня оторвала голову от подушки и прямо посмотрела в глаза матери. Хотя ей было очень трудно это сделать.
  Надежда Николаевна отвела глаза и сказала:
  - Какая мне разница... Я же все-таки твоя мать...
  И вдруг взорвалась:
  - А ну быстро говори, кто этот грязный кобелина?
  - Ну почему сразу кобелина? - Танька села, обхватив руками колени. Из глаз все-таки покатились предательские слезинки. - Он хороший парень, мы с ним...
  - Кто он? И как ты посмела? - голос матери сорвался на визг. - Я думала, что у меня дочь как дочь, а она выросла шлюхой подзаборной!
  - Мама!
  Танька сорвалась с места и, вытирая на ходу слезы, выбежала из комнаты.
  Громко хлопнула входная дверь.
  - Может быть, зря ты её так? - подал голос Виктор, который, как оказалось, стоял в прихожей. - Может быть, всё ещё образуется?
  - Да ты вообще молчи, алкоголик несчастный! - набросилась Надежда на мужа. - Твоя дочь приносит в подоле неизвестно от кого, а ты... Отец называется...
  - Да пошла ты, - в сердцах бросил Виктор Петрович, хлопая дверью комнаты.
  - Вот сам и иди...
  Она была зла и на дочь, и на мужа. Но к злости на дочь примешивалась еще и жалость - та выбежала из дома почти раздетой, а ведь уже осень...
  Она злилась на дочь, но боялась, что с ней сможет что-то случиться.
  Гораздо более страшное, чем беременность.
  Поэтому, когда её взгляд упал на телефонный аппарат, стоявший на прибитой к стенке полочке, она уже знала, что надо делать.
  Набрав номер Ленки Федькиной - подруги дочери чуть ли не с детского сада, - Надежда в сердцах чуть не запустила трубкой в стену - номер был занят.
  Но Надежда Николаевна была настойчивой женщиной. Приняв решение выяснить всё сразу и до конца, она минут десять исступленно крутила упругий диск телефона. И наконец дождалась, когда в трубке раздалось чуть кокетливое "алло?"
  "Все они такие!" - зло подумала Надежда Николаевна, и сказала:
  - Леночка? Это мать Тани... Это правда, что моя дочь беременна?
  По тому, что на том стороне провода воцарилось молчание, мать поняла, что попала в точку.
  - Леночка, ты не молчи. Скажи мне правду, - в стальном голосе Надежды прорезались слезливые нотки. - Правда, что моя Танечка...?
  - Правда, - послышался тихий ответ. - Только вы ей не говорите, что это я вам сказала, а то она меня убьет...
  - Я её раньше убью, паршивку... Ладно, я ей не скажу. Но ты мне скажи, с кем она в последнее время гуляла? Что за парень? Или парни?
  - Да что вы, Надежда Николаевна! Она только с Игорьком и дружила...
  - Ты его знаешь? - перешла в наступление мать. - Где он живет?
  - Да вы же его знаете, Надежда Николаевна... Таня с детства с ним дружит. Игорь Родионов. Вспомнили?
  Надежда Николаевна кивнула, хотя на той стороне телефонного провода её кивка никто бы не увидел.
  В памяти всплыл темноволосый мальчонка, веселый, черноглазый, который, шумно посапывая, понуро переминался с ноги на ногу в кабинете директора школы. Рядом стояла и Танька. Оба были доставлены в столь невеселое место после небольшой потасовки, затеянной на большой перемене у кабинета физики. Их и разнял физик, сухощавый паренек, который первый год работал в школе. Разнял и отвел к директору. Была суббота, и директор позвонил родителям обоих нарушителей школьного распорядка, и попросил прийти разобраться. Ни директор, ни завуч, ни родители пятиклассников так и не выяснили, что стало причиной драки - не первой и не последней в жизни Игоря и Таньки. Но так как чуть ли не испокон веков повелось, что если дерутся мальчик и девочка, виноватым всегда назначают мальчика, директор школы, слегка пожурив Таню, отпустил её на свободу, а Игорю предложил "постоять часик и подумать о своём поведении".
  Однако Танька с присущей ей категоричностью заявила, что если они оба провинились, то и наказание должно быть одинаковым для обоих. И стала рядом с Игорем, плечом к плечу. И директор, рассмеявшись, отпустил обоих забияк.
  Так неужели этот маленький пятиклассник с всклокоченными черными вихрами и её дочь...
  Быть того не может!
  Надежда Николаевна попрощалась с Леной, еще раз пообещав ей ничего не говорить дочери, и повесила трубку.
  А потом ворвалась в комнату, где лежал на диване пьяный муж:
  - Ах ты негодяй! Всё из-за тебя, бездельника...
  Виктор угрюмо молчал - когда жена бесилась, лучше было ждать, когда пройдет буря.

3.


 
  Нет, Танькин отец бездельником не был.
  До недавнего времени он работал на Машиностроительном заводе, инженером по спецпроектам. То есть трудился на "оборонку". Даже давал подписку о неразглашении. И не имел права выезжать за границу. Особенно в капиталистические страны.
  Но случилось так, что "спецпроекты" стали вдруг стране не нужны, как и грузовые автомобили. Завод внезапно закрыли, и всех работников уволили.
  Правда, директор предприятия был неплохой мужик, сам когда-то начинал с простого рабочего, и как-то сумел добиться, чтобы всем выдали выходное пособие в размере шестимесячной зарплаты. Так что Виктор считал, что им еще повезло - заводы закрывали по всей стране, сотни тысяч, если не миллионы, рабочих оставались без работы, и многим их них никакое выходное пособие, на которое можно было худо-бедно перекантоваться несколько месяцев, не выдавалось. Как объясняли засевшие в телеящике умные розовощекие экономисты, государственные предприятия оказались убыточными, а в бюджете не было таких денег, чтобы, как и прежде, содержать их на плаву. Однако эти экономисты не отвечали, что делать людям, которые лишились заработка. Хотя и так было ясно, что: либо ищи новую работу, либо иди просить милостыню.
  Впрочем, журналисты о судьбе рабочих лощеных экономистов почему-то не спрашивали. Зато бодро рассказывали о том, как убыточные государственные предприятия переходят к новым владельцам, эффективным частным собственникам, которые смогут, наконец, поднять экономику страны.
  "Эффективными частными собственниками" становились, как правило, хмурые люди лет тридцати-сорока, у которых невесть откуда взялись деньги.
  Сначала Виктор надеялся, что новый владелец завода, который пришел на смену прежнему директору, возродит производство, хотя бы грузовиков - но через какое-то время узнал, что в заводских цехах теперь разместились оптовые склады. И вместо станков там лежали импортные компьютеры, одежда с обувью - тоже импортные, не говоря уже о пиве, водке и спирте.
  Если бы сейчас были прежние времена, шестимесячного выходного пособия хватило бы как раз на полгода, а если прибавить сюда зарплату жены - школьной учительницы, да еще и экономить, то и на гораздо больший срок. Но времена теперь были совсем другие - рыночные, цены в магазинах росли чуть ли не каждый день, и денежные запасы стремительно таяли, и вопрос о поиске новой работы вставал перед Виктором в полный рост.
  Прочитав в газете бесплатных объявлений, что на оптовый склад "Эдельвейс", расположенный на заводе, требуются сотрудники - грузчики, кладовщики, а также сотрудники для выполнения поручений, и зарплату обещают неплохую, Виктор решил пойти. Правда, в объявлении было указано, что нужны мужчины крепкого телосложения, и это слегка смущало Виктора - однако , поразмыслив, он решил, что он и в свои без малого сорок лет не такой уж и хиляк. Хотя двадцать раз подтянуться на турнике вряд ли уже сможет...
  У заводской проходной, где раньше сидели хмурые старички-вахтеры, теперь восседали два дюжих молодца, которые вначале показались Виктору братьями-близнецами: оба коренастые, как штангисты тяжелого веса, с цепким взглядом исподлобья, в черных костюмах и бритые наголо. Очень похожие на бандитов. Или на "пацанов", как они сами себя называли, и которые в последнее время оккупировали город, как иноземная армия.
  От таких "пацанов" Виктор из чувства самосохранения всегда старался держаться подальше, и без крайней необходимости даже взглядом с ними не встречался: нервные они какие-то были. Чуть что - хватались за "ствол", который почти всегда лежал в кармане пиджака. Наверное, в детстве они насмотрелись фильмов о "диком Западе", и теперь быстро превращали в этот "запад" всю страну.
  Подойдя к качкам, Виктор робко сказал, что пришел насчет работы. Те, смерив его ленивым взглядом, махнули синхронно рукой: дескать, проходи, братан...
  И вот Виктор шел по территории бывшего завода, которому он отдал почти двадцать лет своей жизни, и который покинул не по своей воле два месяца назад. Цеха не работали, но между ними сновали какие-то крепкие люди, перетаскивая какие-то коробки и ящики, грузили в кузова грузовиков, за рулем которых сидели такие же крепыши.
  Ноги сами привели Виктора к заводоуправлению, перед входом в который теперь висела лаконичная вывеска: "Офис". У дверей стоял мордоворот в черном костюме, который, увидев Виктора, смачно сплюнул в сторону.
  Подходить к мордовороту совершенно расхотелось, однако работа была нужна как воздух....
  Охранник окинул Виктора внимательным взглядом и грубо поинтересовался, чего он тут забыл. Виктор тихо ответил. Мордоворот прошелся по нему цепким взглядом с головы до ног, - при этом Виктор ощутил себя маленькой инфузорией, которую разглядывают в микроскоп - и процедил: "Проходи. Второй этаж, офис 35".
  И снова сплюнул.
  Слюна была тягучая, грязно-желтая.
  Виктор быстро прошел через турникет. Он уже был уверен, что затея с поиском работы обречена на неудачу. Он уже настолько свыкся с новым временем, что понял, что теперь в фаворе у судьбы не честные трудяги, каким он был всю свою жизнь, а вот такие крепкие ребята, которые презирают всех, кто не похож на них. И поэтому, если тебе нахамили, нужно, чтобы не нарваться на еще большую неприятность, засунуть свою гордость и человеческое достоинство куда подальше, стиснуть зубы и жить по новым правилам. Ибо изменить эти правила ты никогда не сможешь.
  В 35 кабинете - не офисе - когда-то располагалась бухгалтерия. Теперь же там за массивным, явно антикварным, столом восседал точно такой же бритый парень, лет двадцати пяти, глаза которого скрывали тёмные очки. Рубашка с короткими рукавами позволяла разглядеть крепкие мышцы. "Такому бы не бумажки перебирать, а мешки таскать", отстраненно подумал Виктор. И на всякий случай отвел взгляд, чтобы крепыш не угадал его мыслей.
  Парень назвался "менеджером по персоналу", однако забыл представиться. Не предложив посетителю даже присесть ни на один из расставленных вдоль стен кабинета стульев, безымянный "менеджер" снял очки, встал из-за стола и, по-собачьи наклонив голову, с минуту разглядывал посетителя. Затем, пошмыгав толстым носом, который, похоже, не один раз ломали в драке, недовольно процедил сквозь зубы, как будто ему было "в падлу" (вот еще одно гнусное словечко из новых времен!) разговаривать с типичным неудачником:
  - Ты, братан, по поводу работы зашел?
  - Да, насчет работы...
  - Нет у меня для тебя работы, братан! - ответил носатый менеджер. - Ты нам не подходишь, братан...
  И, нацепив очки, шумно опустился за стол. Стукнул толстым пальцев по клавиатуре компьютера.
  Виктор понял, что разговор окончен, и пора уходить.
  Но надежда, как известно, умирает последней, и Виктор попробовал уцепиться за последнюю соломинку:
  - А если будет?- робко спросил он.
  Крепыш хмыкнул, снял очки и несколько секунд смотрел на тупого посетителя как на досадное недоразумение, затем водрузил очки на прежнее место и развёл руками.
  - Извини, братан...
  - Я могу и сторожем...
  Ошалев от столь неслыханного нахальства плюгавенького мужичка, которого можно было вырубить одним ударом, "менеджер" в очередной раз снял очки и, смерив прыткую инфузорию взглядом, которым обычно сытый удав взирает на неурочного кролика, спросил с презрительной ухмылкой:
  - А ты, братан, если что, завалить кого смогёшь?
  - Завалить? - переспросил Виктор, не сразу понимая, что имел в виду "менеджер".
  - Да. Завалить. Из пушки, - крепыш встал из-за стола и нежно погладил оттопыренный карман пиджака, в котором, скорее всего, и лежала пресловутая "пушка". Виктора прошиб холодный пот, но он не решался поднять руку, чтобы смахнуть его хотя бы со лба.
  - Вот и я о том же! - "пацан" снова спрятал цепкие глаза за непроницаемыми очками. - Так что иди, гуляй. Интеллигенция, блин...
 
  Так что с работой никаких перспектив не было.
  Правда, недалеко - всего в двух с небольшим часах езды на электричке - была столица, где, по слухам, с работой было получше. Виктор слышал, что там, если повезёт, можно за 2-3 месяца легко "поднять" неплохие деньги. И самому "подняться". Если, конечно, тебе позволят "подняться" те, кто сумел это сделать гораздо раньше...
  Виктор очень высоко "подниматься" не хотел. Во-первых, он видел, когда смотрел новости по телевизору, насколько это хлопотно и небезопасно - очень везучих "пацанов" безжалостно отстреливали. Было понятно, что места под солнцем всем не хватит. А ложиться раньше времени в гроб, получив контрольный в голову, не очень хотелось.
  Да и дочь надо растить.
  А во-вторых, не в характере Виктора было идти по головам людей, чтобы достичь цели. А именно так в основном и "поднимались".
  Поэтому мысли о поездке в столицу на заработки пришлось выбросить из головы.
  ...Через несколько дней Виктор смотрел местные новости. Молоденькая журналисточка - лет двадцать, короткая юбчонка, ноги от ушей! - взахлеб рассказывала об очередной криминальной разборке, случившейся накануне на окраине Староволжска. Виктору показалось, что среди фотографий убитых в перестрелке "пацанов", которые, по данным правоохранительных органов, "держали" бывший Машиностроительный завод, он увидел и фото "менеджера по персоналу", который презрительно назвал его "интеллигенцией".
  Хотя Виктор мог и ошибиться - все "члены организованной преступной группировки" (эти слова журналисточка произнесла с придыханием) были на одно лицо.
  Сначала в душе Виктора родилось грустное сочувствие к совсем еще молодому парню, с которым его на несколько не очень приятных минут свела судьба, к его родителям, которые наверняка сейчас оплакивали сына - но вскоре жалость уступила место жгучей ненависти: "менеджер по персоналу" сам выбрал себе такую судьбу - жить по законам вестерна. И его ранняя смерть была расплатой за неудачный выбор.
  Неожиданно для себя Виктор сформулировал для себя жизненное кредо: лучше быть бедным, чем мёртвым.
  Это помогло ему примириться с действительностью, однако работу все равно искать было надо. Потому что в семье работала одна жена, а дочь скоро должна была закончить школу.
  Через два дня Виктор услышал - тоже в новостях, что родной завод перешел в руки "правобережных" - конкурирующей "организованной преступной группировки". Новость сообщил восторженный молодой человек лет двадцати. Было ощущение, что он готов немедленно выбросить в Волгу микрофон и с радостью влиться в это самое "ОПГ". "Дурачок", - подумал Виктор, выключая телевизор, потому что в замочной скважине заворочался ключ - пришла с работы жена, а ей не очень нравилось, когда её благоверный валяется весь день у "ящика".
  Принимая из рук супруги тяжелые сумки с продуктами и вполуха слушая её ворчание на цены в магазинах, Виктор размышлял о том, что же такое произошло, если все знают, в том числе и милиция, что заводом владеет преступная группировка, но никто никаких мер не предпринимает. Как будто так и должно быть...
  Жена, видимо, поняла, что муж её совсем не слушает, и завела старую пластинку о том, что он бездельник и неудачник. Понимая, что сейчас сорвется, Виктор закрылся в ванной и включил горячую воду. Ударив пару раз кулаком в дверь, жена ушла на кухню. А Виктор, достав из-под трубы небольшую заначку, в которой оставалось всего сто грамм чистого спирта, влил его в себя. Горло и желудок обожгло пламенем, но именно это было ему сейчас и нужно. Виктор не знал, как жить дальше. Он давно уже понял, что прежняя, такая простая и понятная, жизнь навсегда ушла, и ей на смену пришла совсем другая, не только не очень понятная, но и жестокая, и с этой жизнью надо было что-то делать, чтобы она не раздавила его, размазав кишки и мозги по асфальту. Надо было ломать себя и пытаться "вписаться в рынок" - как говорил один толстощекий экономист, член правительства, в жирную харю которого, что едва помещалась на экране телевизора, хотелось от души плюнуть. Особенно если алкоголь уже затуманил мозги...
  Но хоть плюй, хоть не плюй - ничего же не изменится. Денег от этого больше не станет.
  Когда Виктор вышел из ванной и пошел в кухню, чтобы разогреть на ужин вчерашние макароны, в дверном проёме тут же возникла осточертевшая супруга и принялась портить аппетит. Сначала вспомнила какую-то Людку, у которой муж еще в прежние, счастливые, времена устроился завмагом, а теперь стал владельцем этого самого магазина. (Розовощекий экономист наверняка бы его похвалил - "хорошо вписался в рынок"). "Вот у Людки муж как муж. Зарабатывает. Жену одевает по последней моде. В Париж и Прагу возит. А ты на диване валяешься, ждешь манны небесной. Или картинки рисуешь, которые никому не нужны!".
  Жену захотелось прибить. Особенно за "картинки". Потому что если бы не они, он давно бы уже спился. Или окочурился. Но жене этого не понять...
  Так и не доев макарон, Виктор опять ушел в ванную и закрылся там. Алкоголь еще не ушел из мозга, и Виктор опасался, что не сдержится и все-таки прибьет жену. А потом сядет в тюрьму, где хоть и плохо, но кормят, и не надо думать о том, как заработать деньги.
  Спать Виктор лег на раскладушке на кухне - не хотелось находиться в одной комнате с этой стервой, хотя там стоял его любимый диван. Они давно уже не спали в одной постели, потому что в этом не было смысла. Но по-прежнему жили в одной комнате.
  Виктор ворочался на неудобной раскладушке, вместо сна лезли мысли, настолько неприятные, что хотелось распечатать стоявшую в холодильнике бутылку водки - в надежде, что она прогонит их хоть на короткое время. Потому что очень неприятно осознавать, что жизнь не удалась, а впереди никакого просвета, и надо как-то решаться на развод с женой, которую он никогда не любил, а женился на ней он потому, что поспорил с друзьями, что завоюет её. Двадцатилетнему Виктору ничуть не нравилась эта надменная курносая девица из параллельной группы, которая не только никому не давала, но и вообще не позволяла за собой ухаживать, смотрела на всех мужчин как на врагов трудового народа. Вот он спьяну и поспорил с друзьями, что не только затащит её в постель, но и женится на ней. Протрезвев, Виктор понял, что погорячился - но покупать ящик армянского коньяка не хотелось. Вот и пришлось завоёвывать и штурмовать, как Брестскую крепость... И завоевал - на свою голову. И даже не заметил, как в его паспорте появился пресловутый штамп. Правда, уже через полгода совместной жизни от этого штампа захотелось избавиться - так же, как некоторые животные избавляются от старой кожи. Но не хватало смелости сказать Наденьке, что их семейная лодка стала тонуть, едва отплыв от берега. И он месяц за месяцем откладывал неприятный разговор, который в итоге наверняка освободил бы его не ненавистного брака. А потом, когда у них неожиданно появилась Танюшка, уйти от жены означало стать подлецом, ибо нельзя оставлять ребенка без отца. Вот и жил с Наденькой, которую всё чаще хотелось называть Надькой. То есть не жил, а мучился.
  .. Но в одном дура-жена была права: он был неудачником.
 

4.


  Дверь открылась сразу, едва Надежда Николаевна утопила кнопку звонка.
  Как будто здесь ждали её прихода...
  - Вам кого? - спросила дородная, как квашня, женщина. На вид ей было лет 45, но ягодкой её назвать язык не поворачивался.
  - Игорь Родионов здесь живет? - придав голосу немного стали, спросила Надежда.
  - Здесь. А вы...
  - Вы его мать?
  - Да. А что случилось?
  - Мне нужен ваш сын.
  - Вы проходите, проходите, - засуетилась женщина-квашня. - Игорёк, там к тебе, - крикнула она в глубину квартиры.
  Надежда Николаевна вошла в прихожую, и тут же из комнаты вышел высокий паренек, длинноволосый, гладко выбритый, черноглазый. Мальчишка, которого она когда-то видела в кабинете директора? Сколько же лет с тех пор пролетело? Если тогда Таня училась в пятом классе - ей было не больше двенадцати. Сейчас - семнадцать. Это как же так пролетели пять лет, и она этого не заметила? Не заметила, как выросла и повзрослела её дочь, из девочки превратившись в женщину.
  Эта мысль почему-то кольнула острой иголкой в сердце, и, чтобы скрыть боль от посторонних, Надежда спросила, стараясь, чтобы её голос по-прежнему был стальным.
  - Это ты Игорь?
  И быстро провела ладонью щеки, сметая непрошеную слезу.
  Её дочь теперь - женщина, а этот парень - её мужчина. Когда-нибудь это должно было случиться, но Надежда не думала, что это произойдет так скоро. И именно эта мысль угнетала молодую женщину, которой не исполнилось еще сорока.
  - Да, - односложно ответил парень, не понимая, что от него хочет эта женщина с усталым лицом.
  Надежда окинула взглядом по его ладной фигуре. По спортивным штанам, которые пузырились на коленях - почти так же, как и у её непутевого мужа... Но не пузыри на коленях приковали её взгляд - он задержался чуть выше.... И она на мгновенье представила, как то, что сейчас прикрыто штанами, совсем недавно раздирало нежное тело дочери, заставляя её, совсем еще маленькую девочку, рыдать от страха, как когда-то рыдала она сама, когда ей было тринадцать, и она впервые... Но эти воспоминания Надежда запрятала в самые дальние уголки памяти, не позволяя им вырваться наружу, потому что то, что с ней самой случилось тогда, было действительно страшно. И страх этот был не от того, что она, Наденька, стала порочной, а от осознания того, что её жизнь теперь станет совсем другой. Что она теперь будет вынуждена или навсегда забыть этот вечер в пыльном сарае, где Сашок, в которого она, малолетняя дурочка, была без памяти влюблена, делал с ней всё, что ему хотелось, а она лишь молча, сдерживая слезы, терпела его грубоватые ласки, не чувствуя при этом ничего, кроме боли. И боль эта была совсем не там, где ворочалось нечто совсем чужеродное...
  Или наоборот - не забыть, а сделать именно это смыслом своей дальнейшей жизни. И жить, скрывая от родителей то, что с ней происходит.
  Но Наденька не хотела жить двойной жизнью.
  Она предпочла забыть о том, что есть и такая жизнь. И не подпускала к себе никого из парней. Ни к телу, ни тем более к душе.
  И только семь лет спустя вышла замуж. Потому что надо было уже выходить - прослыть старой девой было хуже смерти.
  И первая брачная ночь стала для нее пыткой. Не для тела - для души. Муж понимал, что с его женой что-то не так, но ни разу не настаивал на продолжении. И Надежда его возненавидела. Именно за это - что не настаивал. Видимо, он тоже её совсем не любил.
  Муж стал пить, где-то пропадать. Наверняка у него случались и другие женщины, но Надю это не волновало. Она уже знала, что рождена не для счастья, и понимала, что никогда не сможет никого по-настоящему полюбить.
  А однажды муж пришел домой пьяный и злой. И набросился на неё, как будто у него женщины не было несколько лет.
  Хотя по сути, именно так оно и было. Потому что Надя давно уже не была женщиной. Так, бесполое существо женского пола...
  ... Через положенные девять месяцев родилась Танюшка...
  И теперь, когда с её дочуркой случилось то, чего она, мать, больше всего боялась - она надеялась, что у них всё случилось по любви...
  Но именно поэтому Надежда ненавидела этого высокого красавчика. Ненавидела настолько, что готова была убить. Перед ней был коварный и безжалостный враг, который отнял у неё, матери, любимую дочь, которую она родила в муках. Он не видел этого маленького сморщенного комочка, в котором совсем нелегко было распознать будущего человека. Это не он растил Танечку, лелеял и оберегал, не высыпаясь ночами, когда она заходилась криком, и невозможно было понять, что у неё болит. Но он пришел и отобрал её у матери. И теперь стоит перед ней, с выпирающим от избытка молодых сил упругим багром, которым он корёжил её нежное тело, и не чувствует никаких угрызений совести. Он надеется, что она, мать, отдаст ему на дальнейшее поругание родное дитя, такое маленькое и легкое, как пушинка, когда несешь на руках, прижимая к груди...
  И Надежда, едва сдерживая готовое вырваться наружу рыдание, перемешанное с материнским гневом, подняла руку, чтобы схватить это чудовище за грудки и встряхнуть его, а потом изо всех сил ударить по бледным щекам.
  Но рука безвольно упала, и Надежда, уже не скрывая злые слезы, бросила сквозь зубы, обращаясь не к чудовищу, а к его не менее чудовищной матери:
  - Я вас поздравляю! Вы скоро, как и я, станете бабушкой. Готовьте пеленки...
  И, широко улыбнувшись, вышла из ненавистной квартиры, не дав хозяевам времени, чтобы опомниться.
  С грохотом закрыла за собой дверь.
  - Игорек, что это за женщина? - наконец пришла в себя ошарашенная мать. - Какие пеленки? Почему я стану бабушкой?
  Игорь покраснел, вспоминая вчерашний разговор с Танькой, когда она огорошила его вестью о ребенке и сказала, что ни о каком аборте не может быть и речи. Хотя Игорь и не собирался ей предлагать избавиться от ребенка.
  - Просто я скоро стану папой, - проговорил он, буравя взглядом ручку входной двери. - А эта женщина, я так понимаю, моя будущая тёща...
 

5.


  Виктор был не просто неудачником - он был художником-неудачником.
  Талантливым - так говорили друзья, - но непризнанным.
  Рисовать - или, как говорят настоящие художники, писать - Виктор начал еще в институте. Однокурсникам нравились его портреты. Особенно однокурсницам, которых он легко уговаривал позировать у себя дома в стиле "ню". Девушки соглашались без особых раздумий - Виктор был высок и черноволос, а в крови играли гормоны, и хотелось попробовать как можно больше запретных плодов, чтобы потом было что вспомнить в старости.
  Так что нередко Виктор просыпался в одной постели с очередной "моделью", портрет которой шаловливо взирал на него с мольберта, порождая желание продолжить ночные утехи. "Модели", как правило, ничего не имели против "продолжения горизонтального банкета", так что Виктор выбирался из кровати не раньше полдня. И, подарив "модели" картину, шел на занятия к последней паре.
  Профессора-доценты смотрели на Виктора искоса, тем не менее он всегда с первого раза сдавал зачеты и экзамены - парень он был с мозгами, и учебный материал схватывал налету.
  К середине пятого курса Виктор стал рисовать не только людей. Очень часто он выбирался на городские окраины, где пытался запечатлеть "уходящую натуру" - старые деревянные домики, предназначенные под снос, откосы над Волгой, березовые рощи...
  Домики на его картинах получались какими-то грустными - словно они знали, что их скоро снесут.
  Друзья и знакомые, посмотрев картины, которые Виктор складировал у себя дома на антресолях, не раз говорили ему - особенно после дружеских попоек, - что он гений и выбрал не ту профессию. "Дерьмовых инженеров стране завались, а вот отличных художников мало... Тебе выставляться надо. Иначе кто узнает, какой ты художник?".
  Друзья были пьяны, но говорили они правду. Виктор и сам понимал, что пора переходить на новый уровень. Однако выставляться имели право только члены Союза художников. Как правило, это были пенсионеры, убеленные благородными сединами. Или сверкающие лысинами.
  У Виктора же была пышная шевелюра, седина и облысение ему, двадцатидвухлетнему парню, в ближайшие лет тридцать явно не грозила, да и пенсии было также далеко. Однако начинать пробиваться уже было пора - чтобы успеть до седины и до пенсии, поэтому, как только наступил июнь, Виктор, взяв с собой десяток картин, на которых были изображены грустные домики, которые уже сломали, отправился на Радищевский бульвар. В помпезное здание, похожее на античный храм, в котором располагалось городское отделение Союза художников.
  Виктора принял плюгавый старичок, который восседал за массивным столом, покрытым зеленым сукном.
  Старичок этот был известный всей стране художник, автор огромных полотен, которые воспевали строительство нового мира, и занимал должность Заместителя председателя правления. Внимательно выслушав нагловатого, по его внутренним убеждениям, юнца, и даже не взглянув на его картины, художник с исконно русской фамилией - Иванов - прочитал Виктору получасовую лекцию, смысл которой сводился к тому, что художник - это не просто талантливый человек, который умеет рисовать: настоящий художник должен постоянно быть в гуще народной жизни, он должен жить бедами и чаяниями родной страны, быть преданным делу строительства нового мира и - самое главное - своим творчеством приближать будущее. Виктор слушал эту политическую трескотню, которая давно уже навязла в зубах, вполуха. Только молча кивал в знак согласия.
  Завершив политинформацию, председатель Иванов наконец-то снизошел до просмотра картин.
  Однако, увидев то, что принёс ему Виктор, скривился так, как будто проглотил, не разжевывая, целый лимон.
  - Рано вам, молодой человек, в Союз Художников, - громко сказал он.
  - Почему? - спросил Виктор.
  - Потому что, молодой человек, ваши, с позволения сказать, картинки совершенно не несут никакой идейной нагрузки. Я вам больше скажу, молодой человек, они вообще безыдейны! Вы, хоть еще и молодой человек, но уже ретроград. Вы живописуете уходящий мир. То есть не идете вперед, а тянете назад. А это именно ретроградство. Мой вам совет, молодой человек: если вы и впредь хотите писать городские пейзажи, изобразите новые городские микрорайоны. Или новые заводы. А еще лучше - пишите людей, которые работают на этих заводах. Пишите людей труда, передовиков производства. Живописуйте их трудовые подвиги, которыми они приближают для всех нас светлое завтра.
  Виктор сник. И, уйдя из Союза художников, напился в ближайшей забегаловке. Очень уж не хотелось ему писать современные микрорайона и людей труда...
  Проснувшись утром на не разобранной постели и с больной головой, Виктор пытался вспомнить вчерашний день. Но всплывало только одно воспоминание: Виктор нависает над каким-то помятым мужичонкой и говорит ему, что все они козлы, потому что ничего не понимает в искусстве. А мужичонка подливает ему в стакан пиво.
  Больше никаких воспоминаний не сохранилось.
  С трудом поднявшись с постели, Виктор принял контрастный душ, чтобы очистить организм от остатков алкоголя.
  Голова прояснилась и перестала болеть.
  Однако Виктор так и не нашел картин, которые он вчера носил в Союз художников.
  Хотя хорошо помнил, что когда уходил от "председателя Иванова", они были с ним.
  Видимо, картины остались в забегаловке. И отыскать их теперь, скорее всего, не представляется возможным.
  "Ну и хрен с ними, - здраво рассудил Виктор. - Новые напишу..."
  После неприятного разговора с "председателем Мао", как про себя окрестил Виктор Иванова, желание стать членом Союза Художников никуда не улетучилось, а только окрепло. Виктор решил попробовать последовать советам Иванова - начал писать однообразные шеренги блочных девятиэтажек, которые, как грибы после летнего ливня, росли на окраинах и даже в старом центре Староволжска. Однако если деревянные домики, украшенные резьбой, получались у него как терема из сказки, и в них хотелось поселиться, то многоэтажки, и без того серые и унылые, получались еще более мрачными и угрюмыми - даже если над ними сияло, разбрасывая яркие лучи, солнце.
  Картины Виктору не нравились, и он прятал их на антресоли.
  А попытки напасать завод, трубы которого смачно дымили, пачкая сажей ярко-синее небо, вообще не увенчались успехом, и Виктор остервенело разорвал полотно. Попробовал он изобразить и рабочего - почему-то шахтера, хотя в родном городе шахт отродясь не было. Взяв за основу портрет своего друга Михаила, который он написал, когда тот уходил в армию, Виктор "нарядил" его в измасленную спецовку и положил ему на плечо здоровый отбойный молоток. Чумазый шахтер с веселыми глазами друга скептически взирал на Виктора с полотна, как будто хотел спросить: "Ну и что ты со мной сделал, творец?". Виктор хотел было сжечь картину, чтобы не позориться перед другом, если тот, вернувшись из армии, её увидит, но, приняв сто грамм и успокоившись, решил, что это полотно, которое он решил назвать "Рабочий-шахтер, строитель коммунизма", наверняка понравится "товарищу Мао", и тот рекомендует его в вожделенный Союз Художников".
  Иванов встретил Виктора как старого доброго приятеля. Даже напоил чаем с сушками. Правда, они оказались чуть ли не ровесниками революции, но зубы остались целыми. Сам "председатель Мао" к сушкам не притронулся.
  Закончив ненужное чаепитие, во время которого велись необязательные разговоры "о природе и погоде", Иванов попросил Виктора показать картины.
  По "Многоэтажному микрорайону" он едва скользнул взглядом, а вот на чумазого шахтера взирал минут пять.
  А потом повернулся к Виктору и, нахмурив выцветшие брови, недовольно уронил:
  - Вы надо мной издеваетесь, молодой человек?
  - Почему? - Виктор никак не мог понять причину гнева Председателя.
  Иванов встал из-за стола и зашагал по кабинету, сцепив руки за спиной.
  - И вы еще спрашиваете. - Иванов остановился окна, спиной к Виктору. - Вы еще спрашиваете!
  Он развернулся и почти подбежал к Виктору, нависая над ним.
  Лицо у Иванова было красным, словно он был только что вытащенным из кипятка раком.
  - Это идеологическая диверсия, молодой человек! - заверещал он. - Это подкоп под основы! Таких рабочих не бывает! Это клевета на наш доблестный рабочий класс! Вы льёте воду на мельницу...
  - Извините, но... - начал было Виктор, но Иванов замахал руками, как та самая мельница. На лице, и без того красном, проступили багровые пятна.
  - Никаких "но"! - истерично заорал Иванов. - Молчите! Вы льете воду на мельницу врагов нашей страны и народа! В наше суровое время, когда идёт непримиримая борьба между двумя антагонистическими системами, вы вольно или невольно своими клеветническими рисуночками льёте воду на мельницу наших классовых врагов!
  Голос Председателя был похож на визг поросенка, который понимал, что его сейчас зарежут.
  Отличие было лишь в том, что зарезать, говоря фигурально, могли сейчас Виктора. Прилепив ему известную статью - "Антиобщественная деятельность". А с этой статьей можно не только забыть об окончании института, но и загреметь туда, куда сам Макар телят не гонял.
  - Неужели вы думаете, - продолжал между тем бушевать "председатель Мао", - что партия и народ позволят вам издеваться над нашим рабочим классом? Неужели вы думаете, что с таким сомнительным багажом - он ткнул пальцев в картину, попав в глаз рабочему, - вы станете настоящим народным художником? Неужели вы думаете, что народ и партия вам это позволит?
  Иванов замолчал, сев за свой стол. Он часто дышал, как после долгого бега. Нижняя губа подрагивала.
  "Ещё инфаркт старикашку хватит", - подумал Виктор и, воспользовавшись паузой, тихо сказал, опустив глаза:
  - Я не лью никакую воду ни на чью мельницу. Я просто рисую как умею...
  - Вот и рисуйте, молодой человек, у себя дома, под одеялом, - очень тихо сказал Иванов. - Чтобы никто этого безобразия не видел. Потому что в Союзе художников вам сейчас не место. Вы, молодой человек, еще не доросли до этого высокого звания. Не заслужили.. И я не уверен, что вообще сможете его заслужить....
  И добавил, глядя Виктору прямо в глаза:
  - Вы ведь студент? Будущий инженер?
  Виктор кивнул.
  - Вот и учитесь, и работайте потом по специальности. Поверьте, молодой человек, этим вы принесете гораздо больше пользы стране, партии и народу...
 

6.


  Так как беременность дочери к весне уже невозможно было скрыть, Надежда решила, что ни о каком поступлении не может быть и речи. Надо играть свадьбу. Тем более что Игорек, отец ребенка, не возражал. Даже сказал, что будет рад жениться на Тане. Правда, никакой радости на его хмуром лице заметно не было. Да и глаза он почему-то прятал.
  Однако вскоре выяснилось, почему Игорь был мрачным: его родители не хотели, чтобы сын выходил "за первую встречную вертихвостку" и требовали, чтобы он уговорил свою пассию сделать аборт, обещая полностью оплатить процедуру. Игорь и Таня не хотели убивать своего ребенка, поэтому родители сваливали на голову Игоря все громы небесные.
  Видя, что сын не идет на уступки, родители решились на последний шаг. Перед Игорем был поставлен ультиматум: или ты бросаешь эту шалаву, или ты нам больше не сын. Игорь вспылил, наорал на мать, получил затрещину от отца, дал ему сдачи - и ушел из дома.
  К Таньке.
  Надежда и Виктор, конечно же, были не в восторге от столь быстрого появления в их квартире новоиспеченного жениха, но не выгонять же его на улицу, тем более что парень был явно не в себе. Хотя Надежда вечером, когда Игорь уснул, решила устроить серьезный разговор с дочерью. Правда, разговора не получилось - Надежда целый час проплакала на кухне, жалуясь дочери на свою неудавшуюся жизнь. На непутевого мужа, которого она никогда не любила. На такую же непутевую дочь, которая в подоле принесла...
  Таня сидела рядом на табуретке и молча гладила мать по голове.
  - Господи, как же мы будем теперь жить, - причитала Надежда. - Твой отец ни копейки в дом не приносит, мне на работе зарплату задерживают. Может, товароведом пойти устроиться? Но воровать я не научилось, да и стыдно...
  Около двух часов ночи на кухне появился Игорь.
  - Я работать пойду, - сказал он. - Мне друг поможет, он обещал...
  Надежда подняла на него опухшие от слез глаза.
  - Дай-то бог, дай-то бог ... прошептала она.
  - Бог тут непричем, - твердым голосом произнес Игорь. - Мне друг поможет... Он говорит, работа хорошая, денег у меня много будет.
  - И где же такая работа?
  - В столице. Там сейчас с деньгами получше.
  Морщины на лице Надежды слегка разгладились, губы тронуло подобие улыбки. Она уже почти не верила, что жизнь может измениться к лучшему - но в душе уже рождалась надежда, что уж если ей самой не повезло в жизни, то хоть дочь не будет мучиться.
  Надежда - она ведь умирает последней.
  Тем более если у тебя самой имя Надежда.
  Имя, которое обязывает надеяться.
 

7.


  Разговор с "председателем Мао" подействовал на Виктора угнетающе: старикашка поставил большой крест на мечте Виктора стать художником. Но, с другой стороны, он был прав - хороший инженер может принести стране гораздо больше пользы, чем плохой художник.
  И Виктор перестал рисовать, даже хотел сжечь все свои картины. Но было жалко предавать огню плоды своих ночных трудов, поэтому он всего лишь засунул их, вместе с прочим хламом, на антресоли.
  А потом случилось быстрая и нелепая женитьба на Наденьке. И началась такая же нелепая семейная жизнь... И только работа, которая отнимала почти всё время, позволяла отвлечься от гнетущих мыслей. Тем более что Виктору повезло: его не засунули по распределению на другой конец страны, как некоторых приятелей по факультету, а оставили в родном городе - с Машиностроительного завода как раз пришла заявка на молодого специалиста его профиля.
  Заявка, разумеется, могла достаться кому угодно, однако секретарем комиссии по распределению оказалась Лизка, с которой у Виктора когда-то случился скоротечный, но бурный роман, и с тех пор они дружили, лелея в закоулках души нелепую надежду на "продолжение банкета". Так что Лизка вписала в заявке имя Виктора.
  Виктор спустя месяц её отблагодарил - ввалился после очередной ссоры с женой к ней домой, в обнимку с бутылкой шампанского. И. понятное дело, остался у неё до утра...
  Потом он ещё не раз навещал бывшую возлюбленную, не испытывая к ней никаких чувств, кроме желания удовлетворить свои мужские потребности. Лизка это понимала, но давала ему, потому что у неё самой личная жизнь как-то не сложилась - ей почему-то катастрофически не везло с мужиками, хотя, казалось бы, всё было при ней....
  Каждый раз, уходя под утро от Лизки, Виктор, чувствовал себя подлецом, и поэтому у него словно гора с плеч свалилась, когда он случайно узнал, что Лизка куда-то уехала...
  Понятное дело, после такого известия он напился.
  А жена потом устроила ему выволочку по полной.
 

8.


  Свадьбу решили сыграть в начале августа. Игорь сказал, что к тому времени у него будут деньги.
  И на следующий день куда-то исчез - почти на месяц.
  Правда, через две недели какой-то хмурый парень принес Таньке пакет, сказав, что это от Игоря.
  - Откуда у него столько? - спросила мать, когда увидела увесистую пачку тысячных купюр. Фантастическая сумма, которую она не смогла бы заработать и за год.
  - Работает, - лаконично ответила Танька.
  - А кем он работает? - продолжала допытываться мать.
  - Не знаю, - пожала плечами Танька. - В каком-то бизнесе крутится...
  - Но ты же будущая жена, должна ж знать...
  - Знаешь, ма, как сейчас говорят? Меньше знаешь - крепче спишь. А мне рожать скоро...
  Но Надежда была уверено, что дочь обо всём знает. Слишком уж она старательно прятала глаза.
 

9.


  Виктор снова взялся за кисть только спустя десять лет, когда подросшая дочь вдруг увлеклась книгами Александра Грина.
  Отношения между отцом и дочерью всегда были доверительными, и десятилетняя Танюшка взахлеб рассказывала Виктору о таинственных приморских городах, о бесстрашных капитанах, о несчастной девушке по имени Ассоль... Виктору эти истории были хорошо знакомы - он в студенческие годы читал Грина, однако тогда этот писатель всерьез его не заинтересовал.
  Однако, слушая дочь, он вдруг поймал себя на мысли, что хочет перечитать "Алые паруса" и "Корабли в Лиссе", чтобы взглянуть на давно забытые книги по новому...
  Однако решился не сразу - непонятное тревожное чувство останавливало Виктора, сердце сковывал необъяснимый страх, как будто перед ним была не книга, а чужая женщина, с которой грешно вступать в связь женатому мужчине, даже если у него с женой давно всё наперекосяк. Собрание сочинений Грина, которое он еще в студенческие годы приобрел у спекулянта, смотрело на него с книжных полк с немым укором, но Виктор всё никак не мог решиться протянуть руку и взять желаемый томик. ...
  А когда все-таки он снял одну из книг с полки, и начал читать - почему-то с середины - то он понял, что погиб. Как если бы он действительно отдался почти незнакомой женщине, которую тем не менее всегда страстно желал - как только увидел впервые...
  Потому что ему сразу же захотелось туда - в мир, где плещутся морские волны, где корабли на всех парусах несутся к Лиссу и Зурбагану.
  И Виктор вдруг почувствовал, что он снова должен взяться за кисть, чтобы выплеснуть на чистый холст все те чувства, все эмоции, что так долго копились в его душе.
  Он думал и надеялся, что художник, который жил в нём, навсегда умер - а оказалось, он только притаился, уснул, ожидая, когда придет его время.
  И вот теперь время пришло...
  Виктор взял отпуск за свой счет и рисовал, рисовал - не обращая внимания на ворчание вечно недовольной жены - дескать, глупо снова начинать малевать никому не нужные картинки, тем более что жизнь уже устоялась, а на работе тебя вот-вот должны были назначить главным инженерам нового проекта.
  Но Виктор лишь отмахивался от жены, как от назойливой навозной мухи.
  В его воскресшей для новой жизни душе теперь жили море, паруса и города на берегу.
  Дочери очень нравились отцовские картины. А еще она любила наблюдать, как отец их рисует. Садилась на диван и смотрела, как рождается волшебный мир, создателем которого был её отец.
  Взгляд дочери подстегивал Виктора, который быстрыми движениями карандаша переносил на лист ватмана образы, которые рождались в его душе. Это был сплав из прочитанного у Грина и собственные фантазии, которые долгие годы таились в самых дальних уголках подсознания, а теперь рвались на волю, к свету.
 

10.


  За месяц Виктор написал десятка три картин.
  И когда пришло время возвращаться из отпуска на работу, он понял, что не хочет. Любимая работа опостылела так же, как и нелюбимая жена, с которой он живет исключительно по привычке. Ибо если бы не дочь, он давно ушел бы от неё... И теперь, глядя на свои картины, Виктор понимал, что они - то единственное, что останется от него после его смерти. И ему очень хотелось, чтобы о его мирах - мирах Александра Грина - узнало как можно больше людей.
  И Виктор, прихватив с собой две самые лучшие картины, отправился в Союз Художников, понимая, что там его никто не ждет. Потому что никому не нужен инженер, который вдруг решил, что он художник.
  Однако он надеялся, что теперь его встретят иначе: "председатель Мао" умер от старости, а новый руководитель Союза художников мог быть помоложе и наверняка не таким идеологическим ортодоксом.
  Старики всегда живут временами своей молодости и очень трудно воспринимают любые перемены.
  Однако Виктора ждало новое разочарование.
  Беседовал с ним какой-то чернявый мужичок лет 50, пузатый как Карлссон, только что без пропеллера, с мясистыми щеками, между которых были спрятаны тусклые поросячьи глазки. Звали этого мужичонку Сергей Игнатьевич, но Виктор про себя окрестил его "Хряк".
  Внимательно выслушав Виктора, который рассказал, что создал цикл картин по произведениям Александра Грина, Хряк развел в стороны пухленькие ручки и спросил, глядя куда-то поверх головы посетителя:
  - Вы всерьез думаете, что ваше, с позволения сказать, творчество будет интересно широкой общественности?
  И с тяжелым вздохом сначала развел в стороны руки, а потом опустил их на столешницу - как будто ударил.
  Лист ватмана, на котором был нарисован корабль с алыми парусами, чуть приподнялся над столом, грозясь улететь.
  Ладонь Хряка припечатала корабль к зеленому сукну стола.
  - Думаю, будет, - сказал Виктор, чувствуя себя нашкодившим мальчишкой, которого ткнули носом в его проказу.
  - А я вот думаю, что нет, - Хряк убрал жирные пальцы с картины и сложил руки на груди. Поросячьи глазки устало взирали на Виктора. - Ваше, с позволения сказать, творчество будет мало кому интересно, уж поверьте моему богатому жизненному опыту...
  - Но ведь Грин - это классик нашей литературы. Он всеми признан, его издают десятки лет, - попробовал перейти в наступление Виктор. Хотя понимал, что пробить эту стену ему не удастся.
  - Ну, мало ли кого у нас издают, - снова развел руками Хряк. - Да и вы, с позволения сказать, не профессиональный художник, чтобы вот так сразу, с позволения сказать, замахиваться на классику.
  - И что мне теперь делать?
  - Сколько вам, с позволения сказать, лет? - неожиданно поинтересовался Хряк.
  - Тридцать один исполнился.
  Хряк, дыша как паровоз, поднялся из-за стола и прошелся по кабинету.
  Его живот колыхался при ходьбе как тесто в квашне.
  Подойдя к окну, Хряк несколько секунд разглядывал что-то во дворе здания, а потом сказал, не оборачиваясь:
  - Вам уже поздно подавать заявку на вступление в молодежную организацию при Союзе художников, так как тридцать лет, с позволения сказать, вам уже есть. То есть на вас уже не распространяются льготы как на молодого художника.
  - И что? - спросил Виктор, не понимая, к чему клонит этот жирный боров.
  - Вы, если вам так хочется, можете написать заявление на вступление, с позволения сказать, на общих основаниях, - сказал Сергей Игнатьевич, по-прежнему глядя в окно. - Заявление будет рассмотрено в установленном порядке. Однако приоритет на вступление в Союз и на участие в выставках имеют, с позволения сказать, художники, творчество которых имеет важное идейно-политическое значение...
  Дальше опять пошла унылая политическая трескотня. И Виктор понял, что за десять прошедших лет в Союзе Художников, как и во всей стране, ну ничегошеньки не изменилось. И вряд ли чего изменится еще лет пятьдесят. Как и раньше, никому не были интересны твои мысли и чувства, главное было - это дружно, с веселой песней, шагать в ногу, соответствовать тем дурацким установкам, которые по рукам и ногам связывали любую инициативу.
  На работе было то же самое.
  И ничего изменить было нельзя...
 
  Но изменения всё же пришли.
  Наступили новые времена.
  Причем так неожиданно, что это походило на сход гигантской снежной лавины, которая погребла под собой всё. Никто даже не успел понять, как это вдруг так резко изменилась жизнь...
 

11.


  Игорь приехал за три дня до свадьбы, какой-то хмурый и расстроенный.
  Да и за свадебным столом, за которым собрались только друзья и близкие родственники (кроме родителей Игоря, которые так и не смирились с выбором сына), его лицо не покидало угрюмое выражение. И на крики "Горько!" он реагировал совсем не так, как полагалось любящему мужу. То есть жену целовал, но мысли его были где-то очень далеко.
  Надежда решила, что в столице он нашел другую и больше не любит её дочь.
  И когда Игорю позвонили на "трубку" - на переносной телефон, которые появились совсем недавно и стоили бешеных денег, - и он, нахмурившись, вышел из-за стола, чтобы ответить, Надежда села рядом с дочерью.
  - Мне кажется, у него кто-то есть...
  - Да брось ты, мама... - отмахнулась Таня. Раскрасневшаяся от шампанского и поцелуев, она выглядела вполне счастливой.
  - Он думает не о тебе. И побежал куда-то. Своей крале звонить...
  - У него просто проблемы, мама. Что-то не так в бизнесе идет.
  - Что?
  - Ну откуда я знаю? Я в этом совсем ничего не понимаю, и не хочу понимать. Но будто бы на него наехали...
  - Как наехали? Машина сбила? - Надежда плохо понимала стилистику нового времени.
  - Да нет. Ну там какие-то тёрки с бандитами.
  - С бандитами? А милиция куда смотрит?
  - Мама, ну какая сейчас милиция! Они сейчас хуже бандитов, за крышу еще больше требуют.
  - Какую крышу? - спросила Надежда, чувствуя, что сейчас расплачется от бессилия.
  Но тут вернулся Игорь. И был он мрачнее тучи. Сел рядом с женой, обнял.
  - Что случилось? - спросила Надежда хмурого зятя.
  Игорь глянул на тёщу так, словно она была виновата во всех его проблемах. Однако в следующий миг его твердое, как камень, лицо чуть потеплело.
  - Всё в порядке, Надежда Николаевна. Не волнуйся, милая, - это относилось уже к жене, - волноваться вредно для нашего ребенка.
  Танька обняла Виктора, и их губы слились в долгом поцелуе.
  Надежда отвернулась, вздыхая. Хоть Игорь и не был её сыном, но он был мужем дочери, и она переживала за него так же, как и за неё. И материнское сердце чувствовала беду.
  Надежда боялась, что свадьба может закончиться похоронами.
 

12.


  Новые времена, которые все, в том числе и Виктор, приняли с надеждой, оказались гораздо хуже прежних.
  Когда через пять лет Виктор снова переступил порог особняка на Радищевской, он был уверен, что теперь-то его картины не только выставят, но и помогут продать, потому что в теленовостях то и дело вещали, как в разных городах страны проходят выставки художников, произведения которых раньше не выставлялись по идеологическим причинам.
  Однако Виктор получил такой удар, какого ему не наносили в прежние годы, которые теперь принято было называть "глухими".
  В знакомом кабинете уже сидел не "заместитель председателя", и даже не "второй заместитель" - за столом под зеленым сукном восседал молодой мужчина лет тридцати. Холеный, в дорогом костюме. И должность его теперь называлась "менеджер-организатор". И встретил он Виктора поначалу радушно, приветливо улыбаясь ему во все зубы, словно старому знакомому. И долго тряс руку, и говорил, что будет очень рад сотрудничеству...
  - В нашей многострадальной стране наконец-то наступили свободные времена, - радостно говорил менеджер-организатор. - Навсегда ушел идеологический пресс, который давил истинных творцов, мешал им работать и творить. Государство больше не держит удавку на шее художника. Никто теперь не вправе указывать художнику, что ему надо писать. Я посмотрел ваши картины и признаю, что вы - самобытный талант, можно даже сказать, непризнанный гений.
  Услышав эти слова, Виктор воспарил духом - его еще никто не называл гением...
  - И вы можете организовать вашу персональную выставку на любой выставочной площадке или галерее нашего города, или даже страны...
  Он с трудом верил, что его мечты вот-вот сбудется, и люди увидят его картины - и юношеские портреты, и пейзажи, и натюрморты. И даже неудавшиеся полотна о рабочем классе - их, как ни странно, Виктор тоже нежно любил. Потому что все его картины были его дети.
  Но особенно Виктор надеялся, что все увидят его рисунки, посвященные Грину.
  - Мы можем заключить с вами договор хоть сейчас, если у вас с собой деньги.
  - Какие деньги? - удивился Виктор.
  И ответ холеного молодого мужчины обрушился на голову Виктора ушатом холодной воды:
  - Обычные. Баксы. Стоимость одного выставочного дня - сотка.
  ... Таких денег у Виктора не было...
  Покинув кабинет "менеджера-организатора", Виктор напился до полного отупения....
  И пил дома почти неделю, не обращая внимания на крики жены-истерички.
  А когда протрезвел - принял решение. Достал картины с антресолей, вынес на улицу, облил бензином и устроил красивый погребальный костёр.
  И лег на диван, подавляя желание напиться, чтобы опять стало легко и хорошо.
  Так и пролежал весь день, буравя взглядом белый, как саван, потолок.
  Жена, вернувшись вечером с работы, уже успела узнать от соседей новость, сказала:
  - Наконец-то ты понял, что твои картинки никому не нужны. Может, наконец, за ум возьмешься...
  Виктор запустил в жену тапком, но не попал.
  - Совсем охренел, алкоголик? - завопила жена. - Всю жизнь мне испортил, ирод...
 
  А дочь, которая пришла из школы раньше матери, закрылась в своей комнате, и Виктор слышал сквозь стену всхлипы.
  Таня проплакала весь вечер - ей до боли в сердце было жалко море, корабли и города.
  А особенно "Зурбаган".
 

13.


  Картина на самом деле называлась "Ушедшие в Зурбаган".
  Совсем небольшая - метр на метр - она, казалось, была соткана из лучей утреннего солнца. По синей, с примесью ультрамарина, глади моря плыли белоснежные парусники, а между ними сновали утлые ялики и лодчонки. А вдали, у горизонта, сквозь сизую дымку едва проступали смутные очертания города.
  - Ух ты! - только и смогла сказать Танька, когда увидела картину, которую отец ещё не снял с мольберта.
  - Нравится? - спросил Виктор. Он и сам не мог оторвать взгляд от своего творения.
  - Конечно! - воскликнула Танька. - Это вообще круто!
  - Спасибо...
  Танька села на краешек дивана, в ногах отца.
  - А как ты её назвал?
  - Никак не могу решить, - Виктор обнял дочь. - Но мне хочется назвать эту картину "О тех, кто уходит в Зурбаган".
  - А почему?
  - Потому что там хорошо, - сказал Виктор.
  И вдруг резво вскочил с дивана и зачем-то отправился в ванную.
  Зашумела вода.
  Когда Виктор умылся и вернулся в комнату, он застал дочь перед картиной. Таня сидела на корточках перед мольбертом, положив подбородок на ладонь. Лицо девочки было задумчивым, но на губах сияла улыбка.
  - Мне кажется, это очень длинное название, - сказала Таня. - Я бы назвала её "Ушедшие в Зурбаган".
  - Хорошо, Танюша, - сказал Виктор. И. помолчав, добавил совсем невпопад:
  -Там очень хорошо...
 

14.


  Когда вернулись из ресторана домой, Виктор зачем-то полез на антресоли, и, бормоча себе под нос, долго что-то искал там, словно намереваясь перебрать весь хлам, что копился годами и до которого никак не доходили руки, чтобы отправить на помойку.
  Наконец он слез с табуретки.
  - Вот, - сказал он, входя в комнату.
  - Папа, что это? - воскликнула Таня, увидев, что отец держит в руках. - Откуда?
  - Наверху лежала, - ответил Виктор, кивая на антресоли.
  - Но ты же... Ты же всё сжег...- в глазах у Тани появились слезы. Игорь обнял взрослую дочь, провел рукой по её волосам.
  - Видимо, не заметил тогда... А то бы...
  - Но это же здорово! - Таня подбежала к отцу и чмокнула его в небритую щеку. - Это же здорово!
  В дверях комнаты показалась испуганная Надежда.
  - Что случилось?
  - Мама! - дочь бросилась к матери. - Картина! Она не сгорела! Представляешь, какая радость...
  Надежда всплеснула руками и почти без чувств рухнула в кресло
  - Господи, - прошептала она.
  - Она не сгорела, - продолжала, как ребенок, радоваться Танька.
  - Лучше бы она сгорела, - пробормотала Надежда
  Танька, нахмурившись, решительно повернулась к матери:
  - Мама! Ну как ты можешь...
  - Лучше бы она сгорела, - повторила Надежда, уже громче. - Эти его картинки никому не приносили счастья... Все наши беды от них...
  - Ну что ты говоришь, мама! - Таня чуть не плакала, прижимая к груди картину, которую она только что бережно, как ребенка, взяла из рук отца.
  - Лучше бы она сгорела, - повторила уставшая от всего Надежда.
  Она не знала, сколько она так просидела в кресле, закрыв лицо руками, отгородившись от окружающего мира.
  - А что вообще случилось? - услышала Надежда голос зятя
  - Игорек, понимаешь, картина... Она не сгорела...
  - Это твой отец нарисовал?
  - Написал. Ты же знаешь, он у меня талант, но никто это не надо было. И вот он всё сжег... Я же тебе рассказывала...
  - Рассказывала... Слушай, эта картина.. Она как будто зовет внутрь себя... Хочется сесть на корабль и уплыть далеко-далеко...
  - У тебя тоже такое чувство?
  - Да...
  - Странно. Я думала, что только у меня...
  Сидящая в кресле женщина, на которую никто не обращал внимания, вздрогнула, как от удара кнутом. Материнское сердце горело огнем, как будто понимало, что эта картина, которая нашлась так некстати, принесет их семье, в которую полноправно вошел сегодня Игорь, беду.
 

15.


  И беда пришла.
  Причем, в полном соответствии с народной мудростью, не одна.
  Первой бедой для Надежды стали запои мужа. Виктор как будто с цепи сорвался - пил, не просыхая. Надежда не знала, где муж берет деньги на пьянку - работы у него как не было, а теперь и подавно не могло быть.
  Надежда все сильнее ненавидела опостылевшего мужа, и поэтому не предпринимала попыток его образумить. Перестала даже разговаривать с ним. А Виктору, похоже, это только и надо было - исчезли все преграды между ним и бутылкой.
  А однажды, когда Надежда пришла домой из больницы, где дочь лежала на сохранении, она увидела, что пьяный в стельку Виктор сидит в комнате дочери на кровати и пялится пьяными зенками на картину, которую Игорек повесил на стене после свадьбы
  Виктор был бледен как мертвец, а правая рука лежала на левой стороне груди.
  - Ты чего? - спросила она через дверной проем.
  Виктор громко икнул и повернул голову навстречу голосу жены.
  Глаза у него были красные, полные слез.
  - Я хочу туда.. - едва шевеля губами, произнес он. - Туда... Там хорошо...
  Это было безумие. Белая горячка. Жалость, которая на короткий миг родилась в душе Надежды, уступила место ненависти. Она готова была сорвать эту проклятую картину со стены, разорвать на мелкие кусочки - только бы вернуть мужа с небес на землю. Как муж он давно был ей не нужен - но у него же, черт побери, есть дочь, которая через месяц родит. И нельзя же так опускаться...
  Острая игла вонзилась в сердце, и Надежда остановилась на полпути к картине. Теперь хотелось только одного - лечь и не двигаться, пока не перестанет пылать огнем нутро, и она медленно, держась за стенку, пошла в свою комнату.
  Скорую помощь она решила не вызывать. Когда боль утихла, и Надежда смогла доползти до холодильника, она положила под язык сразу две таблетки валидола.
  Пьяный муж спал на полу в комнате дочери.
 

16.


  А вторая беда пришла почти сразу после рождения внука.
  Мальчика назвали Сашенькой.
  Игорек ради такого случая вернулся из столицы и целую неделю не отходил от жены и сына. Денег, правда, привез не очень много - сказал, что дела пока не очень. Но был весел, буквально светился от счастья и порхал.
  Но через пять дней, вечером, когда Таня уже покормила малыша, и они с мужем уже собирались спать, "труба" Игоря завибрировала на тумбочке.
  Он быстро схватил телефон и долго слушал кого-то, кто был на том конце невидимого провода.
  А потом сказал:
  - Я знаю.
  И положил трубку. После чего стал мрачнее тучи. Сказал Тане, чтобы ложилась, а сам полчаса курил на лестнице.
  А потом пошел на кухню, где сидел тесть, уговаривая третью за сегодняшний вечер бутылку водки.
  - Налей и мне немного, - глухо сказал Виктор.
  - Проблемы? - Виктор поднял на зятя опухшие глаза.
  - Проблемы, - согласился Игорь.
  - Тогда выпьем...
  Так Игорек впервые в жизни напился. Надежда слышала их пьяный разговор, лежа в своей постели, и раскаленная игла снова вонзалась в сердце. Но не было ни сил, ни желания вставать с кровати и идти на кухню, где в холодильнике лежал валидол.
  ... Утром Таня устроила мужу первый в их совместной жизни семейный скандал. Надежда не стала дожидаться, чем он закончится, и раньше времени ушла на работу, давясь слезами.
 

17.


  Около одиннадцати вечера, когда все уже ложились спать, тишину квартиры разорвал настойчивый звонок в дверь.
  Надежда сразу поняла, что это трезвонит очередная беда.
  - Я открою, - услышала она голос Игоря.
  Надежда все-таки вышла в прихожую, накинув халат. Подошла на цыпочках к двери и прильнула к глазку. И увидела на лестничной площадке двух угрюмых верзил, физиономии которых заставили сердце больно удариться о решетки рёбер.
  - Значит, бабуинов у тебя нет, - услышала Надежда бас одного из парней.
  В это время из комнаты вышла сонная дочь, тоже кутаясь в халат. Увидев мать, она что-то хотела ей сказать, но та быстро приложила указательный палец к губам.
  Таня так и осталась стоять в дверях комнаты, подергивая плечами, как будто замерзла.
  А разговор на лестничной площадке продолжался, и его содержание очень не нравился Надежде.
  - Я же говорил, что нет, - голос Игорька.
  - А когда будут?
  - Пока не знаю...
  Один из мордоворотов сплюнул сквозь зубы под ноги Игорю и процедил:
  - И какой ты после этого мужик, если у тебя бабок нет?
  И полез в карман. У Надежды сердце чуть не остановилось от страха - она поняла, что Игорька сейчас будут убивать...
  И когда бандит достал из кармана пачку сигарет, Надежда снова чуть не умерла - на этот раз от осознания счастливой мысли, что на этот раз пронесло, Игорек сейчас обо всем договорится с этими неприятными людьми и придет домой...
  - Я отработаю, - услышала он глухой голос Игоря.
  - Конечно, отработаешь, еще как отработаешь - ухмыльнулся второй бандит. А первый молча закурил, выпуская струю дыма в лицо Игорю. Тот сморщился, но даже не отошел в сторону. - У тебя бабешник клёвая шмара, и чилдрёнок малой совсем... Ну ты, братан, сечёшь фишку?
  Бандит потрепал Игоря по щеке. Тот ничего не ответил, лишь быстро кивнул.
  - Это хорошо, что между нами нет непоняток, - сказал второй, туша сигарету о пиджак Игоря. - Ты пацан правильный...
  И он тоже потрепал Игоря по щеке.
  - Иди к своей теплой шмаре... А может, нас пригласишь под её горячий бочок?
  Как ошпаренная, Надежда бросилась прочь от двери к себе в комнату. Сердце пылало огнем и колотилось как бешеное, руки дрожали, спину словно обдало студеной водой.
  - Тебе плохо, мама? - дочь взяла Надежду за локоть.
  - Мне уже давно плохо, - почти неслышно проговорила женщина.
  - Тогда ложись, полежи, - засуетилась дочь, помогая матери дойти до кровати. - Ты полежи, не думай, все будет хорошо...
  Хлопнула дверь в прихожей.
  - Таня? - послышался голос Игоря.
  - Да, я здесь, тут маме немного плохо...
  - Нам всем скоро будет плохо, - услышала Надежда, прежде чем потерять сознание от нечеловеческой боли в горящей груди.
 
  Скорую они все-таки вызывать не вызывать. Да и сама Надежда не хотела ложиться в больницу.
 
  Игорь уехал рано утром.
  Таня полдня проплакала, лёжа на диване.
  Ребенок, к удивлению всех, вел себя тихо, словно всё понимал. Даже есть не просил.
  Хотя Таня не смогла бы его кормить даже при всем желании - от переживаний у неё пропало молоко.
 

18.


  А через неделю нагрянула новая беда.
  Пропал Виктор.
  Просто ушел утром из дома и не вернулся.
  Всю эту неделю он беспробудно пил, и Надежда, уже отчаявшись увидеть его трезвым, хотела даже прирезать его во сне. Но ей не хотелось в тюрьму, хотя жизнь на свободе была во стократ хуже. Будь сейчас прежние времена, Надежда бы подала в суд на размен квартиры. Но сейчас квартиры не меняли, а покупали и продавали. И позволить себе такую роскошь могли только люди, у которых водились деньги. А деньги нынче водились только у бандитов и бывших партийных функционеров, которые сделались такими же бандитами.
  Конечно, можно было обратиться за помощью к профессионалам - в риелторскую службу. Однако после таких обращений люди очень часто лишались квартиры, и денег. Так что оставалось только одно - терпеливо нести свой крест до конца жизни. И надеяться, что этот конец не за горами...
  За день до своего исчезновения Виктор как будто очнулся от спячки. Был трезв. Даже зашел в комнату к дочери, которая как раз покормила из бутылочки Сашеньку и прилегла отдохнуть.
  - Растет наш богатырь? - с улыбкой спросил он.
  - Растет, - Таня тоже позволила себе улыбнуться.
  - Это хорошо...
  Он присел на кровать рядом с дочерью, положил ей руку на холодное плечо. Слегка сжал.
  - Ты чего, папа?
  - Ничего, - отец убрал руку. - Когда Игорь вернется?
  - Не знаю....
  - А деньги не присылает?
  - Нет... у него проблемы, он кому-то крупную сумму должен.
  Виктор нерешительно коснулся волос дочери и провел пот ним ладонью.
  Волосы были мягкими. Как когда-то у жены, когда они еще любили друг друга......
  "Мамина дочка, - словно чьи-то пальцы сжали горло. - Но и моя тоже..."
  Виктор соскочил с кровати, как ошпаренный.
  - Ты извини, - сказал дочери, которая молча смотрела на него, кусая губы. - Извини, что вот так всё у нас...
  Чувствуя, что в глазах предательски защипало, Виктор склонился над кроваткой со спящим внуком.
  - На тебя похож... Ну ладно...
  Он поправил одеяло под малышом и уже собирался выйти, как вдруг в поле его затуманенного зрения попала картина, которая висела на стене напротив кровати.
  Виктор подошел к картине и провел ладонью по мягкому холсту, в который он когда-то вложил всю душу. И страстное желание изменить мир.
  Но мир если и менялся, то совсем не так, как хотелось бы Виктору.
  И душа с тех пор опустела...
  - Ты береги её, - тихо проговорил он, не оборачиваясь к дочери, но зная, что она внимательно на него смотрит.
  Виктор снова прикоснулся к холсту. И опять погладил, как маленького котенка. Его большая заскорузлая ладонь легла поверх скрытого туманной дымкой города.
  - Ты береги её, - повторил он. - Мой Зурбаган... Я очень хочу туда...
  И, чувствуя, что из глаз сейчас хлынут тоскливые слезы, Виктор быстро, не оборачиваясь, вышел из комнаты.
  Словно почувствовав, что с дедушкой происходит что-то неладное, заплакал маленький Сашенька, и Танька, как растрепанная птица, соскочила с кровати и бросилась к сыну. Взяла ребенка на руки и принялась его укачивать.
  А перед глазами стояла сгорбленная фигурка отца, который гладил, словно ребенка, созданную когда-то картину.
  Таня понимала, что отец сегодня снова придет домой пьяным.
  Ей хотелось разрыдаться, но она не могла себе этого позволить, потому что маленький сын не должен был видеть её слезы. Он не должен был так рано узнать, что пришел в мир, где нет счастья, а только страдания.
  - Зурбаган...
 

19.


  Когда Виктор не вернулся домой спустя сутки, Надежда все-таки пошла в милицию. Но усталый участковый сказал ей, что заявления принимаются только через трое суток. А узнав, что муж этой тихой женщины с затравленным взглядом в последнее время пил, лейтенант вообще потерял к ней интерес, сказав: "Да вернется к вам ваш благоверный. Бухает где-то с дружками..."
  У Надежды не было даже сил сказать, что никаких дружков у него нет. Да и нормальных друзей тоже.
  Через три дня Виктор не вернулся. И через неделю тоже. Таня плакала, говорила сквозь слезы, что отца наверняка где-то прирезали, и Надежда, которой было уже все равно, что стало с её мужем - она наконец-то почувствовала себя свободной от ежедневного присутствия рядом с собой человека, которого давно уже ненавидела, - поддавшись уговорам дочери, снова пошла в милицию.
  Участковый лениво взял заявление, попеняв, что гражданка обратилась так поздно, но пообещал приложить все усилия для розыска пропавшего гражданина.
  Надежда ему не поверила, но её совесть перед дочерью была чиста.
  Возможно, какие-то усилия действительно были приложены, но успеха они не принесли. Виктор как в воду канул. "А может, действительно в воду?" - как-то подумала Надежда, но почему-то испугалась этой мысли. И сердце запылало огнем, когда ей спустя сутки позвонили из милиции и предложили прийти в морг на опознание утопленника.
  Надежда не хотела идти - она с детства боялась утопленников - но в милиции настояли.
  Зрелище действительно было не для слабонервных - но этот несчастный не был Виктором, и Надежда мысленно поблагодарила Бога за то, что он не позволил мужу умереть такой неприятной смертью.
  Поэтому, выйдя из морга, женщина зашла в ближайший храм и поставила свечку за упокой раба божьего Виктора.
  Она уже понимала, что его нет в живых.
  Хотя дочь почему-то считала, что отец жив и скоро вернется.
  Когда Надежда вернулась домой, Таня стояла перед картиной и говорила несмышленому ребенку, который сидел у неё на руках:
  - Это твой дедушка нарисовал... Он сейчас там...
  Мальчик еще ничего не понимал, и именно поэтому Надежду полчаса душили слезы.
  Дочь, занятая Сашенькой, слава богу, не выходила из комнаты.
 

20.


  Надежда долго возилась с сумочкой в поисках ключей в темноте лестничной площадки - опять какие-то подлецы разбили лампочку. А найдя, никак не могла попасть ключом устье замка, и это не столько раздражало, сколько вызывало желание расплакаться.
  Наконец замок щёлкнул, и женщина, толкнув дверь, с двумя тяжеленными сумками ввалилась в прихожую.
  Часы над трюмо громко тикали, показывая восемь вечера, но в квартире царила подозрительная тишина. Надежда почувствовала, как кольнуло сердце. И, не раздеваясь, с сумками в руках, она прошла в комнату дочери.
  Таньки, понятное дело, дома не было. "Наверное, пошла гулять с ребенком", - с облегчением подумала она
  Надежда поставила сумки на пол. Что-то тревожило её, не давая покоя.
  Она обвела взглядом комнату - как будто ничего не изменилось с утра. Полка с книгами, письменный стол, бельевой шкаф, телевизор, софа, детская кроватка. С потолка свисает люстра, которую давно уже пора заменить, но не на что...
  А на письменном столе - огромный букет роз. Неужели Игорёк приехал? В это было трудно поверить - Игорёк никогда не баловал Таню цветами, даже когда у него были шальные деньги.
  Надежда, воспитанная в старые времена, была уверена, что легкие деньги счастья не приносят.
  Она уже подхватила сумки, чтобы отнести их на кухню, но её взгляд случайно зацепился за стену, где по-прежнему висела картина её непутевого мужа.
  Одна из роз была прикреплена к раме картины.
  И это почему-то испугало Надежду.
  Сердце бешено заколотилось, наполняя грудную клетку болью. Не раздумывая больше ни секунды, женщина бросилась вперед - не к картине, а к письменному столу дочери.
  Так и есть. Посреди стола, на толстой книге, лежал белый конверт.
  На конверте было написаны всего четыре буквы: "Маме".
  Надежда с трудом открыла письмо - так дрожали руки и колотилось сердце, которое уже чуяло беду.
  Из конверта выпал листок бумаги, исписанный мелким почерком.
  Знакомым почерком дочери.
  Почему-то не решаясь зажечь настольную лампу, женщина, щурясь, принялась читать письмо. И пока она читала, слезинки выкатывались из уголков глаз и медленно катились по щекам, оставляя влажные бороздки.
  "Дорогая мама! - писала дочь.
  Я тебя очень люблю. И ты это знаешь. Хотя мы часто ссорились. Но вот поэтому я тебе и пишу. Надеюсь, что ты поймешь меня и Игоря, хотя наверняка тебе будет нелегко. Но всё проходит, и это пройдёт тоже. Потому что мы наверняка увидимся, если ты тоже решишься... Понимаешь, нам с Игорем осточертела эта убогая жизнь... У Игоря крупные неприятности, он взял в долг деньги, очень много денег. Он думал, что сможет не только их вернуть с процентами, но и какая-то часть нам останется. Но его обманули те, кого он считал друзьями и кому доверял. А деньги надо вернуть через три дня, но взять их неоткуда. Игорю сказали, что его убьют. А я... я не могу без него. Я люблю его. Очень люблю. Понимаешь, мама? Как ты когда-то любила моего отца. И мы всё обдумали и решили уйти. Потому что это единственный выход - уйти... Нет, мамочка, ты не бойся, это совсем не то, о чем ты сейчас подумала. Это не смерть. Добровольно уйти из жизни - это значит уйти, подчинившись законам этого бесчеловечного, и в то же время несчастного мира. А там, куда уходим мы - всё по-другому. Там совсем иная жизнь - светлая и чистая. Там нет грязи, зла, ненависти. Там царит любовь - почти как в царстве Христа, в которое хотелось бы поверить, но не получается. Потому что эта вера не даёт надежды на счастье в земной жизни. Мы уходим туда, где люди живут и чувствуют совершенно иначе. Мой папа, которого все считал и непутевым, обнаружил этот мир. Именно поэтому он и раздаривал свои картины людям... А потом сжег все, кроме одной".
  Надежда на миг оторвалась от письма и бросила взгляд на единственную картину, оставшуюся от мужа.
  Парусник, летящий по волнам к берегу...
  "Мы уходим. Уходим туда, где моего Игорька никто не убьет из-за денег, а я не буду думать о том, как накормить ребенка... Извини меня, мама. Я понимаю, что поступаю с тобой жестоко, но надеюсь, что тебя с нашим бессердечным миром тоже ничего не связывает, и ты найдешь дорогу к нам. Извини, что я не предупредила тебя заранее - но поверь, что тогда нам было бы труднее решиться... И ты бы стала нас отговаривать. Потому что ты не поверила бы сразу в реальность того, что создал отец... Надеюсь, мы скоро с ним встретимся - и будем ждать тебя. Но чтобы тебе попасть к нам, ты должна поверить, что это возможно. Поверить, понимаешь, мама? Извини за сумбурное письмо. Я тебя очень люблю".
  Надежда отложила исписанный листок и рухнула на стул, который стоял у письменного стола. Подперла лицо руками. Слез уже не было - но она чувствовала себя так, словно ей разрезали грудную клетку и вытащили сердце.
  Она не знала, сколько она так просидела, не думая ни о чем и ничего не чувствуя.
  Очнулась она лишь тогда, когда вечерние сумерки поглотили окружающее пространство.
  Надежда, как в полусне, поднялась из-за стола. Она уже смирилась с потерей, понимая, что теперь обязана жить. Жить, сжав кулаки и сцепив зубы. Жить, вопреки всему...
  Она сильная, она выдержит. Хотя бы ради памяти дочери и внука...
  Потому что она понимала, что никакого другого мира не существует, кроме загробного.
  Выходя из комнаты, Надежда зачем-то нажала кнопку выключателя. Но зажглась не люстра, а ночник, что висел рядом с картиной.
  Женщина остановилась в дверях, разглядывая издалека картину. Как всегда, она притягивала, завораживала.
  Но сейчас Надежда не чувствовала страха, который вползал ей в душу всегда, когда она бросала быстрый взгляд на картину.
  Возникло ощущение, что изменилось что-то не только внутри неё, но и в окружающем мире.
  И ей захотелось оказаться там, в лазоревом городе, скрытым туманной дымкой. Этот город был добрым, он, казалось, светился небесным ультрамарином, и Надежда вдруг поверила, что если она попадет туда, то не будет неизбежных потерь, из которых складывалась её здешняя жизнь.
  Из которых складывается жизнь любого человека..
  Яркое море, синее-синее, приковала взгляд, и женщина увидела небольшую парусную лодку, которая на всех парусах летела к городу, к желанному Зурбагану. Надежде показалось, что она не видела раньше на картине этой яхты. Она сделала несколько шагов к картине, но не решилась близко подойти к ней, потому что на корме она явственно увидела две человеческие фигурки, мужскую и женскую, которые стояли к ней вполоборота, вглядываясь в синюю даль. И очертания этих фигурок, набросанных не очень решительными мазками, показались ей очень знакомыми. Как и силуэт маленького человечка, ребенка, который стоял рядом со своими родителями.
  Ребенок держал за руку хрупкую, облаченную в легкое белое платье, женщину.
  Платье развивалось по ветру, но женщину это нисколько не пугало.
  Надежде показалось, что она улыбалась, глядя на город, до которого оставалось плыть совсем немного...
  Наконец-то она окажется там, где будет счастлива.
  Надежда так и не подошла близко к картине. Вздохнув, она вышла из комнаты, осознавая, что это была галлюцинация, и теперь нужно привыкать жить без дочери.
  Перед тем, как закрыть дверь, она все-таки обернулась и снова бросила взгляд на картину.
  Этого не могла быть, но ей показалось, что парусник уже подплывал к берегу, к голубой бухте у стен странного города.
  Еще немного - и он затеряется среди десятков - а может быть, сотен - таких же парусников, а также яликов, барков, лодок и плотов, которые плыли к Зурбагану со всего света.

Январь 2013


 
 
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"