Борисова Людмила
Не господа своей жизни. Часть 3 (главы 1-19)

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками
Оценка: 7.34*12  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    За иллюстрацию моя искренняя признательность и уважение Вере

1 *****************


  К полудню палуба раскалялась если не докрасна, то босые ноги подпекала чувствительно. Ветер царапал иссушенное лицо мелкими кристалликами соли. Свободная навыпуск футболка трепетала в такт парусам.
  Крепко держась рукой за натянутые снасти, Эрвин наблюдал за огромным косяком, сопровождающим корабль. Рыбешек за бортом было столько, что вода казалась кипящей. Изредка сквозь этот бурлящий водоворот протискивались белесые медузы и повисали колыхаясь на поверхности, как огромные глазки жира в мясном бульоне. Гармонично изящные порождения таинственного, непостижимого, притягательного подводного мира.
  Рассыпавшееся по воде солнце швыряло в лицо горсти ослепляющих зайчиков, заставляя Эрвина щуриться и постоянно моргать.
  Мотор двухмачтового гулета молчал. Только натянутые паруса хлопали над головой, поскрипывали снасти да голосистые чайки перекрикивали шум моря.
  То одна, то другая птица временами вдруг бросалась вниз и через мгновение взмывала к небу с живым осколком зеркала в клюве. И как они только угадывали среди трепещущих бликов серебристых рыбешек?
  Эрвин невольно отшатнулся, когда очередная удачливая охотница едва не коснулась его лица, и проводил птицу взглядом.
  Справа на горизонте виднелись горы. В знойной дымке они походили на сидящих по пояс в воде толстых зеленых великанов. Белоснежные тюбетейки защищали их макушки от солнца; полоса прибрежных отелей обхватывала объемистый живот, как спасательный круг, а группки утесов выглядывали на мелководье, словно торчащие ступни.
  Слева, насколько хватало взгляда, - безбрежное море: синее до умопомрачения перетекающее в такую же лазурь неба.
  Мир вокруг был настолько живым, что казался искусственным. Декорация для рекламы в глянцевый журнал.
  Бескрайнее синее море, жаркое южное солнце, теплый ласкающий ветер, наполняющий горячим дыханием белые паруса. Мечта и песня. Осязаемая волшебная сказка и дивная быль...
  Это был ад. Его личный, персональный ад.
  Эрвину хотелось перестрелять галдящих чаек.
  Но только сначала пусть они сожрут всех рыб, изгадят паруса, измажут палубу слизью подыхающих медуз, а яд этих тварей разъест их поганые глотки. Потом он сожжет к дьяволу эту яхту, чтобы черный дым запеленил ослепляющее солнце, и в смердящей вони задохнулся аромат свежего ветра.
  Не его это была мечта и не его песня! Или его, но давно сбывшаяся и забытая, как замшелый шлягер.
  Всё это у него уже было. Всё это он уже видел. Не ценилось и тогда, а уж сейчас и вовсе походило на глумеж.
  Хотя, казалось бы, жаловаться Эрвину не на что.
  Начав с положения слепого щенка, вышвырнутого в морские пучины и волей провидения сразу не утонувшего, он за жалкую тройку лет сумел не просто удержаться на плаву, но и построить собственный корабль, пустить его на воду, заставить слушаться руля. Корабль - фигурально. Но за две последние недели море и все, что с ним связано, оккупировало каждый миг жизни. От него не избавиться даже в мысленных ассоциациях. Эрвин поморщился и слизнул соль с обветренных губ.
  И ведь везунчиком его не назовешь. Всё сам. Ошибками и удачами, победами и поражениями, когтями и зубами он выдергивал фортуну из змеиного клубка перипетий. Теперь требовались лишь время и терпение - и он достигнет высокого звания "крутого морского волка". Единственной серьезной преградой на пути ввысь сейчас виделась лишь молодость с ее несдержанностью в желании получить все и сразу, и с нежеланием "старых волков" уступать место молодняку.
  Так что кому-то жаловаться Эрвину и в голову не приходило.
  К чему плакаться на то, что было?
  Было да быльем поросло. Умудренный человек посоветовал бы Эрвину не гневить судьбу сравнениями с прошлым. Как же?! Ведь всё, что имел сейчас - своё, кровное. Дескать, заработанная своим горбом краюшка хлеба должна быть милее, чем пирожное, брошенное кем-то от щедроты милостивой. Должна? Ан вот, не ценилось почему-то. Или вкус пирожного, который все еще помнили губы, был слишком заманчив и сладок, чтобы ценить голый хлеб? Так ведь опять же: терпение, милок, терпение! И не только пирожное, а и торты размером с гору замаячат отнюдь не в призрачных видениях.
  Всё правильно. Кроме одного: не нужно оно ему - своё собственное пирожное. Не нужен белый корабль, несущий его к вершинам успеха.
  Может, потому и поднимался так быстро, что воспринимал ту борьбу, которую иные ведут, чтобы добыть кусок хлеба насущного или достичь мечты, всего лишь игрой. Мало того - он играл в крестики-нолики с самим собой на интерес. Проиграл - нарисовал чистые клеточки, и по-новой. Выиграл - расчертил и заново. Эрвина увлекал сам ход игры, и удача липла к его рукам. Играл легко, щелкал задачки, как орешки. Выбрасывал скорлупки и, оценив содержимое, иногда даже не пробуя, брался за следующий.
  За эти годы Эрвин сменил с десяток рабочих мест и мимоходом прошелся по множеству сфер. Нигде не задерживался дольше необходимого. Когда становилось ясно, что достигнут определенный результат и пошла рутина, он собирал сливки и без сожаления забрасывал начинание. Никогда не возвращался и не повторялся, стараясь раз от разу идти только вперед. Пусть не в вертикальном плане, так хотя бы горизонтально не топтаться на месте.
  Чего только не перепробовал. От странной рок-группы с неприличным названием, которой требовалось подкорректировать имидж, до отдела по общественным связям муниципалитета. От салона модной одежды до последнего пристанища - небольшого финансового предприятия. Где-то пережил победы, где-то неудачи. Бывали громкие триумфы и оглушительные провалы, по сравнению с которыми первая осечка с Бароном давно казалась Эрвину благословенным пинком, заставившим прыгнуть повыше. Впрочем, случай с Бароном был первым и последним, где Эрвин потерпел поражение, как говорится, по вине "человеческого фактора". Больше на наивном доверии кому бы то ни было он не попадался. Неудачи чаще застигали на стезе бюрократии, коррупции и прочих вещей, к которым Эрвин никак не мог пристроиться и порой забывал вовремя принять во внимание. Поэтому подобные провалы он не относил к недоразвитости собственного разума, да и к списку своих проигрышей добавлял с оговорками.
  Поражения случались. Но несмотря на них, за Эрвином закрепилась репутация талисмана. Переманить его стало считаться преддверием удачи, пусть даже нескорой. Молва расползалась, известность росла, ширились связи. Выстраивалась очередь. Его передавали с рук на руки под покровом ночи и в глухой тайне. С нетерпением ждали, когда очередное дело ему надоест, чтобы заманить к себе. Подгоняли, помогая закончить поскорее. Что давало жирный плюс, если у молодого человека вдруг возникала нужда в поддержке.
  Однако было бы преувеличением сказать, что счастливцы, дождавшиеся очереди и заманившие парня в свои сети, неизменно умирали от восторга и умилялись доставшемуся им сокровищу. Талисманом Эрвина действительно считали, но прибегали к его помощи с тем же удовольствием, с каким идут к проповедующему черную магию знахарю: со страхом, недоверием и с основательной долей презрения. Или как киллеру. Шли только от полной безысходности, в последней надежде. Юношу уважали, им восхищались, его ставили в пример, но его не любили и долгосрочной дружбы с ним не искали.
  Слухи о его методах ведения дел, передаваемые вместе со списком достигнутых результатов, на первый взгляд мало кого радовали. Поговаривали, что в достижении поставленной цели юноша не гнушается никакими средствами, что он крепко повязан с криминальными структурами, что за ним тянется шлейф смертей и убийств, что прибегнув к его помощи, придется довериться полностью, и единожды попавшийся к нему на крючок, останется там навсегда, как заложник выданных тайн разной степени черноты. Странным оказывалось лишь то, что, несмотря на негативные слухи, расставались с Эрвином обычно гораздо более радушно, чем встречали. Его не спихивали со злобной радостью, а в момент прощания в искренней печали рыдали у него на плече. Правда, отплакавшись, никогда не предлагали дальнейшей "дружбы семьями", а вытирали слезы и основательно запирали за ним дверь.
  Самого Эрвина гуляющие о нем мрачные слухи не беспокоили. Они или оставляли его равнодушным, или, что случалось чаще, забавляли. В дружеских связях он не нуждался, считая для себя достаточным необременительное многолюдное взаимовыгодное приятельство. Как огонь - согревающий на расстоянии, но обжигающий при прикосновении, - Эрвин привлекал людей к себе, но никого не подпускал неоправданно близко.
  Согласившись на любое сотрудничество, он честно выполнял поставленную перед ним задачу, но ни дальнейшая судьба дела, в которое он ввязывался, ни жизни людей, из которых оно состояло, парня не волновали. Всё для него - игровое поле с пешками на нем. Правила игры могли быть разными, но живых людей за фигурами он не видел. Или не хотел видеть. Легко, не слишком задумываясь, мог сломать кем-то до него трепетно возводимое и начать строить новое на руинах. Мог убрать любого, кто встанет на пути, если того требовала выгода. Взывать к его совести было бесполезно.
  Впрочем, было бы несправедливым навешивать на него однозначный ярлык бездушного маньяка и бессердечного киллера.
  Циничный и безжалостный - да. Но отнюдь не от равнодушия, не от жестокости. Виной было лишь отсутствие привычки считаться с окружением. Привычки, не привитой Эрвину в детстве, не воспитанной в отрочестве, старательно вытравливаемой в юности. И сейчас не было доверительных отношений ни с кем, кто захотел бы учить его добру-жалости. А посему Эрвин и относился к окружающим так, как, был уверен, весь мир относится к нему. Единственно возможным между чужими людьми способом: не любя, но подчиняясь силе обязательств. Или побеждай, или смиряйся, склоняясь. Всё мимолетно, ничтожно, бессмысленно. Каждый ищет для себя лишь выгоду или удовольствие. Проигравший - платит. Вот и вся философия его поступков.
  Манипуляции людьми стали любимой игрой. Всякий, кто зажигал в нем интерес, становился "подопытным кроликом". Из щедро выданного природой умения тонко чувствовать настрой собеседника Эрвин учился извлекать материальную выгоду. Он искал человеческие слабости, нажимал нужные кнопочки, исподволь заставляя проникнуться к себе симпатией и действовать в его интересах. Искрометное обаяние, энергия молодого задора, целеустремленность, напористость, самобытный способ мышления тянули людей к Эрвину даже против их воли. И порой то, что их банально использовали, осознавали слишком поздно, когда уже плотно сидели на крючке. Тех, кто считался недостойным растраты обаяния или оказывался не по зубам, полагалось или сносить, или обходить.
  Интуиция, эмоции, ум, полученное образование, даже достоинства характера и взращенная в высшем свете обходительность, - всё направлялось на достижение цели.
  Там, где Эрвину недоставало знаний, он не брезговал черпать их из любых источников, не опасаясь показаться глупым и смешным.
  Всё это, вкупе с накапливаемым опытом, помогало достигать успеха в сферах, казалось бы, ничем между собой не связанных. Хотя на самом деле всё в мире объединено главным: людьми и их ненасытной жаждой первенства и наживы.
  Одержимость Эрвина в пополнении списка побед, его сверхизбыточная жажда перемен, метания из стороны в сторону граничили с сумасшествием и окружению были совершенно непонятны. Он и сам внятно объяснить причины не мог. Но и остановиться, прервать эту гонку тоже был не в силах. Юношу могли бы счесть поверхностным прожигателем жизни, если бы не ощущение, что за всеми его самоиспытаниями стоит какая-то цель, неведомая, кажется, и самому Эрвину.
  Что касается приписываемого криминала... В большинстве случаев Эрвину все же удавалось действовать в рамках закона. Это было для него своеобразным кодексом чести. Типа усложненных правил игры для профессионалов. Но поскольку профессионализм его еще не раскрылся в полную силу, иногда держаться тонких границ не получалось. Но не так часто, как это потом разносила молва. И тянущийся шлейф смертей, что ему вменялся, состоял лишь из одного случая. По крайней мере, единственного, который можно было связать с ним напрямую. Предсказуемого, но всё-таки случайного. Послужившего очередным горьким уроком. Неумение увидеть живых людей за обилием поверхностных отношений порождало его порой бездушные поступки. Но превращение живого в неживое отрезвляло очень быстро.
  Тот единственный случай был по сути самоубийством. Но Эрвин никогда не успокаивал свою душу подобными отговорками и не пытался списать на кого-то свои ошибки. Скорее, наоборот, с рьяным самокопанием обвинял себя даже в том, где не имел возможности изменить волю трагичной случайности. Там же он был виновен стопроцентно. Именно он своими действиями довел фирму конкурента до полного разорения. Когда ее владелец, подтянутый, с интеллигентной залысиной, полный жизни крепкий мужчина лет пятидесяти, встретился с Эрвином наедине, чтобы просить о послаблениях и сотрудничестве, слепому было видно, каких уступок самолюбию стоил ему этот визит к высокомерному мальчишке. Конкурент уверял, что разорение для него равносильно смерти, просил повременить, дать возможность найти пути отхода, обещал не мешать и согласиться на любые кабальные условия. Эрвин был кичлив, и заявил, что, если взрослый умный мужик ценит золотые бумажки выше своей жизни, то и волен распоряжаться ею по своему усмотрению. Сказал, уверенный, что призывы к жалости - лишь попытка оказать на него давление. Прекрасно ощущая ложь и ненависть в интонациях, Эрвин не принял слов мужчины всерьез. На следующий день конкурента нашли повесившимся в загородном доме. Всем было понятно, что не сделай конкурент этого сам, кредиторы скоро рассчитались бы аналогичным способом не только с ним, но и со всей его семьей. Знакомым с реалиями местного бизнеса это было ясно заранее. Эрвину - когда момент стал безвозвратным.
  Он второй раз в жизни наступил на те же грабли. Опасался, что не последний. Черные слухи расползлись с ужасающей скоростью, хотя официально никто Эрвину обвинений не выдвигал. Как никто никогда не узнал и того, как он сам отнесся к этому происшествию. Юноша прозрел, хотя бы на время увидев за пешками живых людей. Методы его труда не стали мягче, но появилась в них некая расчетливая человечность. Хотя сам Эрвин считал иначе.
  Чтобы скрыть свои переживания от окружения и в первую очередь от супруги, он сразу после самоубийства конкурента пропал с людских глаз на страшные пару недель. Отговорился срочной командировкой и засел в загородном лесном кемпинге. Снова вынужден был прибегнуть к помощи лекарств, пылившихся в дальнем углу аптечки долгие месяцы. Были бессонные ночи и преследующие кошмары. Урок оказался тяжел, а заживление чертовски болезненным. Однако на этот раз хватило чуть больше десятка дней, чтобы найти в себе силы вновь появиться на людях, найти смелость твердо встречать осуждающие и испуганные взгляды и, не опровергая мрачный ореол, принимать растущие слухи.
  Тогда-то Эрвин впервые осознал, что сильно изменился. Ему не нужны были ярлыки бесчеловечности, навешиваемые посторонними. Он и сам никогда не считал себя ангельским добряком. И всё-таки находил излишки впечатлительности и чувствительности. Старался их изжить или хотя бы скрывать. В своё время Эрвину доводилось частенько внимать сетованиям венценосного наставника на чрезмерное мягкосердечие воспитанника. А этому человеку он привык верить. Порицания государя звучали для Эрвина убедительнее, чем тысячи наговоров и обвинений в жестокости, звучащие из чужих уст.
  Однако после того, как ему понадобился всего десяток дней, чтобы перестать ежеминутно во сне и наяву видеть "кровь убиенных" на своих ладонях, Эрвин понял, что мистер Хайд в его натуре уже на равных пьет на брудершафт с его светлой стороной. Это не испугало и не обрадовало, просто воспринялось свершившимся фактом. Фактом становления личности. К чему врать самому себе: он знал, что останавливаться не станет, пойдет дальше... Куда? Знать бы...
  Что он имеет на сегодняшний день?
  Свобода, достаток, определенная известность...
  Свобода...
  Этой видимостью свободы он уже сыт до тошноты.
  После того, как Эрвин оставил, вернее его вынудили оставить, свое первое бизнес-начинание - автомобильный заводик, некоторую материальную стабильность он уже заимел. Тамара с Бароном не стали обманывать оставшегося по их мнению в дураках юнца сверх необходимого. Руководствовались ли они разумом, жалостью или честностью, но процент от растущих прибылей Эрвину поступал регулярно. Даже после того, как с Бароном его столкнул еще один конфликт, денежный ручеек не прервался.
  Именно в тот момент в жизни юноши воцарился благодатный период, когда вопрос о возвращении на родину уже не рассматривался, а со свершившимся Эрвин фактически смирился. Наступило временное затишье.
  Наконец-то!
  Относительно не связанный в деньгах, обретя некоторую социальную устойчивость, Эрвин ринулся воплощать то, о чем мечтал с детства и в чем ему до этих пор отказывалось - вести нормальную для молодого человека его возраста жизнь. Он с головой погрузился в жизнерадостный мир студенчества, насыщенный развлечениями и удовольствиями.
  Николь оканчивала институт; ее неугомонный супруг добрался до стадии подписания диплома и на этом остановился, отчего-то не торопясь с заключительной защитой. Зато он спешил жить, черпая свободу огромными половниками. Совершенно не считая статус главы семьи каким-то якорем ни для себя ни для других, Эрвин таскал любимых женщин за собой, безапелляционно впихивая в круговорот своих страстей.
  Куда более сдержанную и домовитую Николь шумные тусовки нисколько не вдохновляли, но, ослепленная любовью, она была готова практически на любые подвиги, лишь бы быть рядом с мужем. Радовало лишь то, что излишка нездоровых влечений у Эрвина не выявилось и моральные угрызения Николь, по большому счету, не грызли.
  Однако первым сдался как раз-таки Эовин. Он выдержал погружение в молодежные развлечения не больше пары-тройки месяцев, после чего начал захлебываться и рваться наружу.
  Нет, он ни в коем случае не относился к новым молодым приятелям пренебрежительно и не глядел на них свысока, задавливая своими познаниями и уже имеющимся жизненным опытом. Не считал их интересы глупыми, методы проведения досуга бессмысленными, а разговоры и устремления наивными.
  В конце концов, его собственный опыт был односторонним и специфичным, а в целесообразности накопленных им как практических, так и теоретических знаний многие могли бы и усомниться. Нет, если уж Эрвин отдавался чему, то безраздельно и искренне. Он не участвовал в "умных" разговорах "за жизнь и политику", чтобы не скатиться на уровень поучений. Он безудержно отрывался в увеселениях. Недалекие путешествия, походы, спорт, культура, посиделки, гулянки - всё, на что ему удавалось уговорить жену и могла выдержать дочь. И в подобных компаниях единомышленников его всегда принимали с распростертыми объятиями. Эрвин привносил массу удовольствия в любое, даже самое заурядное, мероприятие.
  Именно ему принадлежала, например, большая часть бесшабашных идей, разнообразивших последнюю "поездку на картошку". Так именовалась в институте Николь любая безвозмездная физическая помощь студентов сельскому хозяйству с несколькодневным выездом на место труда. Сей обычай Эрвину был, разумеется, в новинку. Как и вообще общественно-полезный труд в чью бы то ни было пользу. Но именно новизной опыта и заинтересовал.
  Развлекательного в навязанном обязательном рабском труде на первый взгляд видно не было. Но студенты во все времена умели радоваться жизни в любых обстоятельствах, и энергию Эрвина по разбавлению скуки трудовых будней ребята подхватили слету. Первую шалость подкинул он, а после этого идеи начали фонтанировать, не успевая воплощаться.
  Чего стоил тот день, когда он подбил парней на отлов полевых мышек, в избытке шныряющих меж кустов картошки. Собрав больше полусотни, они накрыли ведро тяжелой крышкой и подменили им емкость с питьевой водой в девичьей спальне. Эффект от мышинного фонтана превзошел все ожидания. Броуновское движение ядерной волны в ограниченном пространстве деревенского сарая! С выносом двери, разломанной мебелью и высокочастотными воплями. Спасшиеся бегством мышки наверняка умерли от разрыва сердца, а подглядывающие парни еще сутки вычищали из своих оглохших ушей остатки женского визга. После такого явного объявления войны трудовая смена изобиловала взаимными женско-мужскими каверзами.
  Однако подобное времяпровождение, как единственное, неугомонному юноше надоело довольно быстро. Для полноценного принятия свободы ему оказалось мало свободы проведения досуга и свободы личной жизни. Потребовалась свобода приложения сил и ума. Эрвин обратился ко "взрослым" играм, влекущим его, оказывается, не меньше молодежных. Он добровольно вернулся туда, куда ему и предназначалось, и азартно влился в круговерть денег.
  Известность...
  Он быстро поднимался... Но покоряемая им лестница больше походила на деревенское крылечко, никак не приближая к тем вершинам, с которых он спустился. И голова порой кружилась, не когда глядел вниз на одержанные победы, а когда задирал ее и видел там, вдалеке, настоящие пики, лежащие в стороне от его пути и пока недоступные. Стремился ли он туда взобраться? Не уверен. Скорее всего - нет. Но однажды уже отравленный ядом вершин, Эрвин был обречен до конца дней сравнивать, оценивать и собирать на разные чаши весов плюсы и минусы различных видов бытия.
  Он глотнул настоящей власти. Видел безусловную, ограниченную лишь препонами собственного разума. И познал не только ее силу, но и опасную хрупкость...
  Когда-то высокая политика казалась ему гнилым болотом. Шевеления внизу оказались наполнеными тем же смыслом. И здесь все, кто сумел оторваться от поедания брошенного сухаря, считали себя знатоками всего сущего и уверенно рассуждали о принципах мироздания. Рассуждали о деньгах, о разделе сфер, о власти, о покорении мира. Покорение?! Мира?! Что мелкие людишки об этом знают?!
  Что они знают о власти? Не о той, что они видят мерилом своего успеха, когда жаждут поставить на колени весь свет и умиляться его послушанием. При том, что чаще и света-то им хватает от лампочки, висящей на крохотной кухне.
  Нет, речь идет о той власти, когда от твоего решения зависит мир во всем мире. Как бы пафосно это ни звучало. Когда мир зависит от твоего полного сомнений и неуверенности решения. Решения, удобренного твоими страхами и личными несовершенствами. И если бы людишки до конца осознавали, насколько смешны их притязания и честолюбивые планы, когда наверху сидят такие же слабые, порой катастрофически ошибающиеся люди, иногда лишь волей случая облеченные властью, способной запросто обрушить всё. Грош цена мечтам всех прочих, если кто-то наверху случайно расслабится или опасно ошибется.
  Адски сложно Эрвину было всерьез снисходить к интересам этого муравейника. Он не хотел принадлежать к толпе, пусть даже толпа вокруг него когда-то станет толпой избранных. Он не хотел смириться, что другие теперь решают то, что когда-то решал он сам. Он попал в общую мясорубку обывательства. Обсуждать политику и судьбы мира на кухне или в ресторане, в семейном кругу или на деловой вечеринке, жонглируя бесполезными словами и под неизменный кусок мяса пережевывать одномастные мысли, - это не его. Бросаться пустыми фразами, от которых ничего не меняется, - значило лишь пачкать дыханием воздух. Там, наверху, он учился тщательно отбирать слова и решения, потому что каждое из них могло быть весом не в одну жизнь. Ему ли теперь придавать серьезное значение чьим-то мелким крушениям? Быть первым среди воронов - в чем честь? Он - орел, видевший размах своей тени, что падала с поднебесной высоты на копошащееся внизу воронье, теперь подметает крыльями пыльную землю, потому что ни на что иное они больше не годны. Но он будет использовать это воронье, пока не почувствует в себе достаточно сил, чтобы взлететь в поднебесье...
  Сейчас Эрвин чувствовал себя переростком, задержавшимся в детском саду, но возрастом не вышедшим, чтобы идти в школу. Уходящее впустую время убивало бессмысленностью. Игра начинала утомлять, цель становилась все более зыбкой и расплывчатой, а пути ненадежными.
  Чем благополучнее и беззаботнее казалась жизнь снаружи, тем больше раздражения копилось у Эрвина внутри. Тщательно скрытое от всех, оно разъедало внутренности. Чем дальше он шел, тем все больше убеждался, что уходит в сторону, противоположную той, где ему надлежало быть.
  Достаток...
  Разговоры о деньгах вызывали омерзение. Не потому что плохо относился к ним, и уж тем более к их количеству. Отнюдь. Деньги ничто - духовность всё? Не смешите! Такие отговорки - для нищих неудачников и для тех, кто видит не дальше собственного носа. Но, как говорит расхожая банальность: "не хорошо иметь много денег, а плохо иметь мало".
  Баснословно много у Эрвина и не было. Не стоит думать, что он так уж волшебно умен, прозолив и гениален, что достаточно было ему выйти на главную площадь в многомиллионной столице чужой страны, раскинуть руки в жесте мессии, явившегося спасти человечество, и благостное прозрение вмиг снизойдет на всех и каждого. Что величайшие умы бизнеса и политики первыми разглядят его незаурядные способности и по красной ковровой дорожке пригласят шествовать на дележку их многомиллиардных доходов.
  Нет, конечно.
  Начинать Эрвину пришлось хоть и не с овощных лавчонок, а с автомобильного заводика, но приблизиться удалось лишь к среднему классу. Свои услуги Эрвин пока мог предложить лишь тому, кто находился на крайней стадии упадка и от безысходности готов был рисковать последним. Это не магнаты и не миллионеры. А баснословного гонорара не запросишь с того, кого сам же пытаешься вытащить из кучи дерьма. Однако Эрвин всегда ставил вопрос оплаты так, что при успешном завершении каждого дела, он еще весьма продолжительный срок мог материально доить привнесенный им успех. Этого более чем хватало для безбедного существования, давало стабильную уверенность и двигалось пока только в сторону увеличения.
  Как показала практика, Эрвин не так уж сильно оказался привязан к материальной стороне бытия. Не так уж привередлив в этом плане. Он-то думал, что старые привычки возьмут верх, бытовая неприспособленность победит и заставит его сожалеть о прошлом. Но в действительности толпы слуг и обед на серебре вспоминались гораздо реже, чем утерянная власть. Хотя сначала он полагал как раз-таки обратное, и своей ошибке был приятно удивлен.
  Ему не нужен был дворец. Но им с Николь пришлось приобрести крохотную квартирку в столице, поскольку дела все чаще вели Эрвина именно туда. Он не любил этот многолюдный шумный город, численностью населения лишь немногим уступающий всей его родине, но переезд был очевидно выгоден.
  Не нужны были Эрвину толпы слуг - достаточно было женщины, периодически помогающей Николь по хозяйству, да и от ее услуг девушка постоянно порывалась отказаться.
  Не нужны были частные самолеты - но получив наконец права на вождение автомобиля, он приобрел подержанный BMW M3. Для Эрвина это стало одним из значимых и значительных свидетельств его свободы. И пусть до пижонистого Porsche 993, оставленного графом в родовом поместье, этой колымаге было как самому Эрвину до сонма мировых властителей. Но зато к ней не прилагался личный водитель. Езда в обществе сдержанного аккуратного старика сводила мощь автомобиля до уровня рысака, запряженного в плуг. Смысла - ноль.
  Не нужны были Эрвину и яхты... чтобы не стоять сейчас на залитой солнцем палубе и не желать превратить ее в огненный коптящий факел.
  Словом, при всей своей маниакальной страсти копаться в причинах и следствиях, Эрвин пока так в себе и не разобрался. Жизнь менялась, мотаясь из одной крайности в другую, но шла вперед, а он не мог прекратить оглядывался назад, терзаясь вопросами и не видя цели, к которой хотелось бы стремиться.

2 ***********


 
  Левую руку Эрвина резко повело вниз и в сторону. Но он лишь перехватил крепче. Дернуло еще раз, потом сильнее. Наконец, маленькая Полинка повисла на его руке всем весом. Напрасно поболтавшись в воздухе, девчушка смирилась: победить папу снова не удалось. Слишком хорошо Эрвин знал, чего можно ожидать от буйства идей, что сейчас гуляют в этой солнечной головке. Как бы искренне он ни сочувствовал ее энергии, но роль отца взывала к благоразумию.
  У его милого рыжеволосого сорванца, имеющего обманчиво трогательную девчачью мордашку и наряженного в благонравный цветастый сарафанчик и такую же панамку, совершенно отсутствовало чувство страха. Этот нежный и хрупкий букет полевых цветов, перевитый болтающейся на боку неизменной сумочкой, не боялся ни высоты, ни глубины, ни собак, ни злых дядей. Ни даже докторов и парикмахеров. Качество не самое плохое, но для окружения крайне неудобное. По сравнению с ее исследовательской неустрашимостью, Эрвин казался себе прожженным старым трусливым занудой.
  Его лучезарное солнышко, его принцесса и его гордость росла достойной наследницей неуемного отца. А в чем-то уже превосходила. Чопорность древне-аристократического графского древа, похоже, была окончательно уничтожена червячком шебутной испорченности, подсаженным туда Эрвином и прогрессирующим в его потомстве.
  Николь, как могла старалась влиять на "дурную" наследственность, упорно прививая дочке "хорошие манеры" и обучая премудростям бытия. Эрвин же методично сводил ее усилия на нет. Проказы и капризы Полинки умиляли его настолько, что он не упускал случая сам принять в них участие и подкинуть малышке свежих идей.
  Воспитательный коктейль получался фееричным. Но Поленька легко лавировала между родителями, а необходимость приспосабливаться щедро подпитывала ее и без того развитую буйную фантазию. Маму в своих играх девочка представляла важной умной королевой, папу - всесильным добрым волшебником, дедушке доставалась роль безотказного коня из сказки про Сивку-Бурку, а бабушке - Деда Мороза, который приносит подарки, но за каждый требует отчета в хорошем поведении и откупа в виде демонстрации новоприобретенных полезных умений.
  Но иногда понятия сбивались. Как например сейчас. И безотказный волшебник вдруг становился упрямым, непослушным и неуговариваемым, как не желающий зашнуровываться ботинок.
  Носик девочки едва выглядывал за фальшборт, она не видела ничего интереснее палубных досок и жалкого куска пустой воды. Зато она знала, видела еще утром, что на другой стороне палубы дяди развешивали рыболовные снасти. Уже наверно закончили и ушли. Там можно поиграть. Если очень повезет, то можно даже залезть внутрь и запутаться в большом сачке, словно выловленная русалка...
  Полина на полшажка отошла от борта и вздохнула так тяжко, что отцовское сердце просто обязано было разжалобиться. Но лицо Эрвина, на которое малышка глядела с пристальным обвинением, оставалось отстраненным и хмурым. Он даже бровью в ее сторону не повел. Тогда девочка сменила тактику. Со скучающим равнодушием она отвернулась от моря и, будто бы коротая время, ожидая, пока папа выйдет из своих скучных дум, принялась свободной рукой лениво перебирать браслеты и ремешки на его запястье. Кожаные, металлические, тряпичные. Полина умела считать до десяти, но их было больше. Девочка просовывала ремешки друг под дружку, тянула и перекручивала, составляя из них замысловатые узоры. Увлеклась уже непритворно. Сосредоточенно поджала губки. Наконец, решив, что времени прошло достаточно, девочка внезапно дернулась, попробовав еще раз вырвать ладошку. Номер не прошел, усыпить папину бдительность снова не удалось.
  - Нет, - твердо сказал Эрвин.
  Дочка обреченно притихла.
  Это был полный крах. За свои неполные четыре года категоричное отцовское "нет" Полина слышала крайне редко. Чаще, наоборот, папа волшебным образом выполнял самые нелепые ее просьбы, иногда даже произнесенные без специальной цели, а то и вовсе лишь промелькнувшие в мыслях и отразившиеся на мордашке. Но если папа отказывал - это было безнадежно. Мамино сопротивление еще можно было переныть, переорать и добиться своего. Бабушкино - вовсе легче легкого. Надо только молча выслушать бурчание про то, что так вести себя нехорошо, а папа "портит ребенка, потакая каждой прихоти". Потом забраться к бабушке на руки, обнять ее за шею и поцеловать. Еще проще с дедушкой - он возражать не умел вовсе. А вот с папой ничто не срабатывало. Вздыхай - не вздыхай, его "нет" могло лишь перерасти в "в другой раз" или подсластиться подарком.
  Перед началом плавания Эрвина со всех сторон убеждали, что маленькому ребенку там не место. Корабль в открытом море - слишком опасное место для того, кто не может в полной мере осознать весь риск. Но Эрвин скорее отказал бы Николь в воплощении ее давней девичьей грезы, чем согласился, что отдых без любимой дочки будет для него приятнее, спокойнее и безусловно полезнее для малышки.
  Поэтому приходилось круглосуточно быть настороже, не упуская Полинку из вида ни на секунду. Третья неделя жизни в постоянном напряжении обострила охотничьи инстинкты взрослых до предела и значительно развила детскую изобретательность. Но в общем и целом молодые родители справлялись - благо, сами не шибко далеко ушли от детского возраста и понимали его порывы. До опыта Эрвина в части проказ фантазия Полинки пока не дотягивала, так что большинство ее идей он угадывал еще в зародыше. Продержаться оставалось совсем немного: менее суток до прибытия в конечный порт.
  Полина привстала на носочки голубеньких сандалий. Теперь к планширу прижимался не носик, а пухлые губки. Набрав в легкие побольше воздуха, девочка изо всех силенок плюнула за борт.
  Эрвин очнулся от дум. Браво! Дочь лаконично и доходчиво выразила то отношение к миру, что он только что так высокопарно и многословно формулировал в своей голове. "Устами младенца глаголет истина", поэтому, следуя их примеру, Эрвин тоже выложился от души. Полинка посрамленно повела носиком, и отец ободряюще ей улыбнулся, пообещав натренировать.
  Эрвин поднял дочь на руки. Ей стали видны кипящие за бортом стаи рыбок, и тут же посыпалась картечь вопросов, касавшихся водной флоры, фауны, их взаимодействия друг с другом, с человеком, а главное "а можно погладить?" Эрвин держался достойно, но к концу почувствовал себя выжатым почище, чем спаринге с тяжеловесом. Они говорили на "папином языке", как называли в их семье родной язык Эрвина. Полина обожала, когда папа с ней так разговаривал. Она была уверена, что этот сказочный язык папа специально выдумал, чтобы общаться только с ней. Даже маме не было доступа в их таинственный и недоступный мирок.
  Удовлетворив любопытство дочери, Эрвин снова поставил ее на палубу. Пора было малышке отправляться в каюту на полуденный сон, и они отправились искать Николь.
  Больше двух недель морских скитаний так и не сдружили Эрвина с яхтой. Постоянная неустойчивость под ногами, недоверие к своему телу выводили его из себя. Воду он обожал, плавал, как рыба. Но, как показал опыт последних дней, любить море он предпочитал напрямую, без досадной помехи между ними.
  Хорошо еще, что ни самого Эрвина, ни его девушек не коснулись неприятности морской болезни. Хотя судно за время круиза далеко от берегов не отходило, качка в той или иной степени чувствовалась всегда, и в самом начале плавания часть пассажиров чувствовали себя совсем неэстетично.
  В крепости своего желудка Эрвин имел возможность убеждаться и ранее. А его жене и дочери просто-напросто было некогда поддаваться нездоровью. Полинка с первой минуты на яхте бесстрашно лезла во все доступные дыры и забиралась на досягаемые высоты. Бесцеремонно навязывалась ко всем и каждому, требовала дружбы и внимания, а ее головокружительная неугомонность, кажется, дополнительно усиливала страдания менее устойчивых путешественников.
  Николь как с момента сбора чемоданов впала в состояние бесконечных восхищений, так до настоящего момента оттуда почти и не выбиралась. Ей в голову не пришло, что какая-то банальная морская болезнь может испортить ее самочувствие. Легкое недомогание в первые пару дней позорно ретировалось, так и не сумев пробить себе путь в восторженной эйфории девушки.
  Наверняка и сейчас Николь, забыв о времени, реальности, а так же муже и дочери, где-то бродит, погруженная в мир своих восторгов.
  На носу яхты толпилась наиболее многочисленная группка путешественников, поэтому начать поиски жены Эрвин решил оттуда.
  Всего пассажиров на яхте насчитывалось три десятка. Остов компании сколотился добрый десяток лет назад, когда путешественники, вскладчину арендовавшие яхту через туристическое агенство, оказались так довольны результатом, что сговорились повторить круиз тем же составом на следующий год. Потом еще через год... О маршруте договаривались загодя, по переписке и телефонными переговорами. Предвкушение и разработка планов представляли особый вид удовольствия.
  Люди подобрались совершенно разные, из разных городов, с разными характерами и интересами. Хотя по негласной договоренности разговоры о работе и месте "в миру" здесь не одобрялись, но по случайно оброненным фразам, внешнему виду и поведению быстро узнавали друг о друге больше, чем достаточно. Приятельства на отдыхе зарождаются легко, мелкие конфликты гасятся быстро. Пусть даже с течением лет состав компании менялся: кто-то передавал свою долю друзьям на время, кто-то вынужден был отойти от дел, кто-то приводил вместо ушедших новых желающих. Объединяло неизменно одно - желание провести несколько недель под парусами в открытом море на борту комфортабельной яхты в обществе таких же единомышленников.
  Маршрут пути разрабатывали с учетом всех пристрастий. Когда-то заходили в порты, чтобы удовлетворить потребность женщин в шопинге, когда-то бросали якорь у необитаемых островов, потакая стремлению иных к романтике единения с природой. На борту яхты к услугам пассажиров были отделанные полированным дубом комфортные и чистые каюты. Бар, располагавшийся в общем обеденном салоне, радовал недурным ассортиментом. На корме можно было окунуться в бассейн, небольшой, но зато пресный. Наличествовал даже тренажерный зал, и, разумеется, ряд лежаков на палубе. Каждый мог найти занятие по душе. Как в одиночестве, так и в подходящей компании.
  Эрвин оказался прав. Жена обнаружилась в гуще той самой группы на носу яхты, недалеко от рулевой рубки. Окруженная полудюжиной мужчин девушка энергично жестикулировала, и что-то без умолку говорила. Ее простертые к слушателям руки, расправленные плечи и устремленная ввысь фигурка звали за собой. Лицо горело румянцем. Растрепанные волосы подсвечивались солнцем, словно звездный нимб, а блеск глаз слепил уже издали. Воистину, воплощение богини света, озаряющей путь заблудшим во мраке грешникам. Похоже, его милая Николь снова пытается вбить очередные гуманистические идеалы в напрочь прожженные цинизмом души денежных мешков.
  Мужчины иронично переглядывались, иногда что-то вставляли, но слушали завороженно, приоткрыв рты и совершенно забыв о теряющих прохладу стаканах в руках. Видно, мужиков не столько интересовала суть диспута, сколько зрелище особы, вокруг которой эмоции порхали и кружились, словно яркие бабочки над благоухающей розой. Эрвин не посмел бы их упрекнуть. Сам нередко провоцировал жену на такие вот пламенные поучения. Было в ней в эти моменты что-то щемящее-нежное, светлое, чистое, неземное. Что-то такое, к чему хочется прикоснуться, но до чего страшно дотронуться, опасаясь разрушить, испачкать. Увы, но именно поэтому, к сути ее речей мужские уши чаще всего оставались глухи. И никто из мужчин, конечно, никогда бы не признался в этом Николь. Эрвин в первую очередь.
  Он улыбнулся.
  Если эта фея будет сопровождать его на дорогах личного ада, то, пожалуй, он предпочтет костры чистилища любым райским кущам и станет молиться, чтобы их совместный путь через тернии был вечным.
  Эрвин позавидовал ветру, играющему с красновато-рыжими локонами Николь; обиделся на море, заглушавшее ее волшебный голос; взревновал к солнцу, просвечивающему ее локоны своими лучами; поблагодарил его за краски, наградившие личико Николь дополнительной порцией веснушек, а тело ровным бронзовым загаром.
  Застывшая в подростковой угловатости фигурка Николь ничуть не походила на пышные грудастые формы признанных стандартов женской красоты. Но тоненькой березкой, обряженной в белоснежные шортики и полосатую маечку, тоже как и муж босая, загорелая, с плечами, словно берестой шелушащимися облезающим загаром, со сверкающими открытой искренностью глазками, пышущая молодым здоровьем, она неизменно привлекала всестороннее мужское внимание. Вот и сейчас, забывая своих спутниц, мужское общество уверенно стягивалось к чувственно привлекательной точке яхты, и ничего, что она находилась на самом полуденном солнцепеке.
  Заметив приближающегося мужа, Николь оборвала разговор, отвела от лица настырную прядь, обрадованно махнула ему рукой. И покраснела. От кончика конопушчатого носа до самых ушей. Такой огромный чувственный пучок нежности, восхищения и гордости нес ей Эрвин, что девушка в миллионный раз стушевалась под его взглядом.
  Они были женаты уже не первый год, и не один день, не одну ночь провели вместе, и не осталось, кажется, на теле ни одной складочки, неведомой другому, и все несовершенства характеров успели всплыть наружу, но каждый раз Николь, глядя на мужа, удивлялась доставшемуся ей счастью. Первая ее девичья безоглядная любовь переросла в глубокое чувственное обожание. Снова и снова она не могла поверить, что этот мужчина принадлежит ей одной.
  Сейчас ей хотелось растянуть время в бесконечность, чтобы дни, недели, годы вот так любоваться, как он идет к ней. Ослепительно улыбаясь, держа за руку их дочь, мужественный, грациозный, с мягкой походкой чуть напряженного тигра, чертовски завораживающий, в ореоле жаркой любви, предназначенной лишь ей одной.
  Продолжать образовательную лекцию Николь как-то сразу расхотелось.
  Мужчины нехотя расступились, образовывая почетный коридор для законного супруга. На него пахнуло потным амбре зависти. Но свежий ветер, аплодисментами парусов приветствуя победителя, быстро исправил оплошность, преподнеся кубок с любимым ароматом, и даже в визге чаек зазвучали фанфары.
  Эрвин передал Николь детскую ладошку и коротко тронул губами кончик ее шелушащегося носа. Девушка потянулась навстречу. Еще немного и Николь сама бы впилась в его губы... Однако для прилюдного проявления страсти она, пожалуй, еще не созрела. Девушка крепко сжала кулаки, концентрируя в них недюжинную выдержку. Полинка на далеко не нежное мамино пожатие ойкнула, а Эрвин хитро подмигнул им обеим.
  - Как ты справляешься с женой, Эрвин? - мужчина лет сорока, одной рукой придерживая широкополую шляпу, прикрывающую лысину, ладонь второй умоляюще приложил к груде мышц над сердцем. - Спасай! На этом корабле слишком мало места, чтобы скрыться, а еще немного - и она убедит меня сделать целью своей жизни спасение медуз от безжалостных акульих зубов.
  Утрировано, но Эрвин не сомневался, что истинный ход их диспута был именно так гуманистичен и именно настолько абсурден. Но рекламация казалась притворной. Удовольствие от жаркой полемики ясно вырисовывалось на загорелых лицах. Горячий дружественный спор - прекрасное средство от жары. Он понижает температуру внутри, повышая градус настроения. А оно - настроение - увы, вот уже пару дней как неудержимо падало. С каждым часом приближалось расставание: с морем, с яхтой, с солнцем, с беззаботным отдыхом и, наконец, друг с другом. Утренний завтрак прошел в нотке грусти, разошлись натянуто, и теперь людей манило ко всему, способному поднять дух.
  А эта молодая семья: красавица и умница жена, компанейский муж - были несомненным хитом круиза этого года. Она - очаровательная в своей скромности и пленительной легкой зажатости, которая временами прорывалась всплесками искренней горячности: приятно и поглядеть, и послушать. Он - фейерверк общительности, живой, энергичный, с легкостью юркого ужа вхожий в любую компанию. Оба - верное средство от хандры.
  - А зачем справляться? - Эрвин обнял прильнувшую к нему Николь. - Черпаю выгоду. Мудрость веков гласит, что за каждым успешным мужчиной стоит взрастившая его женщина. Взлететь я намерен выше вас всех, так что питание мне требуется сверхвысококачественное. Во всех тому смыслах, - хитрый взгляд парня был одновременно подначивающим и самоуверенным. - Но мудрость моей обожаемой супруги - это то единственное, чем я пока готов делиться задарма. Так что не упустите момент, господа, пользуйтесь небывалой щедростью, внемлите ей раскрыв уши.
  - Чушь! - убежденно воскликнул прыщеватый юнец со встопорщенной, еще не просохшей после купания в бассейне, шевелюрой на голове. - Твоя мудрость, Эрвин, отговорки подкаблучников, которыми женщины крутят, как хотят.
  Это высказывание казалось тем более странным, что парень был одним из немногих, кто яро спорил с Николь во время ее лекции. Непонятно, что вообще привело его в общество скучающих интеллектуалов. Ведь этот бедняга был влюблен! Влюблен впервые и с серьезнейшими намерениями. В модельную красотку, которая сейчас отдыхала в тени у бассейна. И как логичное следствие, этот раб любви был несколько придурковат, считая глубину своих чувств непревзойденной с момента зарождения Вселенной, а себя - великим гуру межполовых отношений.
  - Суть женщины - радовать и угождать, - вещал он с менторской уверенностью. - Мужчины - брать на себя командование. Ты вот попробуй с моей Иринкой быть чуть строже, да она шелком застелется, со всем согласится, чтобы только угодить и порадовать. Вот это я понимаю - Женщина! Настоящая! Единственная!
  - Уверенный в себе мужчина командует миром, а не женой, - парировал Эрвин и вдруг живо заинтересовался: - Говоришь, с Иринкой надо построже? Не премину внять совету!
  Николь порицающе глянула на него и выскользнула из объятий. Разговор становился не для детских ушек, и она предпочла увести дочь в сторону.
  В отличие от нее юный прыщавый Дон Кихот не склонен был спускать непотребные намеки. И если бы в эту самую секунду качка не бросила Эрвина прямо ему в руки, бой за честь дамы казался неизбежным. Сцепившихся парней растащили, и юнец, полоснув обещающим расплату взглядом, гордо удалился.
  - Но вообще-то... - протянул видный мужчина, у которого даже через яркий, в попугаях и пальмах, наряд явно проступал облик прожженного дельца, - он прав больше. Большинство что красавиц, что умниц со временем начинает интересоваться одним: своевременным поступлением денег на карточку. И все больше, больше, больше. Чуть что - вопли с соплями. Единственное, что моя читает - рекламы бутиков. Поговорить стало не о чем. Уже тошнит от сравнений Армани с Габаной. А ее, видите ли, полгода тошнило от прошлогоднего отдыха. Плешь до мозгов проела. Чтобы вырваться, пришлось откупиться пятизвездочной путевкой на Кипр.
  - Не боишься, что гульнет там?
  - Да хоть бы позарился кто! - горячо пожелал тот.
  - У тебя хоть есть, на что позариться, - отозвался еще один собрат по несчастью. - А моя корова скоро в джип не влезет. А самомнения! Лучше бы ее тошнило, и она дома осталась.
  - Сами выбирали, - резонно заметил Эрвин.
  - Не скажи, - возразил "разноцветный" делец. - У моей, между прочим, два высших образования. Куда только все оно делось? Не всегда, парень, видно какой баобаб вырастет из нежного росточка. У тебя еще многое впереди.
  - Ему не грозит. Такие, как он, видят баобаб еще в семени.
  Эрвин обернулся к до этих пор не проронившему ни слова и вдруг выстрелившему колкой иронией мужчине. Именно с его легкой подачи Эрвин оказался на борту красавицы-яхты, под сенью парусов и лазурного неба.
  Именно из рабочем столе Александра Решетникова Эрвин как-то случайно заметил проспекты южных отелей, фотографии морских островов и пейзажей и самого Алекса на фоне развевающихся парусов. Перебирая и слушая слегка смущенные, но восторженные комментарии коллеги, Эрвин вспомнил о давней заветной мечте Николь. Мечте, которую, едва воплотив, горел желанием превратить в смолящий огненный факел..
  - "Чтобы возрадоваться аромату роз, сначала надо научиться разбираться в качестве дерьма", - философски выдал Эрвин. На него глянули с недоумением. Пришлось пояснить: - Перевод одной из пословиц моего народа. Вольный и, вероятно, не очень удачный.
  Скупо, но разжевывать идею народной мудрости не стал. Кивнул компании, прощаясь.
  Прочие тоже стали понемногу расходиться. Развлечение окончилось. Остались только неприятно теплые напитки в руках, полуденное солнце, припекающее макушку и необъяснимая досада от неудовлетворенности беззаботным бытием.
  Впрочем, жаловаться на беззаботность - привилегия отдыхающих взрослых. Вопреки расхожему мнению, детям это состояние неведомо. Эрвин, не вмешиваясь, наблюдал, как Николь, стоя перед дочерью на коленях, убеждала ее в несомненной пользе дневного сна для детского здоровья. Сомнительное утверждение, никак не подтверждаемое существующей реальностью.
  Полина нетерпеливо подпрыгивала на месте и слушала маму даже не вполуха, а хорошо если в сотую его часть. Постоянно оглядывалась, она явно готовилась сорваться с места, как только маме надоест уговаривать или она зазевается. Не похоже, чтобы детским силам требовалась подзарядка. Наконец, малышка повелительно накрыла мамины губы своей ладошкой и, указывая куда-то за угол, затараторила с такой скоростью и картавостью, что понять ее могло только родительское чутье. На мамино отрицательное мотание головой, Полина скривила губки, набрала в легкие воздух и змейкой юркнула маме подмышку, выскальзывая из кольца. И тут же была перехвачена отцом. Эрвин поднял дочь повыше, со смехом уклоняясь от ее отчаянно машущих кулачков.
  Проходивший мимо Решетников вынул из кармана круглый леденец на палочке, протянул девочке. (Алекс пытался бросить курить и посасывание конфеты и торчащая изо рта палочка, отчего-то казались ему наиболее близкой заменой сигарете.) Полинка глянула сурово, но подарок приняла. Очищать подтаявшую сладость от липкой обертки - дело непростое, и девочка засопела, даровав родителям пару минут относительного покоя. Тем более что сию секунду тащить ее спать вроде передумали.
  У Эрвина внутри зашевелился дикий зверь, который просыпался и выпускал когти всякий раз, как ему казалось, что кто-то осмелился переступить черту личного или даже попытался опасно к ней приблизиться. Он быстро взял себя в руки, улыбнувшись, как полагается приличному родителю, когда его ребенок привлекает доброе внимание. Но управляться с собственной мимикой ему никак не удавалось и мимолетная злость от Решетникова, по всей видимости, не ускользнула.
  - Николь, собственнические повадки твоего мужа вселяют ужас, - Решетников хмыкнул, когда Эрвин демонстративно сгреб девушку в охапку. - Но, надеюсь, он все ж таки не убьет меня на месте за наглость. Завтра - сборы, перелет, а там снова рабочие будни. Кто знает, как сложится. Николь, ты - по-настоящему бесценная жемчужина. Я сражен и покорен. Пожалуйста, не позволяй этому деспоту прятать тебя от мира. Мы ведь с ним работаем бок о бок уже скоро полгода, а о наличии жены, я узнал дай бог за месяц до поездки. Вы любите горы?
  Зардевшаяся Николь ответила полуулыбкой, растерянной и слегка виноватой. Прозвучавший напоследок вопрос оказался как нельзя кстати. Благодаря ему, можно было проигнорировать комплименты, которых Николь за последние дни слышала немало, но так и не научилась их принимать, как то положено девицам: с кокетливым снисходительным достоинством. Как ни хочется верить подобным игривым знакам внимания, но... Но как все-таки хочется им верить!..
  А горы... Что горы? Суждения о них у Николь ограничивались познаниями с уроков географии, впечатляющими картинками покрытых снежными шапками горных вершин, ну и еще книгами и фильмами о героических подвигах их покорителей.
  Эрвин, если и имел какой иной опыт, в главном был с женой солидарен.
  - Смотря под каким соусом эта любовь будет подаваться, - намекнул он Решетникову на необходимость уточнений.
  - В нашей конторе есть шикарная традиция: в начале зимы мы празднуем годовщину фирмы поездкой в горы, на лыжи. Там, конечно, не юг с солнцем, и компания деловая, но думаю, вам тоже понравится. Николь, чтобы этот господин не вздумал юлить, ставлю тебя в известность - собираемся всегда семьями. Можешь заранее считать приглашенной и себя.
  - Увы, боюсь, к тому времени я в штате у вас числиться уже не буду, - искренне расстроился Эрвин. - Пара месяцев, и мое время выйдет.
  - А если я скажу по секрету, что шеф приходил советоваться и собирается взять тебя на постоянку? - кинул приманку Решетников. - Недурные перспективы, а?
  - Не имеет значения, - твердо повторил Эрвин. - Я закончу проект и уйду.
  - Есть куда? - понял Решетников.
  - Придет время - подвалит. И, давай, не будем о работе.
  - Извини, - согласился Александр.
  - Эрвин, зачем? - неожиданно жалобно протянула Николь. - Зачем ты снова так поступаешь? Александр прав - ты попал на хорошее место. И тебе интересно, я знаю! Ну, пора уже остановиться, пора задуматься о стабильности.
  - С чего вдруг тебя стала волновать стабильность моей работы?
  - Да, стала! - громко возмутилась Николь. - Потому что не понимаю твоих метаний. Ты можешь остановиться хотя бы на годик, два? Чего ты ищешь? Что тебе еще нужно?
  - Думаю податься в Европу, - неохотно и нарочно сухо признался Эрвин, надеясь, что жена поймет несвоевременность и уймется; к центру нового спора начинали подкрадываться старые слушатели, к ним подтягиваться новые. На лицах расцветали понимающие ухмылки скучающего любопытства.
  Николь опешила.
  - И ты об этом говоришь так, вскользь?
  - Я же еще ничего точно не решил. Николь, об этом рано говорить. К тому же я меньше всего хочу это делать здесь и сейчас!
  - Ты сам начал! Что значит "ты не решил"?! А я? А мы? Так-то ты советуешься и прислушиваешься?! Говоришь красивые слова, а на самом деле мое мнение тебя, совершенно не интересует? Ты собираешься "решить" и поставить меня перед фактом? А то, что мне тоже обещали работу - это тебя не волнует? Совершенно! Это ты не берешь во внимание? Конечно, она не такая денежная, но это моя работа, понимаешь! Ты найдешь себя везде. А что я буду делать со своим образованием в твоей Европе? Может, ты думаешь, что моя мечта - сидеть дома и готовить обеды?!
  Эрвин молчал.
  - Ну, и что должен на это ответить мужчина-неподкаблучник, - поддели его из толпы.
  Николь очнулась, осознав, что устроила мужу прилюдную уродливую сцену. Когда же она, наконец, научится думать, прежде чем говорить? Когда дело касалось личных чувств, она становилась такой дурой! Сколько уже раз ее неловкие, вылетевшие невовремя и не к месту слова порождали кучу проблем. Сколько раз выглядели глупо и унизительно. Вот и сейчас: на них глядит добрый десяток глаз, беззастенчиво смакующих скандал молодой семейной пары, совсем недавно с помпой осыпанной комплиментами. К вящему удовольствию зрителей, оказалось, что и в совершенстве прячутся изъяны. И себя Николь выставила склочной идиоткой-курицей, и мужа...
  А главное, Эрвин глядел на нее слегка прищурившись - не от солнца, а удивленно и задумчиво. Николь привыкла к эмоциональности Эрвина и вообще-то ожидала от него очередного всплеска: убедительных доказательств, защитной язвительности, примиряющих шуток. Но сейчас он явно был не во власти эмоций. Похоже, он сделал определенные выводы, но не торопился ими делиться. Сердце Николь пропустило удар и, несмотря на жару, ей вдруг стало холодно и неуютно, по рукам и ногам пробежали зябкие мурашки. Но, поежившись, она не отвела взгляда. Она, действительно, была очень сердита. И не жалела о том, что сказала. Лишь раскаивалась, что это произошло в неправильном месте.
  Взгляд Эрвина стал мягче. Губы скривились в натянутой, далекой от веселья улыбке.
  - Не зли меня, женщина! - сурово сказал он супруге. - Не то выброшу за борт.
  - Не заводи меня, мужчина! - в тон ответила Николь. - Если ты такой самодур, то я сама туда брошусь.
  Маленькая Полинка, заинтересованно следившая за родителями, вынула изо рта леденец и бросила свой камень в семейную перепалку:
  - А мне пала пать. Шпой-ка мне, муфина, тада я уфну, - прокартавила она.
  Обстановка вмиг разрядилась. Мужчины на палубе зашлись в хохоте. "Тебя-таки держат в кулаке", - сделал вывод один из них.
  - Женский террор, - кивнув, согласился Эрвин. - Если моя принцесса без капризов ляжет сейчас в кроватку, то вечером я спою ей два раза, - пообещал он Полинке.
  - Тли, - повысила ставку девочка, но показала папе две растопыренные веером ладошки, сверкая из-за сетки из пальчиков озорными глазками.
  Сдавшийся отец обреченно развел руками.
  Во время краткого поцелуя его черные глаза продолжили вворачиваться Николь в душу. В нем не было ни гнева, ни обиды. Но не было и той страсти, что прямо-таки сочилась из него всего десяток минут назад. Эрвин был нежен, как всегда, но... Николь снова ощутила темный безотчетный страх. Не за себя - за него. Ничего не сказала - поспешно ушла, почти сбежала, уводя дочку.
 
  Спустя некоторое время Эрвин спустился к ней, в каюту.
  Полинка уже сладко спала на узенькой койке у стены. Сидевшая рядом Николь, поправила на дочке легкое одеяло и поднялась. В сторону мужа она не посмотрела. Повесила во встроенный шкаф рубашки, еще утром раскиданные Эрвином по кровати; порывисто смахнула в чемодан прочие предметы мужского гардероба, громоздящиеся на туалетном столике; ногой запихнула под койку разбросанную обувь дочки. Хлопоты, привычные до оскомины, и такие будничные, словно никуда и не уезжали из московской однокомнатной квартирки.
  Поддерживать порядок там, где хоть изредка появляются муж с дочерью, было равносильно тому, как вытирать тряпкой воду под водопадом.
  Два чемодана! Отправляясь в отпуск, взяли с собой всего два чемодана, один из которых на две трети заполняли детские вещички, захваченные "на всякий случай", но так и не пригодившиеся. Но даже из такого минимума вещей эта шебутная парочка легко устраивала хаос за считанные минуты. Начиная со второй недели круиза, Николь уже прятала лишь вершину айсберга и только раз в день - вечером. Дневная внеурочная уборка была ею затеяна вовсе не из любви к чистоте.
  - Прости, что устроила скандал при всех, - попросила Николь, комкая в руках грязную футболку и по-прежнему не глядя на мужа. - Это так стыдно. Я такая глупая и неловкая. Прости.
  Эрвин, стоя у стеночки, снисходительно наблюдал за борьбой жены с хаосом.
  - Плюнь, не бери в голову, - отмахнулся он. - Когда меня волновало чужое мнение?
  - Ну да, - Николь остервенело швырнула в чемодан грязную футболку. - Но мне не показалось, чтобы тебе было наплевать.
  Эрвин пожал плечами.
  - Большую часть этих людей осталось видеть считанные часы, и вряд ли я еще когда-нибудь их встречу. Впрочем, парочку достойных контактов, возможно, сохраню. Так что, выбрось ты их из головы, Николь. А вот твоя работа... Извини, родная. Я действительно о ней совсем не подумал.
  - Работа - ладно, - Николь лязгнула замками чемодана, и оба родителя испуганно обернулись к детской кровати.
  Полинка мирно сопела, приоткрыв ротик и обнимая лупоглазого дракона. Осторожно, стараясь больше не шуметь, Николь задвинула чемодан под койку, выпрямилась. От ее взгляда Эрвин ощутил себя единственным оставшимся беспорядком, которому требовалась немедленная ликвидация. Малодушно хотел ретироваться сам, но сурово сдвинувшиеся брови жены пообещали в таком случае жестокую расправу.
  - Эрвин, - укоряюще произнесла Николь, - меня больше напугали твои решимость и скрытность. Снова. Мне страшно. Создается впечатление, что мы с тобой не живем, а пробуем жить. Ты же как адреналиновый наркоман, вечно в бегах, в каких-то поисках. Тебя все время куда-то несет. Ты, действительно, хочешь поехать жить в Европу? Почему? Куда? На родину?
  - Туда мне путь все еще заказан. Куда? - Эрвин озадаченно потер переносицу. - Не знаю. Но, Николь, ты никогда не говорила, что мои эксперименты тебя смущают. Если есть возможности, желание и материальный прогресс - что вдруг тебя стало смущать? И сейчас мне просто хочется новых горизонтов. Никакой конкретики. Знаешь, эта страна с ее методами ведения дел меня угнетает, я постоянно натыкаюсь на то, чего не могу постичь. Чувствую, что уже почти уперся в свой предел, и скоро остановлюсь. Но без тебя, Николь, я ничего решать не стану. Клянусь... Однако, милая, - он улыбнулся с хитрецой, - по моей вине ты уже не один раз кардинально меняла свою жизнь. Чего снова боишься? Не всегда я, конечно, нес тебе переменами радость, но обещаю стараться...
  - С тобой - покопаюсь в себе и смелости наскребу. Но... - Николь замялась, - если ты хочешь начать всё заново, с белого листа, не обязательно же уезжать далеко. Слухи не бегут так широко - достаточно для начала попробовать сменить город.
  - Кажется, мы говорим о чем-то разном, - непонимающе нахмурился Эрвин. - Что ты имеешь в виду "с белого листа"?
  Николь закусила губу. Вот и рухнули ее намерения на время отпуска забыть обо всех неприятностях, о тягостных подозрениях и мрачных мыслях. И ведь казалось, что действительно забыла. Но порой, в самые лучезарные минуты, вдруг накатывала необъяснимая тоска, настойчиво лезли на ум старые обиды и беспричинно хотелось плакать. Что это? Пресыщение счастьем, усталость от переизбытка удовольствий? Или горечь от сравнения мечты и серых будней, возвращение к которым приближалось с неимоверной быстротой. Вот настроение и скакало.
  Но Александр Решетников прав: если уж решаться на откровенность, то лучшего дня выпадет не скоро. Идилии отпуска испортить уже наверно трудно. Счастье было и этого ничто не отменит. Зато есть надежда, что в грядущих сборах да перелетах растеряется львиная доля обид.
  - Не такая уж я наивная дурочка. Я же все-таки не сижу взаперти. Я даже изредка общаюсь с твоими знакомыми. И большую часть слухов, гуляющих вокруг тебя, я так или иначе слышала. Да ты и сам в этой части некудышный скрытник. Смею думать, что я знаю тебя...
  - Рассказывай, - заинтригованно попросил Эрвин, когда она запнулась.
  Николь скрестила руки под грудью, отразив его позу, как в зеркале. Больше всего Эрвину сейчас хотелось обхватить ее покрепче и, не дав сказать ни слова, увести к кровати. Но любопытство перевесило. Постельные удовольствия от него не убегут. А ее решимость была неустойчивой, как яхта на разгулявшемся море.
  - Эрвин. Давно хотела поговорить, но... боялась тебя обидеть.
  - Обидеть? - Эрвин засмеялся. - Чтобы меня обидеть, нотаций любимой женщины маловато. Маловато даже сотни крепких мужицких словец. Не надейся.
  - Тем лучше, - в голосе Николь прозвучало явное расстройство. - Хотя я всегда думала, что именно мои слова ты примешь ближе к сердцу и обидеться можешь. Как хочешь. Хочешь - можешь снова промолчать и окружить себя очередной тайной. Но, в конце концов, я имею право высказать свое мнение! Нет, не так - я тебя очень люблю, поэтому обязана это сделать.
  - Уверена, что все-таки стоит? Начало уж больно устрашающе.
  - Это угроза?
  - Господь с тобой, милая. Разве ж я посмею угрожать тебе на глазах у моей спящей дочери. И в мыслях не было. Я готов смиренно выслушать все твои мысли, обещаю не обижаться и не дать тебе повода раскаяться в своей откровенности. Обещаю, что, если даже раскроешь самые страшные мои тайны, я не стану уничтожать тебя, как нежелательного свидетеля.
  - Прекрати паясничать. Знал бы, чего мне стоит, наконец, собраться с силами! И не вздумай останавливать, не выйдет...
  Она, действительно, знала многое. Не только те слухи, которым Эрвин не мешал таинственно кружить вокруг своей персоны. Внимательность и женское чутье обнажали перед Николь и то, что он считал надежно скрытым от любых глаз. И хвала Всевышнему, что жену не интересовали подробности его деловых будней. Под ее проницательностью рухнули бы коммерческие тайны, а ловкачи-бизнесмены да бандиты предстали бы детишками, играющими в разбойников.
  Эрвин ощутил себя вывернутым наизнанку. Это было неприятно и одновременно завораживающе. Николь, глядя ему прямо в глаза, безапелляционно развенчивала одни мифы и придавала бесспорную истинность другим. Она досадливо отмахивалась от обвинений в убийствах и зверствах, которые приписывали мужу, считая их преувеличениями, а то и вовсе его собственными выдумками. Ему ведь всегда нравилось шокировать людей и неприятием себя держать их на расстоянии.
  Вообще, Николь существенно перекашивало в сторону преумножения достоинств мужа и обеления его грехов. Но и то, что Эрвин способен на многие из тех гадостей, о которых шепчут у него за спиной, Николь вполне допускала. Пренебрежение к людям, использование их лишь себе в угоду, намеренное затаптывание малейших ростков всего, что не выгодно и не интересно, мощная стена между "моим" и "всем остальным" - это с точки зрения Николь самая что ни на есть благодатная почва для многих гнусностей. Наступить и не заметить, что сломал, - закономерный результат равнодушия.
  Ничего принципиально нового Эрвин о себе не услышал. Если только ряд добродетелей, о которых совершенно не подозревал, и несколько обвинений, которые сам скорее отнес бы к своим исключительно положительным качествам. В остальном озвучился сторонний взгляд на то, что он и сам обдумывал не далее как сегодня, наблюдая за косяками рыб да наслаждаясь визгом чаек. Честно говоря, в изложении любимой женщины все выглядело не так уж мрачно.
  Нет, не так. Все оказалось восхитительно!
  Николь так торопилась выговориться, что слова мялись, наскакивая друг на друга и выплескиваясь скороговоркой. Она словно боялась, что не успеет ей закончить. Завершив изобличающую проповедь Николь перевела дух и отвернулась. Грудь ее поднималась и опускалась в такт прерывистому короткому дыханию.
  Эрвин восторженно выдохнул, осознав, что слушал тоже "на одном дыхании". Он готов был, открыв рот, расширив глаза и распахнув уши, продолжать слушать до бесконечности. Оставив осознание смысла и необходимость дать ответ на какое-нибудь потом, он наслаждался. Изобилие сжатых тезисов и четкой конкретики показывало, что обвинительное выступление Николь было не спонтанным, а продуманным, прочувствованным и даже успевшим сформироваться в логичные слова резюме. Уколы были краткими и точными. Ораторское искусство выше всяких похвал. Без сомнения, работала над речью не один месяц. Без разъяснения хода мысли сразу выдавались готовые выводы, как аксиомы. Давненько она не говорила с ним так категорично. Наверно, с тех благостных первых дней их знакомства.
  Особенно самых-самых первых, когда сам Эрвин еще только прощупывал ее, прислушивался к себе, удивляясь зарождавшимся чувствам - странным и прекрасным. Николь же с ходу взялась за его перевоспитание. Тогда она тоже подбирала максимально жесткие слова, способные по ее мнению пробить душу и донести до самоуверенного мальчишки низость и недопустимость его вызывающих манер. А когда с течением дней ее неприятие переросло во влюбленность, а его перевоспитываемые недостатки начали тонуть под лавиной обнаруженных достоинств, жесткие слова Николь стали менее категоричными, но желание искоренить в возлюбленном малейшие крохи несовершенств не уменьшилось. А в еще более позднее потом... Потом Николь превратилась в зашуганное "ничто", напрочь растерявшее даже подобие личных взглядов, которое никого уже не осмеливалось воспитывать и прятало вечно заплаканные глаза.
  Неимоверные усилия и бесконечную терпимость пришлось приложить Эрвину, чтобы по крупиночкам возвращать в сознание любимой самоуважение и веру в себя. Долгое время она покорным призраком плавала рядышком: прячась за его спину, послушно соглашалась с любым его желанием и с робкой неуверенностью заглядывала в его глаза. Этот воистину титанический труд превратился у Эрвина в привычку. И в какой-то момент за суетой повседневности он перестал следить за результатами, лишь продолжал действовать согласно выбранной когда-то стратегии.
  Последние недели отдыха позволили остановиться и снова сосредоточиться друг на друге. Ради этого сладкого чувства близости Эрвин был готов игнорировать даже доставшую до селезенок морскую качку.
  А напоследок любимая жена преподнесла еще и такой неожиданный десерт - прозрение. Рядом с ним уже не покорный шаткий призрак любимой, а обретшая плоть - и какую! - уверенная, красивая, зрелая женщина. А ее легкая стервозность словно густой горячий шоколад прокатилась по горлу и согрела душу Эрвина сладким предвкушением. Сказать, что он был рад и горд - не описать и десятой доли охватившего его чувства. Перед ним стояло живое воплощение его удавшихся свершений. Он не находил слов. Он мог только глядеть на нее и таять.
  Прежде, чем Николь отвернулась, он успел заметить в ее глазах слезы. Но ни одна слезинка не покинула границ, очерченных ее светлыми ресницами. Она ждала ответной реакции. Готовая дать отпор возможному взрыву...
  - Картинку нарисовала - мне страшно стало, - проведя языком по губам, сказал Эрвин. - Ты не перестаешь меня удивлять, Николь. Приятно удивлять. Как же ты добровольно живешь с таким монстром?
  Николь пожала плечами, не оборачиваясь к нему. Она снова принялась делать вид, что занимается уборкой. Благо конца-краю этому делу не предвиделось.
  - Не просто живу. Я еще и безумно люблю его.
  - Но для чего ты мне высказала все эти кошмары? Просто для того, чтобы излить эмоции? Обвинить? Потребовать измениться?
  Николь удрученно покачала головой.
  - С трудом представляю, что ты способен измениться даже в отдаленном будущем. А вот как ты-то можешь так жить? Не представляю... Тебе вовсе не нужно меняться. Тебе лишь надо не бояться стать самим собой. Ты ведь на самом деле совсем не такой, каким любишь выставлять себя перед людьми. Помнишь, когда мы познакомились... тогда я, наверно, ненавидела тебя ничуть не меньше, чем самые злейшие твои неприятели. Пока не узнала ближе. И я не знаю, почему ты прячешь себя настоящего. Но если будешь притворяться и дальше, то обязательно наступит момент, когда вранье перевесит, и ты действительно станешь таким. Мне так жалко тебя...
  - Жалко? Меня? Почему? Да, клянусь всеми святыми, я сейчас сам себе завидую!
  - Пусть завидуют те, кто тебя не знает. Я - жалею. За твое неумение или нежелание быть настоящим со всеми. За твое тщательно охраняемое одиночество среди тысячи окружающих людей. Мне неприятны разговоры людей о тебе, и я не могу игнорировать их с такой легкостью, как это делаешь ты. Я люблю тебя таким, какой ты со мной - настоящим. Со всеми твоими тараканами, страхами, тайнами и недостатками. Я безумно хочу, чтобы весь мир узнал тебя и согласился со мной, что на самом деле ты самый замечательный на свете.
  Николь помолчала и, заметив, что Эрвин уже готов рассмеяться ее пафосному панегрику и перевести всё в шутку, решила опередить и зайти с другой стороны, поймав еще одну мысль.
  - Знаешь, твой друг мне сказал...
  - Мой друг? - удивленно перебил Эрвин. - Где ж ты всё-таки раздобыла подобную экзотику?
  - Да, доктор Джеймс. Помнишь, когда он приезжал к тебе несколько лет назад, и мы ходили к нему в гости? Похоже, он единственный, кого ты сам при мне назвал другом.
  - Ах, он... Ну да, Джеймс - друг, - фыркнул Эрвин. Их общение давно свелось к редким телефонным звонкам доктора. Даже в периодические визиты Джеймса в Россию, Эрвин находил причины, чтобы не встречаться. Джеймс не мог быть ни опорой, ни помощью, лишь горьким напоминанием. Но в том, что он - друг, Эрвин не сомневался. - Ну и что ж такого наговорил тебе сей добрый праведник, что ты помнишь до сих пор?
  - Он сказал, что ты нуждаешься в любви. Что для того человека, который тебя любит, ты раскроешься и отдашь всего себя. Что, какой бы странной ни была любовь, ты не сможешь на нее не ответить и обидеть того, кто тебя любит по-настоящему. Наверно, поэтому ты избегаешь душевных связей. У тебя совершенно нет друзей, и ты их не ищешь. Тебе не нужны излишества дружбы. Ты предпочитаешь создавать о себе неприятное впечатление и радуешься ему. Ты колок и зол. Но ведь я-то тебя очень люблю, больше всех на свете...
  - Я знаю и ни секунды не сомневался в этом. Ты хочешь ответных признаний? Мне кажется, я никогда на них не скупился. Или всё еще боишься, что я могу обидеться на твою откровенность? Николь, я же циничный бездушный кретин! Меня нотациями не пронять, и мое отношение словами не перебьешь. А ты прочно входишь в число первых, за кого "я отдам всего себя". Так к чему ты клонишь? - так и не понял юноша.
  - Кретин - это точно, - поджала губы Николь. - Почему ты упорно не хочешь раскрываться? Эти твои тайны, щиты, которые ты вокруг себя понастроил...
  - Всерьез считаешь, что это от недостатка любви? Глупая. Нашла кого слушать - Джеймса! Это же прожженный сказочник! Хочешь знать мою главную тайну? - Эрвин понизил голос до таинственной хрипоты. - Это как мне, отъявленному монстру и злодею, удалось получить такой приз: любовь самой лучшей девушки на свете! А еще - как во мне самом может умещаться столько любви к тебе.
  Николь не очень поняла, был ли его ответ искренним, или лишь ответом на ее пафосный выпад, но углубиться в анализ она не смогла. Огромное облако прозвучавшей в его голосе страсти вмиг поглотило все ее разоблачительные мысли. Освободившееся ее сердечко затрепетало, дыхание замерло в ожидании. Он так ничего ей и не ответил, не подтвердил, не опровергнул ее обвинения, но всё стало казаться не таким уж важным по сравнению с тем, что он просто есть. Здесь, сейчас и именно такой. И даже хорошо, что всё закончилось. Пусть на полуслове. Она нашла в себе силы высказать то, что накапливалось давно. А он принял. И то, что Эрвин способен легко относиться ко мнению о себе других людей, наверно не так уж однозначно плохо. Если бы кто-то высказал Николь то, что она сегодня наговорила мужу, она бы носила в душе страшную обиду не одну неделю, а то и не один месяц и даже год.
  Однако эти мысли пробежали уже на задворках девичьего сознания.
  Эрвин положил ладонь ей на шею, нежно развернул к себе лицом. И она сначала робко, а потом привычно безоглядно ухнула в омут его взгляда. И как бы глубоко она ни погружалась, как бы пристально ни вглядывалась, ей не попалось даже обрывков каких-либо недовольств. Путь ее погружения был открыт и чист, объятия распахнуты. Эрвин обвел пальцем контур ее губ, легким нажимом заставляя их приоткрыться и касаясь гладкой влажной поверхности зубов. Глаза Николь отуманило негой, она запрокинула голову, окончательно предоставляя себя во власть мужа. Ее волосы струями водопада повисли в воздухе. Эрвин оставил ее губы и, запустив в роскошь волос пальцы, провел по ним, расчесывая изнутри. Склонился к шее. Как обожал он мягкость и блеск ее воздушных локонов, как его сводил с ума ее запах, ее голос, горячо шепчущий ему в ухо. Его женщина, его творение, только его!
  - Эрвин, Полинка только уснула, - мелькнула у Николь здравая мысль. - А проснется?
  - Ничего, - так же тихо ответил Эрвин. Голос его хрипло дрожал. - Пусть. Главное, чтобы, застукав, она не сомневалась, что нам хорошо. Тогда не напугается. Так что вздумаешь кричать и стонать, делай это радостно.
  Николь нервно хихикнула.
  Он подвел ее к широкой кровати и легонько подтолкнул. Николь упала на спину, рассыпав свои рыжие кудри по покрывалу. Огненное на глубоко синем. Пламя на бархате ночного неба. Эрвин полюбовался яркой картиной.
  - Жаль - я не художник, - восторженно покачал он головой.
  Быстро стянув через голову футболку, Эрвин отбросил ее на пол. И, снова подозрительно вовремя поддавшись качке, вдруг начал падать прямо на Николь. Девушка приглушенно вскрикнула. Но выставив вперед руки, Эрвин вовремя остановил свое падение. И уже тягуче медленно опустился, соприкасая тела и сближая лица.
  - Эрвин, - тихо позвала Николь, и он нехотя чуть отстранился, - то что Александр говорил... ну то, что он мной сражен... ну и другие... ты ведь не думаешь, что я...
  - Милая, - с легкой досадой поморщился муж, - женщина без кокетства - безалкогольное пиво: жажду утолит и вкус есть, но в качестве теплой компании для хорошего вечера сердце не греет.
  И пока Николь обдумывала сомнительность комплимента, Эрвин поцелуем запечатал ее губы. Хватит с него ее речей.
  Николь на глубоком вздохе закрыла глаза.

3 ***************


  Во второй половине дня гулет бросил якорь метрах в ста от маленького живописного безлюдного островка. Небольшая бухточка отделяла берег от открытого моря, и качка стала почти незаметна, а после обеда вовсе опустился штиль. Сквозь прозрачную воду виделось песчаное дно со слегка колеблющейся тенью от яхты. И даже наиболее восприимчивые к морской болтанке пассажиры перестали жаловаться на плохое самочувствие. Тем не менее матросы спустили шлюпку, и желающие насладиться устойчивой прелестью твердой земли отправились на берег.
  Семеро мужчин-пассажиров остались на борту и, во главе с двумя матросами из команды яхты, собрались на корме с намерением порыбачить. Знатоки еще вчера предсказывали, что после ветров именно сюда должно пригнать стаи рыб, и улов обещался неплохой. Теперь же и знатоков не требовалось. Гипотетическая добыча была видна невооруженным глазом. Полчища рыб, увеличенные водными линзами, крутились у бортов, как красавицы на выданье перед окнами женихов. Ну, хоть часть из них просто обязана была прельститься подготовленной наживкой и поддаться на людскую хитрость.
  Из взрослых женщин яхту не пожелала покинуть только Николь. Ей на берег не хотелось. Завтра самолет вернет их в привычную будничность, в серость и пыль большого города. Хотелось продлить мечту до последнего момента. Впитать счастье до самого конца. Пусть белые паруса сейчас не надувались ветром, снасти не скрипели, но солнце слепило, палуба грела, а возносящиеся ввысь мачты и просоленные канаты просто сочились духом долгих странствий и приключений. Казалось, закрой глаза, прислушайся и услышишь сотню волшебных историй о морских сокровищах, о мощных бурях и удивительных странах. И шепот снастей был тем слышнее, чем меньше глухих к их чарам людей бродило по палубе. Конечно, Николь не могла променять это таинство на обычный песчаный пляж.
  Эрвин с большим удовольствием ощутил бы под ногами устойчивую почву. Равномерный плеск воды - прекрасное успокоительное средство, но только, когда смотришь на него со стороны, а не плещешься вместе с ним.
  Но юноша, разумеется, остался на яхте с семьей. Главным образом, потому что Николь так захотелось. В ответственности подхода Эрвина к любому делу сомневаться не приходилось. Данное же путешествие было замыслено не для его удовольствия, а с целью воплощения девичьей мечты Николь. Так что приходилось набраться терпения, держать своё недовольство в узде и постараться вписаться в строгие каноны чужих мечтаний, пока на экране не появится долгожданная надпись "Happy End". А чтобы он действительно был "happy", стоило и за дочкой последить самому, пока Николь с мечтательным видом бродит по палубе и полирует ладонями каждый деревянный выступ. Качало яхту не так сильно, и опустившееся безветрие дарило Эрвину иллюзию устойчивости этой ненадежной посудины. К тому же прозрачность вод, омывающих борта, казалось, подвесила яхту между небом и землей. Судно словно парило в воздушном океане... А летающие приспособления почему-то вызывали у Эрвина больше доверия.
  Маленькую Полинку зелень тоже не манила. Вернее, она прекрасно находила, куда применить свою любознательность как на лоне природы, так и среди обилия канатов, лесенок и загадочных помещений, куда за все время плавания бдительность взрослых так и не дала ей проникнуть. Шанс появился, когда яхта бросила якорь и родители, слегка ослабив контроль, перестали постоянно водить ее за руку. И любопытный детский носик уже ощущал аромат множества неизведанных тайн, прячущихся в закоулках. Девочка светилась нетерпением. Начать она решила с исследования вороха сетей, удочек, блестящих поплавков и крючочков, вываленных на палубу. Это нагромождение выглядело гораздо заманчивее, чем игра на морском песочке.
  Пока рыбаки под руководством матросов налаживали свои снасти, распутывали сети, ловили мелкую наживку, Полинка, засунув большой палец в рот, самозабвенно путалась у них под ногами и закидывала множеством разнообразнейших вопросов. Вопросы сыпались с такой безостановочностью, что на большую их часть, даже переведенную Эрвином с ее картавого детского языка на взрослый литературный, ответить мужчины просто не успевали.
  Наконец, подготовительные процессы завершились, и ловля пошла по-взрослому. Удача не заставила себя ждать. Первой под восторженные возгласы рыбаков на палубу плюхнулась толстая рыба размером с полруки взрослого человека. Чешуя ее отливала красноватым серебром, огромная голова вращала выпученными глазами. Раскрывающуюся пасть морского чудовища усеивали мелкие, плотно прилегающие друг к другу зубы, вместе образуя длинную поверхность остро заточенного лезвия. Матрос сказал, что экземпляр не самый крупный, можно было бы и отпустить, но рыбаки-отдыхальщики не захотели даже слышать о подобном кощунстве. Может, для кого-то и мелковата, но разве ж могло такое красочное заморское чудо сравниться с окушками, пескариками и даже щуками, что они ловили у себя дома! Рыбаки подпрыгивали от восторга и измеряли удачу в сантиметрах, килограммах и обхватах широко раскинутых рук. Те ли это были респектабельные мужики, что еще три недели назад шествовали по своим офисам в сопровождении услужливых секретарш с видом шахов, посетивших гарем?! Тогда к ним и подступиться-то было страшно, а сейчас они прыгали по палубе как кучка полуголых дикарей и издавали точно такие же утробно восторженные возгласы. Можно подумать, они получили пятьсот процентов прибыли на вложенный капитал. Победитель, вытащивший первый улов, походил на туземца, прошедшего свое первое посвящение. Воодушевленные успехом, рыбаки, потирая руки и поплевывая на наживку, снова ринулись к корме.
  Поленька тронула пальчиком блестящий бок. Рыба подпрыгнула и снова замерла, жадно открывая и закрывая рот.
  - Касивяя, - сказала девочка.
  - Да, красивая, - согласился присевший на корточки Эрвин.
  Матушка-природа, наградив его кучей неоспоримых достоинств и недостатков, совершенно обделила рыбацким азартом. Страсть к оружию отзывалась в нем пренебрежением к ловле добычи при помощи крючков и ловушек. Рыбу он воспринимал только в поданном на обеденный стол виде. Правда, эстетическим, как и кулинарным вкусом обладал в полной мере, так что внешнюю красоту добычи оценить был в состоянии.
  - Она боеет? - спросила Полина. - Дысит, - и девочка показала, как тяжело дышит рыбка. - У нее тепелатула?
  - Рыба не может дышать без воды. Она не болеет, но скоро уснет.
  - Ей бойня?
  - Неприятно. Это быстро пройдет. Ты же любишь кушать рыбку? Вот вечером у нас будет вкусный ужин.
  - Не будю эту лыпку! Зяйко.
  - Жалко? Значит, тебе придется есть кашу, - назидательно сказала неслышно подошедшая к ним Николь.
  - Будю касю, - обреченно вздохнула малышка.
  Она аккуратно взялась за скользкий хвост. Рыба, подпрыгнув, вырвалась. Но девочка, смешно прикусив губку, снова решительно обхватила ее ручками и потянула. Та опять выскользнула. Но и маленькому человечку упорства было не занимать.
  - Что ты делаешь? - спросила Николь.
  - Пасаю лыпку, - деловито сказала Полинка.
  Николь быстро взглянула в сторону рыболовов, но все их внимание было обращено к чему-то за кормой. Они кричали и, свесившись за борт, тыкали куда-то пальцами.
  - Полина, оставь рыбу в покое, - потребовала Николь у дочери. - Дяди будут ругаться.
  Но ни Полина, ни загоревшийся Эрвин не прислушались.
  - Заслони нас, - попросил он.
  - Ты спятил, - убежденно сказала Николь, но проявить твердость характера перед мужем на этот раз не получилось.
  Она встала, куда было указано, хотя и сомневалась, что ее тела хватит, чтобы организовать плотную преграду. По счастью, рыбакам было не до них, ни один так и не оглянулся.
  Эрвин, подталкивая ногой, помог дочке волочить по палубе тяжелую и скользкую рыбёху, и вместе они перекинули ее за борт. Проследили за полетом. Полина озвучила конечный "плюх". Отец с дочкой дружно вытерли руки об одежду.
  Минут через десять удачливые рыбаки притащили новую добычу. Эта, если она могла бы стоять на кончике хвоста, доставала бы человеку среднего роста до подмышек, но в отличие от первой - толстобрюхой - была длинной, вытянутой как сабля, с плоским кончиком пасти.
  Повосхищавшись, пофотографировавшись в позах, на какие только хватило их фантазии, мужики кинули рыбу на расстеленный на палубе брезент - туда, где должна была находиться первая. Однако даже влажные следы, остававшиеся от первого улова, к тому времени испарились на солнышке. Полотно сияло чистотой. Рыбаки неуверенно осмотрелись по сторонам - может, ускакала в тенек.
  - Я отнес ее коку, чтобы не испортилась здесь на жаре. А он положил на лед и обещал скоро заняться готовкой, - с видом подростка, гордого, что смог оказаться полезным серьезному делу, сообщил Эрвин.
  Когда он того желал, его физиономия вполне могла выглядеть наивной. И неискушенные тесным контактом легко обманывались этим выражением юной бесхитростности. Так что объяснение рыбаков вполне удовлетворило. К тому же азарт дул в трубы: им не терпелось вернуться к сетям и удочкам. Они даже попросили Эрвина со второй рыбой поступить также, как с первой. Он с энтузиазмом согласился.
  Просьба была выполнена незамедлительно. Как только рыбаки надежно отвернулись, Полинка снова ухватилась за скользкий хвост.
  К третьей и четвертой добыче Эрвин с дочкой уже приобрели некоторый опыт и работали сноровисто, слаженно и быстро. Николь, хотя и предчувствовала, что добром это не кончится, махнула рукой. Участвовать в безобразии она отказалась и снова отправилась в одиночестве бродить по яхте. Но далеко не отходила, со стороны наблюдая за развитием событий.
  В общей сложности за два часа лова больше десятка рыб, каждая из которых могла бы накормить от трех до пятнадцати оголодавших мужчин, едва будучи пойманной на корме и приняв на себя все лавры фотомодели, отправлялась в родные глубины с борта яхты.
  Так, может, продолжалось бы и дальше невесть сколько времени, если бы дело не испортил кок. Выплыв из своего камбуза, он пощурился на яркое солнышко, оглушительно чихнул, потом с презрительной ухмылкой оглядел девственно чистое брезентовое полотно на палубе и вполголоса театрально воззвал к безоблачному небу, укоряя неудачливых рыболовов в полной профнепригодности. Исчез на полминутки внутри камбуза и снова появился в дверях.
  - Вижу, придется еще шлюпку спустить на воду, - громко закричал он рыбакам на корме, гневно пртрясая над головой огромным дуршлагом, с которого свисали остатки спагетти. - Да я, ковшом скооее начерпаю обед, чем дождусь от вас чего!
  Уважением к пассажирам, как впрочем и к команде, кок не отличался. Только капитану угождал. Но специалист он был отменный, мог свинину превратить в деликатесное фуа-гра, поэтому с его выходками мирились.
  - Выпендрёжник! Ты, небось, уже с чисткой один не справляешься, вот и пришел просить помощи?! - приблизительно так пропел коку с кормы недружный рыбацкий хор. Но несколько в менее литературных выражениях, охваченные азартом и понятием "кто платит, тот и заказывает музыку" рыбаки-туристы не сдерживали слов. - Наверно, боишься не успеть к обеду. Пощады просишь?!
  - Будь все такими ловкачами, мир бы до сих пор не пробовал рыбы. Ладно, бедолаги! Пойду консервы вскрывать. Глядишь, может, кто поверит, что это и есть ваш улов.
  В ответ коку посыпались новые колкости. Постепенно сквозь хвастовство до разума рыбаков начала доходить нелогичность перепалки. Что-то явно не состыковывалось. Они недоуменно втянули едва заброшенные удочки. С одной сорвалась, насмешливо блеснув боком, небольшая рыба. Но на эту мелочь сейчас не обратили внимания. Подошли и, похоронно склонив головы, в молчании окружили брезент.
  Около пары минут мужчины осмысливали пустоту, словно ученые, исследующие черную дыру в космическом пространстве.
  Из кубрика, прошмыгнув между ног кока, вышел толстый корабельный кот, понюхал плотную ткань, коротко мяукнул и сел рядышком, облизывая по очереди усы и лапы. На его откормленный животик глянули с подозрением. Нет, размеры никак не увязывались даже с одной выловленной рыбиной. Кошачьих силенок устроить хоронушку на черный день тоже бы не хватило. Не тигр же, в самом деле.
  А может, богатого улова не было. Рыбацкое живое воображение вкупе с солнечным ударом породило мираж? Кто-то уже с сомнением доставал фотоаппарат, чтобы просмотреть отщелканные кадры. Остальные, наконец, дружно обернулись к Эрвину, требуя нового объяснения. В изменившихся обстоятельствах прежние уже не удовлетворяли, а собственным разумом версии не вырисовывались. Кок догадался, что не он один понимает, что он чего-то не понимает, и последовал взглядом за всеми.
  - Господа, - Эрвин выставил вперед ладони в примирительном жесте, - рыбная ловля для вас - это ж спорт. Вы поймали, победили, пофотографировались - в этом же был ее главный смысл.
  Медленно отступая, Эрвин говорил мягко, уговаривая и успокаивая. Однако его физиономия столь явно лучилась насмешкой удавшегося обмана, что на мирное урегулирование конфликта надеяться не приходилось. Обманутые, обворованные, облапошенные рыбаки угрожающе подступали к нему с той же скоростью, что он пятился. И в отличие от светящегося Эрвина на их загорелых лицах веселья не наблюдалось. Парня окружали перекошенные рожи злобных пиратов, готовящихся к абордажу. Буйнопомешанные в момент зарождающегося кризиса. Если он всё еще рассчитывал на мировую, стоило поторопиться включить в дело все свои дипломатические умения.
  - Лыпке быо бойно, мы ее пасли, - выкрикнула Полина, крепко удерживаемая мамой за руку.
  Попытка оправдать отца результата не возымела. Семеро мужиков не обернулись, продолжая грозно гипнотизировать взглядами главного виновника. Жажда мести затмила все остальные чувства: и слух, и сочувствие, и логичность мысли. Их пока даже не интересовало, куда именно девался богатый улов.
  Отступая, Эрвин уперся спиной в бортовые ограждения и вынужден был остановиться. Противники неумолимо приближались, угрожающе шлепая по разделяющему их брезенту, и обступали всё более четким полукругом.
  - Бокс - тоже спорт, - отчетливо произнес Решетников, многообещающе разминая кисти рук. - Но груше от этого не легче.
  Остальные поддержали. Одобрительно закивали. Кто надвинул поглубже кепку, кто потер ладони, кто сплюнул сквозь зубы несуществующую слюну.
  - Я куплю всем вырезку на ужин, - попытался откупиться юноша.
  - Купишь, - одобрил Решетников. - И вина купишь. Но это потом... если живым оставим...
  Трудно сказать наверняка, насколько угроза была шуточной, насколько серьезной. Увести из-под носа трофей - это не сойдет даже любимой собаке с лап. И дело не в пропавшем обеде или угрозе голодной смерти. Верх брал древний, как само человечество, инстинкт: уничтожить того, кто встал между мужчиной и его добычей. Не убьют, конечно, - кишка тонка...
  Эрвин бросил мгновенный взгляд за борт. Возможно, он ожидал, что спасенные им рыбы столпились внизу и отчаянно машут ему плавниками, обещая защиту и спасение. Увы, неблагодарные твари давно уплыли по своим делам. Зато вода кишела медузами всех окрасов и размеров. До берега недалеко, но Эрвин не был уверен, удастся ли ему пробиться сквозь сонмы мерзких желеобразных существ, или они нападут и отравят его своим ядом.
  Долго раздумывать некогда. Взявшись за леер, идущий от мачты, Эрвин, как был - спиной вперед - перекувырнулся через фальшборт.
  Вслед ему раздался испуганный крик Николь. Преследователи на несколько мновений замерли, не ожидая такого поворота событий, и кинулись к борту. Этой задержки Эрвину хватило, чтобы, в полете ухватившись за края палубы, на руках перебраться метров на пять в сторону и, подтянувшись, снова забраться на яхту, но уже в недосягаемости от противников.
  Обнаружив очередной обман, неудачливые рыбаки заорали, нелицеприятными фразами выплеснув свой мимолетный страх и обиду на очередную облапошенность. И не медля больше ни секунды, рванули вперед. Эрвин бросил им под ноги моток тонкого каната, что задержало противников на дополнительные секунды, и ринулся прочь.
  Догонять, когда убегают - инстинкт не менее древний, чем защита добычи.
  Началась упоительная погоня по крутым трапам и узким переходам. Решетников и пара его ровесников отстали очень быстро. Но оставшаяся четверка молодых преследователей была исполнена решимости добиться свершения праведного возмездия.
  Уже потом, когда события остались в прошлом, Николь спросила у мужа, почему он вдруг решил спасаться постыдным бегством. Эрвин рассмеялся: да согласись он на предложенное Решетниковым махание руками, дело завершилось бы плачевно. Без сомнения, он одержал бы в драке не одну победу, и тогда обиды точно переросли бы в травмы и настоящие ссоры. Беготня же по изнуряющей жаре должна была быстро примирить стороны.
  Он рассчитывал, предварительно погоняв преследователей по палубе, оторваться от них, спастись на мачте и оттуда вытребовать для себя милостивого приговора. В крайнем случае запереться в какой-нибудь из кают и переждать неизбежные штурм и осаду. Но противники оказались не глупее и старались оттеснить парня в тупиковые коридорчики. Особо старался тот самый прыщеватый юнец, с которым Эрвин слегка повздорил с утра. С ловкостью не меньшей, чем у противника, он на всем скаку лавировал, перепрыгивал и пролезал, не отставая, словно приклеенный. Остальные преследователи бегали кругами, пытаясь замкнуть кольцо окружения.
  Зрители разделились. Кок и не выдержавшие темп погони рыбаки подбадривали своих криками, улюлюканиями и идейными подсказками. Команда яхты - та ее часть, что не поехала на берег и выглянула своих нор, чтобы узнать причину шума и качки во время штиля, - теперь во главе с капитаном болела за отчаянного парня. Главным образом из симпатии к одному индивидууму, осмелившемуся бросить вызов враждебной толпе. Первый помощник даже подал Эрвину руку, помогая взобраться на крышу и оттуда перепрыгнуть на противоположную сторону палубы. Впрочем, преследователям он, соблюдая относительно честный нейтралитет, не помешал проделать тот же путь.
  Несмотря на хитрости и численный перевес противников, Эрвин бы рано или поздно справился, если бы снова все не испортил проклятущий кок. Обиженный, что ему придется пересматривать меню, он кинул в котел общей мести свой кусочек взрывчатки. Увидев, что гонка очередной раз собирается пройти мимо его обители, он не пожалел ни запасов, ни чистоты и плеснул на палубные доски изрядную порцию растительного масла. Откровенно говоря, эта выходка говорила не столько о его сообразительности, сколько, наоборот, о полном тупизме и каком-то младенческом неумении здраво сопоставить адекватность поступка и его последствий. Дитя мультяшного маразма! Только безупречная реакция спасла Эрвина. Поскользнувшись, он сумел быстро сгрупироваться, перевернуться и спружинить ногами удар, когда влетел в угол стоявшего на пути полета металлического ящика. Босым ногам, до этого уже измученным долгой погоней, мало не показалось. Но если прикинуть, что голова от подобного соприкосновения и вовсе бы раскололась, то можно сказать - отделался легким испугом. В тот момент, правда, никто об этом не задумался.
  Преследователи вовремя заметили подлую ловушку, свалившую добычу. Кто перепрыгнул, кто обежал, а потом все дружным гвалтом навалились на поверженного противника, прижали его руки-ноги и издали гордый триумфальный клич.
  Не спеша подошел Решетников, подтянулись прочие зрители.
  Эрвину позволили сесть, и он прислонился спиной к злополучному ящику, раскаленному на солнце, как хорошо протопленная печь. Юноша глубоко дышал, пот насквозь пропитал его длинную челку и уже затекал, щипая, в глаза, одежда липла к телу, бок побаливал от неудачного падения, ноги от удара, а спина поджаривалась на гриле. Вдобавок, удерживающие парни с таким рвением вцепились в его конечности, что дернись он чуток сильнее - обеспечит себе верный вывих. А еще - неудержимо чесался нос...
  Впрочем, победители чувствовали себя немногим лучше, так что сочувствия от них ждать не приходилось. Всем досталось поровну. Каждому довелось во время погони не один раз удариться об острые углы и торчащие выступы. Небольшая яхта совсем не подходила для спортивных состязаний на скорость и ловкость. Свободных пространств здесь было мало, а проходы крайне узки. Полученные бегунами синяки на телах еще не успели проявиться, но уже через час каждый обязательно почувствует на себе, что победа ему досталась нелегким путем. Однако следов ни злости, ни обиды на лицах уже не было и в помине.
  Широко улыбаясь чарующей улыбкой, которая сама по себе могла сработать мирным договором, Эрвин ожидал решения своей участи. Николь беззвучно посмеивалась, удерживая извивающуюся дочку. Матросы перебрасывались шутливым комментариями. Даже капитан ухмылялся и с высоты рубки подал свой голос в защиту побежденного.
  Решетников, от которого, как ближайшего товарища жертвы, все ждали ответа, тянул время. Нарочито медленно раскурил сигарету, выпустил клуб дыма. Хитрое веселье и задор, сверкающие в глазах Эрвина, показывали, что он прекрасно понимает истинную причину замешательства. Первобытный инстинкт поимки вора рыбаками был удовлетворен, и на первый план начинала выползать цивилизованная оценка ситуации. Ну, поймали... А дальше-то что? Парень, конечно, поступил по-свински, но ссориться всерьез расхотелось. Все в общем-то уже видели в случившемся лишь забавную шутку. Спортивные соревнования на жаре, и в самом деле, подействовали успокаивающе. Словом, обманутый народ готов был прислушаться к так удачно прозвучавшей просьбе капитана и проявить милость, ограничившись обещанной Эрвином вырезкой на ужин. В головы не приходило ничего более путного. Не в цепи же заковывать этого неотразимо обаятельного балбеса?
  Выкручивая свою ладошку из руки матери, Полинка как заведенная твердила "пути, пути", и Николь, не видя больше для нее опасности быть затоптанной, выпустила дочку.
  На пару коротких мгновений девочка пропала за спинами взрослых, а потом проскользнула между ними, и не успел никто опомниться, как на головы и одежду удерживающих Эрвина пленителей полилось масло из той самой бутылки, что злодей-кок непредусмотрительно оставил снаружи камбуза. Поговорка "подлить масла в огонь" здесь приобрела противоположный смысл. Нахмурив лоб и держа над головой тяжелую бутыль дрожащими от напряжения ручонками, Полинка самозабвенно "разливала спорщиков", приговаривая при этом "путите моего папу!" Парни в мгновение ока порскнули в разные стороны. Но скорость их не спасла. Горлышко бутылки было достаточно широким: головы, тела, одежды вмиг маслянисто заблестели на солнце. Полупустую тару у маленькой защитницы отобрали, попутно обругав и ее, и кока, и в очередной раз все того же балду-Эрвина. Между прочим, ему-то, как центру тесной компании, масляного душа от дочки досталось больше всех. Но вместо сочувствия на него вновь вылился шквал брани.
  Полинка торжествующе забралась к освобожденному отцу на колени. Поёрзала на свежих синяках, устраиваясь поудобнее. Эрвин поморщился. Но чего стоил этот дискомфорт по сравнению с возможностью наконец-то почесать многотерпивый нос. Что он с превеликим наслаждением и проделал. Ладонь оказалась испачканной в чем-то черном, и Эрвин, не заметив, размазал грязь по лицу, оставив на щеке длинный маслянистый след.
  - Гязный! - тут же сообщила девочка отцу, ткнув пальчиком в полосу, и велела: - Закой газки.
  Скопированным у мамы движением Полина неодобрительно покачала рыжеволосой головкой, недовольно поджала губки и деловито полезла в сумочку, бессменно болтающуюся у нее на поясе. Среди сокровищ личного порядка: от подаренного капитаном сломанного наручного компаса до ракушек, найденных на берегу, - там попадались и нужные вещи. Как то: расческа, смятая упаковка с печеньем, содержимое которой уже превратилось в муку, полурастаявшая шоколадка, резинки для волос, которыми, правда, сейчас были перевязаны засохшие щупальца небольшого осьминога, и наконец, главное - чистые салфетки.
  Эрвин послушно закрыл глаза и вытянул подбородок. Действительно, по его щекам несколько раз прошлось что-то мягко-влажное, но под внезапно раздавшийся оглушительный дружный хохот Эрвин открыл глаза.
  Перед его носом порхал толстый двусторонний маркер, который он сам два дня назад купил дочери на прибрежном рынке. Высунув язычок, Полина сначала подровняла черным концом маркера грязную полосу на одной щеке Эрвина, потом пририсовала симметричную линию на другой, наградив отца шикарными гусарскими усами. Перевернула фломастер красной стороной, старательно придала ядовитый вульгарный цвет его губам, а на лихо закрученных концах усов подрисовала круги матрёшечного румянца. Теперь она собиралась скорректировать любимому папе форму бровей, черных от рождения, но по ее глубокому убеждению недостаточно пышных. "Закой газа", - сурово повторила девочка и нахмурилась. Нельзя отрывать художника во время визита музы!
  Такого коварства от любимого детища Эрвин не ожидал. Да и жена оказалась не лучше! Ладно, что Николь заходилась в смехе вместе со всеми, но она совершенно не торопилась помочь горемыке. Даже не собиралась остановить дочку или хотя бы возмутиться ее поступком. Что ему оставалось делать при виде такого всестороннего вероломства? Только снова смириться и принять жестокие удары судьбы как данность. Эрвин зажмурился, с нескрываемым удовольствием покоряясь женскому семейному диктату, и до конца отработал роль одновременно натуры и живописного полотна.
  - Если доходишь в таком распрекрасном виде до вечера, - икая от смеха, сказал Решетников, - считай, что прощен. Черт с ней, с рыбой! Но вырезка с тебя не отменяется.
  - Договорились, - улыбнулся Эрвин.
  Бедный. Его несчастный вид: с ног до головы в масляных пятнах, разрисованная физиономия, всклокоченный и растерзанный должен бы был вызвать сочувствие. Но когда Эрвин, поднявшись и покряхтев от побаливающих ушибов, скользил на босых ногах до борта его сопровождал лишь новый взрыв всеобщего смеха. Капитан, презрев обязанность уважительно-нейтрального отношения к пассажирам, выдал пару сдержанных, но двусмысленных шуток, подогревших веселье.
  - Кэп, - крикнул ему Эрвин, - эти твари за бортом смертельны? - он указал рукой на сонмище противных белесых медуз в воде.
  - Нет, парень, - ответил с мостика капитан. - Конкретно эти не опасны. Но в таком количестве пожгут весьма чувствительно. Болеть будет долго.
  Эрвин посмотрел на кока, который как и все прочие самозабвенно потешался над его внешним видом. Притворное выражение невыносимой муки исчезло с лица юноши, глаза опасно сузились.
  - Прыгай, - спокойно сказал он коку и повелевающим жестом махнул за борт.
  - Сейчас, - ухмыльнулся кок. - Что я - дурак?
  - Дураком будешь, если ослушаешься, - также бесстрастно пообещал Эрвин и повторил: - Прыгай.
  Народ вокруг убавил громкость хохота, чтобы не упустить продолжения шоу. Улыбки с лиц не пропали, став предвкушающими. Предложение Эрвина явно сочли шуткой и теперь старались угадать ее смысл. И только кок воспринял вызов иначе. Даже забавные нарисованные усы парня перестали казаться ему смешными. Ведь все, кроме него, видели лишь сомкнувшиеся в тонкую полоску ярко-алые губы Эрвина, сдвинувшиеся брови, посерьезневшее лицо. Но они не соприкоснулись с полным жестокого высокомерия взглядом, от которого у кока не хватило сил даже сглотнуть внезапно собравшуюся во рту слюну, и она дрожащей каплей повисла в углу рта. Отвернуться - и то мысль в голову не пришла. Общество медуз за бортом стало казаться ему менее страшным, чем перспектива продлить эту пытку выворачивания наизнанку. Эрвин еще раз нетерпеливо повел головой, и кок бочком-бочком медленно начал двигаться к борту. Перед ним недоуменно расступались.
  - Эрвин, не надо, - вполголоса попросила Николь.
  Кок добрался до ограждения, глянул вниз и затравленно огляделся по сторонам. Обреченно лег на планшир грудью, перекинул одну ногу, вторую... Осознав, что сочтенное ими шуткой неумолимо перерастает в драму, Решетников и с ним еще тройка пассажиров кинулись к коку и, успев схватить его, уже повисшего в воздухе, втащили обратно на яхту. Только тогда Эрвин отвернулся. Магнетизм взгляда был разорван, вытащенный кок обессиленно рухнул на палубу, тяжело дыша и откашливаясь, словно успел наглотаться воды.
  - Почему он послушался? - спросила у Эрвина Николь.
  - Совесть проснулась, искупить вину захотел, - ответил Эрвин.
  Его самого безусловное повиновение "морского волка" не удивило, иного варианта он и не рассматривал. Эрвин умел правильно классифицировать людей, с рождения учился ими управлять, а уж эффектно сыграть на своих умениях он никогда не стеснялся. Чтобы понять рабскую сущность этого жалкого "покорителя морей и океанов" не обязательно быть гением психологии. Такому типу даже не нужно угроз, достаточно увидеть на лице собеседника мину "сурового хозяйского гнева", и он вмиг сбросит внешнюю шелуху, превращаясь в раболепствующего слугу. Наследием предков, воспитанием, опытом жизни Эрвину с лихвой досталось "господствования", чтобы оно при желании легко и естественно проступало в каждом его движении, одним лишь взглядом ломая слабую волю и не давая права ослушанию.
  Удовлетворившись итогом, Эрвин подхватил дочь на руки, покружил ее, радостно верещащую, поцеловал в щечку:
  - Ну что, художница, пошли искать нам чистую одежду.
  Девочка крепко обняла его за шею и важно кивнула.
  Пока злодей хоть на время самоизолировался в недрах каюты, рыбаки возобновили ловлю. Поймали еще несколько рыбин приличного размера. Но дело не шло. Былое воодушевление не возрождалось. И вскоре они расположились на теплой палубе с банками холодного пива. Перед вернувшимся Эрвином, который честно, но совершенно безуспешно старался придать робко-виноватое выражение своей раскрашенной физиономии, горе-рыболовы, расхохотавшись, поставили сразу три запотевшие банки на выбор.
  Основым блюдом на обед были приготовленные коком на скорую руку спагетти с мясным соусом. Но простота поданного блюда с лихвой компенсировалась незатихающим весельем, царящим в столовой. Обстановка была куда приятнее, чем во время завтрака с его удручающей атмосферой.
  Рыбаки говорили все хором и наперебой. То и дело слышалось "а я как увижу...", "ну я уж подумал...", "вы не представляете..." - и каждый следом выдавал свою версию, стараясь перещеголять других обилием подробностей, которые становились все более невероятными. Размер упущенного улова у кого-то уже сопоставлялся с объемом трюма, а демонстрируемые на экранах фотоаппаратов картинки увеличивались так, чтобы ошеломить зрителей величиной выловленных чудищ. От Эрвина, раскрашенного словно скоморох на ярмарке, рассказов и объяснений не требовали, воспринимая его как зрительную иллюстрацию и осязаемый объект для шуток. И те пассажиры, кто по своей недальновидности выбрал скуку на берегу острова, уже сожалели, что упустили одно из знаменательнейших происшествий плавания.
  А впереди еще ждал прощальный ужин, который для большинства путешественников обещал стать по крайней мере экономным.

4 ***************


 
 
  Уже в сумерках яхта пришвартовалась в маленьком порту. Вернее, то был даже не порт - стоянка для пары больших яхт да дюжины совсем скромных.
  До гостиницы, где собирались провести последнюю ночь перед вылетом домой, было рукой подать. Ступени ее баров спускались прямо к пляжу. Удлинившиеся в предзакатных солнечных лучах тени мачт нанизывали пляжные лежаки на одну нить, создавая своеобразные бусы.
  Пассажиры яхты, постукивая на стыках трапа чемоданными колесиками, муравьиной цепочкой потянулись к светящимся вывескам отеля. Без суматохи разобрали ключи от номеров и разошлись. Договорились встретиться через час в ресторане для прощального ужина.
  Но тут дамы взбунтовались, утверждая, что жалкий час - это ничто для леди, желающей произвести фурор своим внешним видом. Они, можно сказать, морально готовились к этому действу с первого дня плавания, и ограничивать их теперь во времени - жестоко. В результате расщедрившиеся напоследок мужчины добавили еще полчасика. Этого, учитывая невзыскательность курортных требований к приличиям, обязано было хватить с лихвой. А тем "леди", кто не уложится в сроки, предлагалось прийти вовсе без одежды - тогда фурор точно был бы им обеспечен незабываемый. Если же заставить оголодавших и умирающих от жажды мужчин терпеть дольше, то никакая внешняя красота спутниц уже не вытравит из них злость неудовлетворенных первичных инстинктов, и их далекое от эстетики мужское естество взбунтуется.
  "Леди" ужали время и старались на славу.
  Николь поежилась и попробовала натянуть платье повыше. Воздушное и ажурное, оно оголяло спину до самого неприличия. Да спереди держалось на скромном бюсте, кажется, одним лишь благочестием. Почти тот самый "фурор", которого желалось мужчинам. По своей воле Николь на такое в магазине не то что не решилась бы померить, а еще и взгляд бы стыдливо отвела, увидев на маникене. Но дружный хор компаньонок, с которыми прогуливались по бутикам, и вторящих им продавщиц уломал. Оно, конечно, стоило заломленной цены, но всё-таки сумму Эрвину наверно лучше не знать. Вернувшись на яхту, Николь стыдливо запихала обновку в самую глубь чемодана и продержалась еще два дня, прежде чем набралась смелости показаться мужу, заранее готовясь свалить причины сего непотребства на гнусные уговоры богатеньких львиц. Но восхищенная ошалелость Эрвина, его физиономия, светящаяся завистью к самому себе, и собственные ощущения Николь, вспыхнувшей алым пламенем удовольствия, стоили куда больше самого источника ее волнений.
  Так что платье стесняло Николь лишь остатками морали да привитым родителями аскетизмом. А спрятавшись за надежной спиной Эрвина, можно было легко пренебречь и тем и другим. И даже потерять последний стыд, представляя, как на нее будут смотреть чужие мужчины. Но курортная раскованность быстро увлекала в водоворот пьянящей вседозволенности. Пусть глядят, пусть облизываются и исходят слюной. Зато по взгляду мужа она уже предчувствовала то наслаждение, что может ее ждать на последнем аккорде этого дня. Николь провела ладонью по ткани, плотно облегающей живот, и мечтательно улыбнулась.
  Ладно, платье - полбеды. Вот туфли - проблема уже не моральная. Их покупку ей навязали откровенные недруги. Ничем кроме сногшибательной красоты они больше не привлекали. Цена - баснословная. Удобства - ноль. Босые ноги прилипали к гладкой коже. Сначала это представлялось даже полезным: не давало ступням скатываться на почти вертикальной горке подошв. Но когда станет совсем влажно, горка превратится в водную. Вот тогда будет аттракцион. И снова приходится полагаться на надежную опору в лице любимого мужа. На него можно даже завалиться в самом крайнем случае. "Красота требует жертв" - потерпят.
  Она прекратила попытки пристроить пальцы ног так, чтобы они хоть как-то цеплялись за тонкие ремешки обуви и озабоченно посмотрела на Эрвина. В целом она ощущала себя обнаженной статуей на высоченном постаменте.
  - Ты перебьешь себе аппетит, если продолжишь так самозабвенно питаться губной помадой, - муж глядел на нее с нежнейшим ехидством.
  Вот уж у кого страха оказаться центром внимания нет и в помине, а выход в свет не способен смутить, в каком бы виде ему ни пришлось туда явиться. Расслабленно прислонившись к стене, он спокойно ожидал окончания мытарств Николь. Девушка потянулась было к губной помаде, чтобы в десятый раз наложить этот последний штрих, но снова наткнувшись на отраженный в зеркале взгляд мужа, отбросила тюбик и решительно взяла Эрвина под руку.
  Они пришли последними, и хор обрадованных голосов ознаменовал их появление в зале ресторана. Похоже, приятели уже начинали обсуждать вероятность, что проштрафившийся парень решил трусливо сбежать.
  Эрвин официально подтвердил официанту своё согласие оплатить основное блюдо и горячительные напитки для всех здесь собравшихся любителей отдыха под парусами. Через оглушительные овации зазвучали обрадованные выкрики, что он еще серьезно пожалеет о неосмотрительно данном слове. "Друзья" с упоением обещали ни в чем не ограничивать свои кулинарные пристрастия и намерены были оторваться по полной программе. Бюджету молодой семьи советовали готовиться к ощутимой бреши. Делать нечего, за глупые шутки приходится отвечать.
  Их компании был выделен отдельный кусочек зала, чуть обособленный от прочих посетителей. Эрвин подвинул стул, предлагая Николь занять место за последним оставшимся свободным столиком на двоих.
  Одна стена ресторана представляла собой множество раздвижных стеклянных дверей, которые сейчас были убраны, и трапезный зал через маленький порожек перетекал в танцевальную площадку под открытым небом. Прохлада ночи приятным сквознячком гуляла между столами.
  Первое, самое острое чувство голода отступило, ублаженное обильной закуской. Николь вяло отщипывала кусочки от еще теплой булочки.
  Живой оркестр на эстраде играл спокойную мелодию - тягучую, как сама ночь.
  Под ее ритм пришла легкая печаль. Нетомящая, приятная, расслабляющая, уводящая в грёзы. Николь уже представляла, как через два дня они вернутся домой, она станет рассматривать многочисленные фотографии, перебирать накопившиеся воспоминания. Она уже предвкушала эти минуты. Они будут не менее прекрасны, чем само путешествие. Она начнет вспоминать крупные эмоции и мельчайшие детальки: бьющие на ветру паруса и закаты в открытом море; солнце и жаркую любовь на безлюдном пляже - когда взорвавшийся экстаз вливался в горячий песок, сладко сжимаемый напряженными горстями; она будет вспоминать эти неудобные туфли и белую накрахмаленную скатерть с крохотным неотстиравшимся пятнышком; духоту непроглядных ночей и купания в свете луны; мокрые после морских забав одежды, чувственно облепляющие тела, вырисовывая каждый изгиб и приоткрывая тайны; беззаботный, обворожительный смех Эрвина, его любящие глаза, крепкие объятия, аромат, кружащий голову каждый раз, как впервые. Счастья казалось так много, что оно уже не умещалось в настоящем, а перелившись через край, широким шлейфом растекалось позади. Иногда Николь будто видела себя со стороны, читала увлекательную книжку о самой себе и думала: как же повезло этой девчонке! Она, дурочка, еще не понимает до какой степени ей повезло, если перебирает прошлое, не умея в полной мере держаться в настоящем! А будущее... Пусть оно еще немного побудет в тайне и готовит свое сокровище кропотливо и неспешно. Николь окончательно отложила еду и принялась поправлять салфетку, лежащую у нее на коленях, приглаживая ее к животу и теребя край.
  Музыка плавно вплеталась в ее радостную грусть и вязла там. А поверх нее в голове девушки звучал тихий голос Эрвина - тот голос, каким он полчаса назад в гостиничном номере напевал дочери обещанные колыбельные. Николь ждала этих минут не меньше Полинки. И как только он вошел к малышке, отложила примеряемую одежду и украдкой проскользнула следом. Трудно было отказать себе в нечастом удовольствии. И пока Эрвин усыплял девочку, Николь, накинув на плечи халат, сидела на стульчике и слушала.
  В его репертуаре было несколько действительно колыбельных, которые еще няня пела ему в детстве, но на Поленьку лучше действовали другие песни, далекие от детских. Рэп, рок, песни о подвигах, победах и поражениях, исполненные тихо, придавливали детские веки скорее, чем заунывные "усыплялки". Эрвин обещал десяток песен, но уже на второй Поленька крепко спала. Пытливые глазки, до самого последнего мгновения с обожанием глядевшие на отца, закрылись, а расслабившиеся губки наконец тронула умиротворенная улыбка. Пропало выражение обиды и непонимания, всю вторую половину дня не сходившее с личика Полинки. Когда люди заходились в неудержимом смехе, глядя на лицо Эрвина, девочка рвалась броситься на каждого обидчика с кулаками. Собственное крашеное творение ее полностью устраивало. И только то, что папа смеялся вместе со всеми и носил боевую раскраску с гордостью, словно заслуженный в победных боях орден, спасало врагов от детской мести.
  Николь остановила мужа на середине пятой песни, шепотом в ухо напоминая, что их ждут...
  Встряхнувшись, Николь выплыла из воспоминаний о настоящем, чтобы пока еще не поздно попытаться насладиться им наяву. Подняла глаза на Эрвина. Похоже, пока она витала в своих розовых облачках, он разглядывал ее с пристальным вниманием. От сканирующего оценивания сердце Николь снова холодно ёкнуло, как сегодня на палубе яхты, когда она закатила мужу некрасивый скандал. "Это всё гуляющие гормоны, - оправдывала она себя, - Эрвин обязательно простит". Очень хотелось надеяться, что этот неприятный момент - единственное их разногласие за время путешествия - не будет всплывать в ее воспоминаниях слишком часто. Ведь всё остальное получилось идеальным. Настолько идеальным, какой не бывает даже сама мечта. Девушка вопросительно приподняла подведенные черным брови и тут же невольно улыбнулась, заметив едва проступающую полоску крашеных усов над верхней губой мужа. Поспешно придала лицу серьезность, но было поздно - глубина ее возвышенных мыслей была развеяна.
  Если перед приходом в ресторан дамы наводили красочный марафет, то Эрвину, наоборот, пришлось долго отмывать свой кричащий макияж, честно отношенный добрую половину дня. Именно из-за этого они и пришли в ресторан одними из последних. Но как Эрвин ни старался счистить раскраску, маркер въелся глубоко, и до конца следы уничтожить так и не удалось. Правда, в приглушенном освещении ресторана их можно было разглядеть лишь в непосредственной близи. Но свидетели-то еще долго будут помнить его нелепый вид. Он, на самом деле, был так смешон! Совесть уколола снова улыбнувшуюся Николь. Хотя и несильно, но... Всё-таки она чувствовала себя чуточку виноватой, что смеялась над мужем вместе с чужими людьми. Пусть даже насмешки веселили его не меньше, чем других. Кодекс жены должен бы предусматривать несколько иное отношение к издевательствам над любимым супругом.
  - Николь, милая, - окончательно вернул ее в настоящее ласковый голос мужа, - о чем задумалась? Скажи лучше, ты довольна путешествием? Мы почти у финала. Насколько воплотилось то, как ты себе это представляла?
  - Ты еще спрашиваешь! Я все еще не могу поверить, что происходящее со мной - правда. Ты - чародей, воплощающий грёзы! Я пока не могу даже описать всех чувств. Наверно, для этого надо чуточку остыть, взглянуть немного со стороны.
  - Как всё у тебя сложно, - улыбнулся Эрвин. - Но общую мысль я уловил.
  - Вот только тебя, похоже, больше радует, что всё, наконец, закончилось. А сегодня ты и вовсе на себя не похож. Это из-за меня?
  - Благодари за это свою дочь. Она меня удачно загримировала.
  - Да, постаралась на славу, - засмеялась Николь. - Но я не об этом.
  - Грезы вещь индивидуальная, Николь. Не всегда они совпадают. Будем воплощать по очереди. Твои - мои. К тому же основная моя мечта - стараться исполнять твои. Давай-ка, лучше не томи, а скажи, какое желание у тебя будет следующим? О воплощении чего мне теперь заботиться?
  - Даже не знаю, - Николь искренне постаралась придумать что-то достойно грандиозное, но не смогла.
  - Какой кошмар! - ужаснулся Эрвин. - Жизнь без мечты чудовищна. Ты уж, будь добра, придумай. А пока твоя очередь исполнить мою скромную просьбу.
  Оркестр сменил репертуар, и новая мелодия грянула зажигательным танцем. Эрвин поднялся и несильно, но настойчиво потянул жену за руку.
  - Эрвин, никто не танцует, - упираясь, попыталась возражать Николь.
  Танцевальная площадка под открытым небом, действительно, пустовала. Горячим мелодиям аккомпанировало лишь бряцание столовых приборов.
  - Тем просторнее будет нам. Идем.
  - Ты же знаешь - я не умею, - выдвинула еще один шаткий довод Николь.
  - А ты забываешь, что я умею, - возразил Эрвин и наклонился к ее губам. - Неужели думаешь, что я позволю своей любимой жене опозориться. Вот уж над тобой я никому не позволю смеяться! Покажи, что доверяешь.
  Его немного натянутой улыбке и настороженно-просящим глазам невозможно было отказать. Конечно, доверяла! Как он мог даже подумать иное? Но что с ним сегодня?! Эрвин всегда был с ней терпелив и ласков, даже привычный ему сарказм, направляясь в её адрес всегда звучал с нежностью. Но сегодня в его любви то и дело проскальзывала какая-то робость, а в создаваемой им романтической обстановке ясно ощущалась наигранность. Какая-то светская обязательная вежливость. Наверно, всё дело в охватывающей тоске, когда заканчивается отдых, и ты уже насильно пытаешься удержать его беззаботность. Что ж, она разберется с этим позже. Сейчас - наслаждаться, наслаждаться и снова наслаждаться. И главное, не стать посмешищем.
  Мелодия шального танца была горяча, как палящее солнце. Танго, самба, румба - честно говоря, Николь совершенно не разбиралась в тонкостях. Был бы вальс - она определила бы это достаточно уверенно. Тут же могла сказать только, что это южные мотивы, а движения под них - недостижимая для нее вершина владения своим телом. И... проклятые каблуки!
  - Не смотри на ноги, - обнимая ее за талию поучал Эрвин. - Приподнимись на носочки, скользи. Слушайся моей руки и ничего не бойся.
  Николь нервно улыбнулась, глубоко вдохнула, с шумом выдохнула и кивнула, показывая, что готова. Первые её па были уткоподобны, но Эрвин акробатических выкрутасов избегал, вел уверенно и подчиняться его направлению было так легко, что Николь скоро расслабилась. Конечно, их танец в плане канонов исполнения не выдерживал никакой критики, но все сильнее охватывающее упоительное чувство полета перекрывало всё. И пускай Николь то и дело теряла ритм, тогда Эрвин просто крепко прижимал ее к себе, приподнимал, и девушка летучей феей скользила по воздуху, а подошвы ее новых туфелек парили в нескольких сантиметрах от пола. Когда она обретала уверенность, он снова позволял ей сделать несколько самостоятельных шагов - и вновь она летела в любимых объятиях.
  Широкая юбка обвивала им ноги выше колен. Летающие огненные кудри Николь, которые Эрвин словно невзначай выпустил из замысловато наверченной прически, метались вокруг лиц. Он прижимал ее всё крепче, всё надежнее. Они стали единым, плотно связанным целым. Тела, движения, даже мысли и чувства слились в общем ритме. Это было высшее упоение. Николь больше не сомневалась: посмешищем их танец не выглядел, пусть даже и не был похож на классический. И девушку перестало волновать, что о ней подумают. Никого вокруг больше не существовало. Краешек сознания отметил, что на площадке они уже не одни. Но это были лишь тени танца, шлейф мелодии. Николь кружило среди чужих тел, поднимая всё выше и выше над людьми, над залом, над суетой, над предрассудками. Наслаждаться, только наслаждаться. Только музыка, только нескончаемое скольжение, только восхитительная уверенность в себе! Николь подняла лицо к бескрайнему небу и засмеялась. Звезды каруселью завертелись перед глазами. Калейдоскоп проносящихся огней заворожил разноцветьем. Мелодии слились в бесконечный возбуждающий ритм.
  Но скоро ноги у неё стали заплетаться все чаще, а силы Эрвина, сперва казавшиеся нескончаемыми, уже таяли на глазах. Ведь именно ему, кроме всего прочего, приходилось заботиться, чтобы его порхающая любовь не наставила синяков другим танцорам, не снесла мебель и, наконец, не проткнула ему ноги своими каблуками.
  Он остановился, не дожидаясь завершения очередной мелодии. Поймал тело Николь, еще пытающееся по инерции продолжить прерванный полет, и помог обрести равновесие. По площадке продолжали сновать пары, более или менее сносно кружащиеся в танце. Но вокруг них был островок пустоты. Какие-то парень с девушкой, не сговариваясь, показали поднятый большой палец. Николь поспешно отвернулась, снова не зная, как реагировать на всеобщее внимание.
  Эрвин не смотрел по сторонам, крепко прижимая жену к себе. Его руки гладили её спину. Только теперь девушка вновь ощутила жару летней ночи, почувствовала, как капельки пота покрывают лицо, щекоча стекают по вискам, по шее, спутывают и пропитывают волосы, под которыми скользят ладони мужа. Ей было неловко от того, что он наслаждается её сочащимся влагой телом, её недавним безумством, её эйфорией. В нескрываемом возбуждении Эрвина, передавшемся и Николь, было что-то безнравственно-запретное и божественно приятное.
  - Что ты там ищешь? - смущенная страстностью его поглаживающих оголенную спину движений, пошутила Николь.
  - Крылья, - ответил Эрвин. - Ты мой ангел, и я не могу понять, куда ты прячешь свои крылья.
  - Туда же, куда ты свои рожки, - Николь в ответ захватила горстью его волосы на макушке и слегка потянула.
  - У меня уже есть рога? - с деланным испугом спросил Эрвин, расплывшись в самой обольстительной улыбке.
  - Дурак ты! - ляпнула Николь, досадуя, что сбила его нечастый возвышенно-романтический настрой. - Или я дура. Это ты мой самый настоящий ангел.
  Высокие каблуки вознесли Николь на один рост с Эрвином, и их губы самым естественным образом завершили объятия. Поцелуй - публичный, бесстыдный, страстный, на вершине дыханий - заставил девушку сжаться от смущения и расцвести от восторга.
  Они вернулись за свой столик. Но Николь уже не сиделось спокойно. Впервые опробовав себя в искусстве танца, окрыленная неожиданным успехом, она горела желанием, чуть отдохнув, пуститься по второму кругу безумства. Уже с завистью поглядывала на площадку, где продолжали скользить танцующие пары, и постукивала носочком туфли в такт музыке.
  Девушка жадно поглощала второй стакан апельсинового сока, когда к их столу подошел мужчина средних лет, высокий, с привлекательной ухоженной небритостью на подбородке. Классический костюм незнакомца, хоть и имел светлый оттенок, всё же казался не совсем уместным в жаре ресторана. Даже тщательно подобранный галстук не был забыт. Встретившись взглядом с Николь, мужчина повел головой, неловко расслабляя стягивающий шею узел.
  Николь улыбнулась и потупилась. Она ни на секунду не усомнилась, что импозантный мужчина явился с приглашением ее на танец. Исподтишка инспектирующе глянула на Эрвина: как-то он отнесется к подобной фривольности? Конечно, это ни к чему не обязывающий, ничего не требующий взамен акт внимания. Вот только заранее предсказать реакцию мужа Николь не решилась бы. Раньше за ним не замечалось излишних проявлений ревности. Но ведь и она повода не давала. И лишь сегодня, этим горячим, сводящим с ума вечером она впервые ощущала себя такой соблазнительной, раскованной и даже немного безнравственной, что постороннее мужское внимание ее нисколько не удивило. И приятно польстило. Разумеется, она откажется: одно дело чувствовать себя чуточку порочной в руках любимого мужа, а совсем другое - позволить прикоснуться к себе чужаку. Мысли скакали от самых неприличных до целомудренно высоких, при этом почему-то нисколько не противореча друг другу...
  Однако поторопилась Николь увенчаться лаврами роковой красавицы. Когда она вторично подняла глаза, незнакомец на неё уже не смотрел, да и покорённым никак не выглядел. Его лицо скорее выражало смирение перед крайней степенью усталости, чем перед её прелестями. Пока Эрвин, развернувшись на стуле и размахивая бокалом с вином, весело обсуждал с сидящими позади приятелями тонкости меню, мужчина оставался стоять шагах в четырех и выдержанно молчал. Наконец, Решетников глазами указал молодому приятелю на нечто, находящееся за его спиной и требующее срочного внимания. Эрвин обернулся. Незнакомец легкой полуулыбкой поблагодарил Решетникова и одинаково вежливо кивнул Николь и Эрвину по очереди.
  - Сударыня, сударь, примите мои извинения за причиняемое беспокойство, - сказал мужчина по-английски. - Я хотел бы поговорить с графом Эрвином Лэнстом. Не ошибся ли я в своем обращении?
  Вежливый вопрос, произнесенный ровным басом, вызвал неожиданную для Николь реакцию. Никогда до этого она не видела, чтобы человек менялся с такой быстротой. Эрвин закаменел, брови мрачно сдвинулись, а лицо накрыла бледность, явная даже при слабом и мерцающем свете ресторана. Сейчас стали особенно заметны недосмытые черные полосы и искусственный румянец на его щеках. Николь безотчетно протянула руку и под прикрытием скатерти успокаивающе погладила бедро мужа. Но, проведя пару раз, прекратила. Казалось, она гладит статую - настолько затвердевшими были мышцы под ее ладонью. Эрвин не обратил внимания на ее попытки успокоить. Острым взглядом окинул зал. Но что бы он там ни выискивал, проведя разведку, слегка расслабился. Собираясь поставил на стол бокал, не рассчитал движения, и игристое вино разлилось, шипя и пенясь, словно яд. Обескураженная несвойственной мужу косорукостью Николь молча забросала лужу бумажными салфетками.
  - Да, это я, - тихо, в шуме ресторана угадываемо скорее по движениям губ, чем на слух, но твердо подтвердил Эрвин обращение незнакомца.
  - Рад, что мои поиски увенчались успехом, - выправка мужчины стала строго официальной, а фразу он произнес на отнийском языке.
  - Не могу ответить взаимностью, - сказал Эрвин, не поддерживая языка общения. Это было бы неприличным, когда не все участники беседы его понимают. Голос его был ледяным, злым и испуганным одновременно.
  - К сожалению, не имею чести знать вас лично, сударь, - так же церемонно продолжил незнакомец. - И несмотря на сходство с выданным мне фото, обязан избегать недоразумений. Поэтому прошу вас предоставить документ, подтверждающий вашу личность.
  - Просить у меня вы можете милостыню, - бросил Эрвин.
  Мужчина снова повел стянутой галстуком шеей, отлепляя от потной кожи воротничок рубашки. Это был жест одновременно конфуза и крайнего утомления.
  - Простите, сударь, - принялся оправдывать свою невежливость. - Я так устал, разыскивая вас, не спал уже сутки, что невольно допустил этот непростительный промах. Разрешите представиться: Кристиан Райт - референт посольства Отнийского Королевства в Российской Федерации, - он протянул Эрвину корочки.
  Эрвин не шелохнулся. Имя ему ничего не сказало. От того, что оно предстанет выведенным чернилами, смысл не поменяется, и причина визита не раскроется. А из каких дебрей явился этот носитель неприятностей, Эрвину стало понятно с первого обращения.
  - Вы попали по адресу, - сказал он. - Дальше.
  Видя, что юноша не собирается повторять жест бумажного взаимопредставления, Кристиан Райт смирился.
  - Я должен передать вам послание, господин Лэнст. Могу я сделать это здесь, или вы предпочтете иное место?
  Пока подскочивший официант менял на столе залитую вином скатерть на свежую, Эрвин откинулся на стуле и делал вид, что наблюдает за ловкими быстрыми движениями обслуживающего персонала.
  - А если я пошлю вас к черту? - наконец спросил он.
  - Вынужден буду просить дать мне письменное в том заверение, - всё с той же официальной вежливостью ответил Райт. - В противном случае мне грозят крупные неприятности.
  - Хорошо. Что там у вас?
  Кристиан Райт присел на услужливо предложенный официантом стул и достал из внутреннего кармана пиджака плотный конверт. Но прежде чем передать, мужчина вынул из другого кармана бланк, расправил, положил на скатерть и попросил Эрвина поставить подпись о получении. Поскольку никакой реакции от юноши не последовало, Кристиан повертел письмом, демонстрируя со всех сторон, но продолжая держать на недоступном расстоянии. Взгляд Эрвина примагнитился к конверту.
  Самые могущественнейшие артефакты порой бывают на внешний вид просты и безобидны. И именно в их обманчивой хрупкости кроется затаенная притягательная сила. Как, например, в этом симпатичном кусочке бумаги. Зеленоватый плотный картон конверта украшали золотые тисненые вензеля, на месте получателя - витиевато выписанное имя Эрвина. С обратной стороны линию отрыва скрепляла выдавленная на золоте печать. По мнению Отнийского дипломата, отказаться от такого лакомого кусочка невозможно.
  Однако случилось невероятное - заманивание не помогло. Кристиан Райт понимающе улыбнулся: "Ну, бывает и так". Похоже, на юношу напал благоговейный столбняк, и без посторонней помощи положение не изменится. Мужчина перегнулся через стол, вложил в безвольные пальцы Эрвина ручку, подвел к нужному месту, ткнул первую точку. Размашистая закорючка подписи породилась сама собой, и Райт заменил бланк на письмо - ловко и изящно, словно соревнуясь в профессионализме с недавним официантом, менявшим скатерть. Но никто не оценил проворства.
  Эрвин чуть склонился вперед, положил ладони с двух сторон от конверта и воззрился на него так, как смотрит неискушенный ребенок на истыканный шпагами ящик фокусника, в который пару минут назад заперли молодую красавицу. И теперь зритель гадает, выскочит ли прелестница оттуда живой и невредимой или вывалится обезображенным трупом.
  Николь уже не знала, что думать и как реагировать. Она представить себе не могла, что такое количество эмоций может одновременно умещаться на человеческом лице. А у ее, пусть иногда несдержанного, но параноидально скрытного мужа, тем более. Даже маска ехидного высокомерия, которой он любил отгораживаться и отталкивать нежелательных собеседников, то ли, будучи застигнутой врасплох, не успела вылезти, то ли дала основательную трещину. Обнажилось самое потаенное, искреннее. И оказалось ясным до режущей глаз прозрачности или беспощадно вывернутым наружу. Бледность Эрвина сошла. Сейчас лицо пятнами покрывала нездоровая краснота, зубы были сжаты так, что скулы проступили острыми углами, глаза сверкали... Чем? Каким-то ужасающим коктейлем страха, восторга, удивления, желания, растерянности, решимости, сомнения, отчаяния, ожидания чуда, злости и недоверия.
  Он вздохнул, быстро провел языком по пересохшим губам - старая привычка, но Николь уже давно не замечала ее проявления - и наконец взял конверт в руки. Взломав печать, Эрвин вытянул наружу письмо. Испуганно подхватил едва не упавший на пол пустой конверт, бережно разгладил и прижал подсвечником к столу. Развернул сложенный втрое лист.
  Он уже жалел, что решил читать здесь. Надо было подняться в номер, остаться один на один. Слишком сумбурно скакали мысли, дрожали руки, буквы расплывались перед глазами. Но что-то менять было поздно. Нетерпение оказалось слишком сильным и не дало бы дойти даже до фойе.
  По ушам по-прежнему била зажигательная мелодия, сейчас не вызывающая ничего кроме раздражения. В такт ей мигали разноцветные лампочки. Блестящие шары танцпола пускали по залу яркие блики.
  От этого окружающего мерцания казалось, что ровные строчки на изумрудной бумаге - бьющие пульсом вены живого послания. Еще не читая текста, Эрвин кончиками пальцев провел по чернильным линиям. Словно коснулся синеватых прожилок на руке человека, выводившего эти строки, ощутил его живое тепло. Жар прокатился по телу, затуманивая глаза и делая ватным сознание. Сквозь пелену начали выхватываться отдельные буквы, потом слова. Но предложения, в которые они постепенно выстраивались, звучали холодно и официально.
  "Граф Эрвин Лэнст,
  с прискорбием лично сообщаем Вам о тяжелой болезни, постигшей госпожу Ханну Надлин. Доктора единодушны в прогнозах, предрекая скорую летальную развязку. Питая уважение к достойной женщине и внимая ее просьбе, Мы разрешаем Вам временный въезд в Отнийское Королевство.
  Если Вы сочтете для себя необходимым воспользоваться Нашей милостью, то обязуем Вас принять во внимание нижеизложенные ограничения.
  Дозволение въезда действует исключительно для Вас. Ограничивается строжайшим пребыванием в границах Вутонского поместья. Вы обязаны покинуть Королевство в течение двух суток после констатирования кончины вышеозначенной госпожи.
  Проявление Вами инициативы или неподчинение (вольное или невольное) будут приравнены к сопротивлению верховной власти и караться согласно соответствующим принципам.
  Правитель Отнийского Королевства
  Его Королевское Величество Арвест Воулерт ХанесемШ."
 
  Эрвин перевернул листок. Может, рассчитывая увидеть на обратной стороне какие-то более личные слова, смягчающие жесткость и даже жестокость послания или расшифровывающие недоговоренность. Но там лишь зеркально пропечатались буквы сообственноручно написанного монархом текста. Эрвин аккуратно вложил лист обратно в конверт и, свернув пополам, отправил в задний карман брюк. Поставил на стол локти, уперся лбом в ладони и закрыл глаза.
  Эйфория первой реакции проходила. Полученные известия охолонили восторг. Суровый тон понизил благоговение. Но шальные мысли уже летели вперед.
  Дом... Эрвин внутренне сжался. Сможет ли вообще туда войти?
  С того дня, как узнал о судьбе своего родового гнезда, Эрвин больше не интересовался, что конкретно там происходит. Но это не значит, что не думал. Ни на день не забывал. И когда звучала фраза "Пойдем домой", в воздухе, хоть на миг, да проносился неповторимый, с младенчества знакомый запах, присущий только одному месту на земле, а под ногами начинал шуршать гравий подъездной дорожки. Но на этом месте Эрвин всякий раз насильно обрывал воспоминания. Потому что в следующий момент подкатывало омерзение. И изгнанный граф искренне старался считать домом небольшие квартиры со свежепроведенным ремонтом, в которых обитал последние годы. А к возможности вернуться в родовое гнездо уговаривал себя относиться, как к эфемерной мечте.
  Объявленная ему в письме милость напоминала предложение обмороженному человеку сесть погреться на раскаленную плиту или умирающему от голода отведать краюху отравленного хлеба. Пусть! Эрвин казался себе до такой степени обмороженным и настолько голодным, что готов был поверить, что плита раскалена не докрасна, и что его организм сумеет справиться с ядом. Устоять перед соблазном было выше его сил...
  И Ханна... Нянюшка была для Эрвина не только человеком, что растил его с первых дней жизни. Пожалуй, даже не человеком. Нет, упаси Боже, не роботом, разумеется, или иным агрегатом, привносящим в его быт комфорт и уют. Но и никаких подобий сыновних чувств Эрвин в себе не находил. Когда-то с детской категоричностью он четко определил, на какой ступени находится сам и какое положение занимает прислуга. Этой иерархии придерживался всегда.
  Но в градации обслуживающего песонала пятерка слуг, вместе с домом доставшаяся Эрвину в наследство, занимала лидирующее положение. А нянюшка и среди них стояла особняком. Она была самим воплощением его детства, основой, корнями жизни. Как замок не воспринимался лишь пригодной для человеческого проживания конструкцией из стен, пола и потолка, так и нянюшка - не просто служанка. Эти два понятия - дом и домоправительница - были неразделимым комплектом, фундаментом. И пока эта связка оставалась крепкой, Эрвин смел надеяться, что какое бы зло ни обитало в его родном доме, Ханна никогда не позволит ему разрастись, въесться в стены, стать невытравливаемым, разъедающим саму суть истории графского рода.
  Возможно, кому-то после этих слов любовь Эрвина к нянюшке покажется цинично практичной, но он действительно нежно любил пожилую женщину, как частичку самого себя, как свою собственность. Привязанность ведь не становится слабее от того, что соседствует с расчетливостью.
  Впрочем, Эрвин не стал препарировать тот хаос, что творился сейчас в душе, и уж тем более не рвался наводить там порядок. Твердо был уверен в одном - поедет, что бы его ни ждало и во что бы ни вылилось. А вполне возможно там... Нет, об этом он пока не станет думать.
  Эрвин настолько погрузился в размышления, что, когда открыл глаза и увидел напротив себя посольского дипломата, с аппетитом поглощающего свиное жаркое, досадливо нахмурился. Да, жизнь - не кино и не книга, монтаж не сделаешь и на новую главу одним махом не перелистнешь.
  Перед Николь стояло две нетронутые благоухающие тарелки - своя и Эрвина. Но аромат щекотал ноздри впустую. Аппетит, похоже, пропал у обоих.
  Эрвин посмотрел на Кристиана Райта:
  - Вы знаете, кто я?
  Он имел в виду, конечно, не сухие паспортные данные. Дипломат так и понял.
  - Да, господин Лэнст. - Он тотчас оторвался от еды и виновато показал взглядом на свое блюдо: - Извините. Ваша спутница предложила поесть, а я голоден и не смог отказаться.
  - Приятного аппетита, - буркнул Эрвин. Меньше всего его сейчас волновали тонкости дипломатического этикета. Поэтому пожелание прозвучало скорее как: "Что б ты подавился". Кристиан закашлялся в кулак. Дождавшись, когда гость справится с застрявшей пищей, Эрвин продолжил: - Значит, вы знаете, откуда растут ноги у послания.
  - Да, сударь.
  - А что в нем?
  - Нет.
  - Когда вы его получили?
  - Три дня назад, - и поспешил дополнить справедливым оправданием: - Не так просто оказалось выяснить, где именно вы находитесь, и поймать в порту яхту, не имеющую четкого графика передвижения. Нам пришлось...
  - Какие обязанности на вас возложены?
  - Передать письмо и выполнять ваши дальнейшие указания по этому поводу.
  - Если бы... срочность вашего поручения вдруг... по каким-то причинам отпала... вас бы поставили в известность?
  - Думаю, обязательно. Мой телефон всегда на связи, и я...
  - Вы прибыли на машине?
  - Да, господин Лэнст.
  У Николь только растерянно бегали глаза, следя за блиц-интервью, в котором ее муж кидался краткими вопросами, требуя четких безличных ответов. Последний показался выражающим некоторое участие:
  - И судя по вашему усталому виду, путешествие совершили в одиночку?
  - Вы очень внимательны. Я, действительно, последние десять часов почти безвылазно находился за рулем.
  - К подобной внимательности призывает нормальное чувство самосохранения. Раз вам наказано меня слушаться, выполняйте: доедайте своё мясо, расплачивайтесь за обед, снимайте комнату и отдыхайте. И постарайтесь проделать всё побыстрее. Времени у вас не очень много.
  - Эрвин... - возмущенно окликнула мужа Николь. Гость же сойдет с ума, усталость его вмиг пройдет и бессонница обеспечена, когда он узнает размеры "обеда", за который ему предстоит расплачиваться.
  Но Эрвин уже резко поднялся, даже не поинтересовавшись финансовыми возможностями дипломата, и не приемля возражений потянул жену за собой. Знаком указал поймавшему его взгляд официанту, что вопрос оплаты переходит новому лицу. Кристиану Райту ничего не оставалось, как кивнуть.
 
 

5 ***************


 
  Южная ночь, как справедливо отмечают поэты, бархатисто темна и сладостно тепла. Полна очарования и романтики. По поверхности моря, чуть колышась и постепенно сужаясь, убегает к горизонту серебристая лунная дорожка. Густая тишина нарушается лишь негромким шуршанием волн, а искусственное освещение редких фонарей охотно тускнеет под напором яркого и почти такого же неживого света луны. А запах! Восхитительная смесь морской свежести, парных водорослей и терпкой хвои!
  Молодая парочка, не спеша бредущая по дорожке меж высоких деревьев, дополняет картинку романтичного пейзажа, привнося в него одушевленность. Юноша обнимает спутницу за талию, а она, временами неуверенно пошатываясь на высоких каблуках, доверчиво прижимается к своей самой надежной опоре. Кроме этих двоих - ни одной человеческой души на обозримом пространстве. Хрупкая безмятежность пленительной сказки.
  Вырванный из бытия кусочек милой фантазии.
  Ибо там, где вмешивается человек, фантазийное спокойствие недолговечно.
  Они шли уже достаточно долго. Гостиница, да вообще жилые дома, давно пропали из виду, спрятавшись за мысом. Впереди виднелось окончание выложенного плитами променада, и дальше, до видимого горизонта, простирался голый песок дикого пляжа.
  - Я должен тебе сказать, - введение прозвучало неуверенно, и после него Эрвин опять замолчал, продолжая размеренно шагать, подстраиваясь под семенящую походку Николь. Девушка заметно устала, и мысль о том, что предстоит еще обратный путь, совсем не вдохновляла ее продолжать ночной променад.
  Но она держалась, надеясь, что мучения окупятся сторицей. Ждала она достаточно долго и предельно терпеливо. И в ресторане ждала, и сейчас. Да и вообще уже не один год. Готова была подождать еще целых... минут пять. Однако тишина снова грозила затянуться. Пальцы Эрвина, лежащие на талии жены, беспрестанно перебирали складки ее платья. Если это был особый язык, вроде "азбуки Морзе", долженствующий вещать о том самом "многом", то ему стоило принять во внимание бестолковость супруги: донести смысл послания Эрвину не удалось. Зато тревога Николь возрастала с квадратичным ускорением относительно времени молчания.
  - Хорошо бы ты хоть раз не отделывался отговорками и тайнами, а рассказал мне честно, что произошло! - выдержав отмеренную себе наипоследнейшую пятиминутку, решительно сказала Николь.
  - Да, конечно, - проговорил Эрвин, упорно глядя в противоположную сторону.
  И эту его привычку Николь тоже знала превосходно.
  Темперамент Эрвина нередко прорывался наружу. Но если физические проявления горячности - высказывания и кулачные расправы - он в достаточной степени контролировал, то лицо частенько предавало хозяина. И его выражение оставалось только прятать за любой ширмой: ладонью, капюшоном, козырьком или просто на худой конец, опуская голову. Та обнаженная смесь эмоций, которую он выставил напоказ в ресторане, пока решался вскрыть злополучный конверт, явила уникальнейшую потерю самоконтроля. Значит, было что скрывать!
  - Эрвин, что было в письме?! - девушка сбросила его руку и, забежав вперед, встала на пути. Решительная, безапелляционная, намеренная, в конце-то концов, разобраться с доставшими до печенок секретами. И неуклюжая, как цапля на проводах.
  Высоченный каблук попал в выбоину на дорожке, ступня съехала со скользкого подъема туфли. Николь замахала руками, пытаясь ухватиться за воздух. Лодыжку прожгла острая боль. Из глаз брызнули слезы, и девушка упала в объятия мужа.
  А не нужно было их покидать! Эрвин на мгновение зарылся лицом в ее волосы, вдохнул, потом, приподняв,спокойно усадил на высокий парапет, отделяющий прогулочную дорожку от песчаного пляжа. Вполголоса чертыхаясь, расстегнул тоненькие ремешки, снял с ноги жены изуродованную туфлю с отломавшимся каблуком и широким размахом выкинул в темноту. А поскольку с трудом мог представить, как можно ковылять в единственной оставшейся, то и она последовала за развалившейся сестрицей.
  - Это всего лишь небольшой вывих! - сквозь слезы выкрикнула Николь, ощущая, как прохладные пальцы ощупывают ее ступню. Нога, пусть болезненно, но шевелилась, хотя и опухала на глазах. - Не надейся, что из-за этого тебе снова удастся улизнуть! Пусть я неуклюжая курица, но ты объяснишь всё здесь и сейчас. Тем более, что с места я двинуться пока не могу.
  - А лучше бы пойти обратно, пока хоть немного можешь. Скоро боль усилится, а всю обратную дорогу я тебя не пронесу.
  - Нет! Здесь и сейчас! - упрямо повторила Николь. - Не увиливай!
  - И не собираюсь, - заверил Эрвин. - Успокойся. - Он пристроил ногу девушки на выступе. Если не тревожить, то так лодыжка должна меньше беспокоить. Встал напротив: руки в карманах брюк, голова поникшая - полное олицетворение провинившегося и раскаивающегося подростка. - Если ты всерьез считаешь время для объяснений уместным, я расскажу всё, что ты пожелаешь. "Здесь и сейчас".
  - Любую сказку, какую я захочу послушать?
  - Всю правду, какую ты захочешь узнать. Клянусь. У меня достаточно грехов, Николь, но еще никто не упрекал в том, что я не держу слова. Ты только не волнуйся. Не тебе же предстоит вынимать замшелые скелеты из сундуков. Я не меньше тебя хочу, чтобы тайн между нами не было. Раз уж ты сегодня заявила, что любишь меня даже монстром, опустошающим города, - а это явное преувеличение, клянусь тебе еще раз! - то мое откровение будет гораздо меньшим потрясением. Подробности моей старой биографии не столь чудовищны, как подвергнутые твоему глубокому анализу наши совместные годы. На посторонний взгляд даже наоборот...
  Многословный от явных сомнений в том, что поступает правильно, Эрвин пугал. Тревога девушки перерастала в панику.
  - Эрвин, у меня живое воображение, - предостерегла она. - И оно уже рисует страшные картины. Пожалуйста, что было в письме?
  - Да, ты права, - кивнул Эрвин и во время дальнейшего разговора лица больше не прятал. - Давай, начнем по порядку. C конца. В письме сообщалось, что очень близкий мне человек находится при смерти.
  - Близкий? Ты говорил, что у тебя нет родных, а из близких называл только бывшего опекуна да доктора Джеймса... Неужели?
  - Нет, - поморщился Эрвин. - Речь идет о женщине, Ханне - моей нянюшке. Она служила еще у родителей, и ко мне была приставлена с момента рождения. Не может быть, чтобы я тебе о ней не говорил.
  - Может быть и говорил, - задумчиво проговорила Николь, - но я не помню. Может, всё еще обойдется? - Разговор принимал не тот оборот, какого она боялась, и Николь сразу почувствовала облегчение. Пусть это бессердечно, но возможная смерть человека, которого не только ни разу не видела, но о котором и не слышала, не всколыхнула состраданием. Она сочувствовала, искренне, до защемляющей сердце боли, сочувствовала, но только скорби Эрвина. Стало понятно и его расстройство, и волнение, и нежелание делиться приближающимся горем, на которое никак не мог повлиять. Особенно находясь в доброй тысяче километров.
  Эрвин покачал головой:
  - Не думаю, что мне послали бы не стопроцентную информацию.
  - Мне очень жаль, но что ты можешь сделать?
  - Слишком мало по сравнению с тем, что делала для меня она. Всего лишь приехать попрощаться. Я получил для этого временное разрешение на въезд в Отнию и намерен им воспользоваться.
  - Разрешение, чтобы проститься даже не с родственником? - неуверенно удивилась Николь. - И работник посольства разыскивает тебя по всему миру, чтобы передать его? Извини, я наверно дура, но что-то не складывается.
  - Попробовал бы он этого не сделать, - усмехнулся Эрвин. - Николь, не нужно больше гадать, не перебивай, дай мне объяснить. Ты хотела сказочку? Получишь. Такую, как всем девчонкам нравятся. Слезливую и восхитительную... Милостивое позволение мне вернуться, как и сам изначальный запрет на въезд, как и твоё выдворение из Королевства и вытекающие из него запреты, - принялся он перечислять, делая секундную паузу после оглашения каждого этапа, - никакого отношения к официальному законодательству не имеют. Всё это личные решения Его Величества короля Отнии ХанесемаШ, которые имеют статус повыше закона. Потаенные же мысли и планы государя, нам, простым смертным, понять, наверно, не дано.
  - Чем же меня-то угораздило привлечь внимание?
  - Мной, Николь. А причины нежнейшего персонального внимания государя ко мне опять же сугубо личные. Прости, что не говорил раньше. Но именно король ХанесемШ до моего совершеннолетия считался моим официальным опекуном. Я вырос в его доме. Этот человек по сути, а не только на бумагах, заменял мне отца... а иногда и мать тоже.
  - Ты не похож на человека, выросшего в королевском дворце...
  Странно, почему именно это вызвало у нее наипервейшее удивление, а сам факт не подвергся ни малейшему сомнению. Положенного ошеломления тоже не наблюдалось. Наверно, шок? Слишком быстро приходилось девушке переключаться между тревогой, паникой, сочувствием, удивлением, и она пока не очень поняла: новое известие - это хорошо или плохо, и что оно с собой принесет.
  - Правда? - выдал смешок Эрвин. - Ты так много сталкивалась с высшим светом, чтобы судить о людях, вращающихся там? Ну да, я ведь помню, как ты удивлялась, что наш бывший наследный принц вообще выглядит как человек. Неужели ты всерьез считаешь, что у человека, волею судьбы попавшего в элиту, в тот же миг исчезают прыщи с рожи и появляется нимб над головой? А испражняться он начинает розами и шампанским? А, Николь?.. Ну, конечно, о таких подробностях девичьи сказочки предпочитают умалчивать. Какими же ты себе представляла обитателей королевских дворцов? Белыми ангелочками с крылышками? Людьми в средневековых париках, шаркающими ножками и проводящими время исключительно в танцах на балах? Ба-бах! Гром фанфар - и подлая реальность вдребезги разбивает детские грёзы! В принципе, то, что я умею танцевать, ты знаешь. Могу и шаркнуть, если тебе угодно...
  Навертев эту нелицеприятную чушь, Эрвин вдруг отвесил потрясенной девушке торжественный поклон в духе средневековых придворных обычаев. Реверанс причудливо замысловатый, который не то что повторить, а даже с первого раза уловить все примененые хитросплетения и выкрутасы было невозможно.
  Конечно, подобные книксены - пережиток. Они давно не применяются по своему прямому назначению. Слишком практичные и стремительные пошли времена, чтобы в них нашлось место неспешности старинных церемониалов. Изысканность признана неэкономной. Куда выше ценится четкость отмеренных движений, в каждом из которых обязан присутствовать смысл.
  Но витиеватым движениям замшелой галантности продолжали обучать на танцах. По крайней мере в тех гимназиях, где муштровали Эрвина. Ценились подобные па и у юных гимнастов, как мастер-класс для перспективных новичков. Ведь от того, что реверансы потеряли былой смысл, они не перестали быть отточенно сложными. Чтобы по всем правилам искусства исполнить подобное, да при этом еще сохранить раскованную легкость движений, требовалось мастерское владение телом. Не говоря уже о чувстве прекрасного, о гармонии духа и тела. Исполнить же упражнение, сохраняя гордое достоинство, как умел Эрвин, - это требовало, наверно, немалого аристократизма в воспитании. Или в родословной?
  А вот чтобы заметить в проделанных па сарказм, нужен был несколько иной опыт.
  - Почему ты злишься? - вконец растерялась Николь. - Действительно, как ты и обещал, ничего страшного я не узнала. Извини, я не про твою няню, я... ну... Всё даже наоборот, как ты и предсказывал... Ты и раньше говорил, что твой опекун крут. Хотя я не думала, что настолько. И это... пикантная и привлекательная подробность... Но всё равно не вижу причин, почему ты столько лет боялся об этом сказать. Что бы это поменяло? Так почему?
  - В моем положении нет моих личных заслуг, Николь. Хвастаться особо нечем. Когда мы с тобой познакомились, я промолчал, потому что не хотел, чтобы ты меня воспринимала, как особу, приближенную к монарху...
  - Ты и не был похож, нисколько... - снова пробормотала девушка.
  - Старался. Хотя, взбреди тебе в голову поинтересоваться, обо мне с массой подробностей рассказала бы любая университетская собака. Но я старался отгородить тебя и от вынюхивающих крыс, и от назойливых мух. Хотел, чтобы ты полюбила меня самого по себе. Николь, милая, не так уж на самом деле завидна моя судьба, как видится со стороны, и далеко не во всём приятна. "Пикантна и привлекательна", - передразнил Эрвин. - Я с детства нахожусь в тени короля, под защитой его влияния. Даже когда мы еще лично с ним не были знакомы, он всегда нависал надо мной. Где бы я ни появился, что бы ни сделал, что бы ни сказал, на меня всегда в первую очередь смотрели, как на его воспитанника. Он был незрим и недоступен для меня, но всем окружающим всё равно казался реальной угрозой. Словно за любой честно заработанный мной шлепок по заду на виновного могло обрушиться обвинение в госизмене. В школах терпели мои выходки. Я целенаправленно издевался над преподавателями и директорами, но никто не смел дать отпор. А когда перебрался во дворец, стало еще круче. Я оскорблял - мне улыбались, я выглядел шутом - а кругом говорили, как я экстравагантен, стоило высказать желание - меня заваливали подарками. Максимум, на что у них набиралось смелости - это избегать меня. Я повсюду был встречаем с предупредительным вниманием. Это выгодно, и не могу сказать, что никогда этим не пользовался. Еще как! Но я же знал и лицемерность, и бессмысленность прогибаний передо мной. Кто я, по сути-то дела?.. А ты не представляешь, как легко было воздействовать на женщин, и как однообразно они реагировали. Те, что крутились во дворце, вешались сами, независимо от возраста. Среди "нормальных" временами попадались такие, кто мог устоять перед деньгами. Но перед мечтой, пусть даже эфемерной, прогуляться по королевскому дворцу и похвалиться личным знакомством с венценосными особами, силы воли устоять не находилось ни у одной. Это было безотказное оружие, потому скучное. Я не любитель штурмовать непреодолимые заслоны, когда кругом хватает более доступных, но и примитивизм - это тоже не моё. Ты... ты необъяснимо чем зацепила, и покупать твою любовь я никак не желал. А когда узнал ближе, понял, что ты скорее отдалишься от меня, если узнаешь правду, чем тебе польстит мое положение. Впрочем, может быть и ошибался. Но проверять не хотелось. Я уже боялся тебя потерять и, наверно, ничего бы не говорил до самой свадьбы. Потому же молчал с тех пор, как через год приехал сюда, к тебе. Хотел сначала увезти домой, а там будет видно. Но потом, когда вынужден был отказаться от этой идеи и остаться здесь, мои тайны просто потеряли смысл. Они стали лишь болезненным воспоминанием... В том телефонном разговоре, - помнишь, в самый первый день, когда я еще пытался всё уладить полюбовно и выпросить для тебя разрешения поехать вместе со мной, - государь поставил передо мной выбор: или он, или вы с Полиной. Он категорично запретил мне признавать дочь и даже думать о женитьбе. А когда я сказал, что не отступлюсь, разозлился. Королевский гнев - дело нешуточное, Николь. Я уж не знаю, какое чудо и божественное провидение сохранило мне жизнь, но он всего лишь лишил меня права появляться на родине. Вышвырнул за ворота и выкинул из мыслей.
  Николь ошалело слушала "сказку". Такого потрясения она не испытывала давно. Наверно, никогда. Нет, не из-за упущенного шанса оказаться причастной к жизни привилегированного общества. Вот, убейте, а Эрвин пока никак не вырисовывался рядом с правителем Отнии королем ХанесемомШ.
  Еще в то недолгое время, что Николь училась в этой негостеприимной стране, она немало слышала о ее монархе. Но в большинстве своём то были или хвалебные оды, или пространные рассуждения вроде "сверху виднее", или речи ярых противников, произносимые тихо и с оглядкой. В студенческих кругах последнее было весьма распространено. Годы замужества в плане пополнения знаний тоже не прошли для Николь впустую: Эрвин жадно выискивал любые крохи новостей с родины. Регулярно получать прессу непосредственно с Королевства у него не получилось, но малейшая заметка, всё-таки выуженная из любого источника, тут же занимала место на передовице его интересов, а источник - почетное на рабочем столе. И Николь, хочешь - не хочешь, приобщалась к лицезрению фотографий и репортажей, где, естественно, особе монарха уделялось не последнее внимание. А уж бумажные купюры с профилем действующего правителя бережно хранились Эрвином под стеклом и в бумажнике. Без практической пользы, "на счастье" как объяснил жене он сам. И пусть Николь не могла назвать себя гением физиогномики, но, на ее взгляд, эта особа - величественная, чопорная и всецело соответствующая шаблонам высшей аристократии - никак не предполагала наличия рядом с собой такого шебутного существа, как Эрвин. Оно представлялось бы возможным, будь Эрвин кровным родственником. Что поделаешь - и в самых приличных семьях порой случаются генетические сбои. Как говорится, "в роду не без урода". Но терпеть рядом с собой воспитанника, ни внешне, ни характером не отвечающего требованиям профпригодности, - в этом не виделось ни малейшего смысла. Впрочем, Николь решение этой головоломки сейчас не волновало, загадка пока просто опустилась на сердце удивленным осадком.
  Болезненным оказалось иное. И настолько, что девушка нарочно скинула распухшую как бревно ногу, чтобы та ударилась о каменный парапет. И изо всех сил прикусила мякоть ладони, заглушая крик и обиду.
  Как же так можно?! Так легко, мимоходом, как о чем-то простом, естественном и недостойном внимания, обожаемый муж признавался в своих любовных похождениях! Так буднично, с полнейшим пренебрежением высказывался о предыдущих связях! И ведь, дурочка наивная, знала не понаслышке, а с самых первых дней знакомства лично была свидетелем, насколько разгульную жизнь вел Эрвин. Да что там свидетелем - не это ли было одной из основных тем их разговоров первое время?! Знала и то, насколько равнодушно он относился к достигнутым победам, к переживаниям поверженных... нет, если бы противников! - всего лишь наивных девчонок, что имели глупость попасть на его удочку. А все ли они были так уж наивны? Сколько их было? И кто поручится, что, даже отметив исключительностью одну-единственную из этой толпы поверженных красоток, он враз оставил свои прежние замашки?
  Поверив в его любовь, Николь осмелилась поверить и в свою исключительность, априори считая, что и муж должен бы думать так же. Даже не задумалась, насколько по-иному для него может звучать понятие измены. Сколько откровений, таких же спокойных и высказанных без малейшего угрызения совести, она сейчас услышит, если не остановит его? Она не хочет слышать, что все эти годы...
  В какого же тупицу превращает человека любовь!
  - Ты должен был сказать, - Николь с особым нажимом выдавила второе слово. - Зря молчал! Если бы ты поговорил со мной раньше, всё было бы по-другому.
  А если бы Эрвин был чуть внимательнее, он бы услышал в сказанном безумное отчаяние и тот же растерянный сарказм, которого не поняла Николь в его продемонстрированном полном изящества реверансе. Но обычно так хорошо чувствующий отношение к себе собеседника, сейчас Эрвин уплыл мыслями в такую даль, откуда видел только то, что хотел.
  Он воспринял боль жены куда приземленнее. Сочувственно поморщившись, он поднял Николь на руки и осторожно, стараясь не трясти поврежденную ногу, спустился с каменной дорожки на морской песок. Он еще раньше заметил там одинокий пластмассовый пляжный шезлонг. Насколько же сильно было у кого-то стремление к уединению, чтобы волочь штуковину сотни метров по сыпучему песку. Как бы то ни было, она оказалась к месту. Эрвин усадил жену, приподнял спинку лежака, чтобы она могла расположиться с возможным удобством и для ноги, и для спины.
  Николь выдохнула, обнаружив, что до ломоты в груди сдерживала дыхание. Не столько и не только от ожидания боли. Физической боли. Вынужденная близость, когда муж нес ее, прижимая к себе и вынудив обнять за шею, сейчас казалась несвоевременной.
  Эрвин продолжил разговор с того же места, где прервались, честно выполняя обещание не увиливать, несмотря на внешние факторы:
  - Вот именно, всё было бы тогда по-другому! Нет, не зря, Николь. Если бы я всё рассказал, когда приехал к тебе, что бы ты мне ответила?
  Николь долгие пару минут пыталась разглядеть лицо Эрвина. На этот раз он не прятался, но фонарей здесь не было. Луна же светила ему в спину, оставляя в тени глаза. И о выражении лица, которое могло бы подсказать, какого ответа он ждет, девушка могла лишь догадываться. Меж ее искусственно зачерненных бровей постепенно углублялась угрюмая складка. Она честно постаралась отрешиться от едких обид и сделать то, о чем он просил. Что бы она ответила, что сделала? Тяжело было вспоминать себя ту. Она могла стыдиться, какой доверчивой была до, умиляться своему счастью после. Но тот страшный год... Нет, она не помнит и не хочет ворошить.
  Впрочем, если по-честному, думать тут особо не о чем, и нет необходимости залезать в глубинные переживания. Тогда она, взращенная на высоких идеалах бескорыстия и самопожертвования, пусть себе во вред, страдая и внутренне обливаясь кровавыми слезами, из которых она всё равно тогда не вылезала, была бы категорична.
  - Я не позволила бы тебе испортить свою жизнь из-за меня. Это было неравноценно, неразумно, - призналась Николь.
  Эрвин, удовлетворенный, кивнул.
  - А сейчас? - уточнил он.
  Сейчас? Сейчас она познала, что за счастье надо держаться зубами, вгрызаться клыками. А еще, что оно может быть неотделимо от страданий, может, и надуманных, причиняемых самой себе. И Николь ответила быстрее:
  - А сейчас мне безразлично, кем ты был и где рос. И теперь признаю, ты был прав - иногда лучше о многом не знать и меньше думать, - надеялась, что в её тоне он различит обиду, поддержит, успокоит. Не почувствовал - слишком был увлечен собой.
  Эрвин усмехнулся и заходил туда-обратно.
  - Вот видишь. Тогда ты прогнала бы меня, ни за что не поверив, что я отказался от прошлой жизни сознательно. Я действительно люблю тебя и Полинку, я сам выбрал вас. Совру, если скажу, что не колебался. Так что решение моё не было спонтанным. Но, скажи я тебе обо всем тогда, вряд ли бы смог убедить в чем-то. Ты всё равно предпочла бы принести себя в жертву. Или согласилась с моим решением, а потом изглодалась, что якобы из-за тебя.... Чем бы это для нас всех закончилось? Николь, я ни о чем не сожалею, поверь. Здесь от тебя я получил столько, сколько никогда не получил бы там. Ваша с Полиной любовь ко мне выше всех благ мира. Блага... Когда-нибудь я расскажу тебе, от чего я отказался, от чего ушел, и ты поймешь, что вы для меня явились спасением. Но это болезненный и долгий разговор...
  - А ведь, несмотря ни на что, ты продолжаешь любить своего... опекуна... - втиснувшись в сумрачную паузу мужа, поразилась девушка. Откуда выскочил такой вывод? Должно быть, навеяли повторяющиеся с маниакальной настойчивостью его бесконечные "я, я, я", которыми старался убедить кажется прежде всего самого себя, что принял тогда единственно верное решение.
  Проницательность Николь, похоже, стала для Эрвина знаком понимания со стороны любимой жены. Глаза его засверкали от радости, и без того уже шаткая плотина сдержанности рухнула. Он заговорил горячо, решив быть откровенным до конца.
  - Ни секунды, ни мгновения не переставал, Николь! И тогда, и сейчас: люблю, боготворю и преклоняюсь. Жизнь за него отдам, не задумываясь. Тем, что он мне дал, обеспечил мою преданность навеки. Но есть другая сторона - я стал ему не нужен. Когда я жил во дворце, мы были довольно близки... Иногда мне казалось, что он принимает меня как сына. Хотелось так считать. Я думал, что меня готовят к достаточно высоким постам, где я смогу принести пользу и королю, и королевству. Клянусь, я старался... Но... он отказался от меня. Сразу, в один день и бесповоротно. За годы, что я живу здесь, мы не общались ни разу. Он не проявлял интереса, а мне путь к общению закрыл. Ссора по телефону оказалась последним разговором. Я ослушался, и на этом всё закончилось...
  - Представить тебя послушным мне вообще трудновато, - усмехнулась Николь. - Выходит, твой опекун действительно так суров и деспотичен, как я о нем слышала?
  - Это так. Мне позволялось гораздо больше, чем кому бы то ни было из подданных. Я мог спорить, кричать, возмущаться, бунтовать, даже драться, но ослушаться и не подчиниться приказу... - Эрвин покачал головой, словно произнес нечто, глупое даже для фантастов. - Никогда! Но в тот наш последний разговор я осмелился не просто возражать. Я наверно сошел с ума, потому что ставил моему королю условия, шантажировал. По всем понятиям, меня должен был ждать, как минимум, арест. Сразу, в тот же день. Я еще долго не верил, что отказ повиноваться так относительно просто сошел мне с рук. Мой государь - не священник на исповеди, грехов и отступничества не прощает. Я думал об этом неотвязно и решил, что так, наверно, и было им задумано. Он пожалел меня. Не в том, что позволил обрести семью и пожелал счастья... - Эрвин то шагал туда-обратно вдоль лежака Николь, то вдруг останавливался напротив и заглядывал ей в глаза; то глубоко засовывал кулаки в карманы брюк, то принимался жестикулировать, словно выуживая слова из воздуха; но в то же время казалось, что все эти фразы были произнесены им уже тысячекратно, обдуманы, проболевши. - Понимаешь, родная, это со стороны моя судьба - волшебная сказка. Хотя, какая сказка может считаться счастливой, начинаясь со смерти родителей? Любым золоченым дворцам я предпочел бы видеть их живыми. И вряд ли они поставили бы передо мной такую высокую планку, как воздвиг король. Пока я был маленьким, легко было соответствовать его запросам. Купался в молоке, пил нектар, делал, что хочу, иногда награждался сообственноручно монаршими подзатыльниками, но в целом он терпеливо вбивал в мою голову различные премудрости. А я изо всех сил старался их постигать. С годами стало сложнее. Чтобы взрослому находиться рядом с государем - блатной привилегии и упавшей с неба фортуны мало. Случайных людей в его окружении нет. Если уж не повезло родиться принцем, приходится верблюжьим горбом заработать это право. Мой горб не выдержал. Получается, не справился, не оправдал надежд. Эти годы здесь я пытался сам себя убедить, что не совсем бесперспективен. Пробовал там-сям, вроде бы, да - не так уж бездарен. Но это всё не тот уровень, государю масштабы виднее...
  - Так вот откуда твои метания в разные деловые сферы? - перебила Николь.
  - Вероятно, - согласился Эрвин, до настоящего момента не задумывавшийся о душевных подоплеках своих действий. - Увы, эти успехи не показательны. В обывательской жизни успеха порой достигают и идиоты, если им повезет оказаться в нужное время в нужном месте. Король Ханесем рядом с собой посредственностей не потерпит. Может быть, он поэтому и позволил мне уйти безнаказанно? Чтобы не прогонять силой, чтобы вкорень не растоптать мое самолюбие. И выкинул из памяти, как отработанный материал. Не знаю, Николь. Я долго ломал над этим голову. За эти годы я перебрал множество возможных причин...
  - Если ты уедешь, то не вернешься, - вдруг твердо сказала Николь.
  Эрвин, задохнувшись, оборвал недосказанную фразу. Его, словно разошедшегося пса, одернул на место впившийся в горло ошейник. Горячность сменилась в нем растерянным недоумением. Ведь он уже не просто рассказывал, он озвучивал свою душу. И был абсолютно уверен, что с Николь "на одной волне". Ведь поняла и поняла правильно, ведь приняла его вместе с ворохом скрываемых доселе прикрас. Эрвин распахнулся, впуская ее в свой плотный кокон, позволяя коснуться тщательно оберегаемого, тонко личного. Настолько поверил, что даже не посчитал нужным пустить в ход свои умения "считывать" чужое настроение.
  Неожиданный вывод Николь не вписался в его логику.
  - Ты не вернешься, - громче и требовательней повторила девушка.
  - В послании оговорено условие, что я обязан буду покинуть Отнию через два дня после того... как всё закончится, - проговорил Эрвин уже без былого воодушевления. - Если у меня не проявится волшебный дар врачевания, или не случится чуда - это неизбежно.
  Николь отрицательно покачала головой.
  - Ну наконец-то ты вспомнил о действительной якобы причине. А то мне уже показалось, что "о близком человеке, лежащем на смертном одре", с которым ты просто обязан проститься, уже давно позабыто. То есть, если произойдет чудо, ты готов его принять? Ты ведь едешь совсем не к ней, Эрвин... И ты не вернешься, - в третий раз повторила она. - Ты умный, ты хитрый, извернешься и что-то придумаешь. Ты всегда рвался обратно.
  - Да, - не стал отрицать Эрвин. - Я всегда хотел вернуться домой, и никогда этого не скрывал. Но хочу жить там с вами и отказываться от этого желания не собираюсь. Наоборот, я снова хочу попробовать всё решить по-хорошему. Я же тебе всё объяснил, всё рассказал. Я еду и ради нас с тобой! Ради тебя, меня и Полины!
  - А кто же только что пытался меня уверить, как ему раньше было плохо? Кто убеждал, что был рад оттуда уехать? Что же тебя, бедного, снова тянет помучиться? Что-то не замечала я раньше в тебе стремления к мазохизму. Чушь - все эти твои слова, Эрвин! Ты вернешься домой, окунешься в роскошь, в которой жил, и ни за что больше не променяешь ее на нас. Я всегда считала себя не парой тебе. Чувствовала, что это не может продолжаться вечно. Оно должно было когда-то закончиться. Ты был со мной ради Полинки. Теперь тебе выпал шанс, и ты его не упустишь. Ты не вернешься!
  Она с каким-то извращенным удовольствием повторяла это "ты не вернешься". Быть может интуитивно веря в примету, что высказанное вслух опасение обычно не сбывается.
  - Раньше, когда я скрывал, ты верила мне больше, - заметил Эрвин. - Чем слушала, Николь? Я впервые говорю то, что никогда никому не смел доверить! А единственное, что ты услышала - так это то, о чём я даже не заикался и вроде как повода думать не давал. Ты обвиняешь в пристрастии к роскоши?!
  - Я обвиняю тебя в том, что ты меня не больше любишь. И наверно никогда не любил.
  - Николь, у тебя банальная бабская истерика. Какая к дьяволу любовь, что для тебя она?! Я должен был ежедневно размазывать сопли, стеная о ней? Я вытащил тебя из дерьма, я сам в него влез ради тебя. Я делал всё, чтобы ты была счастлива. Вспомни, какой ты была и какой стала! Я был с тобой ради тебя. Я жил тобой! Что это, если не любовь? Слова тебе важней?
  - Да, Эрвин, да, слова тоже важны! Особенно "был с тобой". Правильно, ты уже не здесь. Ты уже всё решил. Снова без меня. Снова один. Ты всё время делаешь так, как хочешь ты!
  - Николь, кончай орать. Чего ты от меня хочешь?
  - Если ты меня еще любишь... нас с Полей любишь, не уезжай. Пожалуйста. Пусть всё идет, как шло. Ты представляешь, что будет с Полиной, когда она узнает, что ты нас бросил?
  - Не смей играть моей дочерью! - сквозь стиснутые зубы процедил Эрвин. - Слышишь, никогда не смей! И не передергивай - никого бросать я не намерен. Шантажировать меня якобы отсутствием любви ты тоже не смеешь. Нет оснований для таких выпадов.
  - Если бы ты видел себя, когда получил это чертово письмо, других "оснований" тебе бы не понадобилось! Ты же разве что молиться, стучаться об него головой или облизывать не кинулся! Туземцы к святым мощам относятся спокойнее.
  Кипеть обидой в позе полуразвалившейся пляжницы показалось унизительным и комичным. Неуклюже, но как могла быстро, Николь поднялась и, опираясь на спинку шезлонга, выпрямилась. Гордо вскинула дрожащий подбородок. Теперь молнии, которые метал ее взгляд, били по кратчайшему пути: глаза в глаза - гневно, жестко, метко.
  И обида ее обволакивалась мстительным удовлетворением, наблюдая, как Эрвин мечется между злостью и смятением. Он сдался первым. Подошел вплотную и попытался применить метод, который наивные мужчины из века в век продолжают считать идеальным для усмирения женщины: заткнуть ей рот поцелуем и обездвижить объятиями.
  Древняя мудрость подвела.
  Не мир ей был нужен, а полная победа! Она знала, что права! Во всем права! Вырвалась и тут же, нечаянно ступив на больную ногу, рухнула. Поддержать Эрвин не успел. Николь уже не кричала - она шипела, отползая задом по песку и отбиваясь от новых попыток мужа обнять:
  - Думаешь, поцеловать достаточно, чтобы всё забылось? Так ты привык побеждать своих красавиц? Им хватало? Правильно, вот и ступай к ним, рвись к своим дворцам и любовницам. Удивительно, что ты еще так долго продержался со мной. Ах, ну да, возвращаться же было запрещено. А теперь - да здравствует вожделенная свобода, разгул, богатства, девки! Сколько у тебя их было там... да и здесь, наверно, тоже? Десяток, десятки, сотни? Безотказных, послушных, млеющих от твоей власти?
  - Действительно хочешь знать? - Несмотря на духоту ночи, Николь прошиб озноб: голос мужа вдруг прозвучал неожиданно сухо и совершенно незнакомо. - В отличие от тебя все они имели существенное преимущество: они могли отказаться от моей любви. Ты - моя законная жена и не можешь даже этого.
  Николь снизу вверх взглянула на его лицо, освещенное белесым светом луны, и озноб перерос в леденящий холод. Внешне этот человек еще был похож на ее мужа. Но она с трудом узнавала любимые черты. Первое, что пришло на ум - кадры из фильмов ужасов про оборотней и зомби. Казалось, черный демон вселился в него. Глаза блестели животной яростью, сузились, и черные зрачки разлились, заполняя весь объем. Куда он смотрел, кого видел на ее месте? Уж точно не нежно любимую супругу. Разум и человечность в нем пропали напрочь.
  Эрвин вздернул Николь с земли так резко, что она не успела коснуться ступнями песка, подхватил и перенес на лежак. Насильно заставил лечь, ударом кулака уронив спинку шезлонга.
  Николь сопротивлялась. Хватаясь за его плечи, рвалась сесть. Нужно было остановить, поговорить, уговорить, объяснить, что не это она имела в виду, не такую любовь...
  Но трепыхания жертвы лишь взметают ярость насильника на новый виток. Гневное "молчи!", произнесенное без движения губ, приморозило Николь страхом.
  Чтобы аккуратно снять тонкое платье, понадобилась бы неспешность. К чему это?! Ажурная ткань разошлась с треском. В пару движений он превратил всю одежду девушки в жалкие ошметки. Вырвал из заколки ее волосы, раскидал вокруг головы и прижал ладонью.
  Беспомощная, стреноженная больной ногой и парализованная его злостью, она ничем не могла ответить. Слабо отпихивалась, упираясь руками в его грудь, и тихо повторяла "пожалуйста, ну пожалуйста". Кричать громче, позвать на помощь ей еще казалось стыдно. И совсем уже страшно. Резким звуком Николь боялась выпустить на волю нечто совсем ужасное, пока сдерживаемое Эрвином внутри себя. Там что-то клокотало, пенилось, кипело, и рано или поздно оно вырвется на волю или разорвет его изнутри. И ее вместе с ним.
  И Николь просила. Уговаривала. Шептала. Упрашивала. Наверно, маньяка на улице девушка испугалась бы не больше, чем любимого мужчину, обращавшегося с ней, словно со свежуемой дичью. Никогда его сила не обрушивалась на нее с такой неудержимостью, безжалостно ломая крохи сопротивления. Чужой, злой, неистовый. Дикий, как жестокое эгоистичное животное. Раньше он носил ее на руках. Сейчас эти руки обхватили ее запястья и, вывернув наверх, плотно прижали вместе с волосами к лежаку. Резь, вонзившаяся в предплечья, сперла дыхание девушки и выгнула спину дугой.
  Бессильная, растерянная, искривившаяся в неудобной позе, смертельно напуганная, Николь извивалась, рискуя с корнем вырвать себе волосы и выкрутить суставы. И новая острая боль вдруг всё-таки взорвалась пронзительным криком. Он локтями стиснул ее голову и языком, без поцелуя, ворвался в рот, заглушая вопли. Из глаз Николь брызнули слезы. Челюсти сжались. Металлический вкус чужой крови растекся во рту. Но насильник лишь крепче прижался. Чтобы получить возможность дышать, Николь вынуждена была разомкнуть зубы и предоставить ему полную свободу.
  Сопротивляться она больше не смела. Бесполезно было бороться с безжалостной машиной.
  Наконец, на краткий миг его вдоха улучив возможность говорить, Николь сдавленным шепотом выдавила "бооольно". Кричать она, сжавшаяся от боли, стыда и ужаса, не могла. В глазах Эрвина мелькнуло человеческое сознание. Он снова насильно зажал ей рот, но уже через мгновение хватка ослабла, лицо скользнуло в сторону и горячее дыхание обожгло ее шею.
  Тишина. Кровь, стучащая в висках закладывает уши...
  Николь робко высвободила свои запястья, опустила ладони на плечи мужа. Не отталкивая, не прижимая.
  Трясущиеся ледяные пальцы прожгли влажную от пота рубашку. Эрвин вздрогнул, рывком отстранился и вскочил. Огляделся.
  Медленно накатывало понимание. Звуки, свет, тепло ночи - всё на мгновение сгустилось вокруг и тут же померкло. Величественное природное благолепие поглотилось темной немой, безликой угрозой. Ближе, ниже, тяжелее - осуждение сдавливало его со всех сторон. Эрвин остановил взгляд на Николь, ища у нее оправдания. И снова осмотрелся. Кажется, он всерьез надеялся обнаружить рядом еще кого-то: чужого, кого смог бы обвинить в совершенном, кого можно сокрушить и уничтожить. Сам он подобное сотворить не мог!
  Вместе с тем прекрасно всё осознавал. Да, поддался животному безумству; да, потерял человеческий облик, но память не оставляла его ни на миг.
  Окружающие тени отступили, но гадливость никуда не делась.
  Не глядя больше на жену, Эрвин ногой сгреб обрывки ее одежды и пнул подальше. Привел в порядок брюки. Расстегнул пару верхних пуговиц на рубашке, стянул ее через голову и кинул обнаженной Николь. Девушка, опираясь на дрожащие закостеневшие руки, морщась от боли во всем теле, немного боком, но сумела самостоятельно сесть. С трудом попадая в рукава, она надела рубашку, застегнула до самого верха и вдобавок плотно обкрутила вокруг живота, обнимая саму себя. Ее трясло внутренним ознобом. Исподлобья она следила за Эрвином.
  - Удовлетворили доказательства любви? - спросил он и сплюнул скопившуюся во рту ржавую тягучую слизь, мешавшую говорить. - А ты? Ты и теперь меня любишь?
  Девушка еще больше съежилась от холода в его голосе.
  Губы Эрвина были испачканы кровью, в темноте принявшей черный цвет, а лицо выглядело белой маской с дырами вместо глаз и рта.
  - Уходи, - проговорила Николь.
  Белоснежная маска бесстрастного мима выражения не поменяла.
  - Я уезжаю сейчас же, - сухо сказал Эрвин и не оглядываясь пошел в сторону гостиницы.
  Николь оцепенело смотрела вслед. А потом еще долго глядела в пустоту, оставшуюся после его ухода. Пошевелилась. Расцепила руки, одернула подол. Отстраненно подумала, что наряд вполне пристоен для прогулки летом по пляжу - длина достаточно прикроет наготу. И босоногость никого не удивит. Ветерок мягко, словно успокаивая, проник под жалкую одежду, нежно погладил, расшевелил зябкие мурашки и безжалостно бросил в нос родной запах, исходящий от рубашки.
  Отчаяние, острое осознание совершенной глупости стиснуло горло! Почему, ну почему они говорили не о том?! Почему не поняли, не дослушали, почему довели друг друга? Николь вскочила, снова забыв о ноге, и даже успела сделать несколько шагов, прежде чем боль внезапно скрутила низ живота и помутила сознание. Девушка сложилась, как это делает бегущий в атаку боец, напоровшись на автоматную очередь. Она такое видела в кино. Это - тоже кино, потому что правдой быть просто не может! Надо только еще упасть так же - замедленно и эффектно. Упасть в который раз за вечер. Но тут мягко, тут песочек. Это хорошо... это удачно... потому что поддержать на этот раз некому. У нее получится...
  Падая - как и положено медленно, но совсем не красиво - Николь еще удивилась, какая связь может быть между вывихнутой ногой и желудком.
 

6 ************


 
  Эрвин с натужной сдержанностью прикрыл дверь в гостиничный номер.
  На самом деле безумно хотелось грохнуть так, чтобы штукатурка посыпалась и мебель закачалась.
  Он прислонился к стене, выравнивая дыхание.
  Нет, не устал. Во всяком случае, не физической усталостью. Он был взбешен решимостью. Долгий обратный путь к гостинице, добрую половину которого шагал, утопая по щиколотку в податливом пляжном песке, не только не утомил, напротив - коротковат показался. Эрвин не успел ни окончательно смешать себя с грязью, ни оправдать, ни даже подложить под свои ближайшие действия долгосрочный план. Придется поступать по наитию - мерзкая позиция, особенно в положении, когда со всех сторон - лишь болотная топь.
  - Мы с вами договаривались, что я буду присматривать за девочкой до полуночи. Сейчас уже третий час ночи, - шепотом возмутилась появившаяся из спальни полная женщина в форме гостиничной обслуги.
  - Она спит? - так же тихо спросил Эрвин.
  - Да, не просыпалась.
  Эрвин одобрительно кивнул.
  - Узнайте, в каком номере остановился Кристиан Райт. Свяжитесь, пусть немедленно приходит сюда.
  - Простите, я не нанималась работать ночным секретарем. Моя служба должна была закончиться почти три часа назад.
  - Спорить я вас тоже не нанимал! - рявкнул Эрвин, не повышая голоса. - Делайте, что сказано!
  Язык во рту распух кажется вдвое обычного, отчего приглушенная речь получалась невнятной и замедленной. Но это же способствовало пониманию.
  Для логичного вывода женщине хватило беглого осмотра: явившегося далеко за полночь молодого человека явно пошатывало, рубашка отсутствовала, брюки мятые и скособоченные. Взбешенное и испачканное лицо, бегающий туманный взгляд завершили картину. Женщина прекратила демонстрировать недовольство и послушно направилась к телефону. Единственное, чем Эрвин смог отблагодарить за сметливость, это тут же забыть о ее присутствии.
  Вынув из встроенного в одежный шкаф холодильника литровую бутыль воды, он залпом отпил почти половину. Горло сразу свело от холода. Язык онемел и окончательно потерял чувствительность.
  - Ты сего такой зьюсий? - прозвучал заспанный голосок, заставив Эрвина вздернуться и обернуться.
  Маленькое создание с копной всклокоченных кудрей, одетое только в трусики, стояло в дверном проеме, ведущем в спальню. Поленька знобко повела плечами. Смешно собрав в складки носик и приподняв верхнюю губку, она щурилась от света. Сердце, кажется, остановилось. Пол побежал из-под ног, и Эрвин опустился на мягкую тумбу около входной двери.
  - Разве я злющий, принцесса? - его голос жалобно дрогнул.
  - Зьюсий, - девочка утвердительно махнула головкой и зевнула, - и опять гязный, - провела ладошкой по губам, как обычно на себе показывая, где именно папа грязный. - Мама будет лугать.
  Эрвин повторил ее движение, посмотрел на руку, провел по ладони языком и оценил оставшийся след. Укус был знатный, кровь всё еще сочилась.
  - Да, мама будет меня сильно ругать... - пробормотал он. - А ты чего не спишь?
  - Тётя лядом стала гомко пать.
  - Храпела тётя, что ли? - Поленька снова кивнула. - А ты, значит, притворялась?
  Девочка еще хитрее сморщила носик.
  - Понятно, - нервно улыбнулся Эрвин. Отставил бутыль, притянул к себе дочь. Обхватил теплое, даже горячее со сна тельце. Такое маленькое, что, заключив малышку в объятия, он мог еще спокойно обнять ладонями себя за плечи. Кожа к коже, душа к душе, объединяя удары сердец. Прижать, влить в себя так, чтобы вопрос о расставании даже на пару дней просто не ставился. Чтобы существовать раздельно стало невозможным физиологически.
  Полина недовольно заизвивалась, и Эрвин отпустил.
  - Поленька... принцесса моя... пожалуйста, собери в сумочку свои самые необходимые игрушки. Только не много, не все. Мы с тобой уезжаем.
  - Сечась? - удивилась малышка, переступая босыми ножками на прохладном плиточном полу.
  - Да, прямо сейчас.
  Девочка живо ушлёпала и через пяток минут прибежала обратно с плюшевым драконом подмышкой, с неразлучной сумочкой через плечо, набитой до округлости мячика. Но всё так же в одних трусиках.
  - А мама де? - деловито поинтересовалась она.
  Где? Наверно, уже с чужим мужчиной. Во всяком случае, Эрвин на это сильно надеялся.
  Когда после... объяснения с Николь Эрвин вернулся в отель, то первым делом у стойки ресепшн заказал такси. Там же выяснил, что ресторан уже закрыт, последние гуляющие не так давно покинули и круглосуточный бар. Эрвин направился к лифтам. Вышел на этаж ниже своего. Стучать пришлось довольно долго. Всё громче и сильнее. Лишь смерть, парализующий страх или фантастической упрямство могли бы противостоять тому шуму, что он устроил. Глухота пьяного забытья оправдать Решетникова уже не могла. Напуганные соседи, выглядывая из номеров, грозили вызвать охрану, и Эрвин уже готов был согласиться, чтобы не взламывать дверь лично. Но тут Решетников не выдержал и открыл.
  Эрвин легко отодвинул нетвердо стоящего на ногах приятеля и вошел внутрь номера. Голая причина негостеприимства, прикрываясь простыней, прошмыгнула мимо мужчин и заперлась в душе. Эрвин дождался шума воды и деловито, словно не он только что бесился у порога, обратился с просьбой: "Нужна твоя помощь, Саш. Николь подвернула ногу. Я вызвал такси. Ждет внизу. Одевайся скорее, найди ее и отвези в травмопункт. Дальше по обстоятельствам". "С какой радости я обязан ночью заботиться о чужой жене? - пьяно рыгнув, удивился приятель и двусмысленно ухмыльнулся. - А если обстоятельства сложатся в мою пользу?" Кулак Эрвина молниеносно заехал "доброму другу" по челюсти. Без злости и обиды, вполсилы. "Дружеский" жест был направлен исключительно на встряску мозгов. Решетников ударился спиной о противоположную стену узкого коридора, но, широко расставив ноги, устоял. Схватился за подбородок, потряс головой и зловеще зарычал. "Не вздумай отвечать! - Эрвин направил ему в грудь указательный палец. - Ты пьян, я - трезв. Уделаю, как шавку. Мозги прочистились?" Приятель снова рыкнул, но угрюмо кивнул. Эрвин повторил просьбу, обстоятельно разъяснив дорогу. Для убедительности каждое из многочисленных нетерпеливо рвущихся наружу грязных ругательств заменил на "пожалуйста" и "прошу". На контрасте подействовало лучше сочнейшего мата. "А ты сам?" - уже без пьяного ухарства снова спросил Решетников. "Я должен срочно уехать. Поэтому и с отъездом помогать Николь будешь ты. - Шум воды в душевой прекратился, Эрвин добавил: - И еще: пусть баба даст тебе с собой какую-нибудь приличную одежду. Николь может понадобиться. Считай, что за мной долг. Отплачу". Решетников без энтузиазма пожал протянутую руку. В темные дела Эрвина, слухи о которых всегда сопровождали парня, он предпочитал не влезать.
  Но раз обещал, положиться на него было можно. Не такую уж непосильную задачу на него взвалили.
  ...Эрвин снова притянул к себе дочку. Посадил на колено, снял с ее плеча набитую сумочку и обнял, прижимая детскую головку к своему плечу.
  - Мама пока не может поехать с нами, - ответил он на вопрос Полины. - Она приедет чуть позже.
  - А де она? А куда мы поедем? - допытывалась малышка. - Я без мамы не хосю!
  Эрвин мгновенно поник, деятельное напряжение испарилось, сменяясь мрачной апатией. Он уткнулся лбом в макушку дочки. Идиот! Чем он думает? Ребенок в разы умнее. Куда поедем?.. Тайно собирается везти или с боем прорываться будет? Хорошо, если их вернут с границы. А если отберут девочку? А если-таки они доберутся до дома, где окажется ребенок, с чем столкнется?
  Во входную дверь осторожно постучали. Эрвин, не поднимаясь, дотянулся и повернул замок.
  - Доброй ночи, господин Лэнст, - хмуро поздоровался отнийский дипломат. Его красные от недосыпа глаза старались глядеть доброжелательно, но искренности им явно не хватало.
  - Эрвин.
  - Простите? - не понял Кристиан Райт. Удивление смахнуло с его лица напускное дружелюбие.
  - Ненавижу, когда меня так величают, - объяснил юноша. - Как угодно, хоть придурком, но не так.
  - Хорошо, - легко согласился дипломат. - Прежде всего, позвольте поблагодарить вас, Эрвин, за бесценность запоминающегося ужина.
  - Я разорил королевскую казну и ввел страну в кризис?
  - В мой личный кризис, сударь. Положенных мне командировочных на столь шикарную трапезу не хватило.
  - Но вы не уронили достоинства международной дипломатии?
  - Справился, я...
  - Вот и отлично. Мы выезжаем немедленно. Я только переоденусь. Готовы?
  - Откровенно говоря, не очень. Но если мы должны спешить...
  - Должны. Я могу вести машину, пока вы доотдыхаете.
  - Но... - многозначительно протянул Райт. Заплетающийся язык Эрвина навел и его на соответствующие мысли. - Я не имею права рисковать вашей жизнью ни при каких условиях. Вам категорически нельзя за руль.
  Как бесконечно давно Эрвин не слышал подобных фраз чужой заботы о великой ценности его бренного тела! Не сказать, чтобы очень соскучился.
  - Я выпил бокал вина почти четыре часа назад. Все в порядке, - твердо сказал Эрвин.
  - Папа, дядя тозе восебник? - неожиданно спросила Полина.
  Разговаривая с дипломатом, Эрвин ладонями согревал прохладные ступни девочки, больше сосредоточенный на их разглядывании, чем на разговоре. Теперь посмотрел дочке в лицо. Полинка, раскрыв ротик, пожирала глазами незнакомого дядю.
  - Почему волшебник, принцесса?
  - Он тозе говолит на восебном язике.
  Правильно, ведь до этих пор ей не доводилось видеть никого, кто понимал бы их с папой "волшебный" язык. Эрвин ухватился:
  - Нет, Поленька, он не волшебник. Понимаешь, какая история приключилась: в моей волшебной стране ведь живут не одни волшебники. Есть и драконы, и феи, и обычные люди. Так вот с одной очень хорошей доброй феей приключилась беда, и только твой папа сможет спасти и освободить ее. Дядя приехал просить о помощи. Не могу же я бросить добрую фею в беде.
  - Она попава к длакону?
  - Да. И дракон очень большой и злой, он запер ее в пещере и никто не сможет с ним справиться, кроме меня.
  - Ты будес длаться? А я помогать? А мы обязатено победим?
  - Придется драться, конечно. Но ты не переживай. Ни одному дракону не под силу победить меня. Скажу по секрету, знаешь почему я уехал из своей волшебной страны? - Эрвин понизил голос до шепота и придвинулся к самому ушку замершей девочки. - Я такой сильный, что драконы, те что поменьше, не самые большие, едва увидев меня, сразу умирают. И если бы я не уехал, все драконы в стране могли бы погибнуть.
  - Это зе холосо.
  - Хорошо-то хорошо, - озабоченно нахмурился Эрвин, - да не очень. От небольших драконов много пользы: у них ведь внутри огонь, они, если их приручить, хорошо дом отапливают, никаких батарей не надо. А если их несколько собрать, то не только в доме, а и во дворе тепло будет, травка будет зеленая круглый год. Кругом зима, а во дворе босиком можно бегать. Но вот когда они не слушаются, тогда их надо воспитывать, тут уж волшебников или фей вызывают. А с большими, которые живут в пещерах и греют воду в горных озерах, с ними справиться трудно, если они начинают безобразничать. Вот тогда вызывают меня на помощь. Я их снова приручаю.
  - А я?
  - Ты моя дочка, поэтому в тебе тоже есть сила, побеждающая драконов. Я сначала хотел взять тебя с собой, ты бы мне очень помогла. Но наверно для тебя есть более важное дело. Очень важное. Ты не испугаешься помочь?
  - Неть, - энергично замотала Полинка головой.
  - Я сильно беспокоюсь за маму. Знаешь, она ведь у нас с тобой не из волшебников. Поэтому взять ее с собой сразу не могу, а оставлять одну очень боюсь, - сказал Эрвин, а Полина насупилась. - Она ведь даже не сможет разобраться: дракон перед ней или обычный человек. Дело в том, что если дракон вдруг вырвется из волшебной страны, он может принять человеческий облик. Ты-то сразу разберешься. Как только увидишь, так поймешь, кто перед тобой. А вот мама не сумеет. Ты должна ей помочь.
  - Я хосю с тобой в восебную стлану.
  - Обязательно, когда я ее снова сделаю безопасной для мамы.
  - Ты довго будесь слазаться?
  - Тут как дело пойдет, трудно сказать. Но я постараюсь быстро управиться.
  - Мне будет кусьно и тласно.
  - Не будет. Ты же останешься с мамой. А чтобы тебе не было скучно и страшно, я тебе открою еще один мой секрет. Ты уже большая, никому не скажешь, правда? Даже когда я буду далеко от тебя, то всё равно буду знать, как ты живешь. Каждый раз, как ты увидишь белого голубя - где угодно и когда угодно, знай - это я послаю тебе весточку и свой поцелуй в придачу. И ты сможешь посылать мне приветы: только подумай, и голубь обязательно мне принесет.
  - А кода сех победис, велнёсся?
  - Конечно, - ни секунды не помедлив, пообещал Эрвин. - Тут же прилечу к тебе на самом быстром драконе.
  - А ты пивезёсь мне зилафа? - неожиданно спросила Полина.
  - Живого? - он бы не удивился, ответь дочка утвердительно.
  - Неть, мякава, игусесьнава. Но байсова.
  - Большого игрушечного жирафа? Да, конечно, самого огромного, обязательно.
  Эрвин обернулся в сторону гостиничной работницы. За время разговора на непонятном ей языке, женщина неединожды порывалась уйти, полагая, что работа ее давно окончена. Но после общепонятного жеста Эрвина, пообещавшего доплату за переработку, женщина больше не дергалась.
  - Пожалуйста, останьтесь с девочкой, пока не вернется ее мать, - попросил Эрвин.
  Женщина явно рассчитывала на дополнительные деньги, но никак не на дополнительный труд.
  - Это уже переходит границу!
  - Так перейдите. Вас-то что держит? Я заплачу втрое за все часы, что вы здесь.
  - И когда же придёт её мать? - с поутихшим раздражением поинтересовалась женщина.
  - Скоро, - заверил Эрвин и хотя его никто не спрашивал, добавил еще раз: - С ней всё в порядке, она совсем скоро придёт.
  - Я еще должна и укладывать девочку?
  - Сам уложу.
  Эрвин поднял Полинку на руки и ушел в комнату, плотно прикрыв за собой дверь.
  Возвратился достаточно скоро - гости не успели слишком соскучиться: женщина приготовила себе чашку бодрящего чая, Райт уселся в глубокое кресло и тут же отключился. И судя по недовольной физиономии, с удовольствием растянул бы время ожидания еще на часок-другой.
  - Поехали, - Эрвин подергал Кристиана за плечо, выдергивая из царства Морфея, другой рукой кинул женщине пачку денег. - Здесь более чем достаточно.
  - Ваши вещи? - зевнул Райт.
  Эрвин сменил наряд на дорожный - свободные брюки и спортивную футболку, но багаж для международных путешествий представляла лишь сжатая в руке легкая летняя куртка со множеством карманов.
  - Всё нужное со мной, пошли.
  - Забавная сказочка у вас получилась для дочери, - заметил Кристиан Райт, когда они подходили к машине. - Как и положено: с феями и драконами, и с замечательным наказом девочке следить за мамой во все глаза.
  - Пошловато влезаете не в свое дело, не считаете?
  - Извините, Эрвин, я искренне восхитился, - в голосе дипломата особого раскаяния не прозвучало. - Вы действительно позволите мне еще немного поспать?
  Пискнула, отключаясь, сигнализация, и Эрвин с почтительным полупоклоном распахнул перед Кристианом Райтом заднюю дверцу серебристого представительского Ауди А4 с красными посольскими номерами. Протянул ладонь, словно за чаевыми, требуя ключи.
 
 

7 ***********************


 
  До рассвета оставалось не меньше часа.
  Эрвин мысленно подстёгивал время. Вот придёт свет, уйдет тьма, и всё станет ясным и понятным. Решение родится само. Сейчас же, невластный над солнцем, он мог лишь гнать автомобиль навстречу дню. И тихо ругаться на проселочные дороги, что не дают волю скорости. Дальний свет фар выхватывал ухабы в самый последний момент, когда удара было уже не избежать. Эрвин и не стремился. Наоборот, с мстительным удовольствием позволял колдобинам нырять под колёса. Машину жестко подбрасывало, било, скребло днищем, но, рабски послушная рулю, она терпела. Тряска успокаивала. Чем сильнее мотает, тем обрывочней думы и тем меньше в них смысла. Нужно лишь сосредоточиться на веере света перед капотом, отключить мозги, память, чувства.
  Скоро проселки остались позади, а с ними ушло одиночество. Движение по трассе не прекращалось и ночью. Вливаясь в поток, Эрвин добавил скорости. Закончились прыжки по дорожным рытвинам, пришла очередь безрассудного лавирования и сомнительных маневров. Обгоняя вялую легковушку, Эрвин кинул "Ауди" в просвет меж двух огромных большегрузов. Красочно выругался в ответ на раздавшийся позади трубный гудок и так же резко, вильнув по колее, вернулся на вторую полосу.
  Царапнулась мысль, что не с его опытом вождения устраивать подобный ночной слалом. Но адреналин блокировал без разбора любые проблески рассудка, приветствуя лишь ярость, лишь наслаждение скоростью и нервную злость. Фары встречных автомобилей болезненными молниями били по глазам, вынуждая хоть на краткий миг, но отводить взгляд от дороги. Воздушный поток проносившихся фур заставлял крепче вцепляться в руль, чтобы удержать контроль над вихляющей машиной.
  Но со временем даже в этом бешеном стиле езды Эрвин нашел свою закономерность, и адреналин начал сдавать позиции. Снова вернулся анализ...
  Ну и куда он так несётся? Нетерпение гложет? Если бы. Больше смахивает на трусливый побег. Дьявол, хоть себя-то не надо обманывать: не "смахивает", а так и есть! Боится того, что ждет впереди, и в щепки разносит устоявшиеся тылы. И бежит, убегает, стремясь опередить догоняющую волну раскаяния. Ведь если она настигнет, захлестнет, остановит, то... он повернет обратно. Так что пусть хорошая машина покажет всё, на что способна.
  Скукожившийся на задних сидениях дипломат беззаботно храпел. Уснув на второй минуте пути, он доверчиво вверил свою жизнь в едва знакомые руки. Что ж, будем надеяться, что у него достаточно сильный ангел-хранитель, заботливости которого хватит на двоих.
  Но заткнется ли он, наконец?! Не глядя, Эрвин схватил с соседнего кресла свою куртку, скомкал и с силой швырнул в лежащего позади. Кристиан потянул кусок ткани на себя, накрывая им нижнюю часть лица и плечи, и пробурчал что-то благодарственное. Через пару секунд возобновился могучий храп, и рукав куртки, прикрывший рот, увы, звука не заглушал. Ну еще бы. Если уж тряска, резкие маневры и звуки клаксонов на дороге мужика лишь убаюкивали, то надеяться на мягкую тряпку, даже запущенную изо всех сил, было бы наивно. Вот если в нее камней натолкать...
  Эрвин включил радио. На поставленных в закладки станциях передавали космический треск. Пощелкал по другим. Классика - это слишком возвышенно и нудно, воротит от "вечного и прекрасного". Попса, надрывающаяся на тему "мы разошлись, как в море корабли" - маразм сиюминутной слащавости. Прыгалки в духе "давай-давай" - ага, только обезьяньей стадности ему и не хватало. А от рока почему-то чувствуешь себя совсем скотиной. О, вот еще нонсенс - интервью с психологом! Психолог посреди ночи - это же бред допившегося до белой горячки пьяницы. Ровный успокаивающий голос что-то говорил о любви к ближнему, терпимости... Эрвин снова вполголоса выругался и шарахнул кулаком по кнопкам. Отвалившаяся деталь укатилась под пассажирское сиденье, светящуюся панель молнией пронзила трещина, и сломаный экран погас. Радио, пискнув, замолчало.
  Будь всё проклято! Любовь... Как женщины цепляются за это понятие, как смакуют слово, как закатывают глаза и томно вздыхают! А что за ним ставят? Что вкладывают? Мишуру, блеск для зрителя, пустое жеманство! Аттракцион с обязательной атрибутикой и шикарным реквизитом. И не вздумай отступить от прописанной роли! Отсутствие внешних проявлений - для них однозначное отрицание чувств. Всё здесь просто до примитивизма. Закончились цветы - катастрофа; значит, любовь прошла. Вовремя не изобразил экстаз от чего-то, навешенного на тело, - пропал интерес; значит, любовь прошла. Один день забыл в тридцать пятый раз произнести три волшебных слова - в ответ получаешь тысячу, сдобренную потоком слез, или разобиженное молчание, которое ты обязан пробить, ведь иначе любовь твоя, оказывается, прошла. Как приукрашают они свою естественность искусственной оболочкой, так душевную пустоту подменяют наружной шумихой. Что главное? Быть вознесенной на пьедестал любви! Да так, чтобы всем это было видно, чтобы все вокруг заметили и восторженно зааплодировали - без этого любовь для женщины немыслима. Лицемерие! Фальшь! Двуличие! Поверхностность. Ну не дано им постичь, что настоящее - оно внутри. Настоящее - это когда слезы не вытекают показушно наружу, а идут внутрь, разъедая кишки соляной кислотой. Когда любишь так, что от собственного бессилия кровью и болью выплескивается ее мощь, подминая под себя обоих. И когда она срывается с цепи, когда срывает с тебя живого кожу, тогда...
  ...Тогда ты становишься сволочью, беспомощной тупой подлой тварью.
  Дьявол, но ведь женщины не виноваты в своей глупости, они искренни в своей поверхностной наивности, слабы в своей изукрашенной мишурой беззащитности. Им нужна эта внешняя оболочка - для уверенности в себе, для защиты своей слабости. Неужели подарить так необходимую им иллюзию - непомерная цена для настоящего чувства? Что делать, если доказательства они видят именно такими, и никак иначе принять не умеют?
  Он сегодня сломал не только ее любовь, он изгадил свою. Не удержал, упустил. И трусливо сбежал, даже не пытаясь вернуть... Трус. Гнусный и мелкий предатель.
  Если она вела себя, как положено женщине - слабо и глупо, защищая себя и свою любовь, как умела, то кем оказался он? Даже пещерный житель, стукнувший свою избранницу дубинкой по голове и затащивший в логово, после этого все-таки принимает обязанности по кормежке.
  Из глубин памяти вдруг всплыло где-то когда-то вычитанное описание дохлого ежа. Вероятно, вспомнилось из-за "домашнего" прозвища, когда-то метко данного Эрвину опекуном. Именно такой тварью он теперь себя и ощутил. Даже понятие "дохлый" вписывалось. Всё же остальное и вовсе как с него писалось. Пока ёжик живой - это милый смешной зверёк с любопытными пуговками черных глазок и влажным носиком, любимец детишек и девушек. Но вот он сдох и долго лежал, свернувшийся в клубок, выставив колючки во все стороны. Тихий и неподвижный, снаружи ничем не напоминающий труп. Всё такой же умилительный, как спящий ребенок. Однако стоит его тронуть, перевернуть, и на обозрение предстанет беззащитный живот: мягкий, гниющий, кишащий червями, вонючий и тошнотворный. Увидевший подобное никогда не забудет ни вида, ни запаха.
  Чем же так точно ткнула его Николь, что он вдруг развернулся? Почему не сдох где-нибудь в норе и сроднился с землей, если не мог больше обманывать любимую своей напускной прелестью. Ведь теперь никакие иголочки из ласковых слов и нежного внимания, даже самые с виду свежие, нетронутые тлением, больше не прикроют продемонстрированное гниющее нутро...
  Он не должен был уезжать. Ничто не было разрушено, пока он не повернулся спиной. Применил силу? Да, сорвался. Но не зашел же настолько, чтобы не суметь обратить всё в случайность, списать на свою горячность, замолить извинениями. Никакая спешность отъезда не могла служить отговоркой бегству, оправданием трусости. Никакие обязательства перед умирающим не дают права отбрасывать в бездну прошлого живое будущее.
  И снова - не нужно врать себе! Николь не поверила, а он сам верит? Куда он сейчас торопится? Желание ли проводить близкого человека в последний путь его гонит? Ну да, конечно! Его-то, с малолетства шарахающегося от любой мысли, повеявшей смертью? В гробу он видел такое желание! Его гонит мечта, не менее иллюзорная, чем женская любовь; шанс, который он не осмеливается озвучить даже в собственных мыслях.
  И ради этой иллюзии он безжалостно смёл в отбросы все сокровища, которые по крупинкам собирал несколько лет, свёл на нет патоку, в которой нежился здесь? Выбросил, как изношенную тряпку...
  Стоп, милый, хороший и благородно раскаивающийся, а вот это сравнение уже было. И то, что так поступили с тобой, даже если это сделал человек, которого ты боготворишь, не означает, что эти поступки должны считаться бесспорно правильными и достойными повтора.
  К чёрту! Плевать!
  Эрвин бросил взгляд в зеркало заднего вида, глянул вперед, оценивая расстояние до встречных, вдавил тормоз и резко вывернул руль. Услышал, как скатилось с сидений тело дипломата и еще успел порадоваться, что наконец-то прекратился жуткий храп.
  И тут время замедлило бег, в доли секунды вмещая часы. Автомобиль закрутило волчком. Вместе с ним завертелась и логика. Потому что, как ни изворачивался мир, а прямо перед глазами неизменно оставалась луна. Уже потускневшая перед рассветом, она внезапно принялась расти и становиться ярче. Словно время не просто замедлилось, а пошло вспять и стремительно возвращалась ночь. Значит, скоро всё вернется вспять, значит, ошибки можно будет исправить! Но лунный шар продолжал увеличиваться и останавливаться не собирался. Или это машину несло ему навстречу, затягивая в открытый космос?
  Внутренности свело тошнотой. Неживое свечение разъедало глаза. Луна неумолимо накатывалась и совсем скоро размажет по машине, вомнет вместе с ней в землю. На краткий миг стало мертвецки холодно, каждый кусочек тела сжался, предчувствуя скорый конец. И вот тогда свет взорвался, рассыпался на миллионы звёзд, шрапнелью кинувшихся пронзать голову. Навалил жар, а за ним бешеная боль. Звезды жалили снаружи, мозг плавился и разбухал, изнутри прокладывая путь на свободу. И оглушительный вой пламени в голове сводил с ума. Сравнение одно - ад! Лава, в которую, кажется, превратились мозги, состояла из кипящих проклятий. Говорят, в подобные мгновения вся жизнь проходит перед глазами, а от боли хочется умереть. Жизнь для Эрвина оказалась отражением красочных ругательств, но вцепиться в нее хотелось мертвой хваткой.
  В реальности мистические катаклизмы заняли пару секунд. Эрвин же четко разделял каждый этап, надолго въевшийся в память ощущений.
  Наконец вращение прекратилось. Но только вращение...
  Дуновения непонятно откуда взявшегося свежего воздуха не остудили голову, зато тело снова свело судорогой озноба. От последовавшего рывка боль взметнулась, хотя до этого казалось, что дальше некуда. Эрвин обхватил голову, испугавшись, что она оторвется, и одновременно закрываясь от продолжавших лететь в нее звезд.
  Сразу смолкло гудение. Лицо теперь колола сухая придорожная трава. Вонючая пыль забила нос и рот, но кашлять и даже выдохнуть казалось самоубийством. Кто-то попытался, вцепившись в бок, перевернуть. От ужаса, что снова будут шевелить, и основательно помятый звездной шрапнелью череп в конце концов развалится, Эрвин нашел в себе силы прохрипеть: "Не трожь... Таблетки... в куртке... бумажник... две..." Это уже не разум подсказал, это был всплеск инстинкта, спасающего жизнь.
  Между стиснутыми губами протиснулся чужой палец. Впустив внутрь два белых шарика, зубы сжались, разминая их в порошок.
  Прошло немало времени, прежде чем густая пыль, упорно лезущая в нос, перестала быть помехой дыханию. Эрвин даже смог оценить ее мягкость, когда пошевелил многострадальной головой, сползая щекой с колючих травинок. Открыл глаза. Сфокусировал взгляд.
  Тело его валялось на обочине шоссе, на границе с придорожной канавой.
  Ауди моргал аварийками и стоял так, чтобы загораживать Эрвина от трассы. Это не спасало от клубов песка, поднимаемых проносящимися машинами, но хотя бы скрывало от любопытных глаз. Кристиан Райт сидел на пороге автомобиля и курил. Если судить по пляшущему огоньку, руки дипломата дрожали, а затяжки были мелкими и нервными. Передняя дверь Ауди тоже распахнута, по сидению раскидано содержимое выпотрошенного бумажника Эрвина. Увидев, что юноша пошевелился, Кристиан тут же отбросил сигарету и упал перед ним на колени.
  - Я вызвал скорую. Они сказали, что, если нет крови, то тебя лучше не трогать, - спешно сказал он. - Что я еще могу сделать?
  Эрвин перестал сжимать голову - возвращалась уверенность, что взрыв изнутри ей больше не грозит. Неловко ощупал. Под носом обнаружилась ржаво-красная пыльная грязь, но это, действительно, не походило на угрожающее жизни кровотечение.
  - Мы перевернулись?
  - Вроде нет. - Кристиан Райт даже встал и на всякий случай осмотрел автомобиль. Солнце еще не поднялось, но видимости хватало, чтобы оценить возможные повреждения. Райт рассказал о своем видении случившегося: - Машину занесло, я свалился и проснулся. Мы стояли на встречной поперек полосы, ты лежал на руле. Мне показалось, что без сознания. Я тебя выволок - прости, если несколько грубовато получилось, развернул машину. Повезло, что никто не успел впериться в нас. И вот... Что случилось-то, говори? Чем я могу помочь? В Скорой сказали, что время пойдет. Нас угораздило остановиться порядочно далеко от их пунктов.
  Эрвин сопоставил. Значит, летящие в лицо осколки - фантом, порожденный его больным мозгом; рёв пламени - лишь гудок автомобильного клаксона; боль - результат его психов, а не удара от аварии; рывок, кинувший пыль, - человеколюбивый поступок спутника, спасавшего и его, и автомобиль.
  Поддерживаемый Райтом, Эрвин сел. Мужчина с непередаваемой заботливостью вглядывался в его лицо, попытался осторожно стряхнуть пыль с одежды, вынуть травинки из волос и уже примеривался, как отчистить размазанную под носом Эрвина грязь. Он явно считал виновным себя.
  - Поцеловать меня в лобик не хочется? Или на ручках покачать? - поморщился Эрвин, отбирая бумажную салфетку. Его подташнивало, но боль была терпимой, лишь напоминающей о наличии головы на плечах. - Откажись от Скорой.
  - Они уже, наверно, близко.
  - Тогда быстро уезжаем.
  - Разумнее дождаться помощи. Я не имею права рисковать вашим здоровьем, господин... Эрвин.
  Надо же, вернулось вежливое "выканье", и снова прозвучала эта мантра из устава верных наемников, оправдывающая любые уклонения от рисков?
  - Отойди, - с усталой неохотой попросил юноша.
  Кристиан отступил на пяток шагов. Эрвин чуть склонился вбок, оперся рукой о землю, второй дотянулся до кармана на штанине, дернул клапан, разрывая кнопки застежки. Попутно потер бедро - приложен об обочину он был именно этой стороной тела, и содержимое кармана впечаталось, обещая немалый синяк. Вынул, повертел, убеждаясь, что добротная вещь нисколько не пострадала, и направил дуло маленького пистолета на опешившего представителя родного посольства.
  - У меня нет желания кричать, спорить и доказывать, - вяло шевеля языком, сказал Эрвин и щелкнул предохранителем. - Или ты звонишь в Скорую и извиняешься, или мы сматываемся молча, или я стреляю. Убивать не стану. Прострелю, скажем, ногу, брошу истекать кровью, а сам уеду. Если выстрел угодит в какое иное место - не серчай, извиняюсь заранее - промажу исключительно из слабости, а не от косорукости. Зато врачи не будут сетовать на ложный вызов.
  - Огнестрельное ранение - станут искать в уголовном порядке.
  - Думаю, Вы, господин посол, не посмеете меня подставить.
  Дипломатического консенсуса достигли быстро. Уже через пару-тройку минут, автомобиль, набирая скорость по ухабистой обочине, сбежал с места происшествия. Теперь вел Кристиан, а Эрвин вытянул ноги на заднем сидении, пристроил голову между креслом и дверцей, подложив для мягкости куртку. Глядел в окно напротив, хотя там ничего кроме розовеющего неба да изредка мелькающих верхушек деревьев не появлялось. Краем глаза подмечал нервные взгляды водителя в зеркале заднего вида. И ни о чем не думал. Обычные после приема лекарства вялость и апатия уложили мозг спать и просили не будить как можно дольше. Тем более, что доза была слоновьей. Удивительно, что она вообще не опустила его до состояния аморфной слизи. Эрвин уже не вспоминал о причинах, заставивших совершить резкий вираж на дороге. Не думал о том, что ждет впереди. Просто существовал в настоящем моменте.
  На пути ветра, бесцельно гуляющего в голове, встал голос Кристиана Райта.
  - Извините, Эрвин, куда мы едем? Судя по знакам, скоро развилка, и было бы неплохо иметь определенность.
  - В каком смысле?
  В выражении глаз в зеркальце добавилось соболезнование.
  - Сударь, вышестоящими мне было дано задание помогать вам по максимуму. До этих пор я услышал две просьбы: заплатить за ужин и "поехали". О выбранном вами конечном пункте, могу догадываться. Но меня предупреждали, да и сам я уже убедился, что в общении с вами собственную догадалку лучше подстраховывать.
  Усилием воли поднапрягши память, Эрвин согласился - да, не говорил. Лично он направлял колеса Ауди в российскую столицу, в аэропорт. Но, возможно, поспешил с решением, не рассмотрев иные варианты. Он поведал дипломату, что "согласуясь с известиями, изложенными в высокочтимом письме", он должен оказаться на родине как можно быстрее и удобнее. Кристиан Райт в свою очередь позвонил коллегам за консультацией. Самым выгодным казалось - дождаться спецавиарейса: никаких таможенных формальностей, комфортный перелет, узкая компания. Но не раньше следующей недели. Не менее спокойная, но менее комфортная альтернатива: немедленно развернуться сразу к границе и преодолеть весь путь на данном автомобиле и в настоящей компании. Выйдет немногим быстрее. Господин Райт выразил готовность предоставить себя и свой транспорт в полное распоряжение молодого человека. И наконец, последний, третий вариант - самый скорый. Но чтобы он превратился в реальность, придется приложить усилия: из обычных авиарейсов, осуществляющих промежуточную или конечную посадку в столице Отнийского Королевства ближайший - по счастливой или наоборот несчастливой случайности - вылетал из столичного аэропорта сегодня после полуночи. Вернее, в самом начале "завтра". Хоть и рисковано, но успеть можно.
  Эрвин не раздумывал. Ожидание отпало сразу. Кристиан Райт, позвонив еще раз в посольство, попросил забронировать билет на сегодняшний авиарейс и чуть прибавил газу. Совсем чуточку: перепрыгивать на автомобиле ямы и взлетать на ухабах, подобно Эрвину, он бы своей любимой ласточке (или с кем он там ассоциировал свое порождение технического прогресса?) не позволил. Водитель наощупь потянулся к радио. Не обнаружив кнопки включения, озадаченно скосил глаза и даже притормозил, оценивая ущерб. Но ничего не сказал. Лишь взгляды, и без того каждую минуту кидаемые в зеркало заднего вида, стали чаще. А когда Эрвин шевелился, то к ним добавлялись промежуточные, еще более нервные. Кристиан Райт так и дергал головой - от дороги к зеркалу. И наверно не отказался бы сейчас окосеть или заиметь лишний глаз на затылке.
  - Если причина столь усердного внимания - забота о моём самочувствии, то благодарю - оно уже не стоит того, - наконец недовольно сказал Эрвин.
  В зеркале перестали отражаться глаза, а появился изрезанный продольными складками лоб. Через некоторое время Кристиан пробурчал:
  - Не привык я ощущать за спиной человека с оружием, - и после секундной заминки скороговоркой спросил: - Вы бы и в самом деле выстрелили только за то, что я вызвал помощь?
  - Понятия не имею. Но вероятно, - искренне сказал Эрвин.
  Он достал пистолет и кинул его на переднее пассажирское кресло.
  - Возьми. У меня из-за него могут быть проблемы при перелете. Если раньше не объявлюсь сам, перешли со спецрейсом. А я заберу, скажем, в администрации нашего аэропорта.
  Не отрывая взгляда от дороги, Райт потянулся и спрятал оружие в бардачок. Сразу заметно успокоился.
  - Может, расскажете, что всё-таки произошло на дороге?
  - Ёжик перебегал. Жалко стало божью тварь.
  - Ну да, я уже понял, что вы просто образец гуманизма. И как? Успела тварь перебежать?
  - Колеса ж иголками вроде не проткнул.
  Больше Кристиан Райт не расспрашивал и за пассажиром следить перестал.
  Оставшийся путь прошел в мире и согласии. Посольские номера позволяли автомобилю проскакивать дорожные патрули без задержки. Остановились по-крупному лишь один раз: подзаправить себя и автомобиль, да накупить достаточно провианта. Правда, Эрвина еще немного мутило, он так и не смог запихать в себя ничего кроме воды. Но Кристиан позаботился, чтобы богатый выбор съестного лежал у пассажира на расстоянии вытянутой руки.
  Почти не разговаривали. Тишину в салоне нарушал только ровный убаюкивающий шум мотора. Перекинулись лишь парой самых необходимых фраз. Но в молчании не было напряга или неловкости. Кристиан Райт полностью сосредоточился на дороге, изредка что-то тихо напевая себе под нос. Эрвин хотел было откомментировать его голос и слух, но передумал. Ему по душе пришелся этот профессионал, с истинно дипломатической ловкостью подстраивающийся под манеры и настроение собеседника. Или сомолчальника.
  Впрочем, сверх меры перестаравшись с самолечением, Эрвин был сейчас настроен благодушно-снисходительно даже к самому себе. Что уж говорить об малознакомом сопровождающем. Попросив у Кристиана Райта бумагу, он полдороги писал письмо. Кусочками, фразами, откладывая и снова продолжая, разрывая и приступая заново. Скоро все заднее сиденье и пол под ним мелкие клочья бумаги усыпали ровным слоем. Последний вариант неведомого послания уложился в десяток строк. Эрвин решительно сложил лист, засунул в карман брюк и, пока снова не передумал, вызвался снова принять управление автомобилем на себя.
  Райт поначалу согласился. Но напуганный недавним происшествием полноценно отдаться безделью так и не смог: вполглаза, вполуха он продолжал следить за обстановкой на дороге. И в конце концов не выдержал, вернулся за руль.
  В аэропорт успели. Времени до отлета еще оставалось достаточно, когда Эрвину вручили бумаги о брони на самолет. Распрощались по-быстрому: без объятий, поцелуев и высказывания надежд на скорую встречу.
  Эрвин выкинул из головы это знакомство в тот же миг, как разомкнулись ладони прощального рукопожатия.
 

8 ********************


  Идти на посадку было рано.
  Эрвин отправился в кафе, выбрав, если судить по указателям, самое далекое и непрезентабельное. Трудно сказать, почему именно туда. Не хотелось комфортных стульчиков, уединенных столиков, сверкающих никелем поверхностей. Впрочем, есть тоже не хотелось. Пара бутербродов, с трудом впихнутая в себя за целый день, исключила вероятность голодной смерти, а потакать прочим причитаниям собственного организма было лень. Но не бродить же по залу ожидания? А тут - пока дошел туда, пока обратно, глядишь, и трап будет подан.
  Хотя искомое место общепита и располагалось на отшибе, оно всё же относилось к международному аэропорту, а не деревенскому вокзалу, поэтому удовлетворило: в меру чистое, в меру людное, с крайне ограниченным ассортиментом предлагаемых блюд, который на львиную долю состоял из напитков, булочек и салатов, плавающих в обилии майонеза. Не кафе - буфет средней руки. Столы с сидячими местами были плотно и надолго оккупированы пассажирами отложенных авиарейсов. Кто-то там же и спал, положив голову на сложенные руки. Вдоль стен теснились высокие столики, предназначенные для перекуса стоя. На большей части из них громоздилась грязная посуда, оставленная, видимо, специально для пиршества жирным мухам.
  Но Эрвин был не в претензии. Ни на обстановку, ни на очередь, которую пришлось отстоять, ни на то, что немудреная его трапеза не будет приукрашена зрелищем взмывающих в полуночное небо самолетов, поскольку все окна кафе выходили на стоянку аэропортовского авто-мотопарка, едва различимого в слабом свете фонарей.
  За прилавком клиентов обслуживала ворчливая тетка в плотно обтянувшем могучую грудь замызганном переднике. На копне ее волос, всклокоченных безжалостной химической завивкой, пошатывалась форменная шапочка, а дряблую шею плотно обхватывало дешевое ожерелье. Однако, глядеть кроме нее всё равно было не на что, и Эрвин рассеянно наблюдал, как эта грудастая леди швыряла заказы. Словно аэропортовский грузчик чемоданы. Напитки колыхались, едва не переливаясь через край, булочки падали на тарелки, как мячи в баскетбольную корзину, мастерским чудом не выскакивая за пределы. Возможно, ее эквилибристика не была бы столь успешна, будь исполнительница чуть рискованней. Но она не перетруждалась - наполняла тарелки да стаканы прямо у себя под носом, предоставляя покупателям самим тянуться за заказом через полприлавка.
  Эрвин удостоился особого внимания экспансивной особы. Сперва он отнес это на свой обычный успех у женского пола. Но упертый ему почти в живот заказ был сопровожден перекошенным лицом да пренебрежительным жестом, чтобы поскорее убирался. От плеснувшего кофе молодой человек успел отшатнуться, и капли попали на пол, а вот пирожок совершил то, что до этого не удавалось его собратьям - выскочил из тарелки. Эрвин поймал беглеца на лету, вернул на место, вытер испачкавшиеся жиром ладони друг об дружку и молча направился к высокому столику. Самому далекому, одиноко стоящему в маленьком закутке за выступающим входом в подсобное помещение.
  Эрвин попытался вглядеться в темноту улицы за окном. Вздохнул - не удалось. Здесь было не так светло, как в остальном зале, но разница освещения всё равно не позволяла разглядеть подробности. Жаль. Техника на стоянке, едва освещенной неяркими фонарями наверняка любопытная.
  Напиток в стакане оказался совершенно безвкусным. Вернее, имел вкус разведенной в воде глины. Нет, Эрвин никогда не пробовал глину на вкус, но представлял себе именно так. Впрочем, раствор был горячий и очень сладкий. Это примиряло.
  - Хелло, долли, - хрипло прозвучало из-за спины.
  Обойдя его, между столом и подоконником втиснулась девица. Рука Эрвина замерла на полпути к тарелке с пирожком. Вот же, черт, колоритна девчонка! Внешний облик красотки был так же темен, как пейзаж за окном, с которым она слилась бы полностью, будь здесь чуточку темнее. И точно так же была скорее интригующей, чем мрачной.
  Эрвина кольнула острая зависть по утерянным возможностям: когда-то и он любил шокировать приличия подобным самовыражением. Когда-то к сонму аналогичных неформалов малознакомые люди причисляли и его самого. Что от того осталось? Небрежность одежды, чуть более вызывающая, чем принято у окружения, но уже не выходящая за пределы нормы. Пристрастие к обилию безделушечных украшений, уже не настолько искреннее, чтобы быть навязчивым, и часто забываемое. Отбросить бы, как в детстве, все условности, забыться, отдавшись вызывающему пофигизму! Не выйдет. Впрочем, никогда и не выходило. Всегда было лишь игрой на публику.
  В отличие от его показушной театральности, у представшей перед глазами дивы всё было по-настоящему, по-серьезному: выкрашенные в цвет воронова крыла волосы торчали искусственными сосульками, глаза густо намалеваны черной тушью и обмазаны тенями, губы, ногти - всё того же сочного оттенка. Не говоря уж об обтягивающих штанах, не по сезону толстой, усеянной металлическими заклепками, кожаной куртке и высоких спортивных бутсах с зелеными неоновыми шнурками - единственным контрастным пятном в ее наряде. Серьги с черепами и шипами - по пятерке в каждом ухе, цепи, браслеты - всё как определено стилем. Свободные от черноты зоны на лице и кисти рук выделялись неестественной белизной. А взгляд был переходным звеном в черно-белой цветовой гамме - серым и болезненно тусклым.
  Обмотав одну ногу вокруг другой, девица облокотилась о стол и, не переставая чавкать жевательной резинкой, уставилась на скромный ассортимент блюд перед соседом.
  Первой реакцией Эрвина было отклониться и еще раз внимательно рассмотреть подстольную часть. Он не раз поражался, как женщины могут не терять равновесия в такой явно неустойчивой позе: стоять нога за ногу. Причем они умудрялись проделывать этот фокус, не имея рядом опоры, а иногда и на шпильках. Наглядевшись, вернулся к щепетильному осмотру верхней половины. Девица не смутилась. Большим и указательным пальцами вынула изо рта резинку и прилепила к низу столешницы.
  - Купи мне то же пожрать, - сказала она низким прокуренным голосом.
  - Что именно?
  - То же, - повторила раздельно и для непонятливых указующе мотнула прядями на его ужин.
  Стойко выдержав еще один акт уничижительного отношения грудастой продавщицы, Эрвин в дополнение к пожеланию девицы прикупил большую шоколадку.
  Вернувшись к столику, обнаружил, что от его надкушенного пирожка осталось меньше четверти, а стаканчик с кофе находится в руках нагловатой незнакомки. Судя по жадности, она давно бы всё прикончила, а может быть уже и сбежала, если бы кофе до сих пор не был таким обжигающим.
  - А ты знаешь, двинутый, что в этих "тошнотиках" иногда ханырятся целые крысиные хвосты? - с ходу спросила девица, помахивая остатком жареного пирожка с мясом. - Труха перемалывается, но хвосты рядком проходят. У меня чувак знакомый в теме, он зуб дает. Базарил: с утра, как мясорубки врубают, на заводе писк ядреный стоит!
  Эрвин придвинул к ней вторую тарелку.
  - Чё, не будешь, брезгливый? - ухмыльнулась она.
  - Забирай.
  Второй пирожок исчез в два укуса. Но девка была настолько тощая, что для ее прокорма не жалко и десятка. Эрвин отломил от шоколадки один ряд долек, остальное толкнул через стол. Незнакомка неуклюже поймала и принялась откусывать прямо от плитки, заплевывая стол кусочками фольги.
  - Еще чего? - предложил Эрвин.
  - Выпить и трахнуться.
  - На второе - нет времени, а первое без второго - не вижу для себя выгоды, - слегка разведя ладони, он изобразил ироничное сожаление.
  - Тогда забей, жратвы харэ. На меня всегда жор нападает, когда доза маловата. А у тебя? - она допила последний глоток, быстро огляделась и, убедившись, что скрыта выступом стены, вынула из-за пазухи приплюснутую пачку сигарет. - Косячок нужен?
  - Давай, - после секундного колебания согласился Эрвин.
  - Жмешь, что покруче? - среагировала на заминку девица.
  - Вообще-то не балуюсь.
  - Ага, а я вообще-то мать Тереза и в свободное время кошечек развожу, - девка громко хрюкнула и, выстрельнув две сигареты так, чтобы они чуть возвышались над остальными, показала Эрвину. Он потянулся через стол, вытащил торчащую пару и спрятал в кулаке. - Ты на себя-то позырь, убогий, прежде чем отбрехиваться. Еще лохнись, что это ты от любви слезы гнал.
  Пачка быстро исчезла с глаз, но Эрвин успел заметить, что только предложенные ему сигареты выделялись кустарщиной, остальные с виду казались самыми обычными. Девка сплавила рисковый товар? Или он удостоился жалостливой подачки?
  Насколько мог, он оглядел себя. Невидимое легко дорисовал путем дедуктивного самоанализа. Сразу стали понятны и реакция на него продавщицы, и неожиданное внимание незнакомки, принявшей его за родственную душу. Ничего удивительного, хотя до ее живописности ему бесконечно далеко. У него нынче свой шарм. Излюбленный им однотонный стиль в одежде сегодня смотрелся убого. Брюки, футболка, обувь еще носили следы придорожной пыли, по которой их хозяина повозили ранним утром. Отряхивание и выбивание тут помогли крайне мало. Куртка полдня служила подушкой и, как следствие, была непотребно мятая. О прочем, чего сам увидеть не мог, догадаться нетрудно. Глаза от недосыпа наверняка красные и вряд ли бодро блестят. Утренний перебор с таблетками напрямую на самочувствие влиять перестал и реакцию не тормозил, но на внешнем виде тоже обязательно отразился. Плюс общее самоощущение того самого пресловутого дохлого и полуразложившегося ежа без сомнения сказывалось на физиономии.
  - Тебе какое дело? - ровно, совершенно без вызова спросил Эрвин.
  - Да никакого, - пожала незнакомка плечами. Она уже снова работала челюстями, гоняя во рту свежую жвачку, распространявшую холодноватый мятный аромат. Выдула пузырь, который, лопнув, прикрыл белой кляксой черные губы. Удивительно, но после еды они нисколько не потеряли вызывающей окраски. - Ты, давай, бабки гони за товар.
  Вот тебе и подарок! Эрвин умилился собственной наивной лопухастости и полез за бумажником.
  Кивнув, когда количество вынимаемых парнем по очереди купюр, стало по ее мнению достаточным, девица выхватила деньги, а потом внезапно дернула Эрвина за кисть, вывернула кверху запястьем, ловко сдвинула рукав куртки выше локтя. Хмыкнула:
  - Не ширяешься. Значит, всё-таки нюхач или колёса.
  Эрвин вырвал руку так резко, что девушка больно ударилась грудью о край стола.
  - Охренел, убогий?
  Словно удушающая вонь пахнула Эрвину в нос от ее прикосновения. Сквозь мятный холодок ринулся запах горелого мяса. Точно его коснулась не симпатичная, хоть и неформальная девушка, а медуза ядом обожгла кожу. Он задержал дыхание, а лицо против воли брезгливо скривилось.
  - Я, вроде как бы, не Сикстинская Мадонна, - проявила неожиданную эрудированность девица, - но и не жаба ж. Да и ты не Ален Делон. Чего кочевряжишься?
  Выплюнула на стол жвачку, развязала ноги и пошла прочь. Эрвин бросился следом, догнал, схватил за тощее плечо, разворачивая.
  - Бл.., больно, - она чуть протянула последнее слово.
  "Больно, боольно, боольно", - наполненный униженным страхом голос растекся по мозгам Эрвина. Голос тихий, напуганный и... заботливый. Видение тонких рук, хватающихся его за запястье, упирающихся в грудь... "Пожалуйста, не надо..."
  Отпустил, отпрянул и спрятал руки за спину.
  - Прости. Я не хотел, - чуть слышно прошептал он.
  Девушка склонилась, чтобы расслышать, но поняла, что слова предназначались не ей.
  - А ты и, правда, вроде не нарик. Значит, просто придурок. Ладно, бывай... глюканутый.
  Из динамиков под потолком донесся женский голос, объявляющий посадку на какой-то самолет. Компания за ближайшим столом закопошилась, торопясь к выходу. Начавшееся вокруг мельтешение вернуло Эрвина в настоящее. Девица испарилась.
  Он нащупал в каждом кармане по сложенному листу бумаги. Вынул и повертел в руках. Обычный тонкий белый и плотный зеленоватый. Два письма. Два выбора. И он в пустоте между ними. Эрвин не спеша развернул оба, сложил текстами друг к другу и, медленно разорвав, выбросил в мусорницу.
  К месту регистрации своего авиарейса он подошел, когда основной поток пассажиров уже схлынул. Поодиночке или малыми группками подбегали задержавшиеся. Подождав, когда от стойки достаточно далеко отойдет очередное семейство с целым выводком ребятишек, Эрвин протянул таможеннику документы.
  Тот проверил по системе. Проверил несколько раз, склонился ближе к переговорному устройству.
  - Извините... - неуверенно начал он, но Эрвин перебил:
  - Я знаю, что числюсь в "черном списке". Но знаю и то, что пересекать границу мне не запрещено.
  Именно так. Официального запрета на его появление в Отнийском Королевстве никто не снимал. Об этом сотрудники посольства не преминули напомнить Эрвину, когда оформляли бронь на билеты.
  - Да, это так. Вам не запрещено появляться, но запрещено находиться в Отнийском Королевстве.
  - Знаю. Но это мои проблемы.
  - Наша сторона обязана передать информацию...
  Таможенник чисто по-человечески давал время хорошенько все обдумать. В голосе лишь любопытство и удивление. Правильно, против имени Эрвина не стояло грифа "государственный преступник", не было сноски о международном розыске, об опасности и обязанности задержания. Лишь ничего не объясняющая метка об одном-единственном запрете. Призвать к благоразумию определенно не повредило бы. Но Эрвин кивнул, подтверждая свою осведомленность, и потянулся забрать паспорт.
  - Честно говоря, случай особый, - уже увереннее сказал таможенник, не спеша отдавать документы. - Я вынужден направить вас на дополнительный контроль. Личный и багажа.
  За спиной незаметно материализовался сотрудник службы авиационной безопасности.
  - Делайте, что положено, господа, - Эрвин в общем-то не удивился. - Багажа у меня нет.
  - Совсем?
  - Только то, что в карманах. Сами понимаете: в самолете им не воспользуешься, а когда сядем, обо мне сразу позаботятся. К чему утруждать государственные органы разборками с барахлом?
  Истинно так, если дома его ждет тюрьма с полным государственным обеспечением, то багаж в момент ареста будет нелеп. Если же всё закончится милостиво - хлам привалит. А здесь и сейчас совсем уж не время не место для проявления неуверенности и сомнений.
  Вот только Эрвин поразился просительным ноткам в собственном голосе. Неужели побочным эффектом лекарств стало любезничанье с чиновниками? Наряду с уже выявленными терпимостью и снисходительностью было нонсенсом. Впрочем, вариантов у него действительно немного? Не городить же новые препятствия, когда и в имеющихся сам черт не разберется.
  Эрвин приподнял руки, выражая готовность к немедленному досмотру и просвечиванию. Однако его попросили пройти в отдельное помещение.
  - Сколько времени это займет? Я не опоздаю на самолет?
  - У нас большой опыт, лишнего времени не отнимем, всё в рамках закона, - заверил представитель службы безопасности, повторяя жест, приглашающий отойти в сторону.
  Эрвин не стал нагнетать обстановку - в данный момент всё и так работало против него.
  Но когда оказался в изолированной комнате, похожей одновременно на камеру и врачебный кабинет, а сопровождавший охранник, передав документы задержанного, перегородил позади него выход, ненавязчиво взявшись за рукоять дубинки, стало понятно, что дело предстоит не такое простое, как Эрвин надеялся.
  Получив бумаги, хозяин кабинета - сотрудник службы внутренних дел аэропорта - сел за грубый конторский стол, стоявший справа у стены и принялся списывать данные в потрепанную толстую канцелярскую тетрадь. В стороне, у сканирующего терминала копошился еще один сотрудник ВД.
  - Запрещенные к ввозу или вывозу товары, наркотики, оружие? - спросил листающий паспорт, не глядя на Эрвина.
  - Не имею.
  - Цель нахождения в Российской Федерации?
  - Семейная.
  - Причины, запрещающие гражданину пересекать границу своей страны?
  - Будьте корректнее, - снова терпеливо поправил Эрвин, - мне не запрещено пересекать, запрещено находиться в Отнии. Не правда ли, логичен вывод: миссия моя столь секретна, что как только ступлю на родную землю - буду уничтожен. Но не раскрою связывающих меня тайн.
  Мужчина взглянул на остряка исподлобья и не комментируя вернулся к бумагам - вопросы прекратились. Поднялся из-за стола, подошел. Быстро ощупал, проведя поверхностный досмотр.
  - Прошу снять верхнюю одежду, обувь, часы, украшения, - указал на небольшой стол, куда полагалось всё сложить.
  - Вы же задержите рейс? - уточнил Эрвин. Расстегнул браслет часов и аккуратно положил их поверх скинутой куртки.
  - Не форс-мажор. Пошевеливайся, не отвлекайся. Опоздаешь, значит не полетишь, - отозвался стоявший у двери. Вежливость его осталась в общем зале, где поддерживалась заботой о безопасности гражданского окружения. Эрвин брошенным вызовом к уважительности не стимулировал. - Специально, небось, пришел в последний момент? Думал, пропустим без лишних заморочек?
  - Не думал. Просто не хотел прилюдных разборок. - Но, видать, дьявол лично подкинул шальную мысль, и Эрвин ляпнул прежде, чем успел взвесить слова: - А если я скажу, что заложил в багаж самолета бомбу, вы задержите вылет?
  Оба сотрудника УВД, казалось, не придали большого значения: один ощупывал куртку Эрвина, второй снова что-то записывал. Охранник же невозмутимо и кажется даже с ленцой ответил:
  - Тогда задержим. Надеюсь, это был теоретический интерес?
  Эрвин пожалел, что язык ему в свое время не откусили подчистую. События последнего дня, кажется, снизили его айкью до уровня младенца. Но даже с таким уровнем интеллекта понял: теперь он уже точно никуда не вылетит. Поверили - не поверили, но проверят досконально, а после этого он попадет под статью об угрозе терроризмом по полной схеме. Напускное спокойствие сотрудников безопасности Эрвина не обмануло. Подчеркнуто мирные движения, легкая неспешность - показуха, чтобы не спугнуть идиота и не спровоцировать его на агрессию.
  Это ненадолго. У напарников есть в запасе несколько секунд, краткие мгновения мнимого бездействия, чтобы согласовать операцию и отправить сигнал тревоги. Но ведь им легче, у них спасительная инструкция, прописывающая почти всё.
  В те же самые секунды Эрвину пришлось втискивать куда больше. Его ослабевший до кретинизма мозг упорно отказывался рождать великие идеи. Да хоть бы подкинул парочку просто дельных на выбор! Но мысли мелькали бессмысленным потоком несущихся по трассе автомобилей...
  Трасса... автомобиль... пыльная обочина... занывший синяк на ноге... щелчок предохранителя...
  И мозг, приняв решение - великое ли, просто дельное или тупое, видно будет! - тут же сконцентрировался на выполнении задачи.
  С этой публикой неожиданность не прокатит. Но огнестрельное оружие есть лишь у представителей УВД. Тот, что рядом, отложивший куртку и явно готовый достать наручники, низковат да толстоват. Что ж, играем!
  Внешне Эрвин всегда выглядел чуть младше действительного возраста, и это сейчас дополнительно играло на руку. Поэтому нарисовать на своей физиономии испуганную растерянность, мальчишечье раскаяние, подростковую глупость - и в глазах противника, с которого не сводил взгляда, проскользнуло замешательство. Дрожат пухловатые губы, слезы паники в расширившихся глазах, жалобно шмыгает нос. Оправданно дерганные конвульсивные движения. Причитая, залепеталось многословное оправдание. И под него, как под молитву, - вперед.
  Уже начиная движение, Эрвин загадал, что, если его афера выгорит, то дальше всё пройдёт по гладенькой дорожке.
  Надежда его - лишь стремительность и сила. Не переоценивая себя - к скорости приплюсовать инерцию рывка...
  Шаг в сторону, бросок, наклон, захват. Мгновение - и чужая шея плотно стиснута в сгибе локтя. Тяжелый, черт, чуть не рухнули на пару. Шаг с разворотом - и своя спина плотно прижата к стене, а грудь защищает послушно затихший в объятиях военный. Вот и ладненько, приехали. Двустороннее прикрытие, как у котлеты в гамбургере. Выхватить из кобуры оружие, снять с предохранителя и приставить к голове заложника - проделано одновременно с захватом. Эрвин воздал хвалу своей подготовке, как оказалось, въевшейся до автоматизма.
  Но не только у него. Он выиграл миг - ему хватило. Однако уже в следующий на "гамбургер" ответно уставилось дуло пистолета. Ствол, сжимаемый двумя руками, был угрожающе неподвижен: второй УВД-шник застыл напротив в боевой стойке. Предотвратить захват напарника он не успел и теперь выжидал, не торопясь пускать в ход оружие.
  Резким приказом Эрвин велел противникам сгруппироваться, чтобы иметь возможность видеть обоих и не рассеивать внимание. Военный, не отводя взгляда от прицела, на пару шагов сдвинулся в сторону. Даже с этой уступкой положение захватчика оставалось проигрышным.
  На излишнее самомнение глупость Эрвина не распространялась. Несмотря на захваченного заложника, шансов уйти подобру-поздорову он для себя не видел. Вернее, именно так ему точно уйти не дадут. Вот если бы в его объятиях визжала или висела в полуобмороке длинноногая "гражданская" красавица, то опыт всего мирового кинематографа подсказывал драматично-благородное течение событий. Волочь же этого бугая, отстреливаясь и прикрываясь, Эрвин однозначно не сумеет. Как физически, так и морально. Но до этого дело и не дойдет. Стиснутый в объятиях габаритный заложник так и норовил обрести текучесть, то ли специально, то ли сказывалось рвение Эрвина, перекрывающего ему кислород. И вопрос лишь, что произойдет первым: выскользнет ли мужик окончательно, или к нему подоспеет помощь, сметая угрозу безопасности мирных граждан даже ценой жизни товарищей.
  Ведь не стрелять же в самом деле? Черт, ну надо же было самому себя так загнать! Теперь уже пан или пропал, блефовать так от души.
  - Я законополушный добропорядочный гражданин, исправно чтящий и уважающий все международные и человеческие законы, - громко заговорил Эрвин, твердо глядя в глаза над направленным на него стволом, но обращаясь к камерам видеонаблюдения под потолком. - Я не требую ни миллионов, ни спецсамолета, ни политического убежища. Я не причиню никому вреда, если вы не вынудите меня к этому. Дайте мне гарантии, что я смогу улететь своим рейсом, - Эрвин был готов говорить столько, сколько понадобится, демонстрируя готовность общаться. - Я согласен, чтобы меня обыскали. Делайте всё, к чему вас обязывают правила, но на это время, будьте добры, задержите вылет моего самолета. Когда вы убедитесь, что я чист, я хотел бы следовать дальше. Свяжитесь с аэропортом прибытия, и вас убедят, что совершите благое дело, доставив меня в целости и своевременности. Не заставляйте ваших коллег прозябать в безрезультативном ожидании. Пойдите им навстречу, передайте меня без задержек. Они такие же добросовестные служаки, как и вы. Будьте уверены, я не уйду от них безнаказанным. Они честно исполнят свой долг, поквитавшись в том числе и за вас.
  Громыхнула вышибленная снаружи дверь, едва не припечатав к стене УВД-шника с пистолетом. В комнатушку ворвалась команда специального назначения в бронежилетах, касках и с автоматами навскидку.
  Эрвин молниеносно откинул от себя заложника, в другую сторону отшвырнул оружие и развел руки.
 

9**************


 
  Вылет самолета задержался почти на два часа. Пассажирам объявили, что возникли сложности с багажом. Доказательством было шныряние вокруг и внутри самолета людей в форме и собак.
  Едва войдя в салон, Эрвин попал в атмосферу всеобщего раздражения и бездеятельной усталости. Стюардесса проводила его на место, попросила пристегнуться.
  - Прошу лично вас не расстегивать без особой необходимости пристяжной ремень на протяжении всего полета, - тихо сказала девушка, сопроводив свою просьбу заученной улыбкой.
  - Может, продолжить начатое и просто привязать меня цепью? - буркнул Эрвин.
  Скрупулезный осмотр, которому его подвергли в аэропорту, настроил на вконец поганый лад. Не обнаружив вытряхиванием карманов и ощупыванием ничего предосудительного, спецслужбы дотошно испытали на нем все изыски, что накопили за годы службы. И вряд ли это диктовалось заботой о безопасности полетов или требованиями инструкций. Скорее всего, они лишь мстительно оттянулись на наглеце, не получив возможности наказать так, как того душа желала. О чем уж местные органы договорились с коллегами аэропорта прибытия, и чем те встретят его по ту сторону - это Эрвину станет известно весьма скоро. Но здесь, после проведенного прессинга и унизительных процедур, он не дождался даже сухого извинения. Однако все вещи были ему исправно возвращены. Не исключая пары сигарет, подаренных молодой неформалкой.
  - Боюсь, что мы вряд ли сможем заставить вас силой, - снова улыбнулась стюардесса, но теперь в ее механической улыбке было больше искренних чувств, в первую очередь растерянности и тревоги. - Но ваше согласие придаст экипажу спокойствия. Если командир почувствует угрозу, будем вынуждены произвести экстренную посадку.
  - Что ж, лично для вашего спокойствия, обещаю, - сказал Эрвин, защелкивая ремень.
  - Благодарю.
  В каждом ряду самолета было шесть мест - по три с каждой стороны прохода. Эрвину досталось центральное. Пока самолет набирал высоту, он откинулся в кресле и через голову сидящей слева женщины глядел, как за стеклом иллюминатора огни постепенно сливаются в сплошную линию, пропадают, и наконец там уже не разглядеть ничего кроме непроглядной черноты. Эрвин сдвинул глубже на лицо капюшон куртки и закрыл глаза. Можно быть уверенным, что в ближайшее время ничего страшнее авиакатастрофы его не настигнет. А поскольку над этим он не властен, то беспокойства излишни.
  Уснуть не удалось. Хотя организм и умолял о передышке, мозги отказывались внимать. Перенасыщенный половинчатыми событиями день отпускать не хотел. Эпизоды громоздились в сознании, как мусор, скидываемый на городскую свалку. Ни обрабатываться, ни рассасываться, ни утилизироваться пока не собирались. И среди всех событий дня ни одного приятного. Если только не отнести к таковым полуподарок черной девицы, не отобранный при обыске. Не плюнуть ли на правила и сходить выкурить? Ну не завопят же пилоты, в самом деле, от страха, требуя экстренной посадки от того, что он посетит туалет?
  - Из-за вас задержали рейс? - прозвучал тихий голос соседа справа.
  Эрвин слегка сдвинул край капюшона. К нему обращался пожилой мужчина лет шестидесяти-семидесяти, одетый в заправленную под ремень летнюю узорчатую рубашку с короткими рукавами, джинсы, твердые, словно накрахмаленные, и остроносые плетеные сандалии. Сухое, аккуратно выбритое морщинистое лицо, старомодный пробор в густых с проседью волосах, уложенная волной набок челка. Такой добротный, исполненный делового, но заметно устаревшего, достоинства старик, возвращающийся с заслуженного, но утомительного отдыха. Стиль выглядел бы шиком лет тридцать назад, сейчас же вызвал снисходительную усмешку. Негатива от соседа не исходило.
  - И что? - хмуро поинтересовался Эрвин.
  - Терпеть не могу самолеты, боюсь летать. Ничего не могу с собой поделать. Я уже прошел было процесс аутотренинга - у меня вот специально на кассете записано, - старичок продемонстрировал потрепанный кассетник с наушниками, - почти поборол себя. Но два часа ожидания - и всё насмарку. Второй раз не берёт. Теперь всю дорогу буду нервничать.
  - И поскольку я, по-вашему, виновник задержки, то теперь обязан бороться с вашими страхами?
  - Ну, приблизительно так.
  Он улыбнулся. Несмотря на завуалированное обвинение, в выражении лица мужчины не было ни обиды, ни злости, ни недовольства. Разве что, действительно, крупицы не поддающейся контролю паники. В остальном - искренняя улыбка открытого человека.
  - Дюсс. Херманн Дюсс, - представился он, по всей видимости ни секунды не сомневаясь, что и хмурый молодой сосед ответит с неменьшей доброжелательностью.
  Эрвин потянулся до хруста в плечах, сел ровнее, скинул капюшон и ответно назвался.
  - Чем я занимаюсь, наверно, не самая увлекательная тема для беседы, - заговорил Дюсс, правильно истолковав телодвижения Эрвина, как согласие пообщаться. - Но для начала разговора, может, пригодна, а? Я мелкий торговец одеждой - не брэндовой, не шикарной, добротной, на каждый день. Имею в столице Отнии небольшой магазинчик.
  И он принялся полушепотом, чтобы не сильно мешать остальным пассажирам, большинство из которых мирно дремало под ровный гул мотора, повествовать о своей жизни, о бизнесе, не вдаваясь в личные подробности, выискивая в ней события и случаи, что могли бы развлечь случайного попутчика. Ответной реакции даже не требовал. Ему хватало простого наличия слушателя.
  Эрвин и слушал. Только сейчас он начал осознавать, что в самом деле летит на родину. До этого события развивались столь стремительно, что было не до лирических раздумий. А теперь он жадно впитывал неземное чувство. С наслаждением внимал сладостной мелодии родного языка. В ней слышались шумы и запахи улиц, парков, магазинов, кафе и транспорта. Людской гомон города и ароматная тишина поместья.
  - Я еще чего испугался: собаки, говорят, пронюхивали багаж. А у меня там среди образцов товара припрятан кусок вяленого мяса. Подарили партнеры при заключении контракта. А как нашли бы? Я не знаю, запрещено это к провозу или нет. Не знаете? А багаж тоже из-за вас проверяли?
  - У меня вообще нет с собой багажа, - уклонился Эрвин.
  Стюардесса катила по проходу тележку, тихим голосом предлагая еду и напитки горстке неспящих пассажиров. Эрвин повел головой, отказываясь. Дюсс понимающе оглядел юношу с головы до ног. Не так давно Эрвин уже проделывал с собой нечто аналогичное, а обыск спецслужб вряд ли что-то изменил в лучшую сторону, так что он легко считывал выводы с лица Херманна. Беглый осмотр профессионального торговца одеждой быстро вынес вердикт затрапезному наряду соседа. Такие в его магазине, наверняка, со временем приходилось реализовывать со скидками, как балласт: неброско, практично, но слишком уж заурядно.
  - Разрешите, Эрвин, я вас угощу? - предложил Дюсс. - Мне будет бесконечно приятно, если вы примите от меня это скромное доказательство моей благодарности за то, что отвлекаю своей настырностью от, кажется, очень необходимого вам сна.
  Отказ обидел бы пусть нагловатого, но нагловатого обезоруживающей открытостью старичка, и Эрвин согласился на бутербродный пир.
  - Выпьем за знакомство? - Херманн просто фонтанировал предложениями.
  - Пожалуй, - еще одно согласие, но уже не только от стремления не обидеть.
  Эрвин расстегнул пристяжной ремень, снял куртку, повесил ее на крючок переднего кресла и снова честно щелкнул запором.
  Херманн Дюсс купил две маленькие бутылочки коньяка. Выпили. Добавили. Пришло расслабление, разговор оживился уже с обеих сторон. Это вызвало мгновенный всплеск недовольства у дремлющего окружения. Соседка, дремлющая на месте у иллюминатора, ворча сменила позу. В щель между спинок их сидений протиснулась рука, коснулась плеча Херманна, и голос сзади попросил разговаривать потише. Собеседники придвинулись друг к другу, снижая громкость до энергичного шепота.
  - А вы, в самом деле, летите совсем без багажа? - спросил Дюсс.
  - Вы поэтому решили меня подкормить? - улыбнулся Эрвин, отвечая вопросом на вопрос. - Приняли за нищего, на последние деньги купившего билет домой?
  Херманн неловко пожал плечами, что можно было принять как за подтверждение, так и за отрицание.
  - Накормить себя обедом я в состоянии. Но так получилось, что мне просто оказалось нечего брать с собой. Ничего ценного, что нужно и можно было бы увезти багажом, я за границей не приобрел. А остальное оставил тем, кого оставил.
  - И это правильно, это по-мужски! - с энтузиазмом одобрил Дюсс, салютуя бутылочкой. - И путешествовать надо налегке - это тоже правильно. Всё самое ценное носится человеком в мозгах и сердце. Вы рано это поняли, обычно осознание приходит позже. Порой слишком поздно. А рождается с болью. Выпьем еще?
  Эрвин кивнул.
  Узнав, что юноша уже больше трех лет не был в Отнии, Херманн Дюсс с воодушевлением принялся расписывать ему, как изменилась и похорошела за это время столица. Он с такой нежностью описывал красоту любимых местечек, что мечтательная улыбка не сходила с губ Эрвина. Старичок с явным удовлетворением наблюдал, как оживляется лицо соседа.
  Эрвин вместе с Херманном, кажется, прогулялся по столичным улицам, по набережной, отдохнул под зеленой сенью парков, даже посетил рождественский праздник на центральной площади и насладился фейерверком перед королевским дворцом.
  - Погодите, - остановил Эрвин разглагольствования Дюсса, - так это ваш магазинчик, что на окраине, на улице, кажется, Топовой, метрах в трехстах от набережной? Джинсы, футболки и всякий хлам? Там в витрине еще манекен стоит, и у него обе ноги правые.
  - Точно, бракованный был. Зато он достался мне задарма. Но я его уже тому лет пять, как отправил на пенсию. Теперь у меня стоит прекрасная леди и мускулистый лорд. Самого порой пугают, настолько натуральные. Даже имена им дал. Так что ваши сведения, молодой человек, устарели. Но вы, выходит, у меня отоваривались?
  - Ну не то чтобы, - Эрвин почесал кончик носа. - Ни в коем случае не в укор вашему товару, но цель пары моих визитов была несколько иной, а после я бы не рискнул появиться еще. Лет семь-восемь назад. Акцию мы назвали "склеимся навеки".
  Херманн Дюсс резко сел боком, отдвинувшись от Эрвина, и сурово нахмурился. Во внешности интеллигента ясно проступили черты упорного бизнесмена, умеющего при необходимости сменить мягкость и устарелость повадок на деловую хватку и твердую непреклонность. Однако, дело давнее, и первая реакция быстро прошла.
  - И ты был среди этих паршивцев? - он непроизвольно перешел на сердечное "ты" вместо дистанционного "выкания". - А я уж создал было о тебе хорошее впечатление! - зашептал Дюсс в притворном возмущении, а лицо его при этом осветилось радостью общего воспоминания.
  Помнится, тогда ничего радостного он не испытал. И еще с полгода нет-нет, да вспыхивал негодованием, стоило чему-то напомнить о происшествии. Постепенно успокоился и уже рассказывал, как о забавном случае, коих в его деловой практике скопилось немало.
  Наплыва клиентов в тот день не ожидалось, и он торговал один. На столицу обрушилась сумасшедшая жара, народ тянулся к реке или в тенистый парк. Желающих обновлять гардероб находилось крайне мало. Заглядывали чаще, чтобы освежиться под струями конденционера, прежде чем снова нырять в солнечное пекло.
  И поначалу Дюсс не обратил особого внимания на группу из пяти подростков, ввалившуюся в магазин. Серьезных покупателей он в них не видел, но ассортимент товара был рассчитан и на такую публику. Если сейчас ничего и не купят, то вполне может быть, что кому-то что-то глянется и позже он явится снова с благочинным видом и кошельком в виде родителей. Лиц мальчишек Дюсс ясно не запомнил, а вот факты потом восстановил с детальностью. Пацаны тихо шуршали между стойками с одеждой, перебирая и рассматривая. Ничего криминального в этом предусмотреть было нельзя. Ну вид потрепанный, уличный, припорошенный пылью, так ведь лето и возраст позволяет, да и магазин торгует не фраками и вечерними платьями. Ну перекрикиваются да ржут без повода - тоже согласно с канонами уличных оболтусов. Вот уж кому ни духота, ни солнечный зной не способны уменьшить живого задора. Херманн нередко вспоминал себя таким же мальчишкой уличных кварталов и ностальгически симпатизировал, когда видел на улице их шумные ватаги. Но в магазине за ними глаз да глаз нужен. Он и смотрел. Причём внимательно. Походило пацаньё меж прилавков минут пятнадцать. Ничего, конечно, не купили и высыпали обратно на пышущую зноем улицу. Один только, на внешний вид самый младший, крепенький, с длинными черными волосами и рожицей напоминающий шкодливого черноглазого цыганенка, показал владельцу на прощание неприличный жест, скорчил гримасу, заливисто рассмеялся и убежал вслед за приятелями.
  Дюсс присмотрелся к физиономии своего авиасоседа: а ведь не исключено...
  Но уже следующий посетитель тогда обратился к владельцу магазина с претензией: "Что у вас творится с товаром?" Херманн подошел, обомлел и начал лихорадочно бегать от прилавка к прилавку, от полки к полке. На стелажах товар был не тронут, но то, что висело на вешалках... Оказалось, что малолетние бандиты, шныряя между стойками методично, не пропуская ни одной, склеили всю одежду на вешалках между собой. Кляксами величиной с полладони, нанесенными на полу или рукав, все предметы были объединены в одну длиннющую гирлянду. От отчаяния Херманн Дюсс дернул изо всех сил, пытаясь разделить пару брючин. Состав держался мертвой хваткой. Можно было соорудить качели или прорекламировать получившуюся связку, как буксирный трос. Тряпичное единство могло порваться где угодно, но только не в местах склейки.
  Впрочем потом, когда спешно закрыл магазин и немного успокоился, способ разъединить вещи Херманн нашел. Скрупулезно, миллиметр за миллиметром, вручную, нежными аккуратными движениями, чтобы не повредить ткань, состав всё-таки отделялся. Но работа была достойна Золушки, посаженной сортировать мешки с горохом и чечевицей.
  - Я не только был там, - якобы смущенно потупился Эрвин, - это была моя затея. От идеи до материального обеспечения и непосредственно воплощения.
  - Чем же я тебе так насолил? - вытаращил глаза Херманн Дюсс.
  - Лично ты мне - ничем. У тебя есть дочь...
  - Дочь? - перебив, еще сильнее удивился мужчина. - Вообще-то у меня два сына.
  Они замолчали, смущенные неловкой паузой непонимания. Кто-то в чем-то ошибся? А потом Дюсс беззвучно засмеялся, загоняя смех в кулак.
  - Ты мне льстишь, Эрвин. Должно быть ты имел в виду мою внучку Лору. Она тебе ближе по годам, чем мои сыновья, разменявшие уже сороковник.
  - Должно быть, она, - обрадованно поддержал Эрвин и продолжил: - Один из моих тогдашних приятелей признался, что питает к ней некоторые чувства, но не знает, как ей об этом сказать. Серенады петь как-то не в обычаях. Я предложил ему подобную акцию. Было бы мне дано побольше времени, я бы разогнался куда шире. Но те трусы поначалу и эту идею сочли рисковой. Но потом согласились. Признание должно было выйти оригинальным, девчонка обязана проникнуться. А чтобы она по своей девчачей глупости не упустила тонкого смысла акции, ей еще письмо послали с объяснением типа "люблю тебя так же крепко, и хочу так же навеки склеить наши судьбы". Дословно не помню. Я в такой романтической розовости не мастак, написать доверил профессиональному поэту. На мой взгляд вирши получились неплохи.
  - Вот шельмецы! А я еще удивился, почему моя краля расплакалась и раскричалась, когда я хотел заявить о случившемся в полицию. Уж как она меня отговаривала! Клялась, что сама будет все отдирать, одна, только бы я никуда не ходил. С этим парнем она, получается, и встречалась тогда?.. Не могу припомнить его имени.
  - Тоже не помню и не знаю. Любовные подробности меня не занимали.
  - А если бы я всё-таки заявил в полицию? Поделом бы вам всем было!
  - Ну, до меня добраться им бы не удалось при всем желании. А остальные пострадали бы во имя любви. Всё мировое искусство нас уверяет, что это наиблагороднейшие из страданий. Хотя лично я ни в каких мучениях блага не вижу, - Эрвин на секунду помрачнел, но тут же встряхнулся. - Кстати, внучки твоей я в глаза не видел. Ни до того, ни после. На слово поверил, что в стихах она описана со всей присущей поэзии точностью. С той компанией тоже больше не встречался. Я и затесался-то тогда к ним случайно, жил в другом районе. Они заразили идеей, я загорелся, воплотил и на том интерес потерял. Так что своих следов не оставил. Чтобы выйти на меня, полиции понадобились бы услуги Шерлока Холмса.
  - Хитер. Но, согласись, несколько трусоватый подход, - посовестил Херманн. Эрвин равнодушно пожал плечами. - Раскрой секрет: какой гадостью вы тогда склеивали?
  - Хорошая штука была? Какой-то морской клей. Я не интересовался составом. Херманн, говорю же, ничего кроме самой пакости меня в том деле не интересовало. Их у меня было бесчетное количество. Задумываться о мелочах было некогда. Найти бы время хоть часть воплотить. Но насчет клея, мне обещали, что вреда он не нанесет, а держит крепко.
  - Прямого вреда не нанес. Но я ж на целые две недели закрыл магазин, и мы всей семьей его отдирали. Никакого лета, никаких развлечений, сутками сидели дома, не вылезая. А представляешь, какие убытки я понес из-за простоя.
  - Какие деньги, Херманн, если вопрос стоял о любви и творческом подходе?!
  Старые обиды давно поросли быльем, и Эрвин с Дюссом обозначили мир, слегка стукнувшись очередными бутылочками. Принятая доза спиртного была ровно такой, что позволяла держать себя в рамках приличий, но уже добавляла языку красноречия, а эмоциям открытости.
  В приятных разговорах время пролетело незаметно.
 
 

10 **********


  На родную землю Эрвин сошел с двойственным чувством: со щемящей нежностью от долгожданной встречи и с опасливостью шпиона, вступающего в стан врага. На губах еще играла легкая улыбка, как остаток душевных заоблачных бесед, а взгляд уже сканировал терминал. Десяток шагов - и образ счастливого пассажира держался на лице лишь задеревеневшими мышцами. Скулы ломило от насильственного благодушия. Походка приобрела пружинистую мягкость. Нервный холодок волной пробежал от затылка вниз, заставляя приподняться каждый волосок на теле.
  Эрвин не совсем четко, вернее, совсем нечетко представлял себе, как практически будет подтверждаться его разрешение на временный въезд в Королевство в сочетании с неотмененным запретом на пребывание. Случай был не слишком типичным, чтобы на него существовал общеизвестный сценарий. Но какие-то инструкции, без сомнения, обязаны быть. А учитывая события, сопровождавшие отлет, в зале прилета Эрвина мог ожидать любой сюрприз, включая какой-нибудь изощренный вариант задержания. Его еще могут заставить пожалеть, что избежал обвинений в угрозе терроризмом. А какой удобный вариант - прижать его за перевозку наркотиков. Уж не это ли сыграло роль откупа между спецслужбами? Что ж, мешать им он больше не собирался.
  С Херманном Дюссом Эрвин распрощался почти сразу, как вышли из рукава, соединяющего салон самолета со зданием аэропорта.
  - Будет случай, заходи в мой магазин, - пригласил Херманн, двумя ладонями сжимая и потряхивая на прощание кисть Эрвина. - Скидки не обещаю - разорюсь, если стану предлагать ее каждому знакомому. Но индивидуальный подход к тебе лично - без вопросов. А то - и с внучкой, наконец, познакомлю. Не любопытно?
  - Не очень, - возвращая вежливую улыбку, но решительно освобождаясь от хватки Дюсса и чуть отступая, ответил Эрвин.
  Старик заслонял ему обзор, сковывал движения, мешал сосредоточиться.
  А еще - вот уж не ко времени сюрпризец - от ощущения чужих рук на своей коже Эрвина вновь гадливо передернуло. Странно, ему казалось, что брезгливость такого рода он давно и успешно в себе задавил. Положение обязывало - доводилось и ручки едва знакомым дамам лобызать, и с мужиками обниматься, и изображать полученное от этого акта удовольствие. Научился абстрагироваться. Вот и недавний беспардонный обыск пережил, как неприятный врачебный осмотр. А ведь гнусной унизительности там было побольше, чем в прикосновениях доброго старичка или той же милой неформалки в российском аэропорту. Почему же немедленно отмыться или хотя бы стряхнуть с себя невидимую грязь так остро потянуло именно в этих случаях? Ненормальность, начинающая попахивать закономерностью.
  Эрвин застегнул куртку, вздергивая молнию до самого верха.
  Взгляд Дюсса, сопроводивший его жест, понятливо прищурился: заметил тонкое кольцо на безымянном пальце.
  - Извини, ты, оказывается, женат. Ни в коем случае не собирался склонять тебя к изменам. Вот ведь я каков: трещал всю дорогу, а о тебе так ничего и не узнал толком.
  - Насколько я помню, это и не ставилось целью.
  - Да... но всё равно, мне кажется, получилось не совсем вежливо.
  - Тебя напрягает невежливость или неудовлетворенное любопытство, Херманн? Спасибо за приятно проведенные часы. Всего хорошего.
  Безапелляционным тоном поставилась точка в прощании. Херманн Дюсс отправился получать свой багаж. Эрвин - к выходу.
  Да, благословение послало ему этого старичка. Будь Эрвин на время полета предоставлен сам себе, то на фоне строжайшего запрета мозгу на заглядывание в будущее, он непременно отдался бы своей маниакальной страсти к самоанализу прошлого. И за долгие часы бездействия успел бы возненавидеть весь мир. И в первую очередь себя, нелюбимого. А ненависть - она отупляет. Он и без неё-то ведет себя, как идиот. Но отключить рассудок, чтобы тот перестал просчитывать вероятные варианты нападения, не мог.
  Он не спешил. Обходил стороной скопления людей у багажных транспортеров. Не прятался, но и не провоцировал. Являл собой прекрасную мишень, но не торопил события. Местные службы куда лучше осведомлены, с кем предстоит иметь дело. Это позволяло Эрвину не опасаться за свою жизнь, но зато полностью отметало шансы на внезапность. Тем не менее, он был готов...
  Наперерез, на ходу что-то бросив в рацию, кинулся сотрудник службы правопорядка местного аэропорта. Первыми среагировали инстинкты - мышцы Эрвина напружинились, готовые к броску. Далее анализ: один. Не профессионал. Не вооружен. Совершенно не вооружен. Почему не подключили военных? Опрометчивая самоуверенность! Служитель рывком пристегнул продолжающую скрипеть рацию к поясу. Теперь его руки свободны, а подмога вызвана. На силовой захват всё равно не тянет. Арест? Переговоры?
  Сосредоточенный взгляд мужчины прошелся по Эрвину сверху вниз, и, добавив шагу, блюститель порядка пробежал мимо.
  Эрвин глянул вослед: оказалось, тот торопился к коллеге. Озлобленная пассажирка демонстративно пихала им в ноги покореженный чемодан и возмущалась, с каждой секундой наращивая крик. Вдвоем работники аэропорта уговорили женщину на менее эмоциональное решение конфликта. Эрвин зачем-то дождался, когда вся троица удалится в сторону помещений администрации, и только тогда двинулся дальше.
  Путь наружу выглядел беспрепятственным. До выхода оставалось шагов пять.
  Автоматические двери то и дело подобно пасти дракона распахивались, заглатывали очередного пассажира и выдыхали клуб потустороннего воздуха.
  Что ж, по эту сторону, похоже, задерживать не собираются. Глупо. Здесь, в относительно изолированном помещении, где тяжело спрятаться и откуда тяжело скрыться, произвести арест было бы легче. Или данное место по каким-то параметрам не подходит под однозначную констатацию пересечения границы? Ловцы перестраховываются? Или здесь слишком людно?
  Ни сопротивляться властям, ни устраивать побега Эрвин не собирался. Он заранее согласился с результатом игры, но считал честным хоть предварительное оглашение правил. Тогда ему было бы проще уговорить свой собственный разум не бунтовать понапрасну.
  Сердце застучало чаще, дыхание стало поверхностным.
  Эрвину оставалось лишь ступить в шамкающую дверями пасть, проскочить сквозь зубы и уповать на милость желудка этого безжалостного чудовища, имя которому - закон, и надеяться выйти оттуда не совсем уж однозначной кучкой дерьма.
  Безотказно сработал раздвижной механизм. Небольшой лабиринт турникетов. Кучка встречающих расступилась перед ним, пропуская и нетерпеливо подталкивая. Своей медлительностью он мешал людям выглядывать родных и знакомых.
  Миновав людские скопления, Эрвин шагнул в штилевое пространство. Остановился у стены, обезопасив спину. Промокнул о куртку влажные ладони. Осмотрелся.
  Спокойно. Приглушенные предрассветные часы. Время суток, которое кто-то называет "под утро", а кто-то поздней ночью. Человеческие особи в этот час ведут себя тихо и несколько приторможенно, как и положено существам, предпочитающим дневной образ жизни. Ожидающие вылета дремлют кто, где и как может. Прибывшие последним рейсом вполголоса обмениваются приветствиями с встречающими и вместе, строгонаправленным ручейком двигаются к выходу в город.
  В этом вялом умиротворении любой инородный очаг был бы замечен мгновенно.
  Но если не считать камер слежения, натыканных повсюду, и дьявол их знает, насколько интересующихся им лично, то Эрвин ощущал на себе лишь один взгляд. С огромного, во всю высоту стены плаката, из-под надписи "Добро пожаловать!" приветливо распахивала объятия шикарная длинноволосая блондинка в национальном наряде, одаривая каждого вновь прибывшего широчайшей белозубой улыбкой. Ее неиссякаемого радушия хватало на всех, и в каждого упирался ее тщательно прорисованный взор. Снова и снова Эрвин возвращался к этому раздражающе притягательному изображению. Черт, его, должно быть, тут специально повесили, чтобы отвлекать внимание!
  Напряжение достигло такой степени, что, появись тут сейчас группа спецназа, Эрвин бы возрадовался ей, как осужденный на смерть радуется прекращению пыток. Покой раздирал страшнее взрыва.
  Время шло. Толпа рассасывалась.
  Небольшая группа недавних авиапассажиров отделилась от общего ручейка и направилась в сторону мест общественного пользования. Если судить по нетвердости походок, им было от каких излишков в организме избавляться. Пьяно покачнувшийся на ровном месте толстяк нечаянно толкнул Эрвина плечом и проехал по ногам чемоданом. У парня безотчетно вырвалось нецензурное послание. Не самое обидное - из тех, что бросаются обидчику, как недовольный взгляд. Но в ответ на него вдруг обрушися такой замысловатый поток брани, что Эрвин от неожиданности онемел и изумленно уставился на источник вычурной речи. Завороженный, он забыл и об ожидаемом с минуты на минуту аресте, и о том, что громогласно поносятся его честь и достоинство и, дабы их спасти, надлежало бы озаботиться достойным ответом, а не стоять с раскрытым ртом. Но, черт возьми, сколько экспресии, какая образность выражения пошлых мыслей!
  Впрочем, и не это ошеломило - сам Эрвин умел выражаться покруче.
  Но за последние годы он успел привыкнуть к тому, что его излюбленные, произнесенные привычно на родном языке ругательства звучат для собеседников бессмысленным набором звуков. Поэтому, ощущая потребность в крепком словечке, уже давно не сдерживался, высказывался легко, не задумываясь о конкретности того или иного вырвавшегося посыла.
  Да, расслабился. Отныне придется быть внимательнее.
  Ибо он - дома!
  Доказательства тому продолжал извергать толстяк с чемоданом, красочно описывая факт стояния неумного молодого человека на пути у нормальных взрослых людей, отдельно отмечая неразумность предъявления претензий со стороны потомка несуществующих животных.
  Эрвин расхохотался. Громко, не скрываясь. Сполз спиной по стене. Он вытирал ладонями выступившие от смеха слезы и не мог остановиться. Толстяк явно не рассчитывал на подобный результат словесной перепалки. Обиженный, он рванулся требовать объяснений, но приятели подхватили под руки и утащили прочь.
  Когда хохот постепенно сошел до конвульсионных всхлипов, Эрвин посмотрел вокруг совсем другими глазами. Стоявший поодаль блюститель безопасности глядел в его сторону, но этот факт уже не вызвал опасливой настороженности. Ясно ведь, что одинокий смех, разнесшийся по полусонному залу аэропорта обязан был привлечь внимание, но на противозаконное деяние не тянул.
  Дальше - больше: у девушки с плаката оказались ничуть не вызывающие, а милые, истинно национальные черты лица, рекламные щиты выдавали стихотворные лозунги на родном языке, голоса вокруг, даже воздух показался другим - сладким и терпким.
  А, плевать на всё и всех! Почему, собственно говоря, он должен предугадывать чужие планы? Взбодриться чашечкой кофе. Взять такси. И вперед - вкручиваться в вереницу проблем.
  - Сэр, прощения прошу, сэр Эрвин. Вот, опоздал я, я заставил вас ждать.
  Эрвин видел, как он подошел, но не сразу узнал в прихрамывающем, неловко подволакивающем левую ногу мужчине одного из своих слуг. Вернее, бывшего слугу... Вернее, человека, работающего водителем в доме, который он еще называл своим. Вернее... короче, он запутался. Остался факт: это Том.
  - Простите, сэр Эрвин, - повторил Том, явно смущенный как молчаливым хозяйским раглядыванием, так и слезами смеха на лице Эрвина, которому не наблюдалось никаких видимых причин. - Что вы прилетаете-то, мне сказано было меньше часу тому. Я уж торопился, как мог, сэр. Добро, ночью на дорогах полегче.
  - Всё в порядке, Том, - весело отмахнулся Эрвин. - Я вообще никого не ждал. Не сразу узнал тебя.
  - Также, сэр. Радостно видеть вас, да еще и в хорошем духе, - сдержанно улыбнулся Том.
  Состоялся предсказуемый разговор об отсутствии багажа.
  На автомобильной стоянке Эрвин непроизвольно выглядывал знакомый авто. Но франтового Porsche 993, приобретенного когда-то по личному желанию графа, поблизости не наблюдалось. Вместо него Том указал на добротный темно-синий трехсотый Mercedes. Прямо скажем, замена не равноценная при всей ее явной практичности.
  - У меня новая машина? - сухо поинтересовался Эрвин, располагаясь на пассажирском кресле и демонстративно игнорируя ремень безопасности.
  - Господин Банис одобрил, сэр, - Том повернул ключ зажигания, и автомобиль важно заурчал. - Тяжеловато мне стало управляться с ручной коробкой, и управляющий позволил сменить на автомат.
  - Что с ногой?
  - Артрит, сэр.
  Рассвет Эрвин снова встречал в пути.
  Снова автомобиль. Снова дорога. Происходящее казалось подобием детского рисунка-оттиска. Так они делали с нянюшкой, когда он был совсем маленьким. Рисуешь что-то краской на одной половине листа, а потом, пока еще не высохло, складываешь лист пополам. На второй части пропечатывается зеркальное изображение. Аналогичное, но всё же не такое. Слепок - смазанный, нечеткий, без мелких деталей. Вызывающий недовольство своим несовершенством. Как и положено копиям. Для Эрвина подобным сгибом пролегла граница между двумя государствами, между двумя его сущностями, двумя личностями, двумя жизнями.
  И хотя солнце на первый взгляд всё то же, только встаёт, не слепя глаза, а выползает справа из-за горизонта, и хотя скоростное шоссе так же ныряет под колеса, и лишь дорожные указатели говорят на ином языке, но всё другое. Да и он сам тоже вроде должен остаться тем же, но в какой-то непойманный момент всё-таки отчетливо изменился: в ощущениях, мировоззрении и, кажется, даже в манерах. Где здесь копия? Где оригинал?
  И спешить не хочется, и мысли вялые...
  - Как Ханна, Том?
  Водитель замялся, но как ни бегай от тяжелой темы, догонит. Эрвин напрягся, ожидая худшего.
  - Плохо, сэр. Где-то с полторы недели как кончила разговаривать. А дня четыре уж вовсе в себя не приходит. Но, доктор Тервол сказал, что "физиологические показатели стабильно плохие". Он удивляется, что не отпускает её чего-то. Говорит - почти чудо. А мы уж не знаем, что и лучше-то...
  - Джеймс?
  - Да, доктор Джеймс Тервол ходит каждый день, днем-вечером - как ему график даст. Сразу, как первый раз её хватануло, пристроил Ханну куда-то к себе. Но там особо ничего не дало, а она уж очень домой просилась. Вернулась, значит. Хотя что уж тут лучшего, - махнул рукой Том, но тут же опомнился. - Нет, сэр Эрвин, поверьте, мы делаем всё, чтобы отель процветал. Вот бог видит - честно делаем. Выполняем ваше решение. Но, похоже, Ханна так и не прижилась с ним. Как вы уехали, так она начала сдавать. Почуточку сперва, - Том явно не хотел обвинять, но боль прорывалась. - И вот... Я сам путём и не понял, что за болезнь-то такая её хватила. Доктор не объясняет. Может, вы разберетесь, да нам разъясните, чтоб попроще. Знаете ж докторов? Что им мы, глупые дураки... Говорит, чего делать - мы делаем. Приставил к Ханне сиделку. И мы по очереди помогаем. Она держится. Вы не думайте, то, что она в доме, никак не мешает, лишь мы-то и знаем. Вот только жаль, о вашем приезде никто не сказал чуточку заранее. Извините, подготовиться мы толком не успели.
  Что подразумевалось под "подготовиться"? Цветы, ковровые дорожки? Аттракцион для постояльцев под названием "Прибытие почетного гостя"? Автографы, фото на память?
  - Кто сообщил, что я прилетаю?
  - Банис средь ночи звонком поднял. А кто сказал управляющему, разве ж он скажет? Но ясно, что тоже не ждал.
  - Том, поезжай не через центр. Давай в окружную.
  - Это лишние полчаса, сэр.
  Эрвин не снизошел до повторения. Продолжать разговор тоже не стал.
 

11 ********************


  Если бы под случайностью стояли вражеские планы, то победу враг мог начинать праздновать загодя. Его противник был дезориентирован и смят, еще не вступив в борьбу.
  Том остановил Mercedes в десятке метров от ворот графского поместья.
  Главный въезд на территорию замка перегородил автобус, разрисованный логотипами известной туристической фирмы. Между ним и оградой не протиснуться. Оставалось ждать, пока он закончит свои дела, развернется и освободит путь. Немыслимо, но именно так - развернется! Это было первым нововведением, встретившим Эрвина в родных пенатах.
  Как и добрую сотню лет назад дорога к замку оставалась тупиковой. Вернее, она входила в ворота и продолжалась уже на внутренней территории, а вот снаружи превращалась в натоптанную тропку, что спускалась с холма в арендаторский поселок. Таков был сложившийся порядок: машины подъезжали к замку с одной стороны, пешие гости приходили с другой. "От ворот поворот" не получал никто, свободно следуя дальше, поэтому и места для разворота не требовалось.
  Новые обстоятельства внесли коррективы в древние традиции. Прилегающую ко въезду в ворота небольшую круглую площадку расширили, закатали в асфальт, огородили по периметру высокими бордюрами, обсадили кустами. Нашлось место и для стоянки легковых автомобилей, мест на десять-пятнадцать. Сейчас она была заполнена наполовину. А вот осталось ли что от пешеходной дорожки после этих перестроек, заросла или, наоборот, обиходилась до состояния ухоженного променада, Эрвину было не видно - загораживал автобус. Хорошо - если уж ему суждено принимать перемены, то пусть хоть дозированно.
  Толпа человек в десять собралась у распахнутого багажного люка. Водитель автобуса вытаскивал чемоданы. Передавал владельцам, сверял бирки, а длинноволосая представительница туристической фирмы делала отметки у себя в блокноте, попутно отвечая на нескончаемые вопросы туристов. Шум работающих моторов заглушал слова.
  Когда же они закончат?! Спокойно глядеть на эту деловито гомонящую толпу и ничего не предпринимать становилось всё труднее. Самообладание стремительно таяло.
  Так вот что чувствует бык, когда у него перед мордой начинают вертеть красной тряпкой! Мир сужается до маленького фокуса, за границей которого всё заволакивают алые всполохи бешенства. Копыта взбивают землю. Воздух, вырывающийся из раздутых ноздрей, становится обжигающим. Стиснулись зубы, сжались кулаки. Эрвин боялся шевельнуться. Дай он себе сейчас малейшую слабину, потом всю жизнь будет стыдиться, вспоминая, как избивал ни в чем не повинных счастливых туристов.
  А может, не стыдиться нужно, а радоваться? Принести кровавые жертвы попранной чести. Много жертв. Много! Ведь не один труп свалится к колесам, прежде чем его сумеют остановить. Сколько их нужно закопать у подножия врат, чтобы сравнять объем мщения с нанесенными дому унижениями?! Голыми руками разорвет, уничтожит, закопает... Искупит вину, усыпит боль...
  Холодный озноб прокатился по коже и устремился внутрь, сгоняя горячую кровь в единый твердый пульсирующий ком. Только бы этот шар снова не взорвался шрапнелью! Рука Эрвина безотчетно потянулась к куртке на груди, нащупала бумажник.
  - Сэр Эрвин, - осторожно обратился Том, по всей видимости принявший жест хозяина как хватание за сердце, - мы могли бы проехать внутрь через дальние ворота.
  Да, можно еще дождаться темной ночи и проникнуть совсем втихую! А потом сжечь, вытравить напалмом этот рассадник!..
  Эрвин натужно повел головой из стороны в сторону и потянулся к ручке двери. Том поспешно нажал кнопку, блокирующую центральный замок. Дернув несколько раз, молодой граф развернулся со злобным рыком:
  - Открой! Живо!
  - Эрвин, если вы сейчас пойдете туда, то потом себе не простите.
  - Не тебе решать! Уволю, скотина! - Эрвин шарахнул ладонью по передней панели. - Ну!
  - Если выйдете, служить-то мне точнёхонько будет негде.
  Поток последовавшей хозяйской брани Том принял, упрямо вцепившись в руль и разглядывая звезду на клаксоне. В распоряжении Эрвина кроме родного языка было еще как минимум пять иностранных разной степени изученности, красочные идиомы из которых он дословно переводил на ходу.
  Велеречивое красноречие ушло впустую. Том изумленно покачал головой: повзрослел мальчик, поднаторел... опустился. Но взгляда пожилой слуга не поднял, только побледнел, да костяшки пальцев натянули кожу до предела.
  Что этот старик о себе возомнил?! Один удар... одного удара достаточно, чтобы припечатать упрямца. Сжать руки на горле, выдавить хрип, сломать кости. Проломить его тщедушным телом дверь. Он станет первой жертвой...
  Эрвин изо всех сил зажмурился.
  Ему казалось, что прошел как минимум час, пока он сидел, вжимая стиснутые кулаки в кожу сиденья. Но когда открыл глаза, туристы всё так же толпились у автобуса, выслушивая наставления агента и разбирая чемоданы. Том всё это время не двигался, закостенев в позе крайнего напряжения.
  Эрвин облизнул губы. Пересохший язык процарапал по сухому. Том наконец отпустил руль, просунул руку назад, достал запечатанную бутылку питьевой воды и протянул молча, по-прежнему не глядя графу в лицо. Первые глотки прошли с болью, следующие - с облегчением.
  Отбросив опустевшую тару, Эрвин утерся рукой... и закрылся. Физически ощутил, как между ним и реальностью опустился экран из толстенного непробиваемого стекла. Он переживёт. Он никому не доставит удовольствия видеть его бессилие.
  - Так лучше? - голос Эрвина хрипел, но прозвучал достаточно спокойно.
  Том вытянул клапан, отпирая двери автомобиля. Сам выходить не стал.
  Эрвин одернул куртку, натянул капюшон, засунул руки глубоко в карманы и подошел к автобусу.
  Надругательства над его собственностью множились, жестоко подготавливая, что будет еще хуже.
  За массивными коваными воротами виднелась небольшая охранная будка, которой на памяти Эрвина здесь отродясь не было. Возможно, в стародавние времена и стояла какая-нибудь привратницкая, но к моменту его рождения даже следа о себе не оставила. Сами ворота раньше всегда оставались распахнутыми и в таком положении давно вросли в землю. В детстве Эрвин не раз пытался их выкопать, расшатать и покататься. Не хватило силенок и настойчивости. Зато по чугунным переплетениям очень удобно было забираться на самый верх - метра три над землей. Выпрямиться во весь рост, огласить прилегающие просторы победным криком. Ощутить себя покорителем незыблемых высот или рыцарем, взявшим штурмом неприступные стены. А потом начать путешествие по широкой каменной кладке, окружающей графский парк, и снисходительно издеваться над взрослыми, квохчущими внизу и уговаривающими шального мальчишку аккуратно спуститься вниз...
  Сейчас в стену, с обеих сторон от ворот, были ввинчены одинаковые медные таблички с наименованием отеля. Эрвин молниеносно отвел взгляд, чтобы не разглядеть подробностей, не успеть прочесть. Ворота были выкопаны, очищены от ржавчины, приведены в порядок и накрепко заперты. Открытой оставалась лишь узкая калитка для пеших посетителей в правой створке.
  Из будки вышел незнакомый мужчина в фуражке с крепким козырьком и небольшой нашивкой на груди форменной рубашки. Графский герб, слегка видоизмененный, но все равно узнаваемый. У Эрвина, как он ни старался отмежеваться, всё-таки перекорежилось лицо. То ли еще будет! Он молча присоединился к группе, перед которой привратник гостеприимно распахнул калитку. Там рядом с мототележкой для чемоданов наготове стоял еще один прислужник в такой же, как у первого, униформе. И когда багаж гостей был погружен, Эрвин уже не выделялся полным отсутствием личных вещей. Представительница туристической фирмы больше своих подопечных не пересчитывала, зато еще раз извинилась за вынужденную необходимость туристам добраться до особняка пешком. Извилистые дороги парка, дескать, весьма трудны для передвижения такого огромного автобуса. Туристы снисходительно согласились, дружно утверждая, что в такую хорошую погоду путешествие налегке по парку доставит им неземное удовольствие. Кто бы сомневался: всепрощающее настроение людей, прибывших на заслуженный отдых и ожидающих в ближайшее время от жизни лишь удовольствий и потому готовых быть снисходительными.
  И на том спасибо. Эрвин вообще не представлял, как такой мамонт шевелился бы в девственных дебрях его парка. Нарисовал себе апокалипсическую картину с прямой, как стрела, заасфальтированной дорогой, убившей десятки вековых деревьев, и уродливые столбы электричества, освещающие ее триумф.
  К счастью, хоть в этом плане его опасения не оправдались. Парк изменился мало. Лишь стал излишне причесанным и чистым. Исчезла непосредственность, зато появились ограды, всюду были натыканы таблички с просьбами не рвать цветы и фрукты, не ломать кусты, не ходить по клумбам и прочие проявления цивилизации и чужого дикарства.
  Эрвин старался не глядеть по сторонам, но и без того подмечал достаточно. К чёрту! Ему еще многое предстоит выдержать. Гомон туристов заглушал шуршание гравия под ногами. Попробовал отстать, но доброжелательный оклик турагентши попросил подтягиваться, уверяя, что у него еще будет время любоваться красотами.
  Поднялись на крыльцо. Женщина, придерживая тяжелую створку одной рукой, второй прижимала к груди твердую папку с бумагами и пропускала будущих постояльцев внутрь дома. Эрвин галантно предложил женщине войти первой. Она мило улыбнулась и послушалась. И сразу отвлеклась на гостей, упустив из виду, что вежливый юноша, закрыв за ней дверь, остался снаружи.
  Эрвин провел ладонью по гладкой деревянной поверхности створок, холодному металлу украшений, по неровным камням стены. Наткнулся на вывеску, копию-близнеца тех, что висели у въездных ворот. И снова не стал вглядываться в витиеватые буквы присвоенного его дому наименования и звездной категории. Подергал - не шевельнулась. Поискал вокруг себя булыжник или что-то подобное. Но передумал заниматься вандализмом в собственных владениях. Им обоим и без того хватает нанесенных ран.
  К крыльцу подъехала тележка с чемоданами.
  Эрвин перелез через перила крыльца, спрыгнул вниз и снова затолкал кулаки в карманы и, низко опустив голову, отправился вокруг дома на задний двор. Шел быстро, воровато держась обомшевшей у земли стены. Только бы никто не окликнул, только бы не скомандовал вернуться или не велел придерживаться при прогулке строго пешеходных дорожек. Ведь не очевидно: прибьет ли Эрвин дерзнувшего на месте, или всё-таки послушается указания. Не хотелось до поры до времени привлекать к себе внимания, но и быть уверенным, что сдержится, Эрвин не мог.
  Как маленький, право слово! Но он не мог заставить себя зайти в дом в одиночестве. Пусть не за руку держат, но хоть рядом будет кто-то свой.
  Еще когда входил с группой туристов на территорию особняка, Эрвин оглянулся, но "Мерседеса" за разворачивающимся туристическим автобусом уже не увидел. И сейчас рассчитывал поймать Тома в гараже.
  Услышав голоса, Эрвин остановился, не выходя из-за угла. Прислушался, и сердце забилось ровнее. Свои. Том.
  - А я вам скажу, что Ханна, никак, была права. Ничего-то наш граф не знал. Покрайне, не его волей крутится тут... это. Глянули бы вы! Слыхали такое: "на нем лица нет"? Так вот, когда парень увидел новую партию, лицо на нем было! И уж такое, что я, раз глянув, дале мышкой сидел. Да не сдержи я его, всех бы как есть покромсал.
  - Ну мордашка-то у него всегда была красноречивая, - ответил высокий женский голос, слегка запыхавшийся, словно после быстрого бега, - и когда ему надо, умеет высказаться без слов. А может ему издалека-то, пока гулял по заграницам, идея подзаработать казалась соблазнительной - что ж тут простаивать дому без дела? А как вживую столкнулся - непривлекательно оказалось. Это мы тут каждый день расхлебываем... - женщина шумно выдохнула, сдержав крепкое словцо и заодно выравнивая дыхание.
  Нелицеприятное мнение резкой на язычок Софи Эрвина не удивило. Отношения между ними не клеились изначально. Вернее, обе стороны не испытывали нужды их склеивать. Нет, не враждовали, зачем? Эрвин поначалу даже испытывал некий трепет. Софи, единственная, могла, выловив набедокурившего мальчика, острыми пальцами впиться ему в плечи и прошипеть в лицо: "Еще раз подобное вытворишь, плохо будет!" Пока Эрвину не исполнилось лет пять - это срабатывало, пусть и кратковременно. Потом он поднабрался жизненного опыта, достаточного, чтобы понять иерархию в их маленьком мирке, и прочувствовал доподлинную свою безнаказанность. Но стиль их отношений с Софи к тому времени сложился: по возможности они избегали друг друга или невозмутимо игнорировали. Сложности это не представляло. Качество работы Софи - горничной и помощницы домоправительницы - оценивал отнюдь не малолетний граф, а в повседневности их интересы пересекались крайне редко. Возможно, со стороны Софи одной из причин постоянных мелких недовольств хозяином было отсутствие у них с Мехошем собственных детей, или наоборот, собственные дети отсутствовали, потому что вынуждены были ежедневно наблюдать капризы избалованного хозяина, и не хотелось видеть его товарищем для своих возможных отпрысков. Жаль. Ведь не исключено, как теперь понимал и сам Эрвин, будь у него приятель-ровесник для игр, характер его был бы куда более приемлемым для социума.
  Но и особой неприязни, которая могла бы мешать мирной жизни в замке, у Софи к молодому графу не было. Вот и сейчас сказанные обидные слова, скорее, выражали силу переживаний, чем пренебрежение. Эрвин уловил разницу даже не видя ее лица, Том - нет.
  - Мы ж тут не рабы, Софи, - наставительно сказал он. - Никого силком не держат. Не нравится, давай, шагай к Отславу за расчетом. Лично я вот в замке остался своей охотой. Нет у меня роднее дома. Должно ж как-то сохранять, что хоть можно. Да и Ханна одна загнулась бы еще вернее.
  - Я бы, может, и ушла, - заносчиво вскинулась женщина, - если бы мой благоверный не уперся. Медом ему здесь намазано.
  Медом - иносказательно, но Эрвин невольно улыбнулся. Официально Мехош числился садовником. Но если кто из слуг и вчитывался в список своих обязанностей, когда подписывал должностные инструкции, то было это столь давно, что сейчас вряд ли кто вспомнит их точное содержание. На практике, отвечая за что-то конкретное, работали всегда одной командой - где, когда, в чьей помощи была нужда. Лишь управляющий, в чьих руках были деньги и отношения с арендаторами в посёлке, да домоправительница, на чьих плечах лежал быт особняка, не могли надеяться на перекладывание своих начальственных полномочий.
  Так вот, о мёде. Мехош, в своё время получивший два высших образования, одно из которых сельскохозяйственное, по молодости фонтанировал хозяйственными нововведениями и экспериментами. Его опытам не препятствовали. Тем более, что результаты нередко оказывались практичными. Вероятно именно такая свобода и поддержка окружения и привязали Мехоша к Вуттонскому замку накрепко.
  Одной из его идей стало разведение пчёл каким-то свеженаучным методом, обещающим небывалый урожай мёда. План не вызвал нареканий ни у управляющего Баниса, ни у прочих обитателей дома. Вот только любопытный бесцеремонный мальчик-хозяин и кусачие насекомые вместе не прижились. И хотя место пасеке из десятка ульев выделили на поляне за территорией поместья, каменные стены при всегда распахнутых воротах Эрвина удержать не могли. Третий бой маленького графа, вооруженного водяным пистолетом и крышкой от мусорного бака в качестве щита, против полчища злобных пчёл закончился добрым десятком укусов и потерей целого роя. Мехош, вынося визжащего от боли и унижения мальчика с "поля битвы", вздохнул и смирился с провалом опыта.
  Вспомнил ли он сейчас о том фиаско или по иной причине, но на слова Софи вскипел.
  - Глупости говоришь, Софи! Сама знаешь, что глупости! - сердито оборвал жену Мехош. - Сама ведь скандал устроила, когда я сорвался и готов был бросить. И как хотите, господа, а я не верю, что наш мальчишка мог задумать всё это только ради выгоды. Что угодно могло зародиться в его в голове, но это не деньги. Когда ж его было легко понять?! Ладно, хватит лясы точить. Мы уже обсмолили эту тему не один раз и со всех сторон. По-моему, Нора сейчас - единственная, кто занимается делом: вроде как кроме обычного завтрака для клиентов стряпает чего-то особенное для графа. А мы тут квохчем как клуши. Том, слушай, а если мыслить глобально - ты нам не врешь? Если ты в самом деле привез Эрвина, то где он? Софи говорит - нет его с последней группой.
  Понятно стало, откуда затрудненное дыхание женщины.
  - Нету, - твердо подтвердила разведданные Софи. - Даже похожего никого. Тебе, Том, часом, подагра на голову не пошла? Может, почудился тебе ночной звонок управляющего, да и остальное тоже? Или блефанул нам, а сам умотал на рыбалку? Учти, станешь жаловаться на боли в ногах, примочки делать не стану. Нечего по сырости гулять да тупые шуточки шутить.
  - Приструни язык, дура! Только бабья блажь могла додумать такого! Говорю ж, пешком он двинул. Может, прогуляться решил, пообвыкнуть, - некоторая заминка, и интонации в голосе Тома заметно изменились. - Мыслю я так: идти пора искать наше божье наказание. Не вытворил бы чего. Уж шибко туристы ему не приглянулись.
  - В беседку, наверно, мог пойти, - неожиданно прорвалась у Софи искренняя озабоченность.
  - Не думаю, - возразил Мехош. - Там ищущие романтики клиенты спозаранку собираются. Если верить рассказу Тома, то, доберись Эрвин туда, уже бы было известно о жертвах.
  - Или зарыл, закопал и надписи не написал... - снова пробурчала Софи.
  Еще немного, и буйная фантазия уведет заботливых слуг в неведомые дали, а сами они ищейками разбегутся по парку. Эрвину же придется нестись вослед, стараясь при этом не привлекать внимания чужаков. Он вышел из-за угла.
  - Смею заметить, что я всё-таки граф, а не землеройщик.
  Шайка заговорщиков стояла под воротами гаража, куда Том так и не успел загнать "Мерседес". На голос Эрвина дружно обернулись. Застигнутые в момент не самого лестного обсуждения хозяина, слуги неловко замолчали, а потом заговорили хором, стараясь бурными восторгами загладить конфуз.
  Эрвин категорично оборвал их приветствия.
  Энтузиазм слуг свернулся, разбившись о беспристрастную холодность его жеста и выражения лица.
  Тот незримый экран, что граф воздвиг вокруг себя, действовал во все стороны, и радость встреч притуплял так же, как помогал абстрагироваться от душевной боли. Пусть. Главное, что пока он работал. Радоваться никогда не поздно, тогда как несчастья хочется как можно скорее оставить позади.
  - Где Ханна? В своей комнате?
  Комната нянюшки располагалась рядом со спальней Эрвина. Позже помещение стало называться домоправительской, как и его детская переименовалась в хозяйскую.
  - Нет, господин граф, - нарочито официальным обращением и даже легким реверансом Софи еще раз извинилась за грубость, свидетелем которой непредвиденно стал хозяин. Совсем неприятно, едва вернувшись домой, столкнуться с таким обращением близких. Тут уж даже она сочла холодный приём Эрвина оправданным.
  - Ханна боялась, что вверху постояльцев обеспокоит, - пояснил Том. - А ну как гости почуют хворный дух. Попросилась в девичью.
  - Ваши комнаты, господин граф, приведены в порядок и ждут вас, - сменила тему Софи, поскольку Эрвин продолжал хмуро молчать. - Желаете, чтобы я вам приготовила ванну с дороги, или прежде - завтрак?
  - Завтрак нынче подают в номера или для этого нужно спуститься на утренний шведский стол? - Эрвин спросил, как выплюнул. - И не сильно ли возмущался клиент, которого вы из-за меня вынуждены были переселить?
  - Сэр Эрвин, - встрял Мехош, - постояльцам отведено лишь гостевое крыло, а в главные хозяйские покои доступ только экскурсионный или под надзором. В библиотеку, например, позволен. Но там смотритель всегда сидит. Книги выносить не разрешается. Да, вот еще общую столовую в большом зале организовали - большего по размерам помещения просто нет. Хоть господин Банис и утверждал, что вы не оговаривали каких-либо ограничений, но Ханна уперлась - ни в какую. Через мой труп, сказала, пущу кого наверх, - мужчина помолчал, споткнувшись о горький смысл последней фразы. - Да и мы ее, в общем-то, поддержали. Решили, что если вы, сэр, будете против, то поставите нас в известность, тогда уж сделаем по вашему слову. А так...
  ...а так слуги озаботились защитой чести хозяина больше, чем он сам. Они деятельно сражались, пока он, ни разу им не позвонив, не подсказав, даже не озвучив своего мнения по поводу творящихся здесь от его имени бесчинств, предавался самобичеванию и утопал в слезах самосожаления. Какое наказание предусматривает военный трибунал командиру, который бросил своих продолжающих доблестно сражаться солдат в пылу битвы? Эрвин опустил голову, снова спрятав лицо в тени капюшона.
  - Прежде - Ханна, - отрезал решительно. - Ванны и завтраки потом. Только с рук и лица грязь смою. Я могу пройти к ней как-нибудь так, чтобы не столкнуться с "обслуживающим персоналом"? Их вообще много в замке?
  - Тридцать человек, без нас, сэр. И... клиентов полусотня, - сказала Софи. - Я проведу вас, если не погнушаетесь идти через кладовые. Там никого не бывает. Ключ был только у Ханны, ну а сейчас - у меня.
  - В своем доме я могу брезговать только постояльцами, - процедил Эрвин, - но никак не его стенами. Кто-то из посторонних знает о моем приезде?
  - Нет, сэр.
  - Пусть пока так и остается...
 

12 *********


 
  Маленькая узкая комната на первом этаже, куда Софи окольными путями привела Эрвина, до этого недавнего времени пустовала долгие годы. Впрочем, как и многие помещения дома, в которых не нуждалась горстка живущих в замке людей. Ковры, скатерти, безделушки - все то, что придает комнате жилой вид, давно было убрано на хранение, ликвидировано или перенесено. Не появились они и сейчас. Оставался незамысловатый массивный стол да задвинутый под него стул с кожаным сиденьем и медными заклепками. Раньше они стояли в центре, сейчас были сдвинуты к стене. А старый, рассохшися, испещренный трещинами буфет, место которого они заняли, пропал. О нем напоминал только темный след на полу.
  По размерам и форме выгоревших пятен на стенах Эрвин мог угадать, какие именно картины и фотографии из тех, что он с ранних лет видел в комнате нянюшки, когда-то здесь могли висеть.
  И наконец... кровати. Одна - новая, ради которой и был вынесен буфет да передвинут стол. Рядом - маленькая никелированная полочка на колесах, заставленная склянками, коробками и средствами для ухода. Они закрывали собой обзор дальше...
  Эрвин цеплялся взглядом за что угодно, за любые незначительные мелочи, сопротивляясь до последнего и отчаянно не желая обращаться к тому, ради чего сюда пришел. К сожалению, зацепиться здесь было почти не за что.
  Плотные шторы на высоком узком окне опущены. Рамы закрыты. И от царящего здесь тяжёлого духа, который ни с чем не спутаешь, даже если никогда не сталкивался, хотелось сбежать на край света.
  Крепкая невысокая женщина среднего возраста при появлении Эрвина и Софи поднялась с кровати. Широко зевнула, прикрыв рот ладонью, потом той же пятернёй пригладила забранные в косу волосы, оправила платье. На молчаливый вопрос Софи без слов показала, что изменений нет. Шагнула ко второй кровати - высокой, узкой, испокон веку стоящей у дальней стены. Склонилась. Постояла в полминуты, проверяя. Обернулась к визитёрам и еще раз утвердительно качнула головой: всё по-прежнему.
  Эрвин жестом велел сиделке покинуть комнату. Софи из-за его спины кивнула, подтверждая, что прекословить не стоит. И не дожидаясь хозяйского указания на свой счет, тоже вышла.
  Эрвин поднял штору на окне, закрепил. Повернул медную в позеленелых пятнах рукоять. Старая деревянная рама поддалась неожиданно легко. Распахивать окно полностью Эрвин не стал, приоткрыл на небольшую щель. Постоял, глубоко вдыхая свежий утренний воздух. Вернулся к кровати, сел на краешек в изножье. Сложил руки на коленях.
  Ровный гомон распускающегося дня проникал с улицы, но тишины он не нарушал. Скорее усугублял. Там своим чередом текла жизнь. Здесь она замерла. Не было даже часов, которые бы нарушили бы эту иллюзию. Только сквозняк беззвучно вползал в щели и колыхал свисающую с раскладушки простынь.
  Одеяло укрывало Ханну до подбородка. Как Эрвин ни вглядывался, не заметил ни малейшего его движения. Ткань казалась слишком тяжелой, а дыхание больной, если оно и было, слишком слабым. Правая рука, на которой сиделка видимо проверяла пульс, осталась лежать поверх одеяла, но выглядела такой же безжизненной.
  Эрвин наконец осмелился взглянуть выше покрывала. Сплошь седые, высохшие, тщательно заправленные назад волосы деликатно обрамляли бело-мраморное, с сетью синеватых прожилок лицо. Черты заострились, придавая спокойному и безмятежному лику особое потустороннее благородство. Знакомое, родное и такое неузнаваемое. Глаза мягко закрыты. Казалось, дунь, и ресницы, как паруса, сдвинут невесомые веки. Нет следов мучений, есть облегченная расслабленность, когда отступает боль.
  Спит...
  Видел ли он когда нянюшку спящей? Не припомнил. Это она, бывало, сидела рядом, дожидаясь, пока он уснет. Это она прибегала по первому зову, если ночью ему вдруг не спалось, и баюкала, если было надо, то и до утра. Это она будила утром ласковыми поглаживаниями... Впервые Эрвин видел ее погружённой в глубокий сон. И лишь высшие силы знали, суждено ли ей ещё проснуться.
  Он сидел долго. Солнце успело передвинуться и теперь заглядывало в окно с другой стороны. Эрвин уже ни о чём не думал. Затянутый безвременьем, ни о чём не вспоминал. Боялся суетными мыслями осквернить ускользающую от земного бремени тишину. Не смел нарушить зыбкую стабильность бытия.
  От свежего воздуха, идущего из открытого окна, и неподвижности начал подмерзать. Втянул ладони в рукава куртки и посмотрел на сморщенные кисти, покоящиеся поверх одеяла: "Надо бы тоже прикрыть".
  Было страшно прикоснуться. Тонкая рука, казалось, легко может переломиться под собственным весом. И кожа - будто пергаментная - порвётся... Эти руки были такими сильными, почему же теперь не могут удержать собственную жизнь?
  Эрвин подвел под ее ладонь свою, накрыл второй. Живое тепло едва ощущалось. А пульс...
  Пульс был. Слабо ударил и пропал. Или это её пальцы дрогнули? Эрвин напряженно застыл, не зная, что нужно сделать: сжать покрепче, чтобы лучше ощутить удары сердца, или расслабиться, чтобы не пропустить легчайшего движения?
  Даже не шепот, шелест, позвал его снова взглянуть на лицо нянюшки. Втянутые до проявления резких морщин синеватые губы чуть шевельнулись, и он не услышал, а скорее угадал их движение: "Эрвин". Сердце ухнуло, проваливаясь. Пожал её ладонь. Совсем чуть-чуть, опасаясь причинить боль.
  Равновесие нарушилось, стрелка весов качнулась, сдвинулась! Он перестал дышать, чтобы не ошибиться, не спугнуть робкое счастье.
  - Да, я здесь, Ханна, - сказал немногим громче, чем она. - Это я.
  Несколько раз её рот приоткрывался без звука, а потом слова стали с трудом выталкиваться из разучившегося говорить горла. Скрипучие, невнятные. Эрвин, не разрывая рукопожатия, перенес его на грудь нянюшки, пересел ближе, но всё равно продолжал скорее считывать с губ, чем слышать.
  - Соколик мой... Дождалась...
  - Не разговаривай, пожалуйста. Я приехал. Ты очнулась. Теперь всё будет хорошо. Вместе мы справимся. Ты наберешься сил и пойдешь на поправку.
  Дрогнули веки, медленно раскрылись глаза. Выцветшие, почти потерявшие радужку, они не сразу сфокусировали взгляд. В бездонной их чистоте было одно - умиротворение любви.
  - Намолчусь... скоро...
  После этих слов Ханна надолго замолчала, не мигая глядя на Эрвина. Краешек губ дернулся.
  - Смотреть... хочу.
  - Смотри.
  Он соскользнул с кровати, сел на пол. Так больной нужно меньше усилий, чтобы держать глаза открытыми. Достаточно легкого напряжения век, небольших щелок.
  - Теперь... хорошо...
  - Конечно. Теперь всё будет хорошо. Обещаю.
  - Не надо... - на один миг во взгляде промелькнула ласковая улыбка, - не надо... умру... скоро... Увидела... главное... Хорошо... вы... помирились...
  Эрвин постарался, чтобы на лице не отразилось замешательства. Но то ли не получилось, то ли нянюшка слишком хорошо его знала, то ли ее понимание вышло за пределы обычных человеческих способностей, как продолжение того чуда, свидетелем которого он только что стал.
  - Вернулся... значит... помирились... - слова давались тяжело, с огромным промежутком. - Наш король... он... любит тебя... И ты люби... Он... сожалеет... я почувствовала... Дом ваш... ни один чужой... никогда... Они...
  - Шшш, тихо, не волнуйся, - Эрвин приложил палец к своим губам. - Я всё знаю. Ты сделала больше, чем я смел мечтать. И я отблагодарю, вот увидишь. Я вытащу тебя. Ты поправишься. Прости, что исчез; прости, что бросил. Если я еще куда-то надолго уеду, то только вместе с тобой, клянусь.
  - Семья ваша... тоже?.. Девочку... увидеть?
  - Нет, Ханна. Они пока не приехали. Чуть позже. Полинка - огонёк, тебе она понравится. Только выздоравливай - тебе с ней потребуется много сил. Фотографию могу показать.
  Эрвин вынул из кармана бумажник и из него карточку дочки.
  Он сам щелкал это фото, поймав Полинку в момент "хозяйственной помощи". Стоя на придвинутом к раковине стульчике, она тянулась к струе воды и натирала пенной тряпкой тарелку. Девочка обернулась за момент до щелчка, и мордашка ее еще сохраняла сосредоточенность на работе, кончик язычка был высунут от усердия, но в глазах уже загорался веселый огонек предвкушения того, ради чего окликнул папа.
  - Красивая... Похожа...
  Эрвин убрал фотографию в карман.
  - Так хотелось... увидеть... - Ханна вынуждена была сделать продолжительный перерыв. Умоляюще посмотрела на Эрвина. - Тяжело... говорить... Смотреть... буду... Слушать... Пожа...луйста... говори... Знать... что... не обман...
  Господи, о чём?! О чём говорить с человеком, который стоит на грани? Как сместить в нужную сторону, как правильно подтолкнуть ту стабильность, что сам нарушил? Чем удержать на нужном пути?
  Каким же мелким, никчёмным кажется всё на пороге конца!
  И Эрвин, чувствуя, что выстроенный им защитный экран - это ничто для истиного света, что ее любовь больше не приемлет никаких земных препятствий и условностей... тихо запел.
  Те самые песни, которыми нянюшка успокаивала его страхи; те самые, что любила мурлыкать за рукодельем, над которыми смеялась и плакала; даже детские прибаутки, которыми развлекала графа в младенчестве, а потом напевала ему как ласковую насмешку.
  Не уловил мгновения. Ее веки перестали подрагивать, на умиротворенную полуулыбку опустилась печать вечности. Слушала... не слышала... Эрвин разжал пальцы, и ее пергаментно-мраморная кисть безвольно сползла на одеяло.
  С полминуты он сидел застыв, еще не веря. А потом ему словно под одежду запустили спрута. Холодного, влажного, липкого, давящего. Эрвин отшатнулся. Вскочил. Наткнулся на прикроватный столик. Стеклянные банки, ампулы, шприцы, металлические коробки загремели по полу. Не в силах отвести взгляда от лица на высокой подушке, Эрвин пятился, скользя по растекшимся жидкостям. Под коленки ударила кровать. Он упал и тут же вскочил, отступая наощупь, пока не уперся в стену.
  На шум вбежали сиделка и Софи. Медсестра кинулась к больной, измерила пульс, заглянула под веки. Сложила руки Ханны и отошла. Софи осталась стоять у изголовья и не сдерживала рванувшего потока слез.
  Эрвин вжимался в стену и как заведенный вытирал руки - друг об дружку, о куртку, о штаны.
  - Это я виноват в ее смерти? - его тихий дрожащий голос сорвался на фальцет. - Это из-за меня?
  Сиделка уже поставила на место никелированый столик и собирала по полу разлетевшиеся предметы, ногой подгребая в кучку осколки.
  - Нет, конечно, - спокойно сказала женщина. - Она давно держалась чудом. Воистину чудом, - и, словно миссионер, наставительно запроповедовала протяжным поучительным тоном: - И мы с вами обязаны укрепиться в вере, наяву став свидетелями, в чьи именно руки господь вверяет свою волю. Помазанникам божьим самим господом дана сила творить чудеса. Визит Его Величества вдохнул жизнь в эту больную, когда доктора уже на пальцах считали, сколько часов ей осталось. Просьбы истинного государя ближе к уху господню, и он внял им, даровав ее здоровью стабильность. Как знать, может, дал бы и выздоровление. Но вот не стоило ей искушать и торопить Господа, не нужно было ждать, что наш король почтит ее визитом вторично и явит чудо вторично. Думала, наверно, поскорее да понадежнее послать свои молитвы. Пусть это послужит нам уроком смирения. Не хватило ей, усомнившейся, веры. Вот поэтому-то после ее слов: "Он еще вернется", господь и отнял у нее речь. Но в милости своей подарил еще больше недели жизни. Упокой Господь ее душу и прости прегрешения...
  Женщина перекрестилась. Впервые ее проповедь не прервали в самом начале, и она говорила торопливо, стремясь донести постулаты веры, вразумить оступившихся.
  Софи за шумом убираемого мусора не расслышала слов Эрвина, а в причитания сиделки не вслушивалась, с привычным равнодушием пропуская их мимо ушей. Свежее горе и слезы заложили ей слух. Но даже сквозь слезы женщина заметила приоткрытые глаза усопшей, склоненную набок голову, улыбку, застывшую на губах. Осветленная пониманием того, что здесь напоследок произошло, Софи обернулась к хозяину. И тут же переменилась в лице. Поймав сиделку за одежду, она рывком развернула ее к себе и яростным шипением заставила заткнуться. Потом с силой провела ладонями по своим щекам, растирая слезы, и подошла к бледному до землистого оттенка Эрвину.
  - Господин граф, не слушайте эту дуру. Из нее разве что сиделка хорошая. Мы никто ее не слушаем. Она чужая, и никто не посвящал ее ни во что. А Ханна... она святая женщина. Она ждала вас, Эрвин. Мы не слышали ее разговора с Его Величеством. Но государь, видимо, дал ей надежду. Надежда и держала ее. Эрвин, она ждала вас, изо всех сил ждала. И дождалась... Послушайте меня и поверьте: Ханна ушла счастливой. И покой ей дали именно вы.
  Взгляд Эрвина, полный ужаса вперемешку с отвращением, постепенно приобрел осмысленность. Он отрешенно кивнул и отстранил Софи от себя.
  Бесшумно зашли в комнату и встали у изножья кровати Том и Мехош. Появилась Нора, и уже в дверях прижав полные руки ко рту, зарыдала в голос, а подойдя, с ревом уткнулась в плечо Мехоша. Про хозяина, похоже, и не вспомнила.
  Эрвин остался в стороне. Близости ему хватило. Он слишком остро чувствовал тварь, главенствующую в этой комнате. Видел, как черным полотном вьётся она вокруг кровати, как упивается чужой болью. Ощущал ее радость, сытость, ее безразмерную, исключительную власть. Шлейф мрака метнулся в его сторону, обвил, окутал запахом тления, приласкал, растёкся по коже... Эрвин оцепенел, с трудом держась за остатки самообладания... Нет, эта тварь не радуется, не упивается - ей всё безразлично. Она - сама суть равнодушия. Она не знает компромиссов, с ней нельзя договориться, ей нельзя противостоять, с ней нельзя бороться. Она неизменно побеждает. Это не старуха с косой, это не свет в конце тунеля, это не ангел, провожающий на небеса. Это пустота, одиночество, бессилие. Крик обреченности. Вопль его детского кошмара.
  - Мехош, Том, - чуть слышно окликнул мужчин Эрвин. - Свяжитесь с Банисом и займитесь организацией похорон. Они должны состояться возможно скорее, крайний срок - завтра.
  - Но, сэр...
  Эрвин отмахнулся и покинул скорбную комнату.
  Ему стали безразличны встречаемые на пути чужие люди. Постояльцы гостиницы или обслуживающий персонал - все послушно уступали дорогу молодому человеку, который то ли рвался убежать из ада, то ли стремился ему навстречу, ничего иного вокруг себя не замечая.
  Миновав хозяйственные помещения, коридоры, Эрвин попал в нижний холл.
  Остановился в центре, засунул большие пальцы рук за ремень и с недоумением огляделся. Царившая тут атмосфера деловитой жизнерадостности казалась безумной, как пир во время чумы, праздник на костях... Но что самое ненормальное: он сам, считанные минуты назад соприкоснувшийся с вечностью, оставался способным реагировать, раздражаться на окружающие мелочи... и не очень мелочи.
  В холле замка, испокон веков погруженном в умиротворяющий полумрак, сейчас ярко горели лампы дневного света, безжалостно выставляя напоказ все тайны, весь интим древнего уюта. Лучи солнца больше не ласкали янтарем дубовые стены, и они побледнели от стыдливой злости, как гордый старик, обнажившийся перед лицом глумливой толпы. Остатки былой замковой обстановки съежились, стремясь незаметно расползтись по углам, спрятаться в жалких кусочках тени.
  Зато слева от входной двери, как прилавок на рынке, раскинулась стойка регистрации; за ней важно вскинул курносый, оседланный очками нос самодовольный малый. Его похожие на сардельки пальцы веером опирались на пластиковую столешницу. На рубашке - темным пятном на белоснежной ткани - выделялась все та же гербовая стилизация графского рода, что встретила Эрвина еще у ворот.
  Cтаринных ковров на полу не было. Их заменяли практичные ковровые дорожки, придающие замку гостиничную казенщину, но зато прекрасно впитывающие уличную грязь, которую ежедневно несли сюда десятки ног.
  - Господа, прошу вас предъявить документы для оформления: паспорта и, у кого есть, туристические путевки, - громогласно кричал малый, перекрикивая жужжание стайки туристов.
  Это были уже не те, с которыми Эрвин шёл по парку, следующие. Горы чемоданов и вещей, суета и шум заполоняли помещение так, что казалось тут находится не десяток человек, а добрая сотня.
  В отчаяной молитве спасения, как к последнему оплоту стабильности во все плотнее закручивающемся кошмаре, Эрвин посмотрел наверх, на пролет широкой лестницы, что вела к верхним этажам и на галерею. И сердце молодого графа упало подбитой птицей. Вместо лиц родителей, неизменно встречающих его дома, взгляд уперся в огромное темное пятно.
  Только пару мучительных мгновений спустя Эрвин понял, что это тщательно подобранная под цвет стен драпировка закрывала огромное полотно картины. Прятала от посторонних глаз. Спасибо! Ханна, нутром чуя, спасла для него самое святое в доме. Хорошо, что даже изображенные маслом глаза графа Фраута Лэнста не видят позора, который принес родному гнезду безалаберный наследник. В одинокие детские годы Эрвину нравилось считать, что души родителей вселились в этот портрет и, глядя с него, не оставляют единственного сына без внимания. Но если когда-то так и было, они наверняка покинули это опозоренное пристанище навсегда.
  Он двинулся наверх по лестнице.
  - Молодой человек, остановитесь, пожалуйста, - окликнул портье из-за стойки. - Вернитесь. Прошу вас предъявить документы, зарегистрироваться и после этого вас проводят в комнаты. Молодой человек! Что вы себе позволяете!
  Эрвин коснулся плотной ткани и осторожно потянул. Если она закреплена прочно, то резкое движение могло обрушить и саму картину. Но драпировка поддалась, и он потянул сильнее. Ткань, испустив клуб волшебного дыма, темным сугробом легла к ногам. Эрвин полной грудью вдохнул поднятую пыль.
  Эффект был почище чародейства. Тепло обрушилось на Эрвина с трехметровой высоты портрета. Облако ангельского объятия окружило со всех сторон и невесомым поцелуем коснулось разгоряченного чела. Сразу стало спокойно, пропало раздражение, погасилась истерика, ушло бессилие. Вот только выдержать гневного взгляда отца и осуждающего материнского Эрвин не смог - отвернулся.
  - Да как вы смеете!
  Портье рванул из-за регистрационной стойки, решительно раздвигая своими пальцами-сардельками туристов и горы чемоданов. Но остановился на полпути, озадаченным жестом поправив на носу очки.
  Поза стоящего вполоборота к ним на лестничном пролете молодого человека напоминала позу мужчины на портрете. И это еще убедительнее подчеркивало его разительное внешнее сходство с изображениями одновременно и мужчины, и женщины.
  - Я - граф Эрвин Лэнст, - громко и твёрдо провозгласил юноша. - Это мой дом, и я вас сюда не приглашал. Поэтому прошу всех посторонних лиц покинуть поместье в самое ближайшее время. Это относится как к... "постояльцам", так и к обслуге. Вы меня очень обяжете, если очистите "гостиницу" в течение пары ближайших часов.
  Отовсюду послышались речи, смысл которых сводился к одному: "Мы официально поселились в гостинице, заплатили баснословные деньги и никуда уходить не собираемся. И с какой это стати теперь должны подчиняться блажи юнца, смахивающего на завсегдатая дешевого кабачка, а не на графа, и между прочим никак не подтвердившего свою правомочность". Отдельно проходились по грубости выступления. Портье махал руками, призывая к спокойствию, бегал внизу и на все лады повторял: "Успокойтесь, господа! Дайте мне пять минут! Мы во всем разберемся". Однако ни малейшему сомнению личность графа он не подверг: то ли все-таки видел когда-то ранее и теперь узнал, то ли на всякий случай не рискнул, то ли успел получить подтверждения, основанные не только на внешности. Впрочем, суетливость юркого портье больше напоминала прыжки шакала, спину которому прикрывает разъяренный тигр.
  В его псевдовоинственной защите молодой граф не нуждался.
  Крепко сцепив за спиной пальцы, высоко подняв голову, Эрвин стоял на вершине лестницы, наблюдая, как у ее подножия стремительно нарастает возмущение. Из него сейчас выплескивалось столько презрительного высокомерия, которое он и не пытался скрывать, что какие ни бушевали внизу страсти, ни один человек не осмелился подойти даже к подножию ступеней, опасаясь быть уничтоженным. И они совершенно правы. От человека, вставшего на защиту родного дома, не стоило ожидать понимания и терпимости.
  Будь что будет, но в этот момент Эрвин ощущал абсолютную свою правоту. Он врос ногами в пол, словно дерево, намертво вцепившееся в землю мощными корнями, и ничто сейчас не сдвинуло бы его с места. Затылком, спиной впитывал ту поддержку, что дарил ему отцовский взгляд; моральную силу, что давал материнский, и смягчающую ласковость духа нянюшки, о которую гасилась съедающая Эрвина ненависть.
  А народу внизу всё прибывало. Из гостевого крыла подтягивались вселившиеся ранее постояльцы. Появились люди и на галерее, парочка спустилась откуда-то сверху. Окружали, но продолжали держаться в отдалении. Замок всё больше напоминал старые добрые времена. Таким он изображался в старинных семейных хрониках во дни пышных балов, которые прошлые графы Вуттонские считали вежливым устраивать время от времени. Вот только гости тогда являлись не обремененные горами личных вещей, а оставаясь на ночлег, не кричали о своих правах.
  Голоса Эрвин больше не повышал, но при первых же его словах внизу повисла тишина.
  - Всех, кто не внемлет вежливой просьбе покинуть мой дом, приглашаю принять участие в церемонии предстоящих завтра похорон. Чистой и уважаемой душе, усопшей не далее как полчаса назад, будет отрадно наблюдать многочисленное общество, пожелавшее отдать ей дань уважения и проводить в последний путь. Подобный вариант проведения отпуска несоменно станет самым незабываемым и оставит у вас чувство гордости за проявленную человечность.
  Если кого-то не убедила официозная речь, то неторопливые, отчасти торжественные и без сомнения скорбные движения слуг, которые завешивали зеркала в фойе плотной тканью, были подтверждающе красноречивы. А если всё это шутка, то настолько дурного вкуса, что легче было поверить в ее правдивость. Людские возмущения стали затихать.
  - Кого продолжает интересовать законность моих притязаний - все сведения можете получить у этого господина, - сказал Эрвин, по-прежнему обращаясь в пустоту толпы, и указал на вышедшего из внутренних помещений первого этажа мужчину скандинавской наружности: высокого, светловолосого и кряжистого. - Господин Банис, могут ли у меня возникнуть проблемы с ликвидацией в этом доме гостиницы и выпроваживанием ее постояльцев?
  - Практически никаких, господин граф, - с ходу подхватил нить разговора управляющий. - Если только... - Отслав Банис многозначительно поднял брови.
  - С этим "только" мы разберёмся с вами отдельно, Отслав, - заверил Эрвин. - А пока, пожалуйста, помогите с уничтожением этого рассадника.
  - И куда нам податься? На улицу? Или обратно, или в аэропорту поселиться? - ехидно поинтересовалась крупная женщина, любовно обнимающая огромный чемодан ростом с хозяйку. Из-за нее выглядывала девочка-подросток в ядовито-зеленой короткой курточке и такой же яркой юбчонке. Замечательное наваждение в замшелых стенах древнего замка!
  - Лично вам я разрешаю поставить палатку под защитой стен замка. Снаружи, разумеется. Я готов даже предоставить необходимые для обустройства материалы и не брать с вас аренду за пользование моей землей, - Эрвин снова терпеливо обратился к Банису: - Господин управляющий, дохода "гостиницы" будет достаточно, чтобы возместить этим людям потери и обеспечить их другим пристанищем?
  - Разгуляться не получится, но если оставаться в пределах разумного...
  - Тогда займитесь и этим. Расконсервируйте ради такого дела всё, что можно. По возможности учитывайте пожелания людей. И сделайте так, чтобы меня не тревожили скандалами и разборками. Дурной доход пусть покрывает дурные поступки.
  Они с управляющим перекидывались репликами через людские головы: сверху вниз, снизу вверх - как на хорошо отрепетированном спектакле. Достойно отыграв свою роль, Эрвин собрался оставить триумфальную сцену финала слугам. Но разворачиваясь, чтобы уйти к себе, снова встретился взглядом с отцом и, не обращая внимания на публику, опустился на колени. Губы быстро произнесли то ли беззвучную молитву, то ли просьбу о прощении - не в словах дело: если ему суждено быть услышанным, то не они станут тому подмогой. Поднялся с единственным желанием - остаться одному, но был остановлен окликом нового действующего лица, на этот раз вошедшего в холл с улицы.
  - Эрвин!
  Досадливо чертыхнувшись, Эрвин спустился вниз, не сбавляя шага, миновал расступающихся перед ним туристов и протянул руку доктору Терволу:
  - Здравствуй, Джеймс.
  От прилюдных объятий со старым приятелем уклонился.
  - Здравствуй. С приездом, сынок. Сожалею, что это произошло в такой момент.
  - Уж не живёте ли вы с Отславом вместе? Не этому ли я обязан такой одновременностью ваших визитов?
  - Я выехал сразу, как узнал о твоем возвращении и смог оставить дела, - недовольно, но сдержанно пояснил доктор Джеймс Тервол. - А о кончине Ханны узнал уже в пути.
  - А я в доме давно, - в свою очередь отчитался подошедший для близкого приветствия управляющий. - Жду, когда господин граф будет готов меня принять.
  - А я и не требовал от вас, господа, оправданий, - отвечая им в тон, хмыкнул Эрвин. - Господин Банис, я кажется выдал вам фронт работ. Будут проблемы - поговорим чуть позже.
  Раскланявшись с доктором, управляющий отошел.
  - Даже не знаю, где лучше принять тебя, Джеймс, - слышно только для них двоих растерянно произнес Эрвин. - Пожалуй, единственное здесь место, где я пока могу чувствовать себя уверенно, - это парк.
  - Парк, так парк, не бери в голову.
  Доктор оглядел обступивших и выжидательно прислушивающихся к ним людей, приобнял Эрвина за плечи и вывел наружу.
  - Вообще-то мне нужно сначала сходить к Ханне, - сказал Джеймс, когда они сошли с крыльца и остановились, решая, куда двинуться дальше. Эрвин смотрел себе под ноги и не предпринимал инициативы. - Надо освидетельствовать, оформить бумаги... Позволишь?
  - Не доверяешь своей ставленнице? Мерзкая баба, кстати.
  - Зато опытная и ответственная, - возразил доктор. - В состоянии Ханны это было важнее, чем политические и религиозные взгляды сиделки.
  - Тоже верно.
  - Прости, я так и не высказал тебе свои соболезнования.
  Эрвин поморщился, демонстрируя ненужность официоза, приглашающе повел рукой направо и сам первый пошел по дорожке вглубь парка. Доктор, еще сомневаясь, оглянулся в ту сторону, где находилась комната усопшей, но в пару шагов нагнал.
  - Мы даже поговорили... - словно в ответ на свои мысли сказал Эрвин.
  - С кем?
  - С Ханной.
  - Этого не может быть! - уверенно поразился доктор.
  Эрвин пожал плечами.
  - В этом мире невозможно только всеобщее счастье и вечная жизнь, остальное встречается. Я взял ее за руку, и она очнулась... - сказал он и, не давая времени Джеймсу влезть с комментариями, сменил тему: - Спасибо, что выполнил просьбу и не сказал им, почему я уехал и почему не возвращался.
  - Это было непросто. Мне кажется, всем было бы легче, не будь этих недомолвок. Чем томить неизвестностью, лучше бы ты им соврал что-нибудь.
  - Да, неизвестность - худшая из мук. Но пусть эта проблема останется на моей совести... Как твои дела, Джеймс? Как семья?
  Вежливые вопросы, подробный ответ на которые наверняка вызовет скорее раздражение, чем искренний интерес, не сподвигли Джеймса на исповеди. Парень явно подводил разговор к иному, что желал услышать, но боялся спросить. Доктор виновато отмахнулся:
  - У меня всё спокойно и хорошо... Я искал тебя, сынок. Начал искать почти месяц назад, когда только стало понятно, что положение Ханны фатально. Тщетно искал. Телефоны не отвечали, тёща сказала - в отпуске. Я просил ее передать тебе, чтобы позвонил мне или Банису.
  - Какой смысл был меня искать? Я мог продлить ее жизнь? Особенно оттуда.
  - Нет-нет. Понимаешь, эта болезнь...
  - Избавь, доктор. Меня не интересует ни название болезни, ни подробности. Лишь итог. А его я видел. И не уверен, что это того стоило.
  - Эрвин, - сделав свои выводы из последних слов, Джеймс понизил голос, хотя подслушивать здесь явно было некому, - ты вернулся тайно? Как тебе удалось пересечь границу? Ты рассчитываешь успеть перебраться обратно, пока король не вернулся? Думаешь, пока его нет, тебя не перехватят?
  - Что? - Эрвин растерялся.
  - Когда мне не удалось с тобой связаться, - скороговоркой зачастил Джеймс, - я осмелился пойти к государю и попросил помочь разыскать тебя по государственным каналам. Чтобы ты хоть позвонил домой, поговорил с ней. Поддержки у Его Величества я не встретил. Был принят крайне холодно, и едва прозвучало твоё имя, он весьма резко свернул разговор, так и не дав ни положительного, ни отрицательного ответа. Зато дал понять, что с такими мелочами приходить к нему не стоит. Позже, когда я узнал, что король лично посетил Ханну, всё-таки рискнул снова напомнить о своей просьбе, но на этот раз результат был уже ближе к отрицательному - государь был откровенно раздражен. Если ты решился приехать втёмную, тебе стоит об этом знать. И... сынок, если он меня спросит о тебе напрямую, врать я не смогу.
  - Ради бога, Джеймс, кто тебя просит о таком кощунстве?! - усмехнулся Эрвин. - Король разрешил мне вернуться. Но его люди тоже смогли найти меня лишь два дня назад. Чертов отпуск завел меня на край света, без связи и телефонов. Но что значит твое "пока его нет"?
  - Ты не знал? Государь отбыл из страны с полнедели назад, и возвращение планируется не раньше воскресенья. По официальным данным.
  Сегодня среда.
  Эрвин сел на ближайшую скамейку и обхватил голову руками. До чего же всё нелепо! До чего же он устал! Его болтает, как нужник в транспорте, наполняя каждую минуту новым дерьмом. И никак не знаешь, когда это закончится, и не расплещется, не переполнится ли он с верхом еще до того, как всё наконец остановится. Куда бы всё это слить?
  - Эрвин...
  - Знаешь что, Джеймс... пошёл бы ты... вон, пожалуйста. Видеть больше никого не хочу.
  - Ты меня выставляешь?
  - Именно, понятливый доктор. Ты просто коршун какой-то по поставке мне дурных вестей. Всю жизнь слышу от тебя или нравоучения, или гадости. Будь добр, оставь меня сейчас и поскорее.
  - Ты несправедлив и снова ведешь себя, как маленький. Мы не виделись так давно...
  - А как давно, доктор, у тебя на руках последний раз умирал человек? Близкий. Или ты режешь людей, уже не жалеючи? Исчезни, Джеймс.
  - Прости, не подумал. Но ты уверен, что одиночество в такой момент тебе действительно лучше?
  - Абсолютно, - Эрвин понял, что избавиться от добросердечного доктора вежливостью будет легче: - И ты прости мою грубость. Забудь. Давай, ты представишь, что тебе приснился вещий сон о моем возвращении. А явью он станет, скажем, послезавтра. Во сне я тебе предстал жутким грубияном, зато наяву, обещаю, встречу тебя лобызаниями, встречными объятиями и так любимой тобой светской обходительностью. Но не сейчас.
  - Хорошо, - помедлив, согласился доктор. - Но если что, я всегда к твоим услугам.
  Эрвин кивнул, но не поднялся со скамьи, чтобы попрощаться.

13 ******************


  Лестницы становились для Тома проклятьем. Он поднимался медленно, стараясь больше опираться на перила и основную тяжесть тела переносить на руки. Наверно, толковее было бы начать поиски с подвалов: и шансы вернее, и ступеней меньше. Но сырость отпугивала старика похлеще крутых подъемов, поэтому подземелья он оставил напоследок. А пока третий этаж, последний - старые рабочие кабинеты, хранилища, залы отдыха.
  Вероятность мала. Когда, еще мальчиком, Эрвин искал полного уединения, то чаще прятался именно в подвалах или парковых зарослях. Находили, конечно. Да и разве ж мог в те дни замок похвастаться многолюдством да шумностью? Разве ж в поисках одиночества надо было углубляться далеко? Это нынче в парке покоя не сыщешь.
  Подземелья... Ханна всегда ворчала, что неподходяще то место для детских игр. Точно, сырость, холод, плесень - зло не только для больных суставов.
  Молодого графа сегодня после сцены в холле никто из слуг не видел. Нет, Банис еще имел с ним короткий денежный разговор. Но это приблизительно в то же время, с утра. И всё. До последнего часа хозяина и не искали. Недосуг было. Забот он без того навалил предостаточно. Доктор Тервол, спасибо ему, взял на себя хлопоты об организации похорон Ханны, царство ей небесное. Управляющий занимался переговорами с городскими гостиницами, разборками с постояльцами, их расселением, выплатой компенсаций и расчетами с персоналом. Женщины, как могли, уменьшали творящуюся повсюду сумятицу, сглаживали углы, руководили обслугой и прощальным обедом умасливали разъяренных подпорченным отдыхом туристов. Мехош метался на побегушках да развозах, что у него получалось значительно проворнее, чем у полуинвалида-Тома. Сам Том тоже не вылезал из-за руля "Мерседеса", помогая там, где не требовалось быстроты и долгой ходьбы по лестницами.
  Далеко не сразу разрозненная сумятица, когда всё вокруг требовало срочного решения, сложилась в подобие работ по плану. К вечеру стало спокойнее. Постояльцы дом покинули, из обслуги остался необходимый минимум, который под присмотром Софи заканчивал на сегодня дела в гостевом крыле. Послезавтра уборки продолжатся. Мехош с управляющим Отславом Банисом обговаривали завтрашний день. Нора занималась ужином. Поминальным. Ох, непристойно выглядел этот бешенный день в доме, где находится новопреставленная. Успокаивались лишь тем, что дух Ханны непременно радуется, наблюдая очищение особняка от пришлых.
  Тут-то вспомнили, что где-то в пределах поместья должен бы находиться хозяин, с которым, как тут же выяснилось, никто за целый день ни разу не столкнулся. Никто не озаботился его комфортом, даже не покормили.
  Том, переживающий, что его доля в сегодняшней перестройке мира была самой ущербной, сам вызвался поискать затерявшегося в особняке графа.
  Теперь ему оставалась пара непроверенных комнат и похоже всё-таки придется спускаться в сырость. Может быть, конечно, Том чего и пропустил. Но если парень специально затаился, искать нет смысла - не маленький уже, сам объявится.
  Для порядка - негромкий стук в очередную дверь, за ним поворот ключа и медленное нажатие ручки.
  В помещении, куда Том заглянул, было темно. Не так чтобы выколи глаз, а настолько, когда предметы еще явственно видны в сумраке, но людям для комфорта уже требуется искусственное освещение.
  Когда-то в этой комнате, самой верхней в замке, с люком, ведущим на крышу одной из крайних башенок, располагалась обсерватория - дед нынешнего владельца увлекался астрономией. Зачехленный телескоп и по сей день занимал место в красном углу, но наверх давно не поднимался.
  Последние годы здесь распоряжался Мехош, занимаясь своими излюбленными экспериментами: техническими и хозяйственными - теоретическими изысканиями и теми опытами, что в холодное время года можно проводить в доме, не подвергая жизнь обитателей дискофорту. Комната была просторной, но от того, что фактически полностью заставлена стеллажами и рабочими столами, завалена инструментами, приборами да книгами, казалась значительно меньше своих действительных объемов. Сугубо практичная мастерская, где лишь удобное массивное кожаное кресло у стола да такого же качества диван создавали видимость уюта.
  Том быстро осмотрелся, не заходя внутрь. Тишина. Хотел было затворить и отправиться дальше, но задержал непривычный сладковатый запах.
  Что за мерзость Мехош здесь хранит? Софи ему покажет за воняющую гадость и за наведенный здесь бардак. Том поморщился и уже потянул на себя дверь, когда из глубины комнаты прозвучал тихий короткий свист. Пожилой слуга вошёл.
  Разглядеть в полумраке хозяина, развалившегося на полу в куче диванных подушек, было непросто: серая безликая масса у стены между двух стеллажей.
  Эрвину же высвеченный в проёме двери силуэт виделся прекрасно. Он хохотнул. Очень уж забавной показалась опасливая походка дряхлого сторожевого пса, приближающегося к западне. А как этот пес носом повел, принюхиваясь, да больную ногу поднял - ни дать ни взять охотничья стойка! Э, нет, старик больше смахивал на отправившегося в ночное путешествие мистера Скруджа. Не хватало только колпачка с кисточкой на голове, штиблетов на подагрических ногах да масляного фонаря в руке. Представив, Эрвин хрюкнул, подавляя приступ хохота.
  Том, видимо от замешательства, механически щелкнул выключателем, и Эрвин съежился, пряча глаза от резанувшего света.
  - Выключи!
  Том сразу исправил оплошность, но этих кратких мгновений обоим хватило с лихвой. Эрвин проникся выражением крайней растерянности и глубокой печали на лице пожилого слуги.
  Что, почтеннейший, не понравилось? Не таким жаждал видеть своего вернувшегося хозяина? Не валяющимся под ногами с бутылкой виски в одной руке и дымящейся сигаретой в другой? Грязным и неухоженным, не удосужившимся даже переодеться: в чем почти двое суток назад валялся в пыли на обочине дороги, в том и сейчас изображает из себя аристократа. Ишь, как от аромата марихуаны-то Тома, беднягу, перекосило. Впомнив, с какой обреченной скорбью слуга выслушивал утром у ворот его колоритную ругань, Эрвин снова усмехнулся. Сильно было, правда? Самому понравилось.
  Это еще что! Ты, старик, пропустил самый смак. Это нынче днём, когда Эрвин забрался сюда в компании бутылки и пары косячков. И в первых жадных, обжигающих глотках виски растворился его защитный экран...
  Никто живой, по-счастью, не попал под удар. Лишь бездушные вещи. Эрвин и задел-то хлипкую треногу, на которой стояла домашняя метеостанция, совершенно случайно, но не остановился, пока каблуком не размял в труху последнее стёклышко. Не было свидетелей одиноким пьяным рыданиям, вою в кулак, соплям и слезам, размазываемым по лицу... Ну ничего, если так пойдет дальше, у желающих есть шанс насладиться зрелищем, как глупый организм будет нещадно избавляться от всего того, чем Эрвин сейчас его заботливо наполняет. Не опоздайте же, дамы и господа! Скорей занимайте места в зрительном зале! Смакуйте его позор!
  Что, Том, неприятно? Конечно, маленький мальчик, на которого можно было не обращать внимания, в качестве хозяина был удобнее. Юноша, с головой погруженный в иные интересы и наведывающийся домой раз в пару месяцев, чтобы отдохнуть от общества, - еще выгоднее. Опустившийся же пьяница, грязный насильник, скотина, продавшая честь и память семьи, зарабатывающая на унижении своего рода, - самое худшее, что можно представить. Испорченная, источенная гнилью и изъеденная пороками тупиковая ветвь древнего аристократического древа. Даже родители его не простили. А ведь им сверху видна вся истина! Но как смотрели сегодня...
  А, сами виноваты, не нужно было рожать. А раз уж угораздило - так не надо помирать!
  Бесноватый смех Эрвина утонул в очередном глотке виски. На смену пришла глухая тоска. Он затянулся, подождал, ощущая, как дым проникает в мозги. Теперь и в желудке, и в голове царила плавучая, неземная, туманная жизнь. Тонкая струйка виски, не попавшая в рот, пробежала по подбородку и стекла на брюки. Эрвин слегка наклонил бутылку, подождал, когда рука пьяно дёрнется, и с повышенной сосредоточеностью принялся следить, как на ткани штанов растет влажное пятно. Услышал поскрипывание половиц и хруст осколков под неловкими шагами слуги, поднял голову. Взгляд не сразу сфокусировался на маячившем где-то высоко лице. Эрвин протянул этому лицу бутылку, от щедрот своих предлагая разделить возлияния. Жест получился неожиданно резким, парень качнулся, но зажатый с трех сторон опорами не упал.
  Том взял виски и унес подальше. Эрвин ревниво проследил, но не возразил.
  - Я искал вас, сэр, чтобы спросить, куда подавать вам ужин, - как ни в чем не бывало сказал Том.
  - Не хочу.
  - Надо думать, сэр, вы должны бы уж проголодаться, - упорствовал Том. - Это даст вам пользу.
  - Не бери на себя роль нянюшки, Том. Она тебе не к лицу. Нужда в ней угасла вместе с Ханной.
  Эрвин отметил, что язык ворочается во рту с натугой, как поршень в холодном моторе, но работает исправно - косноязычием не страдает и даже на длинных словах особо не спотыкается.
  Дрянь все эти средства! Как люди ухитряются ими облегчать себе жизнь? Убойная сила алкоголя и травки лишь спустила эмоции, породила странные фантазии, лишила контроля над телом. А чего, собственно, желал господин граф? Допиваться до отключки вроде не собирался. Хотел кисель в мозгах - надо было сразу таблеток глотнуть. Теперь уже поздно.
  - Том, - окликнул Эрвин, и мужчина с готовностью подошёл. - Ты служил еще у моего отца.
  - Еще у вашего деда, сударь, - поправил Том. - Да и прадеда застал. Знатный был человек, единственный...
  - Скажи тогда, - перебил Эрвин, не дав старику затянуться в воспоминания юности, - может, есть на моём роду проклятье, за которое я обязан расплачиваться? И насколько оно тяжело, чтобы платить такую цену?
  - О чем вы, сэр? - обеспокоился слуга. Стоять на месте ему было не легче, чем ходить, и он оперся о спинку дивана, стараясь при этом не вглядеть ни немощным, ни непочтительным. Эрвин мотнул головой, указывая на какой-то ящик, что мог послужить табуретом.
  - Том, я ломаю жизнь всем, кто становится мне близок. Я не могу удержать ничего, что мне дорого. Я рано или поздно лишаюсь всего, что люблю. Как только появляется что-то светлое, так я или сам ломаю всё, к чему прикасаюсь, или судьба отбирает то, что не добил. Я никому не нужен. А те, кто нужен мне, обязательно уходят. Этот рок преследует меня почти с рождения. Почему? Чем я прогневил жизнь? Что я делаю не так? Мне на роду написано оставаться одиноким отщепенцем?
  Том, кряхтя, пошевелился на неудобном ящике. Слишком сложными казались эти рассуждения для старика, далекого от интриг и высоких переживаний, естественного и открытого в своей духовности. Близкий более к природе, чем к суматохе людских амбиций с их счастьями и несчастьями, он соотносил цикличность бытия с периодичностью смен времен года. Но боль в словах Эрвина, даже непонятая, не могла не сжать стариковское сердце. Только вот успокоитель из него всегда был неуклюжий. Даже в былые времена, когда маленький граф в его присутствии вдруг набивал шишку, единственное, что Тому приходило на ум, это немедля схватить пацаненка медвежьей хваткой и, не приемля возражений, доставить к женщинам.
  - Так это ведь как поглядеть, Эрвин. Эт вино мутит вам голову. Нельзя верить мыслям, речам да делам, что оно тянет. Тут подчас и сильный-то человек ведет себя, как слезливая барышня. Вино, оно, конечно, кажет нутро, но и в болото утянет - упаси бог ступить. Чего оно вам-то на себя наговаривать да, эвон, распускаться-то как непотребно? Родителей бог отнял, тут уж чего поделать. Так не одиноки вы в таком горе, бывает. Зато ведь не в пример иным, что после несмышленышами по приютам скитаются, лишения и обиды терпят, вы в своем доме выросли, да с приглядом верховным, дай бог каждому. Здоровье, молодость, ум, образование - грех вам сетовать. Ханна вот померла, благослови вас господь, утешившись перед уходом, вас дождавшись. Славная женщина, вам благословлять ее надо, а вы...
  - А что я? - вскинулся Эрвин на прорвавшуюся у старика обиду.
  - Не по людски это, сэр. Доктор да господин Банис, конечно, как вы и велели, почти договорились хоронить завтра. Но нехорошо это, так торопиться. Грех, неуважение - такая зряшная торопёжка с похоронами.
  - Нужная, Том. Проститься я хочу нормально, убедиться, что всё будет сделано, как положено... Где все наши? - спросил вдруг Эрвин.
  - Так это... разобрались мы слегонца с делами. Софи вот тоже уж должна на сегодня закончить. Собираемся на кухне поужинать да помянуть новопреставленную. А я вот вас ищу, чтоб спросить: вам-то куда лучше подать? Столовая ж не готова ещё.
  - Помоги-ка мне.
  С помощью немощного старика, используя как опоры стеллажи, один из которых чуть не уронил, Эрвин поднялся. Пол под ногами пошел водной рябью, постепенно возросшей до небольших волн, в ушах заголосили чайки, к горлу подступила тошнота. Здравствуй, подзабытое ощущение морской качки. Нет, на яхте, помнится, не было так паршиво. Постоял, привыкая, сделал пробный неуверенный шаг. И почувствовал себя Иисусом. Оказывается, если собрать в кулак всю веру, можно таки ступать по воде, аки по суху... Вот ведь, чёрт, понаслушался сегодня проповедничества.
  Придерживаясь за стены и за Тома, бормоча про себя фразу из читанной дочери сказки "битый небитого везёт", пару раз едва не навернувшись с лестницы, Эрвин добрался до прилегающей к кухне столовой, где издревле обедали слуги замка.
  Если и до их с Томом прихода шума не наблюдалось, то теперь вовсе повисла гробовая тишина. Похоронная тоска и горестная недвижимость. И направленное Эрвину удивление.
  Нора, кухарка, остановилась, держа в вытянутых руках большую кастрюлю, из-под крышки которой вырывался пар. Софи прервала раздачу столовых приборов и выпрямилась. Сидевшие за большим овальным столом управляющий Отслав Банис и Мехош почтительно поднялись. Последним, приветствуя хозяина дома вежливым кивком, встал доктор Джеймс Тервол.
  В глаза Эрвину бросился задвинутый стул, перед которым стояла пустая тарелка, по скорбному обычаю накрытая свисающей полотняной салфеткой. Отвёл взгляд. Кивнул ответно Джеймсу. Попытался выдвинуть для себя стул на противоположной от общества стороне стола, но сумел только уверенно опереться о его спинку, которая по счастью оказалась достаточно крепкой и устойчивой. Подскочивший Мехош помог управиться и с мебелью, и с непослушным телом.
  Эрвин снова досадливо подивился несоответствию: координация движений оставляла желать лучшего, тогда как мозги, казалось, работали даже четче, чем всегда, разве что излишне въедливо налегали на чувства. Хотелось бы как раз обратного. Так, например, Эрвин легко, по губам, считал слова Тома, которыми тот со свойственной ему просторечивой ёмкостью описал кухарке подробности состояния графа.
  Понятливая Нора мигом поставила на стол горячую кастрюлю, кинулась к шкафу с посудой, и уже через полминуты перед Эрвином, первым, стояла тарелка с горой тушеного мяса, картофеля и овощей. Он сомневался, что именно этим блюдом кухарка с самого утра готовилась побаловать хозяина. Но это не умаляло прелести. Божественный аромат! Эрвин ведь, и правда, уже почти двое суток нормально не обедал. Ну и отлично! Раз уж напиться до потери сознания не удалось, придется обожраться так, чтобы думать стало лень.
  Движением руки Эрвин разрешил слугам занять свои места, подавая знак к началу ужина. Отдельно гостеприимно предложил доктору чувствовать себя свободно и угощаться. Основополагающие каноны вежливости исполнялись автоматически, хотя движениям, их сопровождающим, и не хватало твердости и изящества. Должно быть, когда мозг плывет, вбитые воспитанием нормы приличия, выползают на уровень инстинктов.
  К еде приступили всё так же в полном молчании. Наверно, полагалось произнести речь и выпить за упокой, но, учитывая состояние Эрвина, с алкоголем решили повременить.
  Какие же все вокруг, в самом деле, внимательные и понятливые! Заботливые и предупредительные. Привычные и естественные.
  Плавающим, но от этого не менее внимательным взглядом, Эрвин оглядел каждого по очереди, минуя лишь Джеймса. Остальные принадлежали ему, принадлежали этому дому. Эти лица он помнил, сколько самого себя. И они его знали с пеленок. Никого с течением времени не добавилось, а потери - да, потери безвозвратны.
  Раньше Эрвин не задумывался, что держит здесь этих людей: деньги, привычка, суровые условия заключенных договоров или выгодность работы на малолетнего неискушенного графа. Как бы то ни было, только они остались рядом, когда бросили все, включая родителей.
  И вновь в памяти всплыло то, что Эрвин так старался сегодня заглушить алкоголем и наркотиками. Даже дневным пафосным изгнанием постояльцев надеялся вымолить забытье.
  Похороны родителей. Осознание конечности жизни и собственного одиночества в ней.
  Он помнил ту черную толпу - их было не меньше полутора сотен. С трудом уместились в церкви. Было тесно, душно, страшно. Все рыдали. Долго и много говорили о своей неувядаемой любви к погибшим. Потом траурные дамы подходили к Эрвину - испуганному, растерянному малышу, который до конца еще не понимал, что именно произошло, - вытирали свои мокрые щеки о его лицо, лезли с вонючими поцелуями. От них ото всех воняло так резко противно. Одинаково мерзко. Мамины духи всегда были тонкими, едва уловимыми. Он и сейчас помнил их аромат, еще долго хранимый ее личными вещами. Но те особи кажется сговорились оросить себя вёдрами помоев. Их вонь смешивалась с приторным запахом церковных свечей... и с тех пор церковный ладан неизменно вызывал у Эрвина мысли о смерти... Мужчины прижимали детскую головку к своим штанам, стискивали острое плечико и наказывали крепиться.
  Он один, кажется, в тот день не плакал. Орал от ужаса, когда ему показали мать и отца - неподвижных, неестественных, в одинаковых гробах... Этот страх потом не один раз сжимал мальчишечье сердечко при любом столкновении или даже при косвенном упоминании о смерти, порождая бессонницу и ночные кошмары. Безысходность, необратимость и неотвратимость конца обесценивали само понятие жизни, превращали ее в бессмысленный биологический процесс. И мысли в этом плане о себе, о близких и дорогих людях были такими дико удушающими. Он кричал "не хочу!", но понимание того, что здесь он не властен, пришло слишком рано и слишком остро, похоронив веру в справедливость, веру в бога, который, возможно, и любит всех... кроме него...
  А потом все эти черные людишки ушли, как их и не было. Кто-то еще какое-то время приезжал в гости, присылал подарки, звал на дни рождения детей, на Рождество. Но Эрвин быстро перестал быть тем ангельским ребенком, с которым им хотелось общаться. Отражения благовоспитанных родителей в нем становилось все меньше, а вместе с тем и жалость у посторонних людей падала так же стремительно. Обязательства товарищества, о которых они плакали на похоронах, увядали на глазах. Высочайшее покровительство, навязанное маленькому графу, вопреки чаяниям оказалось совершенно эфемерным. "Друзья" отступились. Дольше всех продержалась одна дамочка, периодически приглашавшая в гости поиграть со своей дочерью. Пока Эрвин как-то случайно не врезал девчонке качелью по зубам. Ну... почти случайно. А прошла всего пара-тройка лет - и не осталось никого. Совсем никого. Даже открытки на Рождество уже не приходили.
  Остались только эти люди, оказавшиеся, как и всё, доставшееся Эрвину по наследству, надежными и добротными. Хотя не со всеми и не всегда у мальчика отношения складывались полюбовно, но именно они скрашивали одиночество его дошкольных лет, помогали расти и становиться человеком. И не их вина, что не всегда это получалось.
  Нежнейшая нянюшка, в чьих объятиях Эрвин нашел силы пережить самый страшный день в своей жизни, и дальше мягкой периной ограждала мальчика от сонма детских несчастий, вытирала слезы, украшала его жизнь фантазиями, терпела проделки.
  Кухарка Нора, как и положено ей по должности, полная женщина с вечно красным лицом, в глазах мальчика по определению не могла занять на иерархической лестнице слуг места ниже почетного - первого, наравне с нянюшкой. Путь к сердцу даже маленького мужчины пролегает через обильный и вкусный стол, лишь волей и умением стряпухи украшаемый так любимыми Эрвином сладостями.
  Садовник Мехош и шофер Том развивали в Эрвине мужские интересы. Учили мальчишку в меру его способностей и желания работать руками. Учили постоять за себя, когда пришли школьные годы с их необходимостью вливаться в жестокий мир сверстников. В пору увлечения маленького Эрвина жизнью индейских племен помогали мастерить первые луки, а потом арбалеты и прочие приспособления. Именно Том, ловко управляющийся не только с автомобилем, передал мальчику свою страсть к оружию, тогда еще только в теории. Его комната была заставлена фолиантами, а стены завешаны схемами различных устройств. А читать эти и прочие книги Эрвина учил садовник, обладающий несомненным и утерянным для широкого общества педагогическим талантом и терпением. Он же проверял школьные уроки мальчика.
  Даже Отслав, хоть и не жил непосредственно в замке, а снимал дом в арендаторском поселке, порой раскладывал перед малышом выгоды и убытки той или иной его пакости, давая основы экономики и социологии. А иногда брал в поездки по своим многочисленным родственникам.
  У всех слуг в замке хватало личных забот и рабочих обязанностей. Но не только Ханна находила время для чужого мальчика с непростым характером.
  А уж между собой эти люди давно стали единой семьей, которая сегодня утром потеряла самого важного своего члена.
  Да, именно так - не молодой граф здесь был главой. Он был связующим стержнем, но не духовной основой этого круга. И сейчас Эрвин ощущал себя лишним в объединяющем присутствующих трауре. Не было направленных ему сочувственных взглядов, не было показушных причитаний; окружало горе, кажется, намного искреннее того, что испытывал он сам. Слишком уж силен был сейчас разброд, творящийся в душе, чтобы Эрвин мог четко определить долю каждого чувства.
  - Эрвин, еще раз прими мои соболезнования, - первым заговорил Джеймс Тервол, вместе со всеми в молчании дождавшийся, пока граф утолит первый голод и, по мнению доктора, со стороны парня станет возможным хоть относительно трезвое понимание ситуации. - Я помню, что ты не хотел меня видеть в ближайшее время. И если ты продолжаешь считать мое присутствие неуместным, я конечно уйду. Хотя пришел не к тебе и собирался помянуть Ханну в обществе людей, которые ее любили и уважали. Извини, но твоё стремление устроить похороны завтра как-то не дает мне отнести и тебя к ним... Послушай, ты в состоянии связно думать и отвечать?! - пытаясь пробиться сквозь безучастность Эрвина, Джеймс гневно повысил голос.
  Ого, а это был не тот доктор, что днем виновато оправдывался перед ним! Суровый хирург занял место мягкого семейного врачевателя?
  Эрвин удивленно взглянул на Джеймса и снова вернулся к созерцанию тарелки, которую кухарка только что наполнила вторично. "Есть или не есть?" - чем не шекспировская дилемма? Интересно, как надолго эта вкуснота задержится в желудке? Имеет ли вообще смысл отправлять ее на неравную борьбу с алкоголем? И зависит ли результат от соотношения сил? Что-то недвусмысленно подсказывало, что победа еды изначально была весьма призрачна, и всё это апппетитство без сомнения будет выставлено победителем со своей территории. Разумнее было подождать, пока концентрация виски уменьшится иным естественным путем. Эрвин икнул, поморщился и выдохнул в кулак.
  Все от него чего-то ждали... Господи, как же он устал... Переел, наверно. А еще он не спит по-человечески третьи сутки... Соболезнования? Кому? За что?
  Надо бы им всем сказать, что он появился дома лишь кратковременной монаршей милостью, что, возможно, ещё день - и бог знает, что его ждёт и когда ему даруется следующий раз. И даруется ли вообще. Сказать, что понятия не имеет, какой реакции сверху ждать на его своеволие в ликвидации гостиницы и не вернется ли через пару дней всё на круги своя. Обсудить, разработать варианты на любые возможные исходы. Извиниться за прошлое, за своё малодушное молчание, объяснить свои надежды на будущее... Надо... Но так не хотелось озвучивать, ковырять еще и эту гноящуюся рану... Он подождёт. Хотя бы до завтра.
  - Черт с тобой, Джеймс, пришел, так пришел, - проговорил Эрвин, вяло ковыряясь в тарелке. - Трудно отказать доктору в праве напиться за упокой его пациента.
  - Ты вообще сейчас в состоянии соображать и вести нормальный разговор? - снова повторил доктор вопрос.
  - Вполне. К сожалению. Но не желаю этого делать. И не стану.
  - Господин граф, - осторожно встрял управляющий Отслав Банис, - я организовал похороны Ханны на завтра, на полдень. Но еще не поздно перенести. Столь спешный обряд противоречит обычаям...
  - Кому нужны эти обычаи, Отслав? Мертвым?
  - Никто не может знать, что нужно мертвым, сэр. Это нужно живым!
  - Мне - нет. Ханне уже вообще ничего не нужно. Зачем же растягивать ампутацию? Вам нравится упиваться собственным горем? Для соблюдения обычаев я и так соглашаюсь на бессмысленные ритуалы, которыми вы лишь хвастаетесь своим несчастьем. Но я подчиняюсь им, подчиняюсь вам. Этого с моей стороны достаточно.
  Если уж законы природы столь жестоки, что не дают вариантов конечного исхода, то близкие должны уходить из жизни незримо, незаметно растворясь в законе сохранения энергии. Развеяться по ветру, улететь в небо. Они должны сохраняться в памяти оставшихся живой любовью. Уйти без церемоний, без холмов и памятников. Телу безразлично, а душа усопшая и душа ещё живущая поймут друг друга и без обрядов.
  - Эрвин, в тебе говорит алкоголь и свежая боль. Отложи окончательное решение до завтрашнего утра. Я уверен, что будет еще не поздно.
  Отслав Банис согласно закивал.
  - Алкоголь - боль... - плавно качнул головой Эрвин. - Джеймс, да ты поэт! Одно уточнение: марихуану еще можешь пририфмовать? Тогда будет полный обзор того, что мне мешает думать. Или ты рассчитывал, что я ограничусь твоими любимыми успокоительными и из меня можно будет веревки вить? Ошибаешься. Даже полный комплект меня не взял.
  - Сынок, ты сошел с ума! Это нельзя совмещать. Сколько...
  - У меня нет отца, Джеймс, - напомнил Эрвин. - И я уже не в том возрасте, чтобы в нем нуждаться. Но скажи-ка, в роли кого ты сюда пришел? Как доктор? Как самопровозглашенный родитель? Как ревнитель погребальных традиций или как обычный плакальщик? Будь добр, огради меня от всех своих ипостасей!
  - Сэр Эрвин, и всё-таки...
  - Вы развинтились, - дёрнулся Эрвин в сторону слуг, - разучились слушаться приказов с первого раза?! Никогда не умели? Привыкайте. Я сказал, и ваше дело - молча и четко исполнить!
  Эрвин поднялся. Зашатался, но устоял. Придерживаясь за всё, что попадалось на пути, направился к двери. Видимо, кто-то рванулся помочь, потому что он уловил тихий голос Джеймса: "Пусть идет. Ему надо проспаться. Утром по свежему попробую поговорить". И еще через пяток секунд в ответ на чьи-то слова: "Ну, свалится, так выспится там, где упадёт. Потом подушку подсунете. Ничего, не зима и не на улице".
  "Не дождёшься, дорогой доктор. Сдохну, а дойду до кровати", - это была последняя мысль, после которой Эрвин споткнулся о сгусток воздуха, осел и отключился.

14*******************


 
  В отношении своего многострадального организма Эрвин оказался провидцем. Похмелье началось уже ночью и было феерично, с педантичным претворением в жизнь всего, что полагалось: бешеная головная боль, рвота, слабость... впрочем, не стоит уничижать несчастного описаниями всех подробностей.
  А вот из доктора Тервола с его надеждами, что с утра, на свежую голову, Эрвин изменит свои намерения касательно похорон, предсказатель оказался никудышный. Ни свежей головы у парня не оказалось, ни прошибить его категоричное решение Джеймсу не удалось. Не получилось этого и у пастора, который вразумлял молодого человека на протяжении полутора часов, взывая к благоразумию и пугая небесной карой. Но добился лишь того, что отныне и навсегда религиозные служители и их праведные речи прочно связались у Эрвина с последствиями обильных греховных возлияний, и кажется, окончательно отворотили от церкви.
  Последний же гвоздь непонимания самодурный граф вбил тем, что на церемонию отпевания и погребения попросту не явился. Но тут уж дело совести, принудить никто не мог. Должно быть, окружающие восприняли этот поступок, как крайнюю степень спесивости. Доктор Тервол перестал общаться и даже не звонил. Слуги приходили только по вызову или в случае крайней надобности.
  Эрвина оставили в покое.
  К свежей могиле он спустился на третий день.
  Опешил от неожиданности, к которой никто не подготовил, обнаружив среди десятка венков один небольшой, без надписей, зато с монаршим вензелем на черной ленте. И подготовленные слова застыли на губах. Парень забыл, что пришел сюда просить прощения за слабость, за то, что так и не совладал с собой, что не смог переступить через себя, не пришел проводить лично...
  Около часа Эрвин бездумно простоял перед утонувшим в пожухлых цветах холмиком. Потом не меньше времени провел в скромной усыпальнице из тёмно-серого гранита - последнем пристанище родителей, и вернулся в особняк.
  Из вышесказанного понятно, что в отведенный ему августейшим приказом двухдневный срок Эрвин страны не покинул.
  Не уехал он ни через трое суток, ни через четверо, ни через неделю. Обосновался в той самой мастерской под крышей дома, где пьянствовал в день приезда, и вниз практически не спускался. После наведения женщинами порядка, комфорт этой комнаты Эрвина вполне устраивал. А главное, сюда не долетал шум изничтожения гостиницы.
  Свежим воздухом добровольный узник собственного дома дышал на крыше, на одной из башенных смотровых площадок. Отсюда - с самой высокой точки замка - почти не бросались в глаза нововведения в парке, хотя хватало и своих собственных. Но когда выплеснул первый, самый неконтролируемый гнев, Эрвин нехотя признал, что конкретно здесь всё не так уж плохо и даже оригинально-полезно.
  На площадку можно было подняться не только из дедовской лаборатории, где нынче обитал Эрвин, но и с балкона, прилегающего к одной из зал на третьем этаже. То есть место было вполне общедоступным. Панорама с него открывалась шикарная, поэтому за время отсутствия хозяина здесь оборудовали уютное место отдыха. Пяток низких ротанговых столиков, такого же стиля удобные диванчики и кресла были расставлены по поверхности крыши так, чтобы создавалось ощущение маленьких уединенных уголков. Крупные предметы мебели крепились к бетону крыши, чтобы их не снесло порывом ветра или любой другой случайностью. А уже к превратившимся в стационарные столам и диванам тонкими цепочками присоединялась мелочевка: легкие кресла и сервировка.
  В первый момент этот публичный уют вызвал у Эрвина ставшую уже предсказуемой реакцию, которую наконец-то можно было хоть как-то выплеснуть. Злосчастную обстановку не спасли даже крепления. Со звериным остервенением обезумевший граф расшатывал болты, рвал цепи и швырял столы и стулья с крыши. Хорошо, что внизу в тот момент никого не оказалось. Одно из кресел застряло в кроне дуба и какое-то время служило мишенью. По счастью, оно упало с веток в тот самый момент, когда Эрвин уже подумывал спуститься за ружьем.
  Но разрушительный пыл угас довольно скоро.
  Парня вообще в первые дни после возвращения домой попеременно мотало от неконтролируемого бешенства к полной апатии. Постепенно он чаще стал задерживаться где-то посередине, хотя это и не назвать было разумным спокойствием. Скорее - это был покой взведенного до упора курка, который щелкнул и замер в обманчивой стабильности. В чем более тугой клубок скручивались напружиненные нервы, тем меньше эмоций проступало наружу. Обиженное непонимание смешивалось с яростным бессилием, и словно нечто постыдное забивалось как можно глубже.
  Пятница.
  Эрвин сидел в похожем на яйцо плетёном кресле, подвешенном за верхушку к высокой штанге. Из этого достаточно просторного убежища, обложившись подушками, закутавшись в плед и водрузив на голову наушники, он наблюдал вчера закат. Когда погасли последние солнечные лучи, развернул стойку, чтобы с утра отсюда же можно было увидеть восход.
  Никогда до этого Эрвину не выпадало столько часов полнейшего безделья, чтобы тратить их на бездумное наблюдение за течением времени. Неспешная смена дня и ночи под звуки любимой музыки не побуждала к действиям, она подводила к пониманию цикличности мироздания и бессмысленности человеческой суеты.
  Солнце изо дня в день закатывалось в верхушки леса на горизонте и поднималось из-за городских крыш. Трудно сказать, что выглядело более величественным: угасание или рождение дня. Одинаково значимо. Нерушимое дыхание мира, втягивающего в свои легкие дневной свет и выдыхающего успокоительный мрак.
  Завораживающая своим постоянством картина. По вечерам буйство красок медленно тускнеет, сереет, принимая множество оттенков одного цвета. Границы предметов сначала размываются, потом снова углубляются, и из былого обилия цветов наконец остается лишь два: темный и не совсем темный. И наконец лес погружается в непроглядный мрак, где только по наличию звезд можно угадать, где заканчивается земля и начинается небо.
  С утра, наоборот: город постепенно выползает из темноты, светлеет, наливается красками, бликами стекла и металла. С этой стороны мрак никогда не бывает полным. Ночью над городом всегда висит марево от света электрических огней.
  Эрвин сквозь сон проследил за восходом, основательнее закутался в теплый плед, сменил позу, поелозив по подушкам и сооружая из них новое гнездо, и снова закрыл глаза.
  Уснуть не дали естественные человеческие потребности. Они отказывались соглашаться, что лицезрение рассвета - не повод подниматься с постели, даже с такой неудобной. Так и не договорившись с организмом, Эрвин попытался заглушить подобное подобным. Выпростал руку из-под покрывала, качнул кресло, разворачивая, свесился, дотянулся до стоявшей на полу открытой жестянке с пивом. Влил в рот пару глотков, поболтал там и выплюнул. Мерзость! Холодное, выдохшееся и вонючее пойло. Нет, выпить совершенно не хотелось. Разгула первого дня Эрвин не повторял да и нужды не испытывал. Первая порция пива была принята, как рекламируемое знатоками лекарство от похмелья. Не сказать, чтобы сильно помогло, но определенное облегчение принесло. А дальше стало неразлучной дружеской компанией. Иной попросту не нашлось.
  Была сперва одна надежда: еще в день приезда Эрвин поинтересовался у слуг житием своего Пса. Кольнуло, что зверь, по своему обыкновению, не выбежал встречать, стремясь весом и скоростью своего счастья снести хозяина с ног. Но тогда Эрвин сделал скидку на солидный возраст животного или на то, что его удалили подальше с глаз постояльцев. Увы, оказалось, верного пса вот уж почти три года, как усыпили. Не ужился Пес с новыми порядками, бросался на чужаков, а будучи посажен на цепь стал чахнуть, отказывался есть. Пробовали по-всякому, даже пристроить кому-то в поселке, но и там Пес не воспрял. Усыпили, когда стало понятно, что вывести зверя из плачевного состояния не удастся.
  И вот теперь Эрвину оставалось нежно держать в руках бездушный холодный металл и вместо густой шерсти поглаживать влажную от росы жестянку. Пить ему, по большому счету, не требовалось. Эту банку открыл вчера днем и отпил, кажется, не более половины. Можно себе представить, какая это сейчас была гадость, давно уже не имеющая ничего общего с уважаемым напитком. Но ее присутствие создавало иллюзию хоть какой-то деятельности. Ведь не называть же таковой вчерашнее почти трёхчасовое наблюдение за пауком, трудолюбиво плетущим свою сеть в макушке кресельного яйца. Да и предыдущие дни, когда граф притащил на крышу часть огнестрельного арсенала из своей коллекции, и развлекался проверкой его работоспособности, тоже к заполненным работой не отнесешь. Зато, например, стрельба из дульнозарядного оружия при отсутствии достаточного опыта требовала полной сосредоточенности, да и времени отнимала немало. Для чего оно и затеивалось. Но это развлечение надоело Эрвину еще до того, как управляющий передал тревожные вопросы арендаторов, которым были непонятны причины пальбы в замке в любое время дня и ночи.
  Поэтому теперь: что делаю? Пиво пью; птичек, музычку слушаю. Жду...
  Именно. С того момента, как миновал отпущенный ему высочайшим приказом срок, Эрвин с минуты на минуту ждал репрессий. Ждал конечно не так, как ареста в аэропорту - не с той напряженной готовностью к отпору, которого давать не собирался. Просто ежеминутно был готов: чист, выбрит, одет так, чтобы не стыдно быть доставленным в любое место. Даже, вон, спать наладился по-боевому: встал и пошел. Хотя причин являться за ним в ночи не видел.
  Но никакого стороннего интереса не проявлялось. Ни к нему самому, ни к факту ослушания и ставшему незаконным присутствию опального графа в Королевстве, ни к самовольному пресечению государственно-полезного бизнеса. Никакого интереса. Даже "обманутые клиенты" в суд не подавали, не требовали дополнительных возмещений.
  Впрочем, тут Отслав Банис, как и было велено, не поскупился. Чем навлек финансовые проблемы. Не управляющего то была вина, конечно. Он не преминул своевременно уведомить хозяина, что "на бесконфликтное расставание с постояльцами и устранение следов гостиницы имеющихся средств поместью всё-таки не хватит. Это даже если приостановить все иные выплаты, которые могут хоть сколько-то подождать".
  Согласно договору вся чистая прибыль гостиницы, за вычетом чётких планов на развитие, уходила на определенный банковский счет. До этих пор управляющий полагал, что средства уходят непосредственно хозяину. Разубеждать Эрвин не стал, но заверил, что на те деньги рассчитывать не приходится: их попросту нет. Вместе поскребли по сусекам, нажали на имеющиеся требования, затянули пояса и выжали долги везде, где сумели. И всё равно вынуждены были обращаться за кредитом.
  Послушав, как Эрвин ведёт телефонные переговоры, как решительно и бескомпромиссно режет там, где он бы не рискнул, Отслав Банис намекнул на желание взять у молодого графа пару уроков по ведению бизнеса. Хотя и выразил сомнение, что такая напористость разумна в долговременной перспективе. А заодно кинул мысль, что, вероятно, при таких умениях владельца управляющий в поместье становится лишним. Эрвин лишь отшутился. Но вот то, что выкарабкаться из денежных затруднений им удалось на весьма краткое время, оба понимали одинаково ясно.
  Единственное, чем Эрвин мог быстро улучшить положение, - это своими накоплениями и имуществом в России. Мог бы. Даже отсюда смог бы. У Николь имелись доверенности на всё то, что не было у них общим.
  Но Эрвина можно считать каким угодно бессердечным негодяем, у которого нет ничего святого, а вместо сердца - самовлюбленность и собственные прихоти, однако сам-то он понимал, что настолько сволочью быть не сумеет. Звонить любимой женщине после того, как расстался не просто по свински, а... черт возьми, он даже мысленно не находил достаточно ёмких слов, чтобы обозвать себя так, как того по праву заслуживал. Звонить и давать инструкции, по которым отберет у неё с дочерью еще и имущество, - нет, такой цены и весь свет не стоит. Тем более, что Эрвин ни секунды не сомневался: Николь сделает всё чётко так, как он попросит: продаст "последнюю рубашку". Но он-то должен не денег у неё просить, а вымаливать прощение. Вымаливать в тысячу раз истовее, чем проделывает по сто раз на дню в беззвучных мольбах. Но чтобы воплотить наяву, ему нужно было видеть ее глаза, осмелиться заглянуть в них...
  А он сидит тут, стреноженный по рукам и ногам, в непонятии, в неведении, в забвении, словно его дом вдруг накрыли стеклянным куполом и отгородили от остального мира. Что означало это игнорирование? Молчаливое согласие с его действиями, намеренный бойкот или подготовка к сокрушающему возмездию? Или равнодушие... Эрвин был согласен на любой вариант, лишь бы появилась определенность, от которой можно отталкиваться, перспектива, которую можно взвешивать и менять...
 
  Напрашивался житейский вывод: уснуть больше не получится.
  Эрвин выбрался из плетеного яйца, потянулся, сцепив руки за головой и сбрасывая с плеч плед, и отправился вниз в комнату.
  Когда он, свежеумытый, свежевыбритый, в свежей одежде, вышел из душа, Том переставлял с подноса на стол завтрак.
  - Доброе утро, сэр. Раненько вы сегодня поднялись, - и старик замешкался под недовольным взглядом графа. - Вы хотели позавтракать наверху?
  Пожилой слуга растерялся: по крутой винтовой лестнице с подносом в руках ему не подняться. Эрвин вздохнул:
  - Оставь, сам подниму.
  Странно было, что явился старик. Приносить еду - дело Софи или Норы. Что за очередная напасть вынудила их перекинуть обязанность на шофера-инвалида? Но Эрвин решил не лезть в мелочи, пока не просят. Слуги и без того весьма откровенно старались без крайней надобности его не тревожить. Не выказывали, конечно, прямых недовольств, но теплота в их отношении к хозяину заметно упала. И именно со стороны Тома, ну и Софи, разумеется, он ощущал резкое омрачение чувств особенно.
  Эрвин поднялся на крышу, поставил поднос на столик, налил кофе, разбавил его едва ли не наполовину сладким сгущеным молоком, переставил стул так, чтобы солнце светило прямо в лицо, сел и только тогда заметил Тома. Старик зачем-то заставил себя взобраться по крутым ступеням вслед за хозяином и теперь ожидал чуть поодаль. Эрвин приподнял чашку, подзывая.
  Том подковылял, от волнения приволакивая левую ногу сильнее, чем обычно. Не спрашивая позволения, развернул ближайший стул, тяжело опустился на край.
  - Сэр Эрвин, - вкрадчиво начал он, - вы вот всё молчите, а становится невмочь.
  Молодой человек отставил кофе, откинулся, сложив на груди руки:
  - Основательно ты тут расположился. Долгий разговор предстоит?
  - Поговорить я хотел, да. А уж вот как долго - вам решать, сэр.
  - Слушаю, Том.
  - Эрвин, вы только не обижайтесь на меня, старика. Я уже пожил, мне можно. Вот по вашим оговоркам выходит, да и господин Банис не нашел супротив чего сказать, мы вот тут и додумываем, как можем. А по всему так, что не задержитесь вы тут долго. А вот уедете когда, так эти... жильцы... они как, могут снова вернуться?
  - Не исключено.
  Эрвин произнес это без зубовного скрежета, спокойно. Перегорел. Для себя он решил, что если невзирая на все его усилийя, гостиница вдруг и вернется, он найдет способ снести это гнездо раздора с лица земли. Вдвоём им на ней не ужиться.
  - На что тогда это было? - пожилой слуга не стал уточнять, уверенный, что владелец замка поймет.
  - Сейчас мне так лучше.
  - Я ни в коем случае не смею осуждать вас, сэр. Это ваш дом... Чего уж. Молодым трудно усидеть на месте. Заграница, путешествия - эт-то, конечно, дело нужное... Но я всего лишь старик. Я служил еще у вашего деда...
  Эрвин порывисто вскочил, точно иллюстрируя слова пожилого слуги о неугомонности молодежи. Отошел к зубчатому ограждению крыши и произнес, глядя вниз, на парк:
  - Твой послужной список мы недавно обсудили, Том.
  Слуга придержал кресло, которое едва не упало от внезапного подскока хозяина, заботливо накрыл чашку, чтобы кофе остывал не так быстро. И неумолимо продолжил:
  - Тяжело мне на старости лет видеть всё это. Расчета я пришел просить, сэр. Уйти хочу. Совсем. Да и телом стар стал, в тягость работа, подвести - не приведи Господь! - боюсь.
  - И видеть меня больше не хочешь после этих похорон. А еще боишься, что, когда умрешь, спроважу под землю с той же быстротой, что Ханну. Так?
  Старик шумно выдохнул у него за спиной, но Эрвин не стал выслушивать ни подтверждений, ни протестов. Не стал и возражать.
  - Тебе есть куда податься?
  - Троюродный брат есть на юге. Тоже старый, вдовый, давно ужо зовет к себе. Квартирка у него, небольшая. Да и я за время службы поднакопил деньжат, можем чего подкупить. Хоть и привязался я к этим местам... Но вот невмоготу стало.
  - Хорошо. Только полный заслуженный расчет тебе сейчас выплатить не могу. Хочешь - дожидайся. Тем более, что в твоём контракте наверняка предусмотрена отработка в случае внезапного ухода. Но я не настаиваю: совсем невтерпёж - уходи сразу. А я, как доберусь до своих денег, выплачу за задержку. Добавлю и за верную службу. Спасибо тебе за всё, что делал для меня, Том.
  - Да я...
  - Свободен, Том. Совсем свободен. Иди.
  Судя по шуршанию, кряхтению и поскрипыванию, Том еще какое-то время топтался у столика. Хотел ли что сказать или ожидал от графа уговоров и пояснений, но намекнуть не осмелился или посчитал для себя зазорным. Наконец, шаркающие шаги удалились в сторону лестницы и смолкли.
  Вот уже и крысы бегут с корабля. И ещё обвиняют капитана, что сбегают лишь от жалости к гибнущему судну. Всё трещит по швам, прорехи ширятся. Каждый сам за себя. Никто никому ничего не должен.
  Непонятные звуки за спиной привлекли внимание. Эрвин оглянулся. Тома на крыше, действительно, не было. По плетеному столику, покушаясь на завтрак, вышагивал большой чёрный ворон. Остановился, склонил голову на бок, вытянул шею и, глядя прямо в лицо молодому человеку, оглушительно каркнул. Уж не слуга ли обернулся в глумливую и ехидную птицу?
  Эрвин пнул к столу утреннюю банку пива. Полупустая жестянка загромыхала по камням. Но вопреки ожиданиям, ворона не напугала. Он спрыгнул вниз, доскакал до образовавшейся лужи, ткнул в нее клювом, возмущенно гаркнул и вскочил на банку. Перебирая ногами и расправив крылья для равновесия, ворон принялся с таким вдохновением долбить металл, словно сводил с ним древние счеты. На прошедшего мимо человека он не обратил никакого внимания. Похоже, даже для птицы Эрвин стал пустым местом. Граф не спеша закончил завтрак под аккомпанемент разбиваемой клювом жестянки, сердитого гарканья и перестуков металла по бетону.
  Вот тебе и белоснежный голубь, несущий весточку... Романтичные сказочки для маленькой дочери...
  А потом, спустившись вниз, Эрвин к своему невзрачно-обыденному наряду: джинсы и однотонная футболка, добавил надвинутую на глаза кепку с огромным козырьком и отправился в город. От услуг Тома, дернувшегося подать к крыльцу автомобиль, отказался, дабы хоть символически соблюдать инкогнито. Добрался пешком до арендаторского посёлка, а там попутка в сторону центра столицы нашлась быстро.
  Высадился Эрвин у центрального парка. С него и начал прогулку, привыкая к ощущениям волка, который вышел охотиться на заведомо обложенную территорию. А когда перестал напрягаться при виде любого человека в форме, наконец позволил ногам нести, куда им заблагорассудится, поставив лишь одно табу: видеть то, куда больше всего хотел попасть, Эрвин пока готов не был. Стяг, который, он был уверен, развевается на главном шпиле дворца, подействовал бы на него сейчас почище автобуса с туристами перед воротами родного особняка. Не пришло еще время показывать голодному волку благородного оленя... ну, или ослу морковку.
  Эрвин бродил, не поднимая головы, чтобы не встречаться взглядом с людьми и не напороться на кого-нибудь из знакомых. Гулял целый день, обходя стороной замеченных стражей порядка и избегая больших скоплений народа. Впрочем и там, где каждый на виду, он чувствовал себя не менее неуютно.
  Каждый поворот, каждый дворовый закоулок играли с ним в лотерею, то согревая видом знакомой вывески магазина, такой же пыльной и пошарпаной, как четыре года назад, то заставляя ошалело протирать глаза, когда на привычном месте не оказывалось целого здания. Дойдя до очередного угла Эрвин невольно задерживал дыхание. Новинки раздражали, но успокаивали, известное - грело, но напрягало предчувствием нежеланных встреч.
  Наконец ноги привели на набережную. Закономерно: у воды, тем более живой, текущей, Эрвин всегда искал умиротворения. У воды или музыки. Здесь естественной мелодией было журчание реки, ее плеск о камни берега. Случайно или нет так вышло, но уже спустившись по ступеням прямо к воде, Эрвин вдруг узнал то самое место, куда когда-то - добрую сотню лет назад - привез Николь на первую в их жизни прогулку, на первое их свидание. Как тогда - он подошел к воде, протянул ладонь, погладил прохладные волны. Отчего-то тот день вдруг всплыл в памяти, казалось, в мельчайших подробностях: ее голос - сперва отчитывающий и обиженный, а потом увлеченно щебечущий, ее горящие воодушевлением глаза. Такая привычная и такая далекая.

Сидя на корточках, Эрвин обернулся к гранитной скамье, что пряталась в сырой тени, потом посмотрел на противоположный, утопающий в жизнерадостных лучах солнца берег, на сине-голубые мощные стены с белыми колоннами, нависающие над рекой... 15 **************************


  Может быть, в мировой истории такое случалось не впервые, но нынешний смотритель лично ни разу с подобным не сталкивался, в летописях не читал, и предшественники устных легенд не передавали. А уж таким бы поделились!
  Но несмотря на небывалость события, государственного преступника, добровольно явившегося под стражу, в Таклоне оформили быстро и сноровисто. С четким формализмом проверили обоснованность слов молодого человека, убедились, что, как ни странно, его требования абсолютно законны. Препроводили в тюремную камеру и даже сообщили, что ужин будет через два часа.
  Одиночка была далеко не та, что Эрвин уже когда-то обживал. И уж конечно без того особого, специально для него устроенного, комфорта. Сырая и промозглая. Если замереть, были слышны удары речных вод о каменные стены темницы.
  Воздух милой Родины, утяжеленный сыростью, - получай и хоть захлебнись в нем.
  Постельное белье на нарах отсутствовало, от матраса даже на расстоянии несло плесенью. Каменный пол лишь у самых нар крохотным плевком покрывала бамбуковая циновка. Голые искарябанные надписями стены с отвалившейся местами штукатуркой. Металлическая закругленная столешница, намертво прикрепленная к стене, - такую не вырвешь даже в ярости, и подобный же обрубок чуть ниже, означавший сиденье. Всё.
  Прогресс и иные отзвуки внешней жизни в подземелья не наведывались столетиями. Здесь обитала вечность - подруга небытия. Инстинктивным движением узника Эрвин взялся за прутья оконной решетки и попробовал их растрясти. Пустая затея, даже если бы он строил планы побега. Пути наружу не было. Узкая бойница заканчивалась не застекленным или беспрепятственным видом на улицу, а глухой каменной кладкой. Единственный смысл, который пришел Эрвину на ум, что стена в этом месте получалась самой тонкой, пробить ее ничего не стоило. И этим можно было легко и якобы случайно впустить в камеру реку, похоронив в забвении судьбу узников. Вполне себе средневековый ужас.
  Эрвин стукнул по решетке ладонью, отошел, сел на нары.
  Вскоре принесли постельное белье: грубое, серое, но чистое и сухое. Сухое до тех пор, пока не пропиталось здешней сыростью. Вместе с бельем всунули в руки стопку тюремной одежды, увенчанную парой тяжелых башмаков. Застилать пришлось самому, а предложенный наряд Эрвин брезгливо откинул в сторону. Хотя в том, что вышел утром без куртки, раскаивался. Но разве ж мог знать, где закончит свой теплый летний день. "Не знал? Совсем-совсем не предполагал вероятность? Не добровольную, а просто вероятность?" - Эрвин хмыкнул сам на себя.
  Ужин был подан, как и обещано, - можно часы сверять. Волосатые руки с засученными до локтей рукавами втолкнули тарелки в окошко двери, опустив внутреннюю решетку на манер откидного столика. Но кусок не лез в горло, и Эрвин не притронулся. Из всего ужина заставил себя только залпом выпить чай. Обжигающий, он прокатился по пищеводу, вызывая невольные слезы.
  Время отбоя. В камере погас основной свет, зато зажегся слабый ночник под потолком. Эрвин лег не раздеваясь, только скинул обувь, завернулся в одеяло и закрыл глаза. Сон не шел. Влажный воздух с привкусом плесени забивал легкие, а представление того, что находишься глубоко под землей, ниже уровня воды, угнетало.
  Всю ночь Эрвин прислушивался к шорохам: то ли это волны гладили стены, то ли крысы шуршали по камням. Он гнал от себя образы, которые один за другим рождались в голове: Николь - ее ласковые нежные глаза, просвеченные солнцем рыжие кудри, застенчивая улыбка, сдержанный счастливый смех. Светлые и приятные картинки проносились едва уловимой очередью, а поверх всех оставался один, последний, замерший кадр: ее непонимающий, осуждающий, обиженный, напуганный, но несмотря ни на что, исполненный влюбленной жалости взгляд.
  Стоило подавить эти видения, как подступали следующие. Поленька и ее "когда всех победишь, вернешься?" и щемящая тоска от того, что не может ответить на этот вопрос даже себе.
  А потом нянюшка. Она-то его понимала, не осуждала. Он сам осуждал себя за всех.
  И тот довлеющий образ, что присутствовал во всех его видениях, накрывая собой все мысли, как свод небесный, этот образ даже не был человеческим - это был сам воздух, от избытка или недостатка которого начинало мутиться сознание.
  Эрвин предпочел бы, чтобы к нему являлись призраки бывших заключенных. С распростертыми объятиями он встретил бы оживших висельников, обезглавленных преступников или окровавленных невиновных ангелов, если бы они взяли на себя труд занять излишек мыслей, ставших очередным его проклятием.
  Следующий день прошел в тупом ожидании перемен. Почти как дома, в замке. С той лишь разницей, что теперь он сделал свой странный ход в игре, и безвременное ожидание стало еще более бездеятельным. Отступать поздно. Вызов брошен, и в ту или иную сторону, рано или поздно он должен был сработать.
  Эрвин то забывался поверхностным сном, то резко просыпался, разбуженный нахлынувшими мыслями или случайным шорохом, принятым за звук шагов за дверью. Но кроме снабжающего едой дневального, его и здесь никто не тревожил.
  Вечером, забирая у Эрвина нетронутый ужин, дежурный понтересовался:
  - Я должен принять это за объявление голодовки и сообщить начальству? Если думаешь, что тебе дадут сдохнуть с голоду, то губы-то сильно не раскатывай.
  Эрвин приподнялся с нар. Он видел только руки, с ловкой быстротой забирающие посуду. Поэтому поторопился заговорить, пока снова не останется в одиночестве.
  - Не собираюсь подыхать. Воду же выпил. Как я могу узнать условия своего здесь содержания?
  - У меня - нет.
  - Мне запрещено получать информацию?
  - Я похож на справочное бюро? Мне совершенно пофиг, как и сколько ты тут тянешь. За количество клиентуры платы не накидывают. А тебе должны были всё объявить в приговоре. Есть претензии - можешь вызвать тюремного адвоката, - в окошке, с которого уже были убраны тарелки, сверкнули человеческие глаза. - А шмотки тебе разве не дали? - недовольно спросили эти очи.
  - Выдали. Я обязан в них впяливаться?
  - Да нет, кому ты нужен, в камере-то. Можешь оставаться в своем, пока оно рваньем само с тебя не сползёт. Но, один хрен, в стирку сдавать все равно придется. Причиндалы не отморозишь, пока твое тряпье стирать будут? Да и как отсидишь, домой, глядишь, уже голым потопаешь.
  Глаза в окне пропали, решетка поднялась, ставенка, скрипнув, закрылась.
  Лояльные правила.
  Еще одна почти бессонная ночь, еще один пустой день. И еще одна ночь...
  Першило горло. Эрвин передвигался, закутавшись в колючее полотно, должное служить покрывалом.
  На третий день наконец снизошло долгожданное спокойствие. Не святое смирение "будь, что будет", не равнодушие к своей судьбе, именно благословенный покой. Окончательно и бесповоротно надоело копаться в себе, надоело пытаться что-то понять, угадать, ждать, надеяться, ныть и анализировать. Прожитой и полученный опыт - вещь безусловно замечательная, но разменивать его на смакование обид, жалобы об утерянном и на планы мести - мелочно. Проще надо быть. Есть только сейчас, и к нему надо пристраиваться. Будет потом - будем в свою очередь осваивать и его.
  Забавно, но для того, чтобы умные мысли, наконец, убедили в своей правоте чувства, пришлось бренное тело заключить под надежный казематный замок. С другой стороны, тюрьма ведь, кроме выполнения карательных функций, и предназначена для перевоспитания. Эрвин не впервые на собственной шкуре испытывает благотворное влияние смирительных стен. Если вдуматься, он вообще никогда не воспринимал отнийские места заключения, как суровое наказание для себя. В пору горячей юности Эрвин познакомился со многими из них, с какими-то даже неоднократно. Правда, всегда кратковременно. И покидал их стены с ощущением прощенного ребенка, честно отстоявшего своё в пыльном углу. Не более того. Так что состояние отдыха, посетившее Эрвина в мрачном каземате, было не впервой.
  Вместе с дневными тяжкими думами разом, как отсеклись, пропали ночные метания. Исчезли образы, сбежали призраки.
  Так крепко и безмятежно Эрвин не высыпался со времени... честно говоря, не припомнил, когда последний раз спал столь сладко. Посему и вставал отныне по утрам бодрый и полный сил. Раздражало только отсутствие естественного света и необходимость подчиняться режиму. Но опять же - пристроился.
  Вот здоровье неожиданно дало сбой - кашель, как следствие промозглой сырости, донимал всё сильнее. Эрвин старался загружать тело физическими нагрузками, помогая организму согреться и обрести силу для сопротивления недугам. Места в камере для занятий спортом не шибко много, а о дополнительных приспособлениях и мечтать не приходится, но кто хочет - варианты сыщет.
  Закончив упражнения, Эрвин насухо вытер пот жестким шершавым полотенцем, растерся им же до покраснения кожи. Откашлялся, сплюнул на пол в угол. Надел ставшую отвратительно грязной футболку.
  Вид принесенного завтрака сегодня не вызвал мгновенного отторжения. Ведь предыдущие, не менее омерзительные обед и ужин держались в организме. Значит, переварится и эта гадость - главное, ее туда запихать.
  Поначалу Эрвин сомневался, что это ему по силам, несмотря на всё возрастающий адский, сжирающий внутренности голод. Потом призвал в помощь воспоминания о тех несчастливых моментах начала своей великосветской карьеры, когда его, выросшего на пышных пирогах, овощах с мясом и сахарных сладостях, приучали к виду и вкусу улиток, устриц, змей, начинающих попахивать разложением рыб, фруктов, шевелящихся насекомых и прочей аристократичной экзотики. Но дабы не ударил в грязь лицом и не опозорил венценосного правителя, Эрвина научили всё это красиво в себя запихивать, согласуясь с правилами этикета; натренировали и его желудок, чтобы не взбрыкивал, несмотря на подступающую к горлу тошноту. Высшим достижением стало умение не кривить брезгливо физиономию и зажигать глаза восторгом, разыгрывая благодарный гастрономический экстаз.
  Тюремная баланда, поставь ее в тот великосветский ряд, проигрывала бы лишь внешним оформлением, предполагаемый же состав обещал быть даже приличнее, ибо вряд ли включал заморские разносолы. И Эрвин в себя поверил.
  Первым делом, пока еще горячее, выпил содержимое большой кружки. На этот раз там было нечто весьма отдаленно напоминающее кофе или чай. Светловато-коричневое пойло без сахара, молока и лимона. На счастье - вовсе без вкуса.
  Просыревший за ночь организм начал согреваться изнутри.
  Но надолго этого тепла не хватит. Надолго, как понял Эрвин, его и самого не хватит. Через пару месяцев, от силы три, он загнется, если не сойдя с ума, то сгнив заживо от сырости. Но подумалось об этом спокойно и деловито, как о проблеме, которую пора бы начинать решать.
  Взял в руки кучку тюремного рубища. Сегодня-завтра его собственную одежду должны забрать в стирку, так что хочешь-не хочешь, придется привыкать. Отставил черные тяжелые башмаки. Основными цветами остального гардероба были ядовитый фиолетовый с яркими оранжевыми вставками и пятнами. На подобное сочетание не решился бы и попугай. Носить такой наряд еще можно, а вот зрение тех несчастных, кто вынужден наблюдать за передвижением столь живописных особей, хочется пожалеть. Но надо отдать должное дизайнеру - гамма цветов так резко контрастировала с любыми пейзажами, что сбежавшему из тюрьмы арестанту затеряться бы не удалось нигде.
  Эрвин обреченно сплюнул. Мало того, что он ненавидел какое бы то ни было разноцветье на одежде, а понятие униформы не выносил на физиологическом уровне, так это сочетание еще и подвергало его тонкий высокоаристократический вкус невыносимому испытанию. Хуже могли быть только розовые рюши и кружева. Однако ткань хоть и поднабрала влаги, всё-таки больше подходила к местному климату: плотная, крепкая, натуральная. Чистая. К фасону и размеру Эрвин заранее решил не придираться, а с расцветкой всё-таки смириться - зеркала тут нет и видеть себя ему не придется.
  Увы, повертев в руках, так и не решился развернуть или хотя бы перебрать содержимое кучи. Казалось, если согласится облачиться в тюремное рубище, то своими руками навесит дополнительный замок на выход отсюда, сдаст партию, подпишет проигрыш. Глупо, но человеку свойственно верить в приметы, даже если принял неизбежность. Эрвин снова отложил одежду и прижал ботинками. Может, после завтрака? Но попробовав на вкус кормёжку - не то жидкая яичница, не то комковатая каша, но такого в предыдущие дни не предлагали, - Эрвин оказался перед дилеммой. Одинаково тошнило и от вида одежды, и от вкуса еды. Какую пытку применить первой? Или чередуя маленькими порциями? Наконец, нашел компромисс: из всего завтрака счел приемлемым кусок хлеба, предварительно очищенный от соленого маргарина, потом вызвал дежурного, попросил, чтобы ему принесли еще горячего питья, и выразил желание возможно скорейшей встречи с адвокатом.
  Если уж приходится здесь обустраиваться, то пора бы выяснить свои права и обязанности. По всей видимости, начальник тюрьмы был так огорошен добровольным прибытием нового постояльца, что не сообщил даже элементарных вещей. Срока заключения Эрвин услышать не надеялся, а также нисколько не сомневался, что даже отсутствие судебных процессов в отношении него прекрасно впишется в какую-нибудь неведомую правовую норму. Черт с ними. Но нужно хотя бы узнать будет ли его жизнь составлена из исключительного одиночества в этих четырех стенах без общей столовой и прогулок? Вероятно, ему будет велено соблюдать инкогнито. Но вдруг - нет, и разрешат общение? Надо выяснить, как и где здесь можно принимать душ, дозволено ли ему дополнительное тепло и какие развлечения предусмотрены. На варьете губу не раскатывал, но книги должны позволить, а может и спортзал, музыку или радио.
  Лязгнул замок отпираемой двери.
  Эрвин не ожидал столь быстрой реакции на его просьбу об адвокате.
  Вот только удивляться следовало не тому.
  Выпрошенную узником дополнительную порцию горячего пойла дежурный на этот раз не просунул в дверное оконце, а лично вошел внутрь камеры и поставил кружку на столик. А рядом - вытянутую, блестящую сталью конструкцию. Без пояснений удалился.
  Назначение сюрприза Эрвин определил сразу: видеть доводилось - не бомба, хотя отдаленное внешнее сходство имеется, - большой трехсекционный термос. Это же... это же три перемены блюд!
  Пуская и сглатывая слюнки, Эрвин не спеша, оттягивая удовольствие, расставлял этажи яств по столу, наслаждаясь видом и ароматом. Каша потрясающе пахла парным молоком и чуть кисловато от обилия сливочного масла. Огромный трехслойный сэндвич с сочнейшим куском натурального мяса был явно не из Макдональдса.
  Ну, Нора, ну, сокровище! Умница, прелесть! Такая светлая голова определенно заслужила повышение оклада и отдых на Канарах! И как только слугам, видать, в момент невзгод снова воспылавшим нежной заботой о своем непутевом графе, удалось распознать, где он находится?! Но потом, всё потом! Больше терпеть не было мочи.
  Жадно, сколько сумел зараз впихнуть в рот, Эрвин оторвал зубами кусок сэндвича и, пытаясь прожевать, раскрыл последний отсек, с десертом. Предвкушающее пир умиление сползло с лица, парень подавился и закашлялся.
  Каша - она ведь везде каша, бутерброд - и подавно лишь хлеб с довеском. Но такое в магазинах не купишь, а высших кулинарных институтов Нора не заканчивала. Эрвину же сей изыск был знаком - он не раз готовился на королевской кухне по его персональному заказу. Причем именно в такой эксклюзивной интерпретации. Вот только вряд ли инициатором лакомой передачи заключенному был сам дворцовый шеф-повар.
  Возле утопающего в карамели пирожного - сложенная пополам записка.
  Вместо облегчения, радости, благоговения или еще чего-то подобного Эрвина обуяла злость. Снова письмо?! Ну неужели, снизойдя до живого общения с бывшим воспитанником, безнадежно пострадает величие?! Отчего так нужно посредничество безликой бумажки? Встреча унизит? Телефонный разговор невыносим? Времени личного жалко? В таком случае честнее передать приговор через адвоката!
  Эрвин сердито обтер от сладости и развернул маленький листок картона размером с визитную карточку. Прочел: "Предложение в силе. P.S. Мне начинает нравиться эта традиция - прикармливать тебя и вытаскивать из-за решетки". Подписи не было, но она и не требовалась. Эрвину был знаком и почерк, и стиль, понятен и смысл.
  Он смял, потом снова расправил и остервенело разорвал записку. Не поленился сходить и выкинуть обрывки в нужник. Традиции... Уж кто-кто, а Великий Герцог Норим мог бы попридержать язык, величая себя хранителем традиционных ценностей. А то, что он называет этим словом, - лишь скудоумие с мнимым посягательством на оригинальность. Воистину, большая власть плюс большие моральные уродства рождают небывалую тупость и зашкаливающее самомнение.
  Эрвин засунул руки в карманы и окинул взглядом стол.
  Больше всего теперь хотелось запустить унизительное подношение в рожу. Или за неимением жертвы - хотя бы размазать по стене. Но изголодавшиеся внутренности в ответ на такие жестокие мысли тут же заголосили жалобно и тоскливо. И практичность победила.
  Скотина-герцог, как то ни гнусно, снова его поймал. И снова на те же грабли... Традиция? Да ну и чёрт с ней!
  Усмехнувшись, Эрвин деланно поплевал на ладони, потер их друг об дружку, пристроился за столом и методично уничтожил королевский - без переносного тому смысла - завтрак до последней крошки. И ведь ничего - больше ни разу не поперхнулся, поперёк горла кусок не встал и обратно не попер.
  Не оправдалась и шальная мысль, что в еде может прятаться ключ от камеры, напильник, веревка, миниатюрная ядерная бомба или иное подспорье к побегу из тюрьмы. Ну или флакончик с ядом для прекращения мучений страждущего свободы. Всё-таки это оказалась исключительно уничижительная подачка, которая не содержала ничего кроме аппетитных калорий.
  Напоследок Эрвин не удержался и трахнул уже пустой термос о каменный пол. Просто ради удовольствия, очень уж уши соскучились по громким звукам.
  Видимо, за его действиями наблюдали. Потому что в камере мгновенно в сопровождении вооруженной охраны появился дневальный и быстро собрал осколки и унес вместе с грязной посудой.
  После еды Эрвина снова потянуло в сон.
  Вообще-то интересно, это эксклюзивное питание - разовая акция, чтобы напомнить о себе и на примере питания дать сравнительный обзор состояния дел и перспектив, или такое спонсорство пойдет на постоянной основе? Что ж, он не откажется. Но если будет и дальше так есть и столько спать, то скоро побеждать противников сможет только на соревнованиях сумоистов. Если к тому времени, когда отсюда выпустят, еще сумеет пролезть в дверь. Скудный тюремный рацион, как оказалось, вызван заботой о здоровье узников... Да, Эрвин понял, что мысли его уже деградируют и глубоким умом не блещут.
  Но остаток дня прошел без сюрпризов, в одиночестве, в ритме поспал-отжался-поел-отдохнул.
 

16 ***************************


 
  Проверить, будет ли повторен сногсшибательный завтрак, Эрвину не довелось. Ранним утром, едва погасили ночные лампочки и загорелось дневное освещение, в камеру ввалилась пара надзирателей: свирепые лица, резкие движения, демонстративные помахивания дубинками, окрик "встать!".
  Ничего не объясняя, Эрвину сковали руки за спиной и подтолкнули к выходу.
  Привели в тот самый кабинет, где почти две недели назад оформлялся его прием. Доставили, отчитались начальству, поставили у стеночки, велели не дергаться.
  Пара разговаривающих у стола мужчин в форме обратила на появление заключенного внимания не больше, чем на звуки бьющегося в оконное стекло огромного шмеля: жирного, шумного, отчаянного, но не теряющего надежды пробить преграду и вырваться на волю даже ценой сотрясения... вряд ли мозга, но потрясающе свободолюбивых инстинктов. Эрвин вдруг всей душой позавидовал упрямству насекомого и той жажде свободы, которых у него самого оказалось чертовски мало. Он не сразу отвел взгляд от живого, пленительного, ослепляющего солнечного света, льющегося сквозь мощную решетку.
  Начальник тюрьмы одну за другой подсовывал бумажки, тихо комментируя содержание, а стоявший спиной ко входу высокий мужчина, склонясь к столу, читал и подписывал. Темно-синюю повседневную военную форму гостя Эрвин не спутал бы ни с одной даже "с тыла", на котором отсутствуют знаки различия. Но по чьему приказу он явился? Неужели Великий Герцог Норим посчитал съеденный завтрак и последующее молчание за изъявление согласия? Какого черта! Конкретно на этот случай у Эрвина даже планов припасено не было!
  Глава Королевского Гвардейского Корпуса капитан Пакрет, закончив подписывать документы на передачу арестанта, выпрямился и обернулся. Чуть отступая от строгих положений устава, вполголоса приветливо поздоровался: "Доброе утро, господин Лэнст".
  Но наручники с Эрвина не снял. Ни когда преступник согласно бумагам перешел в его распоряжение, ни по пути в представительский бронированный внедорожник с эмблемами Королевской Гвардии на боках и капоте, ни в самой машине, ни когда подъехали к боковому входу во дворец. За всю дорогу они не перемолвились ни словом. Эрвин молча старался пристроиться так, чтобы железо за спиной причиняло минимум неудобств. Капитан, как и положено сопровождающему, сидел с непроницаемым лицом.
  Но прежде чем выйти наружу, он накинул Эрвину на плечи гражданскую куртку, случайно или не очень оказавшуюся в салоне, расправил так, чтобы она прикрыла парню скованные руки и не спадала при ходьбе и, обойдя автомобиль, помог выбраться. Уже на улице опустил Эрвину кепку до бровей. Было ли то проявлением личного участия с искренним желанием оградить от предстоящего позора, или продиктовалось приказом свыше, повелевающим скрывать личность преступника до последнего, - откровенно говоря, причины Эрвина совершенно не интересовали. Так же, как оставленные наручники. Он, похоже, и на сам факт заботы не обратил внимания. Чем ближе подбирался финал, тем меньше его волновали подобные мелочи.
  Капитан крепко держал за локоть, но Эрвин даже не пытался анализировать, куда конкретно его направляет сильная рука.
  Несмотря на раннее утро - а когда они подъехали, на часах в автомобиле не было и восьми - в переходах дворца людей сновало предостаточно. Те, кого встречали на пути, сторонились и уступали дорогу. Эрвин пожалел, что не успел в камере переодеться в тюремное рубище. Эффект был бы еще драматичней. Но и без того никто не подошел, не поздоровался, никто не кивнул. Скорее всего, не узнавали. А зрелище сопровождаемого гвардейским главой неопрятного молодого человека, от которого к тому ж наверняка метров за пять несло вовсе не свежим одеколоном, выглядело на фоне дворцового великолепия крайне неуместно.
  Но всё это Эрвин отмечал на периферии сознания. Собственное злорадство, шарахающиеся люди, наручники, бесконечные залы и коридоры... Так ли это сейчас важно? Не глядя по сторонам, низко опустив голову, он приближался к эшафоту своих надежд. Мысль в голове билась лишь одна: не дать внезапно охватившей панике подмять под себя, толкнуть на необдуманную агрессию или, чего доброго, в истерику. Он уже ожидал от себя чего угодно. Одновременно хотелось и приложиться кулаком к каждой скривившейся в его адрес морде, и забиться в темный угол, скуля, чтобы о нем снова забыли.
  В свете этого надо отдать должное тому, кто предусмотрительно связал ему руки и не предоставил выбора.
  Сердце гулким барабаном стучало в пустых мозгах. Футболка облепила зудящую от пота спину, ноги подкашивались, словно у пьяного.
  Всю выдержку, всё то спокойствие, что он обрел на тюремной койке, разом снесло лавиной страха. Нет, он уже не сомневался по чьему приказу сюда доставлен. Но вдруг почувствовал, что не готов. Дождался... Три года ежедневных то мучительных, то желанных мыслей об этом дне и - дождался. Он хочет, рвётся, но боится предстоящего до позорной дрожи в коленях. Боится неизбежности разочарований, встречи с уродством и фальшью. Сами по себе они давно перестали шокировать и быть чем-то необычным. Но на этот раз стояли рядом со священнейшей любовью и верой. И Эрвин не мог ответить даже самому себе: действительно ли хочет получить окончательное доказательство эфемерности своих иллюзий и надежд, увидеть крушение остатков детской наивности, по непонятной причине до сих пор неизжитых? Хочет ли оказаться лицом к лицу с правдой?
  Он вдруг оказался не готовым принять возможную боль. И чтобы ее избежать, согласен был выкинуть этот судьбоносный лотерейный билет.
  Вернуться бы в тюрьму, снова подготовиться, вернуть спокойствие и тогда...
  Наконец бесконечный, но слишком короткий путь завершился. Исчезла с плеч куртка, звякнули браслеты наручников. Капитан Пакрет отдал пакет с вещами, которые вернули в тюрьме, и запер позади Эрвина дверь. Очередное заключение.
  Первое, что бросилось в глаза, - прекрасно знакомый узор и оттенок навощенного до зеркального блеска паркета. По нему взгляд неуверенно скользнул дальше.
  Потирая запястья, Эрвин осмотрелся.
  Он находился в тех самых дворцовых покоях, которые добрый десяток лет назад были провозглашены его личными.
  И, как ни удивительно, похоже, сохранили этот статус по сей день.
  По крайней мере здесь, в гостиной, не просто ничего не изменилось - всё осталось совершенно нетронутым. Настолько, что на каминной полке лежала пустая раскрытая пластиковая коробочка, диск от которой должен стоять в музыкальном центре. Рядом - открытая книга, перевернутая обложкой кверху, - использовать закладки Эрвину всегда было лень. У стенки камина - несколько разномастных гантелей. На подоконнике - наручный пульсометр и деревянный ящичек с разобранной на части астролябией 16-го века, которую перед последним отъездом не успел собрать и вернуть в музейные запасники. Правда, ваза для фруктов и сладостей на столике пустовала, но она и в былые времена недолго оставалась наполненной.
  Повсюду стерильная чистота. Свежий и вместе с тем неживой запах помещения, в которое заходят лишь для того, чтобы изредка подправить ненарушенный порядок. Между гостиной и спальней гулял сквозняк. Постукивали сдвинутые в сторону вертикальные жалюзи, колыхался мех на шкуре на полу. Распахнутые во всех комнатах окна выдували нежилой дух. И призывно манили броситься в бега.
  Если в родовом замке Эрвин был смят излишеством чужого народа, от которого всё вокруг казалось грязным и шумным, то за здешней чистотой, казалось, прячется изощренная опасность.
  Эрвин привычно, не задумываясь, переступил место на полу, где старый рассохшийся паркет издревле скрипел. Подошел к стойке, нажал на кнопку. Послушно загорелись огоньки на панели, и из колонок зазвучала ожидаемая музыка.
  Нервы Эрвина были взвинчены настолько, что от внезапного приглушенного грохота из спальни его буквально подбросило на месте. Он мгновенным прыжком развернулся, скользнул под защиту камина и приготовился "подороже продать свою жизнь", как это состояние описывают в героических опусах. Воображение отчетливо рисовало, как беззвучно раздвигается невидимая отсюда стена, открывается ход, впуская... Кого? Что? Не единожды, согласно слухам, к обитателям этих комнат из тайны стены жаловала смерть... Или жизнь? Ведь для того, чтобы придушить, не нужно было волочить его сюда из застенков. Может быть это сам... Так ожидаемо и так неожиданно, долгожданно и скоро, так обыденно и совершенно невозможно... Казалось, даже через протяжные звуки саксофона, звучащие из колонок, Эрвин уже улавливал приближающиеся шаги.
  В гостиную вошел кот.
  Эрвин выдохнул задушевные ругательства. Облегченные и вместе с тем раздосадованные. Черт возьми, каким же параноиком он стал за последнее время!
  Кот... и о нем забыл совсем. Жив ведь, поганец!
  Зверь вышел на середину комнаты и остановился, представ во всей красе. Первым порывом Эрвина было вышвырнуть его отсюда - может быть, даже в окно и желательно даже пинком. Но передумал, отчего-то вдруг углядев в питомце единомышленника.
  Три года назад Эрвин оставил здесь изящно гибкое годовалое существо с безобразно несдержанным живым нравом. То, что теперь сердито стучало на него хвостом, больше напоминало переполненную высокомерием маленькую откормленную рысь. Поиграв короткое время в гляделки, кот развернулся, хозяйски вспрыгнул на диван, лениво покопал, протыкая бежевую кожу обивки когтями, и улегся, закопав нос в районе своей массивной задней части. Эрвин подошел ближе к игнорирующему его коту и внушительно произнес детское заклинание:
  - Туш, мы с тобой одной крови - ты и я, - сказал больше для себя, чтобы разбавить живым голосом гнетущую нервозность.
  Кот вдруг быстро раскрутил себя, из образа баранки превратившись в размякшую сардельку и подставляя под ласку покрытый нежной ухоженной шерстью округлый животик. Эрвин почесал выставленное брюшко.
  Их взаимные реверансы прервал новый стук. На этот раз короткий предупреждающий во входную дверь. При запертом снаружи замке это выглядело крайне нелепо. Вошел незнакомый лакей в стилизованном под старину ливрейном костюме. Чуть склонился в поклоне и торжественно вытянулся жердью, высоко вскинув подбородок:
  - Господин Лэнст, Его Королевское Величество государь ХанесемШ примет вас в дубовой гостиной. Прошу следовать за мной.
  - Есть у меня время помыться и сменить одежду?
  Лакей окинул молодого человека взглядом: беглым, опытно-отрешенным, но на самом деле замечающим незначительное, и согласился:
  - Переодеться, сударь, извольте. У вас есть пять минут.
  Эрвин не скрыл удивления подобным тоном. Но не счел необходимым растрачиваться на стычки с прислугой, лишь оценил факт отношения к себе: слуги порой чувствуют обстановку гораздо лучше господ и их тон может сказать о многом.
  В спальне царила та же музейная обстановка, что и в гостиной, бережно законсервировав быт прежних лет. Вникать в подробности было некогда. Эрвин заглянул в гардероб: старая его одежда была упакована в вакуумные пакеты; неношеные рубашки, белье, как были, так и остались лежать в магазинных упаковках. Вытащив первый попавшийся костюм для официальных приемов и к нему подобрав остальное, Эрвин бросил тряпки на кровать.
  На ходу стягивая футболку и расстегивая джинсы, отправился в душевую. Мыться-не мыться, но хоть намек чистоты навести следовало. Ему самому уже не первый день было противно находиться рядом с собой. Эрвин намочил в раковине полотенце, тщательно обтерся, вымыл лицо. Посмотрел в зеркало, оценивающе проведя ладонью по подбородку: это уже не благородная щетина, на шарм которой женщины слетаются как мухи на гниющий фрукт, это - бомжеватое разгильдяйство. Но что есть - то и будет. Эрвин символически потер полотенцем волосы, покидал грязные тряпки на пол и быстро оделся во всё свежее.
  Пиджак был немного узок в плечах и чуть короток, как и брюки. Да и в целом костюм несколько устарел. Но более раскованный вариант Эрвин выбрать не рискнул.
  Еще раз оценил в зеркале результат, подтянул галстук, невольно помянув при этом виселицу, поморщился и, набрав полные легкие воздуха, резко выдохнул, чем вызвал острый, до слез, выступивших на глазах, приступ кашля.
  Вот и всё. Оттянул неизбежное насколько мог.
  Чопорный лакей чуть склонился в надменном одобрительном полупоклоне и вновь пригласил следовать за собой.
  За годы проживания в королевском дворце помпезная роскошь перестала казаться Эрвину чем-то особенным и воспринималась обычным домашним интерьером. И сейчас, переходя из зала в зал, он лишь ностальгически и даже с оттенком раздражительности отмечал окружающую консервативную незыблемость. У встречаемых на пути людей выражения лиц и повадки тоже оставались прежними: полными собственной значимости, высокомерные и деловитые. Эрвина снова провожали взглядами, на этот раз нередко узнавая: в тихих словах за спиной он улавливал свое имя. Кое-кто мимоходом сдержанно кивал. Но никто так и не поздоровался вслух, не задержал, не высказал эмоций в открытую.
  А вот расстояния Эрвину подзабылись. Идти пришлось далеко и долго, минуя многочисленные комнаты, коридоры, переходы, лестницы.
  Вдруг подумалось, что неплохим бизнесом было бы организовать здесь общественный транспорт и пару точек Макдоналдса. Среди "небожителей", ежедневно вынужденных пешком наматывать километры от личных конур до рабочих мест, услуга пользовалась бы популярностью. Особенно если учесть возраст и комплекцию ряда "великих мужей".
  Господи, какой чушью иногда непрошено забивается паникующий мозг!
  Наконец лакей довел Эрвина до места и, пообещав скорое приглашение на аудиенцию, исчез. По сторонам двустворчатых дверей замерли вооруженные гвардейцы: их лица Эрвин видел впервые, поэтому, раз взглянув, больше внимания не обращал.
  Дубовую гостиную от большого тронного зала отделял лишь небольшой коридор. Поблизости располагался и малый зал. Так что эта комната была одним из тех мест, где удостоившиеся высочайшей чести ожидали королевского тронного приема. Исходя из размеров, здесь могла комфортно дожидаться аудиенции пара футбольных команд, коротая время за дружеским матчем. Но несмотря на это, Эрвин считал комнату вполне уютной, насколько мог считаться таковым небольшой стадион. Отделка стен резными вставками из темного дерева, толстые ковры, поглощающие резкие звуки, сдержанные мягкие тона интерьера, не слишком вычурная мебель - всё направлялось на то, чтобы подготовить простого смертного к великому мигу встречи с венценосным божеством. Но в то же время не задавить оного преждевременным уничижением. И тем сильнее потом ударяла по усыпленным нервам мелкого просителя звучная ширь роскошного парадного зала, где практически единственным предметом обстановки был высокий постамент трона под древним балдахином, а каждый шаг эхом уносился под своды.
  Ожидать приема Эрвину предстояло не в одиночестве. При его появлении статный полуседой мужчина лет сорока, с обветренным лицом человека, привыкшего к работе на свежем воздухе, вскинулся, исполняясь торжественной решимости. Но увидев всего лишь молодого человека, явно доставленного сюда с той же целью: дожидаться своей очереди, выдохнул.
  На правах старшего по возрасту и уже немного здесь обжившегося, мужчина махнул Эрвину рукой: заходи, мол, располагайся.
  Эрвин не сдержал горькой ухмылки.
  Следующий в очереди? Прекрасно! Вот финиш и вырисовался с полной ясностью. Выходит, - а мысль о случайности отсеялась, как наивная, - его вызволили из застенка аккурат в тот день, когда согласно трудовому расписанию пару часов своего драгоценнейшего времени, Его Величество король ХанесемШ милостиво и демократично уделяет чаяниям простого люда, внимая проблемам самых рядовых подданных. Самочинно вершит мелкое правосудие в тех вопросах, где тормозит официальный закон или требуется индивидуальный подход. Или же тех, где прописанное в законе не состыкуется с желаемой политикой и общественными интересами. Ну и напоследок, в обязательном порядке, решается пара-тройка житейских дел, отобранных секретарями среди десятков прошений к "милостивому и справедливому", поступающих ежедневно в королевскую канцелярию.
  Эрвину суждено быть втиснутым где-нибудь между спором о разделе квартиры и жалобой на неурожай.
  Разумеется, он и не ожидал торжественной встречи на парадном крыльце дворца. Но увидев, что его комнатам сохранен былой статус, посмел возомнить, что первое после долгой разлуки свидание состоится если не там, то он хотя бы будет приглашен в в личные государевы апартаменты, в библиотеку, в кабинет, наконец. Его же отшвырнули на самую окраину, предписав роль официального просителя. На несколько минут ему напомнили о том, что у него было, и доходчиво ткнули в то, где он теперь.
  - Говорят, у государя сегодня не очень хорошее настроение, - вполголоса нарушил тишину мужчина. Та возвышенная нервозность, с которой он это произнес, оказалась отражением эмоций Эрвина, и он спросил слегка озлобленно:
  - Кто говорит?
  - Да, так... по дороге сюда... слышал.
  - А я не слышал, чтобы решения Его Величества опирались на самочувствие и зависели от настроения.
  - Ваши бы слова, юноша, да богу в уши, а государю в прославление!
  - Если вы так переживаете, то радуйтесь, что моя очередь после вас. Иначе настроение Его Величества вам бы досталось совсем отвратным.
  Вошедший церемониймейстер витиеватой фразой пригласил мужчину проследовать в тронный зал.
  - Удачи, - неожиданно для себя пожелал вослед Эрвин.
  - И тебе того же, - нервно кинул мужчина, приглаживая волосы и поправляя отвороты нового, с иголочки, пиджака.
  Первые минут пятнадцать пикового во всей эпопее ожидания Эрвин неподвижно простоял недалеко от двери, прислушиваясь, и готовый к тому, что в любой момент она распахнется, и наступит его черёд.
  Ему претила официальность предстоящей аудиенции в окружении десятка помощников, советников, слуг, охраны. Но с этим он, казалось, уже смирился. Не покинув страны вовремя, раз ослушавшись королевского приказа, Эрвин тем самым признал за собой и обязанность принять последствия.
  Это не оспаривалось.
  Обратной стороной аристократии - той части, что возносит ее представителей над прочими смертными, - является полное и безоговорочное повиновение своему оплоту - монархии, и первостепенный ее долг - признание наследной и бесспорной власти верховного правителя.
  Впрочем, если и в самом деле существуют подобные генные обоснования преданности, их всё равно будет мало, чтобы научно обосновать глубину личного преклонения Эрвина не перед некоей наделенной властью абстракцией, а перед конкретным живым человеком. Оказалось ли это врожденным, вбилось ли воспитанием или далось свыше - как бы то ни было, но Эрвин вынужден был признать, что врезалось в его мировоззрение на уровне основного инстинкта. Этот инстинкт безусловной верности можно какое-то время игнорировать, можно сдерживать, можно даже идти поперек и восставать в мелочах. Без него можно жить. Но когда он выходит на первый план, то легко сметает конкурентов и подчиняться его зову становится так же естественно, как дышать. Игнорируются доводы разума, ослабляется чувство самосохранения, размываются моральные границы. А вера в руки, определяющие переходную грань, становится единственной возможностью продолжать жить.
  Словом - если снова спуститься с высоких рассуждений в реальную жизнь - Эрвин морально подготовил себя к неизбежному унижению. Смирился, что придётся досконально соблюсти весь навязываемый ритуал с его обязательными поклонами, положенной вычурной радостью от оказанной чести, с восхищенной сдержанностью слов. Сейчас ему со всех сторон разумнее предстать шутом церемонности, чем бунтарским скоморохом. А там - как оно повернётся. Особого оптимизма Эрвин не испытывал. Как когда-то справедливо заметил его приятель, главарь бандитской группировки, Барон - влиятельные люди предпочитают уничтожать свои ставшие ненужными игрушки самостоятельно. Зная же нрав любимого государя и трезво оценивая уже пройденное, Эрвин вполне мог рассчитывать на публичное уничтожение, как наглядный урок всем прочим, кто посмел ослушаться, да еще и позволяет себе назойливо зудеть над ухом. Всё к тому и шло.
  Только слишком уж неспешно...
  Прошло еще полчаса. Ничего не менялось. Эрвин уже не прислушивался. Он шагал из угла в угол, благо просторы комнаты позволяли представить это прогулкой, а не метанием дикого зверя по запертой клетке.
  После часового ожидания перестал следить за временем, ежеминутно поглядывая на часы.
  Старые ботинки не то ссохлись от долгого простоя, не то нога выросла, они заметно жали. Проделав еще несколько кругов по залу, Эрвин снял пиджак, кинул его на одно из кресел, расставленных вдоль стен, ослабил галстук, расстегнул ворот рубашки. Уселся на коротком диванчике, скинул обувь и, вытянув ноги, попробовал расслабиться. Он был близок к тому, чтобы отказаться покидать это место, даже когда за ним придут. Пусть делают, что хотят, пусть связывают, скручивают и волокут силой. Куда угодно, хоть в преисподнюю! Хочется спецэффектов - он их предоставит! Драки, сопротивления? Да, с наслаждением! Он не тупая безвольная овца, добровольно явившаяся на заклание!
  Вяло тянулись и тянулись минуты, и Эрвин сам не заметил, как, вымотанный бесконечным ожиданием и нервотрепкой последних недель, поступил так, как за эти дни уже привык ускорять время. Попросту говоря, уснул, свернувшись на узком и коротком диване и спрятав лицо в сложенные под головой руки.
  Много ли - мало ли времени удалось поспать, но он даже увидел сон. Что-то бессюжетное, но тревожно-приятное: полёт, мелькающие внизу яркие пейзажи, ветер, закладывающий уши тишиной, зыбкость высоты и бесконечность непредсказуемого простора.
  Разбудило осторожное прикосновение и тихий насмешливый голос:
  - Эрвин, не хотелось вторгаться в твой сон кошмаром, но, боюсь, у меня не достанет терпения ждать, пока ты сам проснешься.
  Вопреки всем священным церемониям - свиты не было. И глашатай, надо полагать, не провозглашал во всю мощь легких о появлении монарха. Презрев этикет, Его Величество король ХанесемШ появился в Дубовой комнате один, неслышно. Сейчас он сидел на корточках перед диваном, на котором Эрвин так неожиданно уснул, и глядел с такой нетерпеливой нежностью, что сердце юноши сделало сумасшедший кульбит и замерло. Пристально разглядывать монарха - недопустимый верх дерзости, но разорвать жадные взгляды не было сил.
  Взаимно жадные.
  Когда король ХанесемШ минут десять назад вошел в гостиную - тихую и безлюдную, первым его движением было вернуть гвардейский караул и устроить разнос. К счастью, опыт выдержанности спас, дав время осмотреться.
  На спинке кресла болтался небрежно брошенный пиджак, полуразвязанный галстук змеей обвивал ботинки на полу. Хозяин разбросанных вещей нашелся чуть поодаль.
  Его Величество ХанесемШ подошел ближе. Лица Эрвина сверху видно не было. Встопорщенные, давно не мытые коротко стриженые волосы на затылке, сбившаяся рубашка, скрутившееся в неудобной позе тело. Государь так долго не мог оторваться от размеренных движений, выдающих ровное дыхание спящего, что и сам начал дышать в такт. Вот только выдыхать порой забывал. Когда легкие наполнились до отказа, а желание увидеть лицо и убедиться, что это не ошибка, стало нестерпимым, ХанесемШ присел, сдвинул твердый воротничок, скрывающий лицо Эрвина, и сделал то единственное, что всегда безотказно выдирало мальчишку из самого глубокого сна: окликнул по имени.
  Глаза тут же распахнулись...
  И словно лето вдруг ворвалось в комнату. И всё полетело к чертям!
  В мгновенном порыве Эрвин обхватил государя за шею, уткнулся лбом в его плечо и не сдержал сдавленного стона. Того стона, с которым уходит затяжная мучительная боль, приходит долгожданное вымоленное облегчение. Еще немного и из глаз самым позорным образом хлынули бы слезы. Как у малого ребенка, прибежавшего к маме со своей детской бедой, забравшегося на колени и ощутившего, как все невзгоды мира крушатся, ударившись о всемогущий щит родительской любви. Карающей, довлеющей, но совершенной любви. Всё сразу стало правильно, всё на своем месте.
  Именно так: не хорошо, не плохо, а "правильно". Да, сразу. Без сомнений и бесповоротно. Так, как и должно было быть. Мятый душой и телом, полный любви и обид, раскаявшийся и озлобленный - он был тем самым блудным сыном, вернувшимся пред отцовы очи и принятым с родительской всепрощающей лаской, на которую не смел и надеяться. Стиснутое колючей проволкой из напряженных нервов сердце вырвалось из оков, вспыхнуло очищающим пламенем и рухнуло к ногам этого человека, потому что так - правильно! Со всех возможных сторон мироздания, отношений и веры - правильно. И неважно, что произойдет дальше: смерть, заточение или милость, - оно тоже будет правильным. Не будет самого страшного - равнодушия. Очевидность этого не вызвала у Эрвина ни малейшего сомнения.
  Король обнял его. Насколько это можно было назвать объятием. Скорее, судорожно обхватил, чтобы самому не опрокинуться от внезапного нападения. Он коснулся губами виска Эрвина и прошептал на ухо:
  - Рад тебя видеть. Утомил ожиданием? Хотел освободить хоть пару часов, когда нас точно никто не побеспокоит. Это оказалось не так быстро, как я рассчитывал.
  Эрвин в ответ промычал что-то неразборчивое и зашелся в кашле. Государь осторожно поглаживал по спине, пока приступ не затух. И от этой нежданной ласки комок в горле Эрвина напрочь перекрыл дыхание, лишая возможности ответить.
  - Ты потерял голос, или кто-то наконец укоротил твой язычок? Или забыл родной язык, изгнанник? - король отстранил юношу. - Отпусти. Дай посмотреть на тебя.
  Они поднялись. Всё так же молча Эрвин отошёл, нервными движениями заправил под ремень выбившуюся во время сна рубашку, провел ладонью по растрепанным волосам. Но общей помятости и несвежести это не исправило, респектабельности не добавило, и он оставил попытки навести видимый лоск.
  Внимательные, изучающие, настороженные взгляды снова пересеклись, но на этот раз быстро разминулись.
  - Ты сильно изменился, - непонятно с сожалением или удовольствием выдал оценку государь.
  - Тюремный быт вряд ли кому идет на пользу, Ваше Величество. А для наведения внешнего глянца, дабы я не оскорблял ваш взор, мне не дали времени, - хрипло произнес Эрвин.
  Он сразу же пожалел о сказанном. В который уже раз необдуманные слова подставляют под удар его бестолковую голову. Не так надлежало начинать! Не такая речь должна была прозвучать первой. Где же горячая благодарность, уверения в небывалом восхищении и уважении, да хотя бы положенное приветствие с пожеланием монарху "долгие лета"? Но что сорвалось, того обратно не всунешь.
  От голоса Эрвина, чуть погрубевшего то ли за прошедшие годы, то ли просто охриплого со сна или от кашля, но всё равно оставшегося тем же родным, у ХанесемаШ стиснуло грудь. Но он подавил в себе желание снова обнять мальчишку. Не стоило. Детские годы, когда Эрвин после долгих разлук так же, как сегодня, пылко бросался ему на шею, ушли в прошлое. Осталась лишь горячность, но перед ним был уже не малыш, ищущий родительской ласки. Совсем не малыш. И дело не в огрубевших, заросших неопрятной щетиной чертах лица, не в возмужавшей стати и уж точно не в паспортных данных. Нет. Мальчишечий всплеск эмоций Эрвина и последующая за ней подростковая суетливость быстро исчезли, своей мимолетностью лишь оттенив выступившую самоуверенность взрослого человека.
  - Твоя внешняя привлекательность, если ты помнишь, как и наведенный глянец меня никогда не занимали, - сдержанно сказал король. Величавая холодная церемонность, с которой он сел на диванчик, оставив Эрвина стоять перед собой, ясно показала монаршее недовольство. - Напротив, лучше б ты был хромым горбатым Квазимодо. Возможно, проблем доставлял бы на порядок меньше.
  - Ваше Величество, - осторожно обратился Эрвин, - не прошло и пяти минут, а вы уже выразили несколько пожеланий, согласно которым вас порадовал бы мой вид как горбатого кривого хромого страшилища с отрезанным языком. Еще пяток - и оставшиеся части моего тела ожидает та же участь? Мой государь, что меня ждёт? Я здесь для того, чтобы вы могли осуществить отмщение?
  Следовало бы одуматься, пока глупость не довела до крайности, но Эрвин останавливаться не собирался. Не лезли цветастые фразы, не хотелось пустых разговоров. Всё могло подождать, пока не выяснено главное.
  А еще... Какими-то не поддающимися научным объяснениям фибрами Эрвин, как и прежде, безошибочно улавливал эмоции их отношений. Они были большей частью в его пользу. Но он всё-таки не ясновидец и читать мысли не умел. А домысливать поступки, не зная целей и отталкиваясь лишь от ощущений, - это не всегда срабатывало даже в отношении самого себя. Интуиция - вещь хорошая, но из всего, что Эрвин понял на настоящий момент, сомнений не было только в одном - смерть на месте ему не грозит. Любые иные варианты пока оставались вполне реальными.
  Встреча пошла совсем не так, как её в своих мечтах видели оба.
  Лучше? Хуже?
  Честнее. Первый всплеск эмоций прошел, показав, что связь никуда не делась. Но жаждущая мести привязанность порой может быть куда сокрушительнее ненависти. И пока не раскрыты карты, пока накрепко закрыты души, пока не достигнуто понимание, она значит чудовищно мало.
  - Язык твой не укоротили, - сделал вывод король ХанесемШ.
  Его растущее раздражение вовсе не было напускным. Терпимость к вольным обращениям ему всегда давалась с трудом, а без постоянной тренировки Эрвином иммунитет, похоже, совсем ослаб.
  - Ты забываешься, - сурово осадил монарх бывшего воспитанника.
  Эрвин поторопился смягчить королевское неудовольствие, поступив так, как вековые традиции наказывают явившемуся за милостью провинившемуся подданному начинать встречу с монархом - опустился на колени.
  Но это было не то прилюдное, унизительное, движимое требованиями замшелого этикета действо, при мысли о котором Эрвина еще недавно выворачивало тошнотой. Нет, это было искреннее изъявление уважительной покорности, поступок глубоко личный, интимный, идущий из глубины души и предназначенный лишь им двоим.
  Так поклоняются не страху, так принимают в себя ниспосланное благословение.
  ХанесемШ жестом велел подняться и досадливо свёл брови, когда его приказ не был мгновенно исполнен.
  - Мой государь, я всецело в Вашей власти, и полностью ей послушен, - голос Эрвина был спокоен и тверд. - Поэтому не нужно меня запугивать. И не надо мучить неизвестностью - её я уже вкусил с лихвой. Глубочайшая и почтительнейшая моя любовь к Вам, милорд, не позволяет мне поддерживать разговоры о погоде, оттягивая приговор. Именно это было бы с моей стороны бестактным неуважением.
  - Отказываешь своему государю в сладости растягивания мести?
  - Непродуктивно, Ваше Величество. Результат не будет стоить затраченных усилий, и я не смею заведомо разочаровывать моего государя. Не думаю, что существует на свете нечто такое, что заставит меня бояться Вас. Так зачем же я здесь, милорд? - настойчиво повторил Эрвин.
  Повторять указание подняться король не стал и некоторое время безмолвно разглядывал коленопреклоненного юношу.
  Это молчание, от которого плавится воля, а сознание превращается в кусок мерзко послушного студня, было тяжелее, чем самый безудержный гнев. Растущая волна беспредельной власти прокатилась по огромной комнате, отразилась от стен, набрала мощи и согнула спину Эрвина, заставив опустить голову ниже.
  - Ну, изволь, сразу - так сразу, - король ХанесемШ проговорил натужно, словно и сам с немалым трудом выбирался из-под собственного давления. - Когда я отказывался удовлетворять твоё любопытство? А ты, оказывается, изменился не во всем: как и прежде, не к месту настырен и нетерпелив... Зачем? Потому что я желаю, чтобы ты был здесь. Затем же, зачем и раньше. Хочу иметь рядом человека, которому могу доверять, на которого могу положиться.
  - Доверять? Положиться? - от изумления Эрвин, оставаясь стоять на коленях, опустился на пятки и посмотрел в лицо монарху. - Я же предал вас, государь, обманул, сбежал... О каком доверии может идти речь?
  - Не вешай идиотских ярлыков, - отрезал король. - Ты действительно предавал? Вел подрывную деятельность, строил заговоры, работал шпионом?
  - Нет, конечно, - голова сама замоталась в неистовом отрицании. - Но ведь вы сами так назвали мой поступок, милорд.
  - Будем считать, что ты немного задержался в предоставленном отпуске.
  Эрвин вопросительно нахмурился, требуя пояснений.
  - Я отправил в отпуск мальчишку, а обратно хотел получить мужчину, - выдал следующую порцию скупых разъяснений государь. - Самостоятельного, не прячущегося за мою спину и не оглядывающегося в поисках моего одобрения.
  Эрвин кивнул:
  - Хоть не сразу, но я так и понял, что вы, Ваше Величество, прогнали меня тогда специально. Слишком уж легко дали уйти. Но полагал, что после того, как я не вернулся в течение полугода, обратный путь закрылся окончательно и бесповоротно. Вы действительно отказались от меня, - дыхание на краткий миг дернулось от застарелой обиды, но Эрвин спешно прикрыл ее сухим покашливанием.
  Поздно. Его колючки, больше направленные внутрь, чем наружу, не обманули обоих. Зато словно сдернули в собеседнике невидимый ограничитель или окончательно избавили короля от давившего груза условностей.
  ХанесемШ поморщился. От его сощурившихся глаз, от складки меж бровей по лицу вдруг пробежала сеть мелких морщинок, оживляя лик, снимая шелуху надменности. Ладони на миг сжались, но уже в следующий момент государь спрятал их, сложив руки на животе.
  - Эрвин, - выдохнул король и подался вперед, чтобы глаза их оказались напротив. И словно застоявшийся груженый состав: нехотя, тяжело, медленно и скрипуче, но неумолимо набирая скорость, выдавливаемые государем из себя фразы становились всё менее резкими и краткими и всё более торопливыми, эмоциональными. - Вот если бы ты вернулся через полгода или раньше, то я... я бы, конечно, принял тебя. Как и обещал, никогда не напомнил бы о нашем разладе. Но вот именно тогда, мальчик, вера моя в тебя была бы существенно подорвана. Вряд ли я дал бы тебе подняться выше того, кем ты был тогда. А скорее всего со временем опустил ниже. За те шесть месяцев я убедился, что моя поддержка и контроль не нужны, и я отпустил тебя. О чем совершенно не жалею, - секундная заминка, на время которой государь дал им выдохнуть, и продолжил: - Кроме того, Эрвин, мой настырный колючий ёжик, я же видел, что на тот момент отпуск тебе был необходим чисто физически. Иначе я потерял бы тебя в куда более страшном смысле, чем простая смена места жительства. Если бы не попалась та девчонка со своим ребенком, ты нашел бы что-нибудь иное, чтобы сбежать. А не нашел... Боюсь, что это скоро привело бы к печальному финалу. Я тогда перестарался, взвалив на тебя неподъёмную для зелёного мальчишки ношу. Знаю, тебе и там, одному, было непросто. Но погибнуть тебе бы не дали. Я не властен над несчастными случаями, - но от них я не мог уберечь тебя и здесь - всё же остальное сначала держал под контролем. Первые полгода я умолял судьбу, чтобы ты продержался хоть это время. Если не проявив себя, то хоть отдохнув и набравшись сил, а не расплакавшись от того, что потерял опору под ногами. Когда ты перешагнул этот рубеж и стал уживаться, я вздохнул свободнее - не обманулся. Ты подтвердил оптимистичные расчеты. Даже с учётом того, что я далеко не все знаю о твоих похождениях - известного достаточно. Но на сегодняшний день нагулялся ты порядочно, пора честь знать и об обязательствах вспомнить. И я позволил тебе вернуться.
  Эрвин словно разделился. Разум выслушивал объяснения, анализировал, складывал в картину, связывал практику с теорией. Он не пытался ловить собеседника на лжи, но невольно считывал искренность. А чувства... слова вязли в них, застревая и протискиваясь с болью. Эрвин вслушивался в звуки голоса, которого не слышал целую вечность, вглядывался в лицо не ради того, чтобы отыскать там отражения слов: а так, как верующий находит подтверждение неподвластности времени на божественном лике.
  Когда король ХанесемШ умолк, закончив свой и без того беспримерно длинный и эмоциональный монолог, Эрвин растерялся. Чувства заметались, умоляя вернуть им пропавшую благодать. Дотошный в поисках истины разум пошел навстречу:
  - Ваше Величество, я безмерно благодарен, что вы дали мне проститься с Ханной. Но если бы не это?
  - Случилось бы что-нибудь иное. Я ведь не зря прекратил интересоваться тем, как ты живёшь и чем занимаешься. Даже в общих чертах. Полугодовой эксперимент был завершен, и дальше я мог не совладать с личными желаниями. Да понаблюдай я за тобой пару-тройку месяцев, обязательно всплыла бы хоть одна история, из которой мне захотелось бы вытащить тебя сюда. И забота о твоей сохранности была бы веским тому обоснованием. Узрей я подобный шанс, вероятно, не удержался бы. Поэтому и уговорил себя положиться на твоё чувство самосохранения, а своё око неусыпного контроля отвернуть. Отрадно, что и ты ни разу не обратился ко мне за помощью. Но думаю, не ошибусь, если предположу, что это скорее от твоей гордости, обиды, самолюбия или чего подобного, но никак не от беззаботной скуки. Спокойный беспроблемный обыватель - не твоё кредо, Эрвин. Ты ведь даже вернуться домой не смог как "законопослушный добропорядочный гражданин".
  Судя по приведенной цитате, красочную речь Эрвина в российском аэропорту королю ХансемуШ передали дословно.
  - Вам понравилось то моё патриотичное выступление, милорд?
  - Нет, - категорично отрезал король.
  Эрвин не сдержал мимолетной улыбки. Это суровое "нет" вдруг обволокло расслабленностью домашнего уюта. То, что другого человека сподвигло бы на оправдания и объяснения, согрело кровь Эрвина, подобно порции отменного коньяка. Ему был хорошо знаком этот тон. Он не являлся неодобрением и не нёс за собой необходимости оправдываться. Он даже не означал, что надлежит поступить иначе, если ситуация повторится. Исключительно высказывание личного мнения.
  Король ХанесемШ поймал его реакцию.
  - Ты отдаешь себе отчет в последствиях выходки?
  - Увы, Ваше Величество. Но понял уже постфактум.
  - Две вооруженные угрозы: первая неприкосновенному представителю дипломатического посольства, вторая - утяжеленная обвинением в терроризме, - явил свою осведомленность государь, - не многовато ли для одних суток? Ты хоть представляешь, чем пришлось выкупать тебя из лап российского правосудия?! В самом деле, Эрвин, ума не приложу, как ты целых три года в схожих обстоятельствах обходился без моего вмешательства. Зато ты подтвердил: особого труда, чтобы отыскать ненасильственный повод тебя вернуть, мне прикладывать бы не пришлось. Четыре года - максимальный срок, который был тебе отпущен на приобретение самостоятельного жизненного опыта.
  - Срок? Ну что ж, весьма похоже... Но ведь я так и не отбыл его... Ваше Величество, подразумевалось, что я всё-таки обязан оттрубить от звонка до звонка? Этим вызвано ограничение в двое суток, что вы дали мне на этот приезд? Было непросто уложиться, да и с похоронами выглядело...
  - Нехорошо выглядело, - согласился король. Слишком много согласий, слишком много оправдательных объяснений, и Эрвин уже отчетливо ощущал за этой покладистостью прочность затягивающей петли. Но пока ему оставалось лишь внимать монаршей речи: - Ставя это временное ограничение, мой мальчик, я хотел избавить тебя именно от перспективы участия в похоронах. Ханна - достойная уважения женщина. Она заслужила, чтобы я исполнил ее последнее желание: дал увидеть тебя перед кончиной. Да и тебе это было нужно не меньше, чем ей. Но у меня были основания предполагать, что дальнейшего тебе захочется избежать. И я предоставил эту возможность.
  - Значит, милорд, если бы я захотел... - свернул Эрвин разговор чуть в иное русло: обсуждение заботливого внимания к его фобиям не было первостепенным.
  ХанесемШ отрицательно повёл головой. Он откинулся на спинку дивана, положил ногу на ногу и заговорил с добродушной иронией, всплывающей в их личных беседах, когда перестают сдерживаться подавляемые на людях черты характера.
  - Я конечно рассчитывал на твоё повиновение, но уехать бы не дал. Не строй из себя наивного мальчика, Эрвин, не поверю. Впуская добычу в мышеловку, дверцу захлопывают. Даже если ты не подумал о перспективе, ожидающей тебя на той стороне, или вдруг решил предпочесть российскую тюрьму, из королевства тебя бы не выпустили. Пограничники получили приказ задержать при попытке выезда и поставить меня в известность.
  - Вас не было...
  - Стечение обстоятельств. Но не катастрофа. Да и пара дней под стражей тебя бы не убили. Тюрьма не впервые идет тебе на пользу. Ты же, в конце концов, и сам об этом вспомнил, раз добровольно туда ринулся.
  Последние фразы были произнесены уже даже не с иронией, а с далеко не "королевским" ехидством.
  Мышеловка?! Даже не западня на крупного зверя, а всего лишь ящичек для домашнего грызуна с маленькими зубками? Что ж, слабой мышке обычно позволяют большую долю ярости, чем опасному хищнику.
  Эрвин поднялся с пола, передвинул тяжелое кресло и сел напротив короля. Разваливаться вальяжно, конечно, себе не позволил, а расположился со вполне приличествующим комфортом. Но даже так на контрасте с державным монархом, который, придя сюда сразу после тронного приема, избавился лишь от внешних регалий своего величия, Эрвин всё-таки выглядел неподобающе. Его босой, помятый и неухоженный вид прекрасно смотрелся в позе стоящего на коленях просителя, с положением же равноправного королевского собеседника совершенно не вязался.
  ХанесемШ приподнял брови, выказывая одобрительную озадаченность. Монаршего удивления удостоилась отнюдь не дерзость. Давний опыт подсказывал ему, что после подначиваний и осознания, что им бессовестно играли, Эрвин должен бы полыхнуть яростью. А если пойти дальше и пронять парня чуть сильнее, то в прах грозит быть разнесенной вся окружающая обстановка. Так бывало настолько часто, что могло считаться нормой. Но... не сработало. И хотя захлестнувшая Эрвина злость проступала в каждом дерганном жесте, самообладание удостоилось скупого королевского одобрения. Однако дальше оказалось привычнее.
  - Значит, Ваше Величество, посадить меня за решетку - изначальная цель? - начал сыпать Эрвин жесткими вопросами. - Польза этого в чём? Проучить? Наказать? Считается, что там я быстро становлюсь покорным? Ваше желание, государь, - закон: я отсидел и теперь кроток, аки агнец. Не этим ли послушанием заслужил милостивую подачку освобождения? Или всё же я, дурак, рано обрадовался, и наша встреча так - ткнуть меня носом, указать место и шваркнуть обратно? Почему именно сегодня, милорд? Почему вы не призвали меня неделю назад? Почему с самого начала не объявили о своих планах? Почему я, лишенный права даже покидать свой дом, должен был сходить там с ума от безвестия? Сколько бы я еще просидел, если бы сам не дёрнулся с места? Что было задумано на этот случай? Мышеловка захлопнулась, а поиграть с беспомощной мышкой, гоняя ее по клетке, - забавно? Поднять за хвостик, повертеть перед носом, насладиться предсмертной паникой... Воистину, достойное развлечение! Вам всегда нравилась охота, мой король, но я не предполагал, что преданный человек в качестве объекта травли настолько вас привлекает.
  Его Величество ХанесемШ слушал именно так, как, по мнению Эрвина, и положено наблюдать за метаниями необычной зверушки: он замер в сосредоточенном внимании, опасаясь даже лишней эмоцией, прорвавшейся во взгляде, нарушить естественность, чтобы не спугнуть, не испортить чистоты эксперимента, чтобы вволю насладиться впечатлениями. Когда обойма вопросов была выпущена и наступило временное затишье перед следующей, король перевел дух.
  - Эрвин, ты все-таки зарываешься. Тебе не кажется, что твой тон и слова становятся беспрецедентно дерзкими?
  - Не кажется, государь. Наш разговор беспрецедентен с самого начала. Но раз уж начали и я до сих пор не на плахе, логично будет довести до конца.
  - Хорошо, - обронил ХанесемШ и на пару мгновений задумался. - Хочешь правды? После той помпы, что устроил "законопослушный гражданин" в чужом аэропорту, мне было крайне любопытно, что ты вытворишь дальше. Как попытаешься вызвать меня к общению. На всякий случай даже дворцовая гвардия была предупреждена, чтобы ожидали и не пристрелили при возможном штурме. Думал, может, через доктора Тервола станешь действовать. Но ты благородно решил не выставлять дураками нас обоих и не вмешивать посторонних. Твоё добровольное заключение сначала удивило. Но не сильно - смысл в нем был. Одобряю: убедительно и рационально - ты хитер. А вот когда ты стал обживаться в Таклоне, я решил, что с меня довольно. Епитимья перерастала в твоё удовольствие, а уж это точно в мои планы не входило.
  - Ваши слова - это не правда... - скрежетнул Эрвин зубами, но остался неподвижен.
  - Скажем, не вся... Удовлетвори любопытство: что вызвало твои сомнения? Каковы альтернативы?
  Эрвин нахмурился и отвернулся. Утяжелившееся дыхание вызвало злой отрывистый кашель.
  - Говори, - разрешил король ХанесемШ, видя, что Эрвин взвешивает разумность слов, которые чесали язык, и небывалая выдержка всё-таки начинает парню изменять. - Ты уже наговорил достаточно, чтобы вдруг смущаться. Обещаю, что жизнь тебе точно сохраню.
  Разговор на этот раз был не телефонный, и обещание лишним не выглядело.
  - Плевать я хотел, - вырвалось у Эрвина. - Я давно свою жизнь вручил вам, Ваше Величество. Она - ваша. Но вины, соразмерной с понесенным наказанием, я за собой не чувствую. Поэтому правда моя в том, что вы попросту боялись встречи со мной! Вы - сильны, государь, но вы не правы. И вам стыдно, стыдно за неадекватную жестокость, за... - Эрвин проглотил конец фразы. - Вы боялись сделать первый шаг, считали, что он выдаст чувства, явит слабость, унизит вас.
  Наступила тишина, в которой пристальные взгляды глаза в глаза продолжали наполненный громовыми раскатами разговор. Эрвин, камертоном настроенный на собеседника, мог поклясться, что его правота была принята. Пусть даже в ничтожных долях, но не исключено, что оказавшихся решающими.
  - Ты определенно сошел с ума, - негромко произнёс государь, на этот раз не призывая к благоразумию, а скорее сочувственно.
  - Вас это удивляет, милорд? Странно, что еще теплятся остатки. После того, как мне довелось пожить в собственном испоганенном доме бесправным узником...
  По лицу государя пронеслась тень непонимания. Он поднялся, коснулся кнопки вызова. Эрвин вскочил следом и обернулся к раскрывающейся двери. Предательский пот снова облепил с головы до пят. Совершенно не к месту подумалось, что так и не успел принять душ...
  - Не дёргайся раньше времени, как трусливый параноик, - тихий голос короля ХанесемаШ был полон пренебрежительного раздражения. - Если не научился держать в узде язык, принимай хоть результаты достойно.
  Эрвин не успел ответить - вошедший в зал королевский секретарь с поклоном протягивал государю папку для бумаг. ХанесемШ кивком велел вручить ее Эрвину.
  Внутри был указ, возвращающий графу Лэнсту полное владение родовым Вутонским поместьем и подтверждающий, что представители коронованной власти Отнийского королевства отныне не могут претендовать на эти земли и оспаривать права графа и его наследников. К указу прилагались подробные выписки с того самого банковского счёта, на который утекали доходы пресловутой гостиницы. А также заверенный документ, передающий исключительное право Эрвину распоряжаться этими средствами.
  Датированы документы были тем днём, когда Эрвин, еще находясь в России, забронировал билет на самолет и этим подтвердил своё желание вернуться в Отнию. Даже указанное в бумагах время приблизительно совпадало.
  Самое то сейчас - посмеяться над собой! Вот только не до веселья...
  Каким же надо быть идиотом, чтобы ни разу не поинтересоваться у своего управляющего, почему тот не видит юридических сложностей в вольном обращении графа с судьбой поместья! Но Эрвин так тщательно избегал обсуждения своей бесправности, что даже не пытался вникать, как именно господину Банису удалось подмять под себя закон, ликвидируя гостиницу. Управляющий же, по всей видимости, был уверен, что граф знаком с настоящим указом так же, как он сам. Проблема законности перед Отславом попросту не стояла, а значит и говорить здесь не о чем.
  Пока молодой человек проглядывал бумаги, королевский секретарь удалился.
  Эрвин захлопнул папку и кинул на ближайший столик.
  - Благодарю, Ваше Величество. Но то, что творилось там в моё отсутствие - это было... подло. Удар ниже пояса, милорд, - Эрвин открыто посмотрел в глаза монарху. - Я готов был вас убить.
  - Не сомневаюсь, - прищурился король ХанесемШ. - Ты грозишься убить меня с первой нашей встречи. Но если бы я оставил эту кормушку, о какой самостоятельности могла идти речь? "Подлость" должна была или разозлить тебя, заставить пошевеливаться и действовать назло, или вынудить всё-таки подчиниться и вернуться. Ты сам избрал первый вариант. Однако, насколько я в курсе, всё не так уж страшно. Любезная твоя домоправительница - и это одна из причин того, что я считал себя в долгу перед уважаемой женщиной, - поставила дело с минимальным уроном честолюбию её любимого графа. Зато за это время ты стал существенно богаче. Вопреки моим угрозам, ни одна монета из твоего состояния не перекочевала в королевскую казну.
  - Вижу, государь. Сомнительное счастье. Вряд ли окупающее то, что из моего дома сделали почти бордель. Ведь дело не в деньгах.
  - Не в деньгах. Хочешь верь, хочешь нет, но я выбрал то наказание, что считал на тот момент адекватным. Нанесённый тобой "удар ниже пояса" был не менее болезненным. А тогда мне казалось, что ты ударил стократ сильнее. И я был настолько зол, что не посчитал нужным быть более милосердным, чем ты, - и не давая времени Эрвину прийти в себя и ответить, ХанесемШ махнул рукой, примирительно предлагая занять прежние места: сидя напротив друг друга. - Вот что, мой нетерпеливый следователь, если основной поток твоих претензий ко дням минувшим закончен, давай остальные чуть отложим, - предложил король. Он устало откинулся на высокую прямую спинку дивана, расслабленно положил руку на подлокотник и вздохнул. - Как ни приятна и тонизирующа наша встреча, но времени у нас осталось мало. Я вызвал тебя в эту комнату, чтобы сэкономить почти час. Иначе сейчас пришлось бы уже распрощаться как минимум до вечера. Но ты же хотел, раз начав разговор, довести его до возможной ясности в отношении будущего?
  Дождался, когда Эрвин произнесёт положенное: "Да, Ваше Величество", и продолжил:
  - Начнем с оглашения моих условий. И прежде всего с главного: ёжик, я не стану держать тебя здесь против твоего желания. Знай, в данный момент от моего произвола ты абсолютно свободен. Слуг у меня достаточно, без еще одного прекрасно обойдусь. Советники компетентные. Сыном и наследником тебе не быть. Мы с тобой не в той сказке, где герою торжественно объявляют, что лишь он один может спасти этот мир. Мы вообще не в сказке, а ты - не тот герой. Мой мир без тебя не рухнет. Но много потеряет. Поэтому я очень хочу, чтобы ты был рядом. Ты мне нужен. И по-прежнему нужен весь до последнего волоска: и душой, и телом. Когда-то ты сказал, что я не могу требовать преданности силой. Да, мой мальчик, от тебя - не стану. Решай сам. С моей стороны противодействий не будет. Если выбор окажется не в мою пользу, я даже не собираюсь возобновлять табу на наши отношения. Стану поддерживать тебя в новой жизни, насколько это будет возможно и необходимо. Но вот встречаться мы при таком раскладе будем только как частные лица: у тебя своя жизнь, у меня своя. Далее, Эрвин, что касается пересечения границ. Со стороны моего королевства у тебя зеленый свет. С обратной, - король сделал паузу и повел рукой в жесте деланного сочувствия, - твоя глупость в российском аэропорту играет мне на руку: ты не сможешь сбежать сразу, едва выйдя за порог этой комнаты. А пока решаешь проблемы, у тебя будет время обдумать моё предложение. Так что с границами помогать не стану. Вкратце, так. Думай, спрашивай.
  Эрвин провел языком по губам.
  Их разговор, выйдя на трассу откровения, несся столь стремительно и так заносился на поворотах, что мог бы показаться состязанием двух сумасшедших. Со стороны Эрвина тон и слова порой выглядели необдуманно рисково, со стороны короля - подозрительно податливо. И только они оба, казалось, понимали недоговоренное и ощущали то незыблемое основание, что превращает их опасную на сторонний взгляд гонку в головокружительный, но надежный аттракцион, где вера в строителя безгранична, а риск крушения минимален. Если, конечно, соблюдать договорные правила и не пренебрегать техникой безопасности.
  Но голова действительно закружилась, и Эрвин по верной привычке, скрывающий с лица излишек бушующих мыслей, зажмурился. Кажется, теперь он точно сошел с ума, едва представив, что, скажи он сейчас пару слов, и пройдет несколько дней - снова обнимет Николь, прикоснется, обнимет, услышит ее чарующий голос. Мягкие губы, горячий шепот, "боольно"... Дьявол! Он найдет способ прорваться через все препоны. А когда вернёт ее любовь, какие границы смогут его удержать?! Как Полинку не могли удержать материнские объятия, когда она рвалась к нему. Руки невольно дернулись, словно Эрвин уже приготовился подхватить бегущую навстречу маленькую дочь. Он уже видел перед глазами вздернутый носик, всю ее безумно родную мордашку, ощутил руками тепло тельца, ручки, обвивающиеся вокруг его шеи, услышал счастливое верещание. И глазки... он так отчетливо помнил последние минуты перед расставанием: умиротворенный взгляд любящего и любимого ребенка, засыпающего под песню отца. Он сможет снова увидеть, как она раскроет их утром и улыбнется ему, включив солнышко в его сердце.
  Эрвин посмотрел на человека напротив. И столкнулся со взглядом не менее родных глаз. Взглядом тяжелым, внимательным, видящим насквозь, но всё существо Эрвина словно наполнялось под ним необъяснимым спокойствием и уверенностью. Даже сейчас.
  - А если я останусь здесь, что будет с моей семьей?
  - Я же сказал - "весь". Поэтому будет так, как я говорил и раньше: никаких ограничивающих тебя связей. Не хочу ни видеть, ни слышать о твоей семье. Вернуть время вспять не получится, и я готов принять существующее положение, если ты постараешься сделать так, чтобы все вокруг забыли, что "семейство" у тебя было.
  - Но я-то сам забыть не смогу. Как можно отринуть то, что повязано с тобой кровью? Я всегда буду любить их, стану разрываться.
  - Тогда живи с ними.
  Эрвин покачал головой:
  - Пробовал. Без вас, мой государь, я чувствую себя половиной человека. Недоделышем.
  - Решай, - повторил король. - Я огласил условия. Твоё дело - принимать их или нет. А вытирать слезы, уговаривать, слушать высокопарные стенания - желания нет. Эрвин, если бы ты послушался меня в первый же раз, когда я запретил тебе семейные отношения, до этих метаний дело бы не дошло.
  - Возможно, милорд, если бы вы тогда полностью раскрыли мне причины такой категоричности, я бы постарался принять вашу истину. А так я по-прежнему вижу в ней лишь собственническую ревность. Клянусь, у нее нет ни малейших оснований. И, государь, мои жена и дочь - они уже есть. Это факт, который придется принять и от которого я, как бы вам того ни хотелось, не откажусь.
  Смягчая свою категоричность и надеясь, что практичный довод покажется королю значительнее разговора о чувствах, Эрвин добавил:
  - Кроме любви у меня есть обязательства перед ними.
  ХанесемШ посмотрел ему в глаза и, четко отделяя слова, произнес:
  - Твои жена и дочь - это факт, который легко может перестать существовать.
  Это был даже не удар.
  Эрвин оцепенел, надеясь, что ослышался. Прозвучавшая угроза впилась в грудь грязными когтями. Стиснулись зубы, мышцы напряглись в пресеченном броске. Сейчас на месте Эрвина удержала не осознанная выдержка, а парализовал шок от несопоставимости ужаса и его источника. Ярость, неверие, растерянность...
  - Страшно? - утвердительно спросил король. - Вижу, сегодня я достаточно убедителен, тебя проняло. Раз уж тебя угораздило завести семью, мой мальчик, то твои обязательства - это в первую очередь их безопасность. А обстоятельства таковы, что в этом деле я тебе не опора. Мало того, Эрвин, если вдруг встанет выбор, где на кону будет стоять даже гипотетическая угроза тебе лично, то ради твоей шкуры я без раздумий пожертвую всем, что тебе дорого.
  - Мне кажется, государь, принимая решение, я должен знать все недоговоренности, касающиеся моих близких.
  - Не станем забегать вперед, Эрвин, и уж точно не будем сейчас гадать. Но достаточно ничтожнейшего процента возможного риска, чтобы мы постарались избежать его последствий. В жизни и без того хватает неожиданностей. Поэтому вкупе с теми причинами, что я говорил ранее, моё требование разумно.
  - Искренность за откровенность, милорд... - Эрвин подождал ободряющего королевского жеста и продолжил: - Мы не виделись три года. Это немалый срок, Ваше Величество. Вы прогнали меня, вышвырнули, лишили дома, корней. За это время я мог накопить достаточно причин возненавидеть вас. А уж вариантов мести мог разработать тысячи. Особенно в последние недели, когда мне и заниматься-то было больше нечем, поводов же я видел предостаточно. На чём основывается ваше отношение ко мне, государь? Вы не опасаетесь, что наше время безвозвратно ушло и доверять мне больше не стоит? Не перестарались ли вы, отложив объяснения и затянув моё возвращение?
  - Нет, Эрвин, я не опасаюсь тебя, - снова закинув ногу на ногу и поглаживая бородку, король ХанесемШ являл собой полнейшее спокойствие и снисходительнейшую терпимость. Похоже ему не просто импонировала въедливая настырность Эрвина, он ею наслаждался. - Уйти - была твоя идея. Попыток вернуться ты тоже не предпринимал сам. Дом? Если мои доводы тебя не убедили, я готов обсуждать этот вопрос до тех пор, пока мы оба не удовлетворимся решениями. Готов пойти в этом плане на любые разумные уступки. Если они помогут что-то исправить. Да, мальчик, ты изменился. Поэтому и предлагаю тебе решить всё самому. А если прячешь за пазухой камень, то лучше уйди сразу, пока я его не обнаружил. Достать вряд ли успеешь. Но уверен, ничего у тебя нет. Не за три, за десяток лет, Эрвин, ты так и не смог удержать достаточно тяжеловесного булыжника, чтобы угрожать мне. Хоть и пытаешься периодически этим заниматься. Любой валун быстро таял в твоем сердечке, как огромный пучок сахарной ваты, которую, как мне помнится, ты когда-то очень любил.
  Эрвин запустил обе пятерни в свою шевелюру. Камень на сердце в самом деле превратился в воздух для легких и вместе с приглушенным смехом, завуалированным под кашель, вылетел наружу.
  - Временами мне кажется, мой государь, что даже солнце по небу движется, потому что вы именно так предписали ему идти. А если я вдруг наивно допускаю, что и в вашей жизни есть место случайным порывам, вы всякий раз демонстрируете, какой я непроходимый кретин. Даже мои идиотские поступки почему-то всегда изворачиваются вам на пользу.
  - Сравниваешь себя с великим небесным светилом, а его путь со своей предначертанной судьбой? - улыбнулся ХанесемШ. - Напрасно. Солнце послушнее, и, если не строить из себя всемогущество, то им управлять легче. Ты в миллион раз более непредсказуем.
  - Да какое уж тут солнце? Мы ж выяснили - мышка я для забавы.
  Эрвин ухмыльнулся и замолчал надолго. Не отнимая ладоней от головы, он упёрся локтями в колени и погрузился в раздумья.
  В изгнании была одна колоссальная по своей практичности польза. Всё, что находится рядом, кажется огромным и важным. А чем дальше отходишь, тем обширнее открывается вид и тем больше появляется сравнений. Родной дом, улица, город, страна, планета становятся песчинкой, затерянной во Вселенной.
  Только извне и оставшись один, Эрвин смог оценить насколько действительно мала его страна, насколько одинока в своей самобытности.
  С одной стороны - незаметное пятно, которое не всякий даже успешно окончивший школу умник с первого раза найдет на географической карте мира, а упоминание о нем вызывает недоумение в многочисленных несведущих глазах.
  С другой - мелкая кость, вставшая поперек горла, ничтожный прыщ на общем теле окружающих ее стран. Прыщ, который пока не вредит здоровью, но если его коснуться или наткнуться взглядом, начитает болеть, зудеть и портить внешнюю картину. Который хочется вывести, сравнять с общей поверхностью, забить, залечить, чтобы зараза не распространилась и не лезла в глаза. И давно бы извели, если бы не откладывали "про запас", если бы не перевешивала заманчивость иметь в самом центре Европы, на пересечении множества интересов маленького козла отпущения, на которого при случае так легко спустить свору псов в виде общественного возмущения. Если бы не испытывали удовольствия, временами почесывая этот зудящий прыщ, иногда даже раздирая его до крови.
  Сколько же надо иметь силы, уверенности в своей правоте, любви к Родине и преданности ей, чтобы не поддаться на провокации, обещания, угрозы, чтобы противостоять более сильным, сохраняя суверенитет страны и абсолютную монархию в условиях почти всесторонней неприязни, в стремлениях навязать чужое мнение, среди обвинений в стагнации, экономической нерентабельности и политическом регрессе.
  Но этот человек стоял. Он не крутил судьбами мира, находясь на его вершине, как думал Эрвин в детстве, он изо всех сил прижимал свою любимую страну к груди, собой оберегая от наносимых ударов. Крутился, изворачивался, порой падал, то ошибаясь, то вынужденный идти на поводу у всестороннего давления и силы, но снова поднимался, гордо и смиренно противостоя напастям. Он не был всемогущ, его власть не была безусловна и беспредельна даже в собственном доме. Но он стоял. И его страна, временами раскачиваемая мелкими толчками, наносимыми неорганизованно, с разных сторон и потому пока не попадающими в резонанс, продолжала стоять. Хотя и сама же порой разъедала себя изнутри, пытаясь отталкивать дающую ей опору руку и добровольно впуская в себя чужеродный ее телу яд.
  Народ и власть - всегда союз антогонистов: и вместе трудно, и врозь нельзя. Компромиссы разума и желаний, силы и подчинения, прав и обязанностей - адски сложны и чертовски болезненны для каждой из сторон. И эта борьба ослабляет обоих.
  Поэтому любая, даже на первый взгляд ничтожно малая поддержка для Отнии в целом и для монарха лично имела неоценимое значение. Не так много, как хотелось бы, находилось рядом с ним людей, на которых можно было уверенно опереться. Самым верным сторонником монархии оставался Великий Герцог Дейнар Норим - бывший преемник престола, а ныне лишь один из очередников, высокопоставленное государственное лицо, которое при всей преданности монархии, нескрываемо недолюбливало ныне властвующего короля. Но необходимость взаимоподдержки герцог осознавал прекрасно, и на его лояльность положиться можно. Кто еще? Пара десятков опытных образованных помощников, что искренне любили свою страну и честно радели о ее благе, но для осуществления этого блага легко могли служить Родине и при смене политического строя. И множество не менее образованных ныне сторонников, которые легко переметнутся, когда речь пойдет о личном благополучии и стабильности. Больное место абсолютной монархии - почти непоколебимая завязанность на конкретной личности, ее индивидуальных качествах, предвзятых предпочтениях и связях.
  Не очень оптимистичный выходил расклад.
  Эрвин понял это не сразу, увлеченный тем, что считал насыщенной личной жизнью с ее мелкобытовыми заботами. Но всё-таки достаточный политической опыт он имел, чтобы со временем суметь оценить противостояние. Пусть его собственный поступок благосклонно перестал именоваться предательством, но удар был нанесен. Удар, подорвавший тыл. Пробивший немалую брешь в тщательно возводимом, но еще и наполовину не законченном укреплении за спиной.
  Даже то, что, как оказалось, им снова играли, его проверяли как экспериментальную машину, уже не вызывало у Эрвина возмущения. Его мальчишеский порыв оскорбленного самолюбия прошёл бесследно. Чувства и долг четко расставились по местам, роли вырисовывались. Его государь был прав. Как всегда.
  - Я не требую ответа немедленно, Эрвин, - наконец тихо сказал король ХанесемШ, прервав размышления молодого человека, - и не тороплю. Считай себя пока приехавшим на каникулы. Отдыхай. День, неделю, месяц - пока не определишься.
  Эрвин поднял голову.
  - Не надо мне времени, Ваше Величество. Я решил, и думать тут не о чем. Моё место здесь и, если вы разрешаете... если я нужен, то, разумеется, я останусь.
  - Почему?
  По сути, ответ был ясен обоим, но для подписания очередного соглашения он должен быть произнесен вслух.
  - Потому что мой повелитель прав. Вольные прогулки закончились, а мое место определено давно, и меня не нужно уговаривать на него вернуться. Мой долг - верой и правдой служить вам, государь. Я официально подтверждаю как свои давнишние слова, так и полное послушание последнему решению Вашего Величества. Распоряжайтесь моей жизнью и судьбой по своему усмотрению, милорд. Но... мы... - Эрвин замялся: видимо, он действительно совсем не "тот великий герой", потому что решать гипотетические мировые задачи и даже глобальные изменения собственной судьбы, доблестно игнорируя сидящие в личном заду острые занозы, у него не очень получалось, - мы очень плохо расстались с Николь. Я все-таки не хотел бы оставлять за собой грязный след.
  - Быть может, и хорошо, что плохо? Милостиво и надежно. Однозначный разрыв - меньше сожалений у женщины, меньше сомнений и надежд на несбыточное. Она не станет доставать тебя слезными мольбами. Ты оставляешь за собой определенность, Эрвин. Это верный шаг.
  - Она мать моего ребенка. И ее психика для меня не менее важна, чем безопасность.
  Жесткая непреклонность Эрвина, видимо, высветилась с такой ясностью, что король ХанесемШ приподнял ладонь, останавливая продолжение: достаточно, он всё понял.
  - Дай себе время, ёжик, - сказал он, подумав. - Не вечность. Давай, договоримся так. Ты прекратишь всякие контакты с ними на два года. И для них продолжит действовать запрет на въезд в моё королевство. А потом мы вернемся к этому разговору. Женщины - вещь проходящая. Уверен, что через два года мы уже не станем мотать друг другу нервы по этому вопросу. Но ты убедительно продемонстрировал, как тебе дорога дочь, и вот в это не мне вмешиваться. Но за это время она не вырастет настолько, чтобы перерыв стал иметь критическое значение. Что касается тонкой женской психики, то я позаботился, чтобы твоей женщины достигла информация о твоем заключении в тюрьму на неопределенное время. Как бы вы там ни расстались, это сыграет для нее роль возмездия, а тебя, на мой взгляд, избавляет от необходимости немедленного замаливания грехов. А потом ты сможешь сослаться на мой жестокий шантаж, произвол, категоричный приказ, можешь свалить все на мою блажь, представить каким угодно монстром, который вырвал язык у бедного рыцаря и держит его закованным в цепи на вершине одинокой скалы. Словом, обелишь вынужденное отсутствие контактов. Но до той поры соблюдай моё требование, чтобы никакие ниточки, вздумай кто их выкапывать, не связали их и тебя.
  - Вот же ж, блин!
  Мгновенно одумавшись, Эрвин прижал ко рту кулак, чтобы не ругнуться красочнее, но государь лишь уязвленно потребовал:
  - Расшифруй реакцию.
  - Простите, милорд! Но воистину, при повторении истории трагедия превращается в фарс, - Эрвин усмехнулся. - Я и своё прошлое отсутствие оправдывал перед Николь тюрьмой. Выставляюсь идиотом с полным отсутствием фантазии. Она не поверит.
  - Твои проблемы, - слегка смешавшись произнес государь. - Думаю, справишься.
  - Постараюсь. И справиться, и выдержать разлуку. Месяца еще не прошло, а я уже очень скучаю по дочери. Но временные рамки лучше понятия "никогда".
  - Ставить правильные границы, - с наигранной наставительностью выдал ХанесемШ, - планировать и стараться предвидеть возможные ходы во времени и пространстве - моя жизнь и работа.
  Король решительно поднялся. Эрвин встал следом и почтительно склонил голову.
  - Аудиенция закончена, господин граф. Вы свободны.
  - И... куда я теперь? - прозвучало так по-детски обеспокоенно, что оба одновременно и одинаково улыбнулись.
  - Куда угодно. Будешь нужен - найду. Если я понадоблюсь, ты всегда можешь узнать о моем местонахождении из "Королевского вестника" или любой желтой прессы.
  Его Величество король ХанесемШ переключался быстро. Всё личное в секунды скрывалось в надежных закромах, а предстоящие рабочие заботы выпускались на первый план. Но, видимо, всё же недостаточно быстро. И столкнувшись где-то на границе, условно личное напоследок вдруг попало под деловой анализ.
  Полоснувшая, острая как бритва мысль на мгновение исказила лицо государя, но оно тут же окаменело, а взгляд налился свинцовой тяжестью. Что-то приятно пустячное, подготовленное на прощание и уже почти сорвавшееся с языка, осталось невысказанным.
  Ярость человека, прозревшего и вдруг ощутившего себя оставленным в дураках, была во сто крат увеличена тем, с какой высоты этот дурак скатился. Но не меньшего размера была и выдержка. И в том и другом Эрвину было куда стремиться, чтобы достичь уровня опекуна. Король ХанесемШ резко шагнул к нему. Парень едва успел спрятать лицо, вновь подобающе склонив голову, и начал движение, чтобы опуститься на колено. На этот раз номер у него не прошел.
  Король крепко схватил Эрвина за подбородок, удерживая на месте, и заставил посмотреть в глаза. Схлестнувшиеся взгляды снова были взаимно настороженными и изучающими. Но настороженность была разной. Если в обозлённом недоверии монарха ясно читалось: "Действительно ли он посмел?", то Эрвин, не пытаясь увильнуть, открыто подтверждая истинность прозрения своего властителя, ждал подрегулированного решения своей судьбы.
  Он по-прежнему безошибочно чувствовал настроение и мысли монарха.
  Отрешившийся от личных переживаний королевский мозг провёл разбор последней пары часов и выдал неожиданный для монарха итог: с момента встречи Его Величество, коронованный правитель страны, произнес раз в десять больше слов, чем его собеседник. Это было бы нормально, если бы оппонент молчал, обмирая от страха и выслушивая приговор. Но допрос вёл мальчишка. Эрвин находился в полной зависимости, он согласился, принял всё, через что его уже провела королевская воля и поклялся быть покорным впредь. Но сегодня, здесь, в этой комнате кто из них кем на самом деле манипулировал? Где честность, где игра?
  Не ловко ли лавируя настроением и добрым расположением своего государя, где-то потворствуя и изображая смирение, где-то допуская продуманную дерзость, Эрвин вынудил монарха расслабиться больше, чем то было разумно, отвечать, объяснять и за спешным желанием оправдаться произносить лишние и порой совсем не те слова, что были задуманы, и совсем не так, как это надлежало по рангу. В незапланированном порыве искренности было раскрыто даже то, чего уж никак не хотелось давать понять. В какой именно момент это произошло?
  Личные чувства, похоже, совершенно загасили разум и превратили короля в пластилинового дурачка, раз он так легко попался на удочку.
  Значит - мышка в мышеловке с камнем за пазухой? Да нет - коварный змей, продемонстрировавший ядовитые зубы, и сворачивающийся клубочком на пригревшей его груди. И как тут ни будь настороже, а уязвимое сердце непозволительно близко.
  Эрвин чуть заметно улыбнулся. Скорее глазами, чем мимикой.
  - Клянусь, повелитель, мной двигали лишь вселенских размеров любовь и уважение к вам, - негромко произнес он, в обход приличий первым нарушая молчание. - Основой была хрупкая надежда, что вы нуждаетесь в моей преданности хоть на миллионную долю от того, как я мечтаю вам ее доказать. И клянусь, ничто не способно меня поколебать. Но разобраться я был обязан, и покорнейше благодарен за то, что вы смилостивились и предоставили мне эту возможность. Это - правда.
  Поведя головой, Эрвин щекой прильнул к руке, что все еще удерживала его лицо. Накрыл ладонь короля своей, прижимая крепче, коснулся губами - уютный детский жест его любви и преданности.
  С четверть минуты ХанесемШ оставался неподвижен, а потом отчаянным движением дернул Эрвина к себе и крепко обнял. Так же резко отстранился.
  - Дозволенно ли мне будет предположить, что сие означает: убит на месте я всё-таки не буду? - спросил Эрвин, старательно изображая робость.
  - На этот раз не будешь, - с такой же деланной сердитостью ответил король. - И вот еще, мальчик, что касается твоего выживания под спудом моего гнева. Свяжись с доктором Терволом. Он переживает. То, что он избегал тебя последние дни - мой приказ, и вряд ли ему уже доставили свежие новости. Обрадуй сам. Мне импонирует ваша дружба, и не хотелось бы стать виновником ее разрыва.
  - Вот как, милорд?! А то, что он последние три года усиленно изображал эту самую дружбу и всячески мне навязывался, тоже ваш приказ? Опосредованная забота?
  - Нет, ёжик. Инициатива, которой я не мешал. Мало того. Я ясно дал понять, что слышать о тебе не желаю. Но это не мешало ему время от времени зондировать почву на изменения. Не давал забыть... Вот уж не знаю, кто из вас кого научил упёртости, но, Эрвин, такими друзьями не разбрасываются.
  - Но сейчас он послушался...
  - Сейчас, да.
  Эрвин замер в легком поклоне, пока за королем ХанесемомШ не закрылась дверь.
  Выпрямился, засунул руки в карманы брюк, постоял, покачиваясь с носка на пятку.
  Вот и взошёл он на свой эшафот. Приговор, правда, по-прежнему прячется в тумане. Ясно лишь, что спуститься с лобного места палач ему уже не даст. Пространные речи, прорывы откровения - лживые или искренние, как знать, - сказано было много, непривычно много для них обоих. Но за благородными словами о добровольно сделанном выборе, о желаниях и обязательствах, кажется, спряталась мысль, которую ни один всё же так и не осмелился произнести вслух.
  Немало времени понадобится, чтобы снова сблизиться безоглядно, чтобы довериться безгранично, но расстаться они уже были не в силах. Разлука разрезала их близость острым ножом, и только будущее покажет, останется ли безобразный болезненный шрам от этой раны, или о ней будет напоминать лишь слегка изменившийся оттенок заново сросшихся тканей.
 

17 ***************


  Теперь Эрвина не торопили. Никто вообще не явился, чтобы по окончании королевской аудиенции выдворить просителя из приемной залы. И тот не спеша обулся, тщательно перешнуровав ботинки. Пошевелил ступнями, поморщился - жали хуже прежнего.
  На караул у выхода из Дубовой гостиной вернулись гвардейцы. Эрвин подошел ближе, и створки дверей перед ним с готовностью распахнулись. Вывод первый - по крайней мере в пределах дворца ему предоставлена полная свобода. На приказ Эрвина проводить до личных покоев, охрана отсалютовала мгновенным согласием. Вывод второй - караул выставлен больше для красоты, королевский прием окончен и как минимум эту часть дворца государь ХанесемШ покинул.
  Не то чтобы без почетного эскорта Эрвин боялся заблудиться во дворце, знакомом до закутков, но видимость шествия под стражей и натянутая на лицо маска неприступности снова избавили его от какого бы то ни было общения. Никаких контактов! До тех пор пока хоть немного не уложится сумятица в голове, пока одиночество не снимет излишек напряжения, парень чувствовал, что во избежание лишних неприятностей следует обезопасить себя от общества и общество от себя.
  Но одиночество и свобода во дворце всегда были понятием относительным.
  Да, за время пути никто не пристал, но зрительного внимания меньше не стало. А у дверей в личные апартаменты Эрвина уже ждали. Молча сверкнув в поклоне лысиной и получив разрешение, лакей следом за ним вошел в гостиную и встал слева, у стены. Сперва Эрвин хотел оставить этого неведомо чьего посланника. Несмотря на красочную униформу, неподвижный слуга гармонично сливался с фотообоями, художественно вписываясь в черно-белый дождливый городской пейзаж.
  - Я не звал, - заметил Эрвин, закинув в рот горсть мелких печений из вазы. Имени явившегося субъекта он не помнил, подробностей встреч тоже, но памятью на лица обладал отменной, и эта физиономия там числилась, в подразделе дворцовой обслуги.
  - Господин Лэнст, моё имя Флео Ганет. Я назначен вашим личным слугой. Будут ли указания?
  - Господин Ганет, - передразнил Эрвин тон визитера, - ступайте прочь и пришлите ту женщину, которая прислуживала мне раньше. Ибо если вы даже не соизволили выяснить заранее, как вашему господину приятнее слышать вычурность своего имени, то у меня нет желания ждать, пока вы вникните в иные тонкости моих запросов.
  - Простите, сэр Эрвин, я побоялся быть обвиненным в фамильярности. А Онтал - женщина, которая служила у вас - уволилась почти сразу после вашего отъезда.
  - Уволилась или уволили?
  - Уволилась, сэр.
  - В таком случае пусть ее найдут и предложат вернуться. До тех пор я прекрасно обойдусь без персонального лизоблюда.
  - Слушаюсь, сэр.
  Слуга исчез неощутимо, будто и впрямь растворился в глубине изображенных на стене кварталов.
  Эрвин поморщился. Желание сорвать раздражение на беззащитном - чем не признак возвращения в высшее общество? Утолил? Молодец! Очередь следующего. Наконец-то ничто больше не стояло между недавним узником и душем - настолько долгожданным, что даже голод отошел на второй план.
  Сильные струи воды, которые Эрвин делал то горячими на максимуме терпения, то доводил до температуры таяния льда, смывали не только тюремные запахи. Отваливались и уносились в канализацию толстенные наросты сомнений и неуверенностей, а с ними и остатки иллюзий. Хаос, оставшийся в голове после промывки мозгов, был аккуратно сметен в сторонку - разберется, когда придет тому время.
  Выйдя из душа и на ходу взлохмачивая руками волосы, чтобы скорее просохли, Эрвин прошел в спальню и остановился напротив картины размером около двух стандартных листов бумаги, да и ценности вряд ли большей. Когда-то на этом месте висел цветочный натюрморт известного отнийского живописца восемнадцатого века. Эрвин уже давно бесцеремонно заменил шедевр на странную абстракцию, которую на его глазах за десяток минут аэрозольными красками намалевал свободный художник городских площадей. Как ни странно, воодушевивший когда-то в детстве рисунок не вызывал отторжения и сейчас, хотя именно в спальне, стиль интерьера которой оставался неизменным уже кажется не один век, он был единственным чужеродным пятном.
  Эрвин подцепил пальцем рамку, потянул на себя, и картина отошла, являя взору встроенный сейф - не самый навороченный и не сказать, что очень ухищренно припрятанный, но достаточный для хранения мелких личных драгоценностей. Если память Эрвина не подводила, то, когда уезжал, оставлял там некоторое количество денежных купюр. Сейчас это было бы кстати.
  Замок отозвался приветственным пиликанием на верный код, дверца чуть отошла.
  Похоже, не только сложность замка, но и герметичность древнего хранилища оставляла желать лучшего. Вещи внутри сейфа покрывал ровный слой пыли.
  А на нижней полке, первым бросаясь в глаза, лежал знакомый вычурный нательный крест, такой же блеклый, как всё прочее. Эрвин осторожно вынул его. Подул и бережно потер пальцем. Металл снова заблестел. Повертев золотое украшение в пальцах, Эрвин аккуратно вернул его на прежнее место, постаравшись попасть точно в след, вырисовавшийся на полочке в трехлетней пыли. Собрал в кучу деньги, потряс пачкой, очищая, и, сменив код, захлопнул дверцу.
  Извлеченные из одежного шкафа футболка и джинсы оказались достаточно лояльными к изменившимся пропорциям владельца, чем деловой костюм, и дискомфорта не вызвали.
  Распихал деньги по карманам. Задерживаться здесь больше причин не было.
  ******
  Неспешно спускаясь по самому центру широкого парадного крыльца, Эрвин смаковал каждый шаг и упивался расстилающимся перед ним ландшафтом.
  Стыдно признаться, но в недостойном умилении его так и тянуло зажмуриться и замурлыкать. Иногда этого до смерти хочется. Иногда это отчаянно нужно: вот так густо обмазаться сиропом, сдаться в плен собственной душевной пустоте. Каждый, наверно, испытал нечто подобное в те блаженные минуты, когда разомлев от плотских утех, внимал воркованию удовлетворившей тебя красотки и сладостно впитывал все уменьшительные словечки, которыми она тебя награждала. А нега согласия убаюкивала, качала в розовой люльке, на время отринув всякую раздражительность.
  Пасторальность окружающего пейзажа патокой растекалась по всем органам чувств.
  Устремленные в небеса легковесные башенки, фонтанные струи, хрусталем рассыпающиеся на солнце, кружевная вязь парковых дорожек и аромат цветущего роскошного сада - казалось, находишься внутри огромного зефирного торта. Для полной сладости картинке недоставало златокрылых ангелочков, парящих на фоне кучевых облаков.
  Эрвин остановился и раскинул руки. И фасады дворца, вспушенные перьями украшений и переливающиеся стеклами арочных окон, превратились белоснежные крылья, обнимающие волшебный сад.
  Самоназванный ангел поднял лицо к небу и закрыл глаза, наполняясь божественной благодатью.
  Потом резко взмахнул руками, сметая с себя фальшивое обличие, киношным жестом вскинул воображаемый автомат, передернул затвор и мальчишески звучно расстрелял все вокруг, понаделав в зефире сокрушающих дыр. Сплюнул и с видом благородного рейнджера-победителя двинулся дальше.
  Он уже достиг середины лестницы, когда черный лимузин почти полностью перекрыл ее подножие. Отблески солнца отразились от глянцевых боков кораблеподобного монстра, зайчиками побежали по мраморным ступеням и замерли на них сверкающими лужицами. Выскочивший телохранитель предупредительно распахнул перед пассажиром дверь, и из автомобиля выплыл Великий Герцог Дейнар Норим - элегантно деловой, как и положено общественному человеку в разгар рабочих будней.
  Подниматься герцог не собирался. Взглянул на наручные часы, с явным нетерпением посмотрел наверх. И отшатнулся, словно решил нырнуть обратно в спасительное чрево лимузина. Эрвин тоже дернулся, прикидывая пути к отступлению. Но как и у герцога, его заминка была мимолетной. Рано или поздно они встретятся. Этот миг ничуть не хуже любого другого, и Эрвин продолжил спускаться с той же вальяжной медлительностью.
  Зря он, выходит, расстрелял сладостную идилию - в зефирные прорехи тут же полезла вселенская гниль.
  Остановившись в паре шагов, Эрвин поздоровался коротким поклоном.
  Физиономию герцога кривило едким сарказом.
  - Треклятое чудовище, ты всё-таки вернулся! - как то повелось издавна, общение герцога Норима с Эрвином радовало обилием метафор. - А я только начал привыкать к райскому спокойствию твоего отсутствия и смел мечтать, что продлится оно вечно.
  И будто не было между их встречами промежутка в несколько лет, а вдохновенное приветствие Его Высочества - продолжение не далее как вчерашнего разговора. Впрочем, если принять во внимание посланную в тюрьму записку, то именно вчера-то беседа и началась.
  - Всему хорошему рано или поздно приходит конец, Ваше Высочество, - сдержанно ответил Эрвин. - И райскому спокойствию вашего болота тоже. Поверьте, я не менее несчастлив снова делить с вами одну крышу.
  - Ух ты! Значит, ты и впрямь не просто в гости залетел? Это надо же, как быстро наш ушлый змееныш перестал притворяться беспомощным! Стоило мне предложить своё участие, и вот оно - дьяволоявленное чудо: не прошло и суток, а самоуверенный пресмыкающийся уже обживает подножие дворцовых ступеней.
  Словесная желчь стекала с герцогских уст легко и непринужденно, совершенно независимо от частых нетерпеливых взглядов, которые он продолжал кидать через плечо Эрвина на вершину лестницы.
  Внезапно яд на лице Дейнара Норима растекся в лучезарнейшую улыбку, а лик просветлел такой детской бесхитростной восторженностью, что Эрвин опешил: миру свойственно меняться, но он скорее поверил бы во льва-вегетарианца, чем в искренность такого феномена. Ни разу до этого ему не доводилось видеть выражения подобной чистой, незамутненной цинизмом радости у Великого Герцога. Поэтому, справедливо заподозрив ловушку, на всякий случай решил не оглядываться.
  - Ты видел мою супругу? - спросил герцог Норим, вмиг съезжая с возвышенной язвительности на нормальный человеческий тон.
  Эрвин отрицательно повел головой.
  В международной прессе информация о бракосочетании промелькнула поверхностно, скупо осветив лишь сам факт. Свадьба была приватной. Целенаправленно Эрвин темой не интересовался. Отметил только, что новоиспеченная герцогиня явилась не из аристократических кругов, родом была откуда-то из глубин Швеции, и никакой выгоды для монархической политики Отнии своим браком не несла. В свете этого он представить не мог, что вдруг сподвигло Норима на поступок, отстоящий от его натуры так же далеко, как аромат цветов от вони выгребной ямы.
  - Не имел удовольствия. Пусть запоздало, примите мои поздравления, принц.
  Во взгляде герцога Норима забегали хитрые огоньки, гусеницы-брови встали домиком.
  - В таком случае, мне несказанно повезло, представлю лично и увижу первую реакцию. Мне кажется, гаденыш, ты, единственный, сможешь оценить ее по достоинству.
  - Благодарю за честь, принц.
  Заинтригованный преамбулой и догадавшись, что ловушка за спиной вряд ли угрожает жизни, Эрвин обернулся. Зная разнообразие наклонностей герцога, он ожидал увидеть что угодно, вплоть до представителя мужского пола. Хотя нет, тут он в своих фантазиях всё-таки перебрал - реакция мировой прессы на извращенный брак вряд ли была бы сдержаной.
  Подготовленность - эффету не помеха. Увиденное поразило настолько, что Эрвин не сразу понял, что стоит с выпученными глазами и приоткрывшимся ртом. Но даже осознав нелепость своего вида, смог только восхищенно присвиснуть.
  Вот же он - тот настоящий ангел, которого не хватало окружающему зефирному пейзажу. И пусть крылья не несли его по небу - это казалось лишь снисхождением небес. К чему тяжелые крылья хрупкой, воздушной, невесомой фигурке, окруженной облаком бежевой трепещущей ткани? Полукружья поднятых рук придерживали широкополую шляпку и нежный образ парил под этим парусом, едва касаясь ступеней. Угадываемые издали черты лица сияли иконописным совершенством.
  Сердце Эрвина на миг ёкнуло: не дай бог, коварный ветер сменит направление, и чудо упорхнёт, так и не дав разглядеть себя.
  Увы, возвышенный лиризм не выдержал столкновения с плотской реальностью. Невесомый образ твердо встал на землю. Слишком уж властно и нецеломудренно герцог привлек к себе подошедшую супругу. Женщина чуть сдвинула шляпку и потянулась навстречу губам мужа. Акт их прилюдной нежности был страстен, но короток. Дейнар Норим, не выпуская жену из объятий, развернул ее лицом к Эрвину и заговорил тоном предвещателя скорого апокалипсиса:
  - Моя дорогая Линея, позвольте вам представить это дьявольское отродье. До этих пор судьба милостиво хранила вас от знакомства с ним. Но - увы нам, грешным! - он снова здесь: живехонький и процветающий. По всему видать, количества павших на его голову проклятий, оказалось недостаточно, чтобы навек запереть его там, где он прозябал всё это время. А наш безмерно любимый, благословенный государь, подобно святому мученику, похоже, снова намерен свершить непостижимое - обуздать этого монстра. Проявим же стойкость и смирение перед свалившимся на нас испытанием! Молю вас, милая моя сударыня, будьте осторожны, держитесь подальше и не попадайтесь на его проклятое обаяние - им он устилает дорогу в пекло. А сети расстилает уж больно ловко. Вас же, господин Лэнст, предостерегаю от любых выходок в сторону моей обожаемой супруги и настоятельно советую относиться к ней с должным почтением...
  - ... и с должным сочувствием, - не выдержав затянувшейся нудной проповеди, закончил за герцога Эрвин. - Всенепременно, милорд. Самоотверженностью герцогини, связавшей свою жизнь со столь прославленным человеком, можно только восторгаться.
  - Я слышала о вас, господин Лэнст, - герцогиня Норим протянула руку. Безупречное светское поведение, обрамленное вежливой улыбкой и тщательно проработанной простотой. - Приятно познакомиться лично.
  Эрвин слегка пожал прохладные пальчики, задержав их в своих чуть дольше положенного. Коснувшись совершенства, так не хотелось его выпускать.
  Безусловно, фантастически хороша! Но в общем и целом - перед ним стояла женщина красоты, понятной любому, обладающему зрением. В чём же обещанная герцогом персональная эксклюзивность? Герцогиня и в самом деле вызывала непонятные смутные ассоциации, которые никак не удавалось поймать. Что-то откровенно простое, будучи на виду, пряталось и ускользало.
  Озарение пришло внезапно и оказалось так неожиданно, что Эрвин показал герцогу поднятые большие пальцы сразу обеих рук и не удержался от смеха. Задорного, не обижающего, восхищенного смеха. Он оценил шутку Великого Герцога. И возвышенность нового знакомства рассыпалась в одно мгновение.
  Особа, выбранная герцогом Норимом в спутницы жизни, была полной противоположностью Эрвину. Абсолютной, продуманной до мелочей диаметральной противоположностью. Словно герцог лепил супругу сам, имея перед лицом оригинал и прилежно заменяя на обратное малейшую черточку.
  Эрвин был невысок, крепок, мягкостью хищных движений его всегда сравнивали с диким котом. Она - высокая, стройная, изящная как лань, с такими же порывистыми движениями, при этом полная церемониальной пристойности и высокомерия. Совершенная блондинка с голубыми огромными глазами, тонкими губами, вздернутым носиком на узком вытянутом лице. Голос герцогини оказался высоким и звонким. Сдержанная, серьезная - она была достойной принявшего ее в свое родственное древо высокородного семейства. Тогда как Эрвину с детства пророчили стать позором рода и нередко выражали сомнения в его аристократичном происхождении.
  И наконец: он был мужчиной, она - женщиной до кончика отточенного ноготка. Все эти противоположности, сочетаясь в ней друг с другом с исключительным изяществом, создали шедевр, до которого оригиналу, под который она подбиралась, было, пожалуй, очень далеко. Единственно, в чем герцог отступил от общего принципа - это в возрасте избранницы. Но то, что он не прельстился доживающей свои дни старухой - говорило в его пользу. Девушка была или ровесницей Эрвина, или даже чуть младше. И она была прекрасна.
  С растерянным недоумением глядела она на заходящегося в хохоте парня. Впрочем, обижаться на его искреннюю улыбку всегда было сложно, а женщин она и почти беспроигрышно превращала в податливый пластик.
  - Позвольте выразить мое восхищение, герцогиня, - почтительно склонив голову, Эрвин постарался загладить неучтивость, - и прошу извинить за бестактность. Ваше небесное очарование, миледи, снесло мне голову. Я считаю большой честью быть вам представленным. Наши сложные отношения с господином Великим Герцогом лишь увеличивают моё искреннее уважение к вам.
  Герцогиня качнула головой, принимая извинения.
  Дейнар Норим выдохнул. Он не мешал Эрвину откровенно раздевать девушку взглядом, но следил за ним, как вздыбивший перья бойцовый петух.
  - Браво, господин Лэнст, - произнес он, и в серых глазах засверкала ирония одобрения за догадливость. - Я знал, что моя обожаемая супруга вызовет у вас искренние восторги.
  - Не слишком ли педантичный подход, Ваше Высочество? - заискивающе восхитился Эрвин. - Такой совершеннейший идеал...
  - Пошел прочь, скотина! - бросил Герцог Норим сквозь стиснутые зубы. - Вы еще только появились при дворе, господин Лэнст, а мне уже хочется вас прибить, - добавил он, но к концу фразы в его голосе уже слышались нотки удовольствия от этой стычки и предвкушения следующих, по которым явно успел соскучиться.
  Эрвин показушно щелкнул каблуками. Целуя герцогине ручку, украдкой ей подмигнул, послал обоим супругам воздушный поцелуй и отправился по своим делам.
  "Вот мерзкий шут", - разобрала недовольное бурчание мужа герцогиня Норим.
  Вряд ли эти слова мог расслышать Эрвин, и точно так же нельзя доказать, что неприличный жест, в который на краткий миг сложились за спиной его пальцы, не был случайным. И уж наверно не рассчитывался на зрителей. Герцогиня сконфуженно отвернулась. Высокопоставленные особы не должны смотреть вослед нижестоящим. А где в этой встрече проходила граница безобидных колкостей и намеренных оскорблений, следовало уточнить у мужа.
  Случайная встреча на настроение Эрвина кардинально не повлияла и с ближайших планов не сбила. Первым пунктом там продолжало стоять - перекусить.
  Рестораны, кафе, забегаловки были отвергнуты. Гамбургер из ближайшего киоска - в одну руку, бутылку с газировкой - в другую, пакет с картошкой - в карман. И неспешно гуляя по улицами столицы, Эрвин не столько насыщался, сколько упивался душевным покоем. Пусть временным и надуманным, но тем полнее им стоило воспользоваться.
  Прохожие то и дело обгоняли, иногда демонстративно толкая не вписывающегося в людской поток парня, ворчали или просто корчили недовольные лица. Один ретивый толкач вляпался в гамбургер, измазал свою рубашку соусом и высказал возмущение особенно конкретно. Эрвин на всё отвечал редкостной доброжелательностью, но не менял ни скорости, ни траектории.
  Таким манером прогулка заняла почти полдня, неторопливо оттягивая, но неумолимо приближая тот сладостный час, когда Эрвин снова ступит в родной дом полноправным хозяином.
 

18 ************


 
  В замке почти не осталось значительных следов чужого засилья. Но мелочи попадались всюду: новые царапины и новые светильники в коридорах; окурки, утерянные монетки, обрывки бумаг да прочий мусор, перемешавшийся с гравием на парковых дорожках.
  Мелкие и ценные вещи из внутренней обстановки замка, в своё время убранные подальше от посторонних глаз, слуги постарались вернуть на места. Но не всё стояло привычно. Некоторые безделушки и вовсе пропали. Наверно, вздумай кто затеять игру "Найди отличия на память", Эрвин бы в ней проиграл, потому что не смог бы уверенно сказать, что именно пропало и где оно раньше стояло. Просто картинки былого и настоящего не совпадали. Детская, въевшаяся в подкорку память более щепетильна к мелочам, чем аккуратизм взрослых.
  Но не вещивизм и не пустячные придирки, конечно, занимали Эрвина. Несмотря на всю тщательность уборок, на нервы продолжало давить стойкое ощущение грязи. Касаться перил было противно, словно их всё ещё покрывал слой жира от сотен тысяч чужих прикосновений. Висящие на стенах картины, казались замусоленными тысячами похотливых взглядов. А запахи чистящих средств и свежей полировки забивали естественный, присущий только этому дому аромат.
  Полностью избавиться от следов захвата, особенно засевших внутри головы хозяина, получится нескоро.
  Захвата... Да, так наверно и должны ощущать себя хозяева, вернувшиеся с войны в отбитый у врагов дом. Отбитый с потерями и жертвами. И вроде никого постороннего уже нет, но чужие тени продолжают преследовать, а воображение рисует картины одну поганей другой.
  Часы на камине пробили семь. Стол для ужина сервирован на одну персону. Задернуты плотные шторы. Горят свечи в паре больших подсвечников, ярко очерчивая круг и пряча в полутьме остальную часть просторной столовой. Так захотелось хозяину. Не романтичности ради, а чтобы видеть как можно меньше. Темнота спасала. Иначе доходило до абсурда: порой уже казалось, что пока его не было даже окна в столовой поменяли расположение. Отрешиться не получалось. Ни торжества, ни уюта...
  Эрвин брезгливо крутил в руках столовые приборы. Родовое серебро. Хотя Софи и уверяла, что постояльцам оно ни разу не подавалось и всё это время хранилось под надежным замком, предубежденность оказывалась сильнее разума.
  Мерзко. Мерзко и из-за испортившегося настроения.
  От той возбужденной торжественности, с которой Эрвин не так давно ворвался в свой замок, переполошив слуг и взорвав их тревожный быт восторженной неразберихой, осталось лишь удовлетворение от стабильного хозяйского покоя.
  А всего каких-то пару часов назад он полыхал энергией просыпающегося вулкана.
  Эрвин позвонил домой еще из города и предупредил о своем скором приезде. Поэтому, как только дежурившая у окна Софи кинула клич о въезжающем в парк такси, слуги побросали дела и поспешили собраться на крыльце. Дубль-два встречи хозяина обещал быть обставлен со всей торжественностью, в отличие от его первого появления, больше похожего на тайное проникновение шпиона в стан неприятеля.
  Но ни помочь своему графу выйти из машины, ни вообще проявить какую-либо инициативу слугам не удалось. Эрвин двигался быстрее, чем они успевали думать. Таксист, ворча на исполнение несвойственных ему обязанностей, помог пассажиру втащить в холл ящик с шампанским. Эрвин рявкнул, чтобы им придержали дверь, и следом за бутылками они внесли десятка полтора крепких картонных коробок с логотипом Телано - единственного звездного мишленовского ресторана на всю страну. Часть коробок позвякивали посудой. Напоследок появилась высокая кондитерская упаковка, которую пришлось заносить в холл вдвоем.
  Четверка слуг потянулась следом внутрь дома и встала поодаль, издали опасливо наблюдая за деятельностью графа: к чему им на этот раз готовиться? Несет ли явившийся вулкан разрушение, или предстоит очередная красочная, но безопасная вспышка? Не знай они своего хозяина, сочли бы его энергию нездоровой или вызванной искусственно, а так - просто сдержанно наблюдали.
  Расплатившись и выставив таксиста, Эрвин щедрым жестом обвел богатые съестные припасы, наваленные на полу вперемешку со столовой утварью, и провозгласил: "Гуляем!" В Тома, который продолжал держать открытой входную дверь, ткнул пальцем: "Ты покинешь этот дом лишь трупом. Таково моё желание, попробуй только не исполнить".
  Не разобравшись с двусмысленностью высказывания, старик посмотрел на товарищей. Но они мало чем помогли.
  Мехош на вопросительный взгляд Тома пожал плечами. Софи обреченно вздохнула и закатила глаза: вернулся их любимый, привычный хозяин - внезапный, не заботящийся даже о соблюдении традиций, что уж тут говорить о таких глупостях, как объяснения для слуг. Нора отмахнулась и деловито вытерла полные руки о парадный передник. Она издали ревниво разглядывала ресторанные коробки и уже прикидывала, что может в предстоящем понадобиться от нее. Если судить по размерам и количеству принесенного, господин граф решил затеять большой прием как минимум для десятка гостей или скромный ужин для доброй полусотни. Кухарка не обижалась, что ее стряпня сочлась недостойной. Ей ли поражать кулинарными изысками завсегдатаев королевских дворцов. Ведь не приятелей же с городских окраин граф решил поразить широтой размаха. Хотя от него можно ожидать чего угодно.
  И все вместе слуги продолжали молча ждать развития событий, даже не пробуя влезать с расспросами.
  Однако не сдержанность слуг охолонила Эрвина - куда удивительнее бы было, позволь они себе иное. Но необратимая брешь в рядах домочадцев, вроде и ожидаемая, но тем не менее почему-то заставшая врасплох, кольнула неожиданно сильно, воодушевление упало моментально. Дальше - больше...
  Чуть позже Софи внесла свою лепту. Помогая Эрвину обустраиваться, она не выдержала и, делая вид, что разговаривает сама с собой, выдала ему всё, что думает. Она и раньше-то не трепетала перед своим хозяином, которому еще пеленки стирала. А уж теперь, в должности правительницы его родного особняка, считала себя вправе как иметь, так и открыто высказывать своё мнение. Впрочем, субординацию она всё-таки соблюдала и в изложении претензий была предельно вежлива.
  Следуя по пятам и помимо помощи занимаясь бессмысленной на взгляд Эрвина суетой: то невидимую пыль смахнет, то портьеру поправит, то озабоченно прислушается к скрипу дверцы шкафа, то разгладит складки на скатерти, Софи затянула нескончаемую прокламацию.
  Так вот, после того, как их уважаемый граф пешком покинул родной дом, судьба его для обитателей Вутонского поместья очередной раз покрылась мраком. Куда полным, чем тот, в котором они жили предыдущие три года. Даже уважаемый доктор на этот раз не мог сказать, жив ли вообще их хозяин. Ну, разумеется, куда уж недалеким слугам понять глубокие причины странных выходок своего господина и уж конечно им совсем не положено обижаться даже на те из них, что кажутся совершенно неприемлемыми. И всё же, им, убогим и ничтожным, ничто человеческое не чуждо, и волновались они, между прочим, очень даже искренне и сильно. Но все поползновения хоть что-то выяснить не дали ни зацепки. Что оставалось делать бедным слугам? Да ничего! Только ввериться провидению и продолжать вести внешне спокойный быт. Ну и надеяться, что в один прекрасный день неугомонный граф снова рухнет на их головы из ниоткуда, и небывалая радость вторгнется в их налаженное бытие. Ну вот и свершилось - вознаграждены они за терпение!
  И они, конечно, безгранично счастливы, не просто возвращению владельца дома, а еще и возвращению в прекрасном расположении духа и общем здравии. Подхваченный невесть где летом кашель не в счет: если сэр Эрвин не станет очередной раз проявлять детское упрямство, то избавиться от него - плевое дело.
  А уж как слуги шокированы и польщены тем, что, как хозяин изволил сообщить, все привезенные деликатесы предназначены для служебного пользования, то есть обитателям замка на праздничный стол. Но... Господин граф, конечно, ясно дал понять своё отношение к обычаям и традициям, да и Ханна была всего лишь служанкой, поэтому говорить о странности гулянки в период траура глупо. Да и не им, слугам, тут пенять-то ему, сами тоже хороши. Но надеются, что высшие силы простят им всем вольности. Ведь как только сэр Эрвин пропал, они побоялись, что дом, погруженный в скорбь даже не по родственнику владельца, может статься дурной для него приметой. Вот и ликвидировали внешние следы траура аж на следующий день, как хозяин исчез. Да простит им Господь такое прегрешение. И что уж тут... Нора, вон, сегодня даже довольна, так и светится от того, что хоть на вечерок может скинуть мысли о готовке.
  Но раз уж милостивый граф нынче столь невероятно благосклонен, было бы просто волшебно, если бы он не счел за проявление черной неблагодарности и наконец ответил на скромный вопрос глуповатой женщины: к чему приурочено сегодняшнее навязанное слугам пиршество? Мехош, например, опасается, что Вутонский замок теперь ненавистен его владельцу. Из-за того-то граф и пребывал здесь в таком мрачном настроении, а потом и вовсе сбежал. А Том вот сказал, что из первоисточника слышал, как граф собирается возобновить тут гостиницу. И все они теперь боятся, что этот пир - истинно пир во время чумы, прощальный...
  Софи шумно выдохнула и замолчала.
  Монотонное ее бурчание звучало по-домашнему уютно, словно тикание старинных часов, а торжественная тишина наступила как нельзя вовремя. Эрвин как раз наполовину выдвинул верхний ящик письменного стола и замер от явленного взору хаоса. Он не заглядывал сюда наверно со времен гимназии.
  Потрепанные и порыжевшие листы конспектов тут перемешивались с канцелярскими принадлежностями. Когда-то дорогие сердцу железками, предназначения которых уже и не вспомнить, соседствовали с мотками проволоки и шахматными деревянными фигурами, частично изуродованными ножом под изображения аллегоричных монстров. А полтора десятка раскиданных по всему ящику потекших батареек от старого любимого плейера придавали свалке объединяющую завершенность. Вместе с тем от этого колоритного месива почему-то не воротило, как от доведенных слугами до стерильности поверхностей.
  Эрвин обернулся. Судя по тому, как Софи старательно изображала послушание, поджав губы, чинно сложив ладони на животе и выискивая паутину на потолке, завелась она здорово. Похоже, она готова уже продать душу за возможность вернуться в те дни, когда можно было вцепиться когтями в непослушного мальчишку-хозяина и силой вытрясти из него надлежащий ответ.
  Эрвин не стал провоцировать революцию в своей вотчине.
  Резко хлопнул задвинутый ящик стола. Софи, испуганно подскочив, растеряла весь свой облик возмущенного смирения. Наткнулась на злорадно-насмешливый взгляд графа и стушевалась.
  - На моём веку, Софи, этот дом больше никогда не станет общественным местом, - твёрдо сказал Эрвин. - Распоряжаться здесь буду только я.
  - Значит, - неуверенно уточнила Софи, - никакой гостиницы...
  - Никакой. Я скорее снесу замок вместе с холмом, на котором он стоит. И поселок сожгу. А богатый стол - знак торжества вернувшейся в этот дом стабильности... Софи, через полчаса подай мне ужин в столовую. Можешь принести всё сразу и с того момента считай себя на сутки в обязательном отпуске. К остальным это тоже относится. Отслава не забудьте.
  Софи придирчиво оглядела хозяина с ног до головы и, получив молчаливое разрешение, поправила зажим на его галстуке.
  - Вы... разве будете ужинать в одиночестве, сэр?
  Удивлению ее были причины. Пока она бормотала свой затяжной монолог, граф успел переодеться. Темный пиджак оставил расстегнутым, а в остальном его строгий наряд никак не намекал на желание уединения. Раньше заставить Эрвина так облачиться могло только торжество исключительной важности, отвертеться от которого не удалось.
  - Да, Софи, один. Я не жду гостей. Они здесь еще более неуместны, чем шумный праздник. Думаю, я вообще нескоро захочу видеть в замке кого-либо чужого, даже знакомых. Поэтому постарайтесь, когда я здесь, без моего согласия никого не приглашать... Или ты думала, что я стану пировать с вами? - в голосе Эрвина прозвучало такое неподдельное удивление, что Софи поежилась. - Для меня лучший праздник на сегодня - домашний покой. Но вас ничем не сдерживаю. Хотите - пируйте празднично, хотите - устраивайте траурный пир. Уверяю, я выдержу всё, если при этом не станете дергать меня. Если же вас вдруг волнует моя заброшенность, не переживайте: я достаточно потрёпан суровым бытом и сутки прекрасно продержусь на самообслуживании.
  - Сэр...
  Софи чуть присела в реверансе, но ей явно хотелось - на правах теперь уже законной домоправительницы - воспользоваться моментом, чтобы прояснить еще вопрос. А может и не один. И Эрвин, помня, как сам не так давно выступал в роли настойчивого искателя истины, кивнул поощряюще.
  - Ваша семья, сэр... жена, дочь... - робко начала Софи. Осеклась и отступила.
  Эрвин не повел и бровью, но что-то, видимо, заставило служанку, никогда доселе не боявшуюся хозяина, заподозрить, что именно сейчас он способен физической расправой ответить на неугодный вопрос.
  - Это Джеймс напичкал вас своими фантазиями?! Если я познакомил его с женщиной, с которой жил, это вовсе не означает, что я готов сделать ее женой и ввести в этот дом.
  Софи промолчала, но женское любопытство бесцеремонно. Эрвин проследил за ее взглядом, с натугой стянул с безымянного пальца кольцо и положил его в карман брюк.
  - Поторопи Нору с ужином. И я предпочел бы ее кулинарию ресторанным блюдам.
 
  Вот в ожидании этой кулинарии Эрвин и сидел теперь в столовой в одиночестве и выискивал пятна тлена на фамильном серебре.
  В выпуклой поверхности большого двухярусного подсвечника отразилось его лицо, искаженное в злобную морду оскаленного уродца. А может, это его истинная душа решила посмотреть в глаза... Интересно, люди сами себя узнают, если показать им такие изображения, например, сфотографировав? Отражение на миг ожило. Тень мелькнула за спиной, тронув дыханием шею, и Эрвин, прежде чем оглянуться, безотчетно убрал тяжелый подсвечник подальше от края стола. Пламя свечей колыхнулось сильнее и снова выровнялось. Ни души вокруг. Наверно, мотылек пролетел или сквозняк пронесся. Эрвин усмехнулся, осознав, что переставил подсвечник, повинуясь укоренившемуся родительскому рефлексу, который привычно просчитывает и устраняет опасности на пути своего ребенка.
  "Тебе здесь понравится, обещаю", - шепнул Эрвин промелькнувшему видению.
  Глотнув еще аперитива, он прислушался к звукам, донесшимся из приоткрытых дверей столовой. Едва слышные, они всё-таки оказались не плодом его воображения, как подумалось сначала. Оттуда же, вероятно, и сквозняк пришел.
  И вроде нет ничего необычного, что в обитаемом доме звучит человеческая речь, но будь Эрвин зверем, в этот момент обязательно ощетинился бы и зарычал. Чутьё? Или очередной рефлекс, на этот раз хозяйский?
  С бокалом в руке Эрвин вышел на галерею над холлом и остановился так, чтобы не привлекать внимания.
  Прищурившись от света, резанувшего глаза после полутьмы столовой, он рассмотрел, что именно его потревожило.
  Так оно и есть - постояльцы, чтоб их всех пожгло напалмом!
  Неужели, чтобы от них избавиться, придется перегородить подходы к поместью колючей проволокой с электрическим током? А первым граф испытает эту защиту на своем управляющем, раз тот до сих пор не избавился от захватчиков или хотя бы не научился их перехватывать.
  Внизу, недалеко от входных дверей, жалась пожилая супружеская пара. Как люди не одно десятилетие бок о бок противостоявшие жизненным невзгодам и взаимно притершиеся, старички были неуловимо похожи друг на друга. Хотя мужчина обладал заметно лишним весом, а его спутница поджарой сухощавостью, но была у них единая манера топтаться на месте, чуть сутулиться и с трогательной заботой оглядываться на каждое неспокойное движение спутника. Они с почти одинаково уныло-обреченно слушали Софи, которая торопливо втолковывала им последние изменения в статусе дома и ненавязчиво оттесняла к выходу. Старики не сопротивлялись, но большой допотопный чемодан существенно тормозил скорость отступления.
  Если бы не багаж и слова Софи, Эрвин бы решил, что эта парочка пришла наниматься на черновую работу. По манерам и внешнему виду они никак не походили на людей, достаток которых позволил бы остановиться в гостинице такого уровня.
  Мужчина ритмично кивал с выражением "ну, я так и знал", лицо женщины кривилось в горьком разочаровании. Софи приглушенно расписывала им преимущества гостиниц, которые предлагались на замену, тыкала пальцем в список и говорила, что к крыльцу уже подогнали машину, которая бесплатно доставит их в любое желаемое место. И советовала поторопиться, чтобы прибыть туда до ночи. Но супруги слушали не очень внимательно. Вернее, если быть совсем точным, слушал ее только мужчина, и время от времени он шепотом обращался к спутнице. Похоже, переводил.
  - Спасибо, но другие места нам не подходят, - наконец прервал он монолог Софи. По-английски старичок говорил медленно, с чудовищным иностранным акцентом и большими ошибками, но понятно. - Если это возможно, то мы попросим помочь забронировать нам билеты на самолет обратно. Если можно, конечно. И если вылета придется ждать не очень долго, то мы лучше вернемся в аэропорт.
  Софи почти бегом направилась к телефонному аппарату на стене, предназначенному в том числе и для связи внутри дома. Ведь чем скорее и тише управляющий Отслав Банис решит проблему, тем меньше забот у них будет с хозяином, который весьма однозначно высказался о своем отношении к посторонним в замке.
  Старушка-туристка тем временем вполголоса обратилась к спутнику:
  - Дурачки мы с тобой были, что согласились на эту авантюру. Я как знала, что ничего путного из нее не выйдет. Уж слишком замечательно всё шло. Напоследок просто обязана была явиться гадость.
  Фаталистическая фраза была произнесена по-русски, и Эрвин, поддавшись неосознанному импульсу, вышел из тени.
  - Софи, постой, - он спустился, поставил бокал рядом со стоящим на перилах крытым подносом с ужином и тоже на русском языке обратился к пожилой паре: - Добрый вечер, господа. Я владелец этого дома. Откуда вы?
  - Из Почепа.
  Лаконично и крайне точно. Хотя такое шовинистское самомнение, что название не самых крупных городков обязано оказаться географически достаточным, скорее, свойственно обитателям малых стран, а не гражданам великих держав. Но вдаваться в подробности Эрвин не стал, боясь спугнуть удачу. Подобно этой старушке-туристке, он не очень доверял случайным везениям, но упускать из-за своих предрассудков фарт судьбы не собирался.
  - А откуда вы так хорошо говорите на нашем языке? - женщина обрадовалась возможности понимать разговор без мужа-переводчика.
  - Выучил, - с ответным лаконизмом сказал Эрвин. - Почему вы просите обратные билеты? Вам предлагали места в гостиницах, более первоклассных, чем эти помещения. Вы бы выиграли в цене и, возможно, качестве. Это не компенсирует вам сомнительный моральный урон?
  Экономия и шанс отхватить жирный куш за малые деньги обычно перевешивала большинство неприятностей. Но странная парочка дружно помотала головами, отказываясь.
  - Нет, спасибо, - сказал мужчина. - Если уж не заладилось, то мы лучше сэкономим и вернемся домой.
  - В столице есть на что посмотреть. Я могу приставить к вам личного экскурсовода. Мой дом - далеко не самая важная достопримечательность.
  - Не сомневаемся, - буркнула женщина, но тут же поспешила оправдаться. - Простите, но мы ехали именно сюда. А поскольку не получилось, всё остальное меркнет и не так заманчиво.
  - Вы раздражены и устали, - Эрвин попробовал вразумить, одновременно исподволь прощупывая парочку. - Советую вам все-таки принять предложение. Управляющий подыщет место, согласуясь с вашими вкусами. Завтра вы проснетесь в хорошей гостинице, отдохнувшими и посвежевшими. И всё покажется не таким померкшим и более заманчивым.
  - Ничего-то вы не понимаете! - горько сказала женщина, а старичок взялся пояснять:
  - Моя жена всегда мечтала пожить в средневековом доме, в замке с вековой историей и тайнами. Ну или в чём-то похожем, пусть внешне. Начиталась, понимаете? Наши внуки останавливались здесь прошлым летом. Их рассказы и фотографии произвели на мою супругу такое впечатление, что ребятишки скинулись и подарили нам это пятидневное путешествие на рубиновую свадьбу. Мы до этого и город свой-то покидали редко и сперва отказывались. Шутка ли, на старости-то лет впервые за границу выехать. Но дети настояли, путь нам до мелочей нарисовали. Такие они молодцы! И вот - гостиница закрылась.
  - Это не гостиница, - раздраженно напомнил Эрвин.
  - Конечно, конечно. Вы не думайте, у нас нет претензий. Женщина нам объяснила. Я понимаю, каково это, когда в твоем доме снуют чужие люди. Мы сами полжизни проютились в коммунальной квартире, отчасти представляем... Хотя вы-то не можете знать, что такое "коммуналка".
  - Знаю, в общих чертах. Хорошо, оставайтесь.
  Внезапное предложение озадачило старичков.
  - Ни в коем случае не хотелось, чтобы вы так восприняли наши объяснения, - с достоинством сказала женщина. - Мы не напрашиваемся и не возмущаемся, а лишь поясняем, почему мы предпочли бы обратные билеты. Мне кажется это справедливым, раз наши путевки недействительны, а другие варианты не подходят.
  - Извините, если мои слова прозвучали грубовато, - исправился Эрвин. - Я действительно всё ещё раздражен событиями, которые творились здесь. Но приглашение было искренне, если и не выглядело таковым. Прошу списать мою невежливость на лингвистические ошибки неродного языка и принять приглашение остаться.
  - Но ведь гостиница...
  - Я приглашаю вас не в гостиницу. В подтверждение этого вам возместят стоимость потерянной путевки. Я прошу стать моими гостями. Ваш отказ восприму как то, что вы все-таки обиделись на мою невольную неучтивость.
  - Спасибо, - протянул мужчина, и пожилая парочка продолжила переглядываться и мяться, - но это как-то неудобно. Выходит, что мы напросились. Чужие люди, мы вас стесним...
  - Пусть выходит, как уж вышло. Вы видели мой дом снаружи и на фотографиях. В самом деле находите, что он похож на коммуналку, и вы можете меня стеснить?
  - Ваша семья...
  - Я живу здесь один и не постоянно.
  Старички вновь переглянулись, женщина виновато опустила голову.
  - Спасибо еще раз, - решился мужчина. - Раз так, то мы согласны, с удовольствием. Только тогда не вижу смысла вам возвращать деньги. Мы не богаты, но, поймите правильно, ваше приглашение само по себе здорово, и нам неловко быть обязанными деньгами.
  - С недавних пор разница между гостиницей и гостями для меня огромна. Деньги вам вернут. Как гости вы не обязаны подчиняться навязанному распорядку: обедам в определенное время, платой за пользование возможными дополнительными услугами. Все помещения дома и прилегающие территории, за исключением моих личных, доступны вашему вниманию. Так же как транспорт и прислуга. И сроки вашего пребывания здесь ограничены только вашим желанием. Зато появляются обязанности несколько иного рода. Обещаю, что злоупотреблять ими не стану, но, как хозяин, я могу претендовать на некоторое внимание с вашей стороны, на дружеское общение.
  - Это как раз нас бы очень обрадовало, - улыбнулась женщина.
  Хотя в переговорах напрямую она не участвовала и делала вид, что предоставляет право первенства мужу, но с самого начала было понятно, что именно за ней остается решающее слово. А сейчас она уже не скрываясь глядела на молодого владельца замка, как поклонница на любимого киноактера в любимом кинофильме, и это окончательно сломило ее супруга. Он перестал выискивать возражения и, пока хозяин дома вдруг не передумал, спешно согласился с условиями.
  - Наверно, в таком случае, самое время представиться, - сказал мужчина. - Я - Виктор Андреевич Киврин, моя супруга - Елена Станиславовна.
  Владелец дома назвал свое имя, присовокупив к нему не только все действительно принадлежащие ему аристократические титулы и наименования владений, но и приукрасив внушительной толикой отсебятины для красного словца. Щеки Елены Станиславовны покраснели от удовольствия, и Эрвину откровенно польстил ее бесхитростный восторг. Глупое позёрство, но как оказывается чертовски приятно стать предметом такого вида обожания, не отягченного обязательством ответных чувств или выгоды. И вроде бы быть антуражем для чужого удовольствия - сомнительная честь, но зато какое верное поле влияния.
  - Я не смею настаивать, - церемонно произнес Эрвин, - но буду рад, если вы разделите со мной вечернюю трапезу. - И когда гости постарались, как умели, ответить не менее величавым согласием, Эрвин перешел на английский язык: - Софи, устрой гостей в серой комнате - она мне кажется наиболее тянущей на средневековье - и поставь к ужину еще два прибора. Господа, буду ждать вас минут через двадцать. Извините за вынужденную поспешность, обстоятельства торопят с началом ужина. Поэтому, никаких церемоний, чувствуйте себя как дома.
  Подождав, пока Софи уведет гостей, Эрвин вернулся в столовую. Щелкнул выключателем, и десяток настенных светильников хоть и лишил помещение живого полумрака, но сохранил очарование трапезы при свете горящих свечей.
  Коротая время, Эрвин присел к роялю, занимавшему здесь столь же почетное место, как и огромный камин. На первое же прикосновение к клавишам инструмент отозвался чистым и нетерпеливым аккордом. Пальцы заскользили, сперва неуверенно пробуя ноты. Потом звуки начали перекатываться, как медитативные шарики, без смысла, без определенной мелодии, то унося в нирвану, то вдруг выдергивая оттуда грянувшим бедствием, то растекаясь колыбельной, то взрываясь дисгармонией. Абстракция жизни в слуховых галлюцинациях.
  Софи, стараясь не прервать уединения хозяина, расставила на столе дополнительную посуду. Отошла в сторону и с выражением вдумчивого непонимания на лице слушала странную рваную музыку, наблюдая за бессистемным бегом пальцев графа. Наконец в дверях, снова робко переминаясь и восторженно оглядываясь по сторонам, появились гости. Софи подошла к Эрвину и прикосновением к плечу вернула его на землю из фантасмагорического мира звуков.
  Граф опустил на клавиши рояля крышку, поднялся, застегивая пиджак.
  - Присаживайтесь, - радушно махнул он рукой. - И еще раз прошу не придерживаться церемоний. Или наоборот, придерживайтесь - если вас это вдохновляет. Торжественная обстановка вовсе не означает, что вы обязаны вести себя как на королевском приеме. Между прочим, если вам в самом деле так нравится средневековый уклад, то по заверениям историков, там даже при королях не считалось зазорным есть руками, - Эрвин придвинул тяжелый стул, помогая даме сесть. - Должен заранее извиниться, уважаемые гости, но после того, как будет подан ужин, мы с вами окажемся предоставленными сами себе. Слуги отпущены мной на суточный отдых. Но вы не переживайте, без завтрака нас не оставят и без необходимой помощи тоже.
  Застольная ни к чему не обязывающая беседа текла без напряжения, направляясь рукой человека обученного и на практике прошедшего через множество светских приемов. Разговор ни о чём глобально и в то же время увлекательный для всех.
  - А привидения в вашем замке есть, господин граф? - с живым блеском помолодевших от легкого опьянения глаз вдруг спросила Елена Станиславовна.
  - Возможно, когда-то и были, - улыбнулся ей Эрвин, поднимаясь со своего места во главе большого стола и очередной раз наполняя бокалы. - Но все свое детство я так настойчиво их искал, что наверняка они предпочли сбежать от такой бесцеремонности. Я ставил ловушки, о каких только смог прочитать в книгах. Ну и какие мог смастерить, конечно, - Эрвин приподнял бокал, обозначая тост в честь гостей. - Постигай я с таким упорством науки, уже давно был бы нобелевским лауреатом. Я не спал ночами, карауля в подземельях. Даже жил там какое-то время. Сам пытался изображать привидение, надеясь, что они примут меня за родича и покажутся. Всё впустую. Результатом были только нервные срывы у домашних. Возможно, духи затихарились, считая за лучшее переждать моё правление этими землями и надеясь, что следующие владельцы окажутся почтительнее. Но если хотите, я велю провести вас по подземельям. Вдруг вам повезет больше.
  Гости засмеялись, а женщина энергично закивала: "Очень хочу". Муж жестом снисходительной привязанности придержал ее локоть.
  Пожилая гостья надежно увязла в обаянии молодого графа. Надменные и изысканно благородные его манеры словно сошли со страниц ее любимых рыцарских романов. А простота и милая сердцу старушки юношеская непринужденность были совершенно современными и напоминали женщине собственных внуков. Таким же был и его дом: пропитанный глубокой историей и вековым спокойствием - не по-настоящему конечно средневековый, но с тем самым сдержанно-тяжеловатым стилем, и при этом комфортный, согласно последним достижениям цивилизации. Это гости успели оценить по мебели и технике в предоставленной им спальне.
  А дремучий парк, который они пока видели лишь на пути от ворот к замку в почти кромешной темноте! Своими безопасными трущобами он уже обещал множество чудесных открытий.
  А тайны, повсюду отзвуки накопившихся тайн!
  А обмолвки молодого человека о своем одиноком проживании в этом огромном доме! А ведь при всей внешней важности возрасту-то графу больше лет двадцати не дашь, но никакого упоминания о близких и родственниках.
  А глубоко запрятанная взрослая грусть, которую женщина сумела-таки поймать в глубине его глаз, а улыбка, с которой он приподнял свой бокал, предлагая оценить выдержку старого вина... На нее давно никто так не глядел... с ожиданием и надеждой...
  - Неужели вы, в самом деле, живете здесь в одиночестве, господин граф?
  - Во-первых, прошу называть меня просто Эрвином. Если конечно официально-аристократическое обращение ко мне не входит в ваше понятие антуража древнего замка. Во-вторых, не обольщайтесь, господа, я не романтичная высокодуховная личность, презревшая суетный мир и смиренно живущая на лоне природы. Я обыкновенный современный оболтус, насквозь пронизанный веяниями прогресса, обожающий технические навороты и городские соблазны. Как вы уже поняли, я совсем недавно вернулся домой. И вряд ли мне предстоит находиться здесь даже так часто, как мне того хочется. Очень скоро вы почувствуете себя куда большими хозяевами, чем я сам. Не стану докучать вам своим обществом.
  - Вот уж не думаю, что ваше общество способно докучать, - заверила Елена.
  Она уже чувствовала, что даже если отпуск прекратится сию минуту, то это путешествие все равно станет одним из самых ярких воспоминаний в ее жизни.
  Свои эмоции женщина тут же постаралась высказать, как ей казалось, с вежливой учтивостью. Но доброе вино вкупе с дорожной усталостью и новыми впечатлениями сделали свое дело - большую часть желаемого она донесла междометиями и энергичными, но плохо координируемыми жестами.
  Эрвин понял, что лучшего момента ждать не стоит. Удачу и обещания надо ловить на горячем, поскольку неизвестно, чем они обернутся завтра. Пять дней, которые эти господа собираются здесь прогостить, не такой большой срок, особенно когда собственный распорядок дня зависит не от тебя одного.
  - Ну, вы плохо меня знаете, - предостерег Эрвин. - Разве вы не слышали историю, как некий коварный граф заманивал в свой дом гостей, подчинял их себе, а потом выпивал кровь?
  - Из вас получился бы за-ме-ча-тельный Дракула, - подыграла Елена, нерасчитанно резковатым кивком поблагодарив хозяина за вновь наполненный кроваво-красным вином бокал.
  - Прекрасно, что вас не пугает перспектива. Нет ничего лучше добровольного согласия. Я, конечно, не заманивал, вы сами пришли. Но так или иначе, мне повезло - вы здесь. И я собираюсь воспользоваться сложившейся ситуацией.
  - В каком смысле? - тут же напрягся Виктор.
  Вино он поглощал, как сок. Возможно, он даже замечал, что, щедро подливая гостям, хозяин куда как экономнее опустошает свой бокал. Но умеренность в алкоголе не зачлась юноше в недостатки и не насторожила. Зато едва уловив внезапное изменение Эрвином тона разговора, Виктор Андреевич, как и положено главе семьи, отбросил благодушие, с которым наблюдал за увлеченно раскрасневшейся женой, и мгновенно взял дело в свои руки.
  - Мне нужно, чтобы вы перевезли в Москву парочку небольших вещей, - сказал Эрвин. - Не могу сейчас сказать, что конкретно - сам не решил - но обещаю, это будет что-то небольшое и по возможности не вызывающее проблем на таможне. Потому что перевезти придется не то чтобы тайно, но убедительно отрицая мою к тому причастность, и передать адресату надо, тоже не привлекая внимания.
  - Но мы летим не через Москву...
  - Значит, разработаем план, как вещи через вас попадут по назначению.
  - Простите, Эрвин. Вы конечно великодушно пригласили нас в гости, но это не дает вам права втягивать нас в противозаконные махинации.
  - Не собираюсь прощать. Да, я пригласил. Но я же и избавлю вас от чувства неловкости, если вы вдруг намереваетесь ответить на мою просьбу отказом. Потому что отказа я попросту не приму. Не вижу на данный момент иного выбора для себя, поэтому и вам его не предоставлю. Всем нам приходится временами чем-то жертвовать в угоду чужому давлению, - открытая улыбка Эрвина противоречила жесткости слов, и Елена механически ответила на нее, больше понимая эмоции, чем слова, хотя разговор неизменно велся по-русски. В намерениях Эрвина было так женщину и держать. А вот Виктор всё больше хмурился. - Я компенсирую вам не только материальные затраты, но и ваши моральные метания, которые вполне понимаю. Не обижайтесь на меня. Я не собираюсь омрачать ваш отдых мыслями о предстоящих махинациях, я не втягиваю вас ни во что противозаконное. Клянусь всем, что мне дорого, - это любовная история, и вы - мой единственный шанс связаться с любимой. Елена, вам недаром понравился мой дом, у нас с вами недаром во многом сходятся интересы. Я чувствую в вас родственную душу, настоящую человеческую душу. Ведь вы не дадите пропасть влюбленным, не правда ли?
  - Что же за любовь такая, что требуется прятаться от таможни? - усомнился гость. - Господин граф, мы конечно старики, но всё-таки еще не окончательно выжили из ума.
  - Всё, что могу, я вам расскажу. Любовь моя - ваша соотечественница. Расстались мы с ней не очень хорошо. Коротко говоря, оболгали меня перед ней, подставили. Можно я не буду вдаваться в грязные подробности и называть имена? Не нужно вам это. Но мне пришлось спешно уносить ноги от ее папаши. Ни оправдаться, ни даже слова ей сказать не успел. А попробуй связаться сейчас, стоит мне объявиться, и ее отец меня прибьет, где бы я ни был. Да и девушке может достаться. Но не могу я так! Жить не могу, думая, что она продолжает считать меня сволочью. Люблю я ее! Мне бы хоть крошечный шанс, маленькую надежду, что не всё ещё кончено! Вы видите, я не беден, но у ее папаши вообще всё схвачено. Не мне тягаться! Милиция, спецслужбы и те у него ходят по струнке. Я вообще чудом сбежал. Но я бы плюнул на всё, не пожалел бы жизни, чтобы вернуться поговорить с ней, если бы видел хоть малейший шанс добраться. А умереть, оставшись сволочью, - Эрвин выдавил жалостливую улыбку, - хотелось бы приберечь этот вариант, как самый последний...
  Если вживую старички и не сталкивались с коррупционной и криминальной обстановкой в своей столице, то уж наслышаны предостаточно. Да и в их таинственном "Почепе" наверняка творится то же самое, лишь масштаб помельче. Рассказанное не должно было их удивить. И не удивило, на лицах отразилось понимание.
  - Вы думаете, подарка достаточно, чтобы оправдаться перед девушкой? - засомневалась Елена.
  - А ничего другого я пока не могу! Но и сиднем сидеть тоже не хочу. Я покажу вам всё, что собираюсь пересылать. Даже дам прочесть письмо, если рискну написать, и вы сами оцените опасность. Я прислушаюсь ко всем вашим корректировкам, потому что люди вы взрослые, поумнее меня в таких делах, а в успехе я заинтересован куда больше. А вам... ну что серьезного вам может грозить в случае неудачи? Вас ведь всего лишь просили передать совершенно безвредную вещицу... На таких условиях вы согласитесь мне помочь? Вернее, перестанете искать доводы, чтобы отказаться? Это бесперспективно. Клянусь, я с вас не слезу, пока не добьюсь полного согласия.
  Он то давил, то уговаривал. Сдабривал пояснения цистернами сладкой патоки, заклеивая жаждущие романтики женские уши. И нетрезвый женский мозг, уже до этого плененный выдающимся обаянием, держался недолго. А потом, как убойной силы снаряд, Эрвин направил это готовое удариться в слезы женское сочувствие в сторону сурового мужского прагматизма. Придавливая тоннами железных аргументов, он разрушал практические вопросы Виктора по претворению планов в жизнь и по возможным рискам. Внушительный математический разряд предложенной компенсации тоже сыграл убедительную роль. В конце концов, искуситель-Дракула довольно быстро превратил гостей в тайных сообщников, искренне проникшихся важностью и святостью возложенной на них миссии.
  Эрвин не сомневался, что и с утра, выспавшиеся и трезвые, они уже не откажутся от предложенной авантюры - благородной, чуточку опасной и придающей преклонным годам молодящую перчинку.
  Спустя пару часов, спровадив обессилевших старичков на покой, Эрвин поднялся в мастерскую под крышей. Поиски по шкафам оказались непродолжительными. Мехош содержал подответственное ему хозяйство в таком порядке, что даже несведущему, но обладающему логикой молодому человеку найти нужное труда не составило.
  Эрвин подготовил к работе любительский гравировальный аппарат. Положил перед собой узкую коробочку из красного дерева. Открыл. Старинное ожерелье слабо сверкнуло шестеркой зеленоватых камней, вправленных в золотую огранку. Ювелирное украшение было ценно не весом или чистотой материала, не выделкой или огранкоы, а прежде всего родовой принадлежностью. Шкатулка, наполненная такими вещами, наследовалась по женской линии графского рода - супругами и дочерьми. Эрвин выбрал из десятка украшений наиболее подходящее. Оправа камней с обратной стороны представляла собой ровную поверхность размером с ноготок на детском мизинце. Не разгуляться, увы.
  Вера Эрвина в свои возможности сразу усохла вдвое. А она и до того была невелика. То, что ему удалось подключить аппарат и понять принцип его работы, отнюдь не означало, что и практический результат задуманного не заставит себя ждать. Несмотря на известный приобретенный опыт, работа с инструментами по-прежнему вызывала у Эрвина трудности. Вроде и любопытство всегда присутствовало, мозги наличествовали, и руки росли откуда положено, но то ли терпения не хватало, то ли въевшееся предубеждение срабатывало. Эрвин нашел металлическую пластину и решил попрактиковаться на ней. Пробные линии, больше похожие на закорючки оказывались разной глубины, руки тряслись, на лбу выступил пот. Но обошлось без угрожающих здоровью увечий. Две буквы "п" и "р" получились крайне аллегорическими и стоили таких усилий, словно он сам, своими руками этим прощанием увековечивал себе смертельный приговор.
  Эрвин отшвырнул аппарат.
  "Бриллианты - лучшие друзья девушек" - кто придумал эту назойливо крутящуюся в голове идиотскую аксиому? "Думаете, подарка достаточно, чтобы оправдаться?" - сказала недавно старушка-гостья. "Думаешь, поцеловать достаточно, чтобы всё забылось?" - слова Николь.
  Что он вообще делает?! Эрвин кинул колье обратно в коробочку, туда же бросил обручальное кольцо и захлопнул крышку.
  Инфантильная страсть к впечатляющим эффектам его когда-нибудь погубит! Дешевое, глупое, бессмысленное позёрство. Привлечь к себе внимание, запомниться неожиданным выкрутасом - он никогда не мог удержаться, чтобы не использовать малейшую для того возможность. Вот к чему, скажите, был этот спектакль со стариками? Что мешало действовать, не разыгрывая душещипательных драм? И вообще - не стоило идти на поводу у своего порыва. Не время тому и не место. Удача? Да с чего он это взял, что это она? Лишь заблудшая обыденность, мимо которой правильнее было пройти не заметив.
  И что за романтическую блажь он здесь затеял? Он же угробит Николь этой "романтикой"!
  Какой чертовски длинный, критично источивший психику и разум, бесконечный день!
  Оставаться один Эрвин больше не мог.
 

19 ***************


  Шум пира, который доносился из помещений для слуг, был слышен даже на улице и никак не походил на поминальный. Зычный голос кухарки выводил рулады народной застольной, ему вторил, безобразно фальшивя, тенор Мехоша. Заразительный смех Софи временами сбивал их и без того неслаженный дуэт.
  Но туда Эрвин не пошел бы даже для того, чтобы потребовать помощи, и уж тем более не собирался искать там компании.
  В гараж удалось попасть, не взламывая замков. Щеголять навыками запуска автомобиля прямым соединенияем проводов тоже не пришлось. Двери оказались незаперты, ключ от Мерседеса вместе с брелоком, поднимающим ворота, болтался в замке зажигания.
  Ничего в том удивительного не было, и возмущения нерадивостью слуг у Эрвина не возникло. Напротив, знак был добрым, хотя наверно все же чересчур поспешным. Но, видать, уж очень того всем хотелось. Избавившись от чужаков-постояльцев, в доме попросту вернулись к старому доброму порядку, когда нет необходимости тщательно запираться друг от друга. Не от кого прятаться. Даже молодой хозяин давно вырос, и от его чреватого несчастиями любопытства запоры уже не навешивались.
  Эрвин, приноравливаясь к автомобилю, неспешно выехал за территорию поместья, опустил стекла на всех четырех дверях, глубоко вдохнул отрезвляющий воздух улицы и вдавил газ.
  Поздневечерние городские улицы были почти пусты, светофоры везде, кроме самого центра столицы, моргали желтым.
  Куда? А куда должна нести летняя звездная ночь молодого здорового парня, горячую кровь которого будоражит умеренная доля алкоголя, под задом благородно рокочет недурная тачка, шилом именно в том самом месте подбивая на адреналин, а душа мается от одиночества? Свободный, независимый, обеспеченный - чего еще он мог хотеть, чего не хватало?
  Страннно, но совсем не того, что логично напрашивалось.
  Эрвин подъехал к главным воротам королевского дворца, и приготовился к объяснениям и представлениям. Пропуск у него уже был, его можно было потрогать, пощупать, помять, но этого казалось мало, чтобы поверить до конца.
  Качать права не пришлось. Охранные службы и приборы сработали без задержки. Кованные створки раскрылись, считав информацию с пропуска. Стражники, проконтролировав визуально, отступили еще до того, как Мерседес полностью остановился.
  Подбежавший лакей также без вопросов принял у Эрвина автомобиль, а дежурившие гвардейцы беспрепятственно пропустили в жилые помещения дворца.
  Стрелки часов приближались к полуночи, когда Эрвин вошел в свою гостиную.
  Еще какое-то время он сидел в спальне на кровати, придирчиво разглядывая стену напротив. Откуда-то неслышно явился кот, мягко запрыгнул, развалился рядом и, недвусмысленно подставив живот, громко заурчал. Тактильные ласки умиротворяюще подействовали на обоих. Урчание Туша стало походить на шум работающего автомобиля, только управляя им не нужно было утомлять внимание, и Эрвин, похоже, задремал.
  Неизвестно, сколько бы продолжалась эта идилия. Скорее всего, так бы ночь и миновала, одиночество Эрвину вроде больше не грозило. Но коту то ли надоело, то ли он вдруг вспомнил о своей хищнической сущности. В продолжавшую размеренно его гладить человеческую руку внезапно впились одновременно зубы и когти. Сонливость Эрвина как рукой сняло. Но вместо того, чтобы попытаться вырваться, он, прочно вмял зверя, лишив возможности пустить в ход задние лапы, и втиснутой в пасть ладонью не дал коту сомкнуть зубы. Еще полминуты Туш отчаянно полосовал человеческую кисть, но вот хвост его перестал метаться из стороны в сторону, когти втянулись. Эрвин чуть ослабил нажим, и Туш вывернувшись гордо удалился на противоположную сторону кровати и занялся вылизыванием разлохмаченной шерстки. По всему выходило, что эта парочка - человек и кот - прекрасно уживется на общей территории.
  Эрвин поднялся и решительно направился в сторону сейфа.
  Потайной ход в стене открылся совершенно беззвучно. Ступени не скрипнули. Шаги заглушались звукоизоляцией, древней, но такой же безупречной, как и всё остальное устройство.
  Первое, что Эрвин увидел, перешагнув порог с обратной стороны перехода, это спину и затылок его величества короля ХанесемаШ, сидящего в кресле перед бюро и погруженного в бумаги. Персональный компьютер был уже закрыт и отключен, на столе идеальный порядок. Оставался последний обзор состояния дел или планов, которым государь завершал день.
  Эрвин закрыл дверь, не стараясь быть бесшумным. ХанесемШ взглянул через плечо.
  - Быстро нагулялся. Я думал, что после всех заключений, ты ударишься в загулы минимум на неделю... Но явись ты минут пятнадцать позже, я бы уже ушел спать, - пожурил он и махнул рукой в сторону массивного дивана - старого знакомца Эрвина по десяткам, а то и добрым сотням, ночей: - Подожди.
  Не потратив даже кивка на приветствие, Эрвин направился, куда было указано. Сел на самый край. Кота здесь не было, и он переплел пальцы рук, обхватывая колено, и как давеча в своей комнате сумрачно уставился в пустоту.
  Король ХанесемШ продолжил шуршать бумагами и делать на них пометки, но весьма скоро оставил попытки вернуть сосредоточенность. Часть листов отправил в измельчитель, остальные аккуратно собрал в стопку и отложил. Оставил гореть настольную лампу - единственный сейчас неяркий источник света в этом помещении. Подошел к дивану и сел рядом с Эрвином, почти повторив его позу, лишь в несколько более расслабленном варианте.
  Натянуто помолчали вместе.
  А потом, неспешно облизнув губы, Эрвин заговорил. Обо всем. Пришла его очередь быть многословным.
  Как давно он этого ждал, как копил и откладывал в закромах памяти события и слова, предназначенные именно для этого дня! Нашли выход, выплеснулись все многочисленные "вот, когда я ему докажу...", сохраняемые без особой веры, что такой случай представится. Чудеса происходят, надежды иногда сбываются.
  Сперва сбивчиво, нагромождая несвязные фрагменты один на другой, пропуская наверх обиду и злость, которые никак не хотели больше прятаться на задворках, Эрвин постепенно втягивался.
  Впервые за безумно долгое время он мог говорить совершенно открыто, чище, чем на исповеди. Не анализируя речи, не просчитывая последствия, разрешая словам доверчиво течь так, как мыслям того хочется. Иногда излишне резко, со взрывающимся непристойностью раздражением, сжимающимися кулаками и импульсивной жестикуляцией, иногда с тоской и дрожью на губах, иногда светло улыбаясь воспоминаниям. Жестко обвиняя и бесстыдно жалуясь, гордясь победами, презирая поражения, делясь испытанными счастьем и горестями. С невыразимым облегчением он распахнул ворота своей крепости и позволил ворваться внутрь свежему воздуху свободы. Да, это была его свобода. Свобода духа. Когда даже при открытых воротах, пустых бойницах, убранном оружии и снятой броне, чувствуешь себя защищенно. Когда есть надежный и верный тыл, которому можно слепо довериться. Потому что, если он вдруг и обрушится, то жизнь оборвется вместе с ним, а значит бояться здесь нечего.
  Бездумная наивная доверчивость, рабское послушание? Нет. Не так. Наоборот, именно сейчас Эрвин ощутил, что может дышать полной грудью. Его свободе не нужна была безграничность, о которой мечтает большинство, затюканное бесправием и запретами, ослепленное наивностью сказок. Люди жаждут той аморфной свободы, которая расхолаживает сознание, распыляет чувства, рождает мечты, но не дает пути их свершения, вселяет растерянность перед величиной простора и ощущением впустую и неумолимо проходящих дней.
  Свобода же, будучи ограниченной рамками, уплотняется и, развивая, проникает в каждый уголок, заполняет собой каждую грань человеческой души, достигает совершенства в твердой незыблемости своих прав. Разумеется, будь рамки слишком узки, можно задохнуться. Но Эрвин, пропитанный верой в своего наставника до кончика каждого волоска на теле, знал, что ему достанется столько, сколько он сможет вынести, ну, может, чуточку больше. Иллюзий он не питал. Жертвы будут неизбежны, без сомнения легко не будет, но рядом будет человек, четко рассчитавший цель и её цену.
  Его величество король ХанесемШ почти не прерывал монолога Эрвина, равнодушно пропуская мимо своего высочайшего слуха ругательства и снисходительно внимая обвинениям. Лишь изредка краткими репликами или наводящими вопросами он показывал, что суть улавливает в мельчайших подробностях. Не одобрял и не осуждал. Не вмешивался он и в молчание, которое время от времени надолго повисало в комнате. Тишина не давила и не торопила. Эрвин собирался с мыслями, уверенный, что шанс высказать все, что накипело, от него никуда теперь не денется; государь, не мешая, ждал.
  В один из моментов такого затишья Эрвин сменил позу. Лег на спину и положил голову королю на колени. ХанесемШ подвинулся так, чтобы им обоим было удобнее, и приспособил свою ладонь наподобие подушки.
  Из спальни уже начали просачиваться признаки наступающего утра, когда Эрвин оборвал фразу на полуслове. За секунду до этого веки государя сомкнулись, голова его отклонилась назад и вслед за глубоким выдохом поникли плечи.
  Какое-то время Эрвин еще смотрел на лицо, с которого сон окончательно стер следы напряжения и неприступного величия. Но когда он пошевелился, чтобы подняться и уйти, пальцы государевой руки, до этого покойно лежавшей у него на груди, решительно сжались, крепко сминая в горсти рубашку. Королевские брови сдвинулись, скулы ожесточенно затвердели. И Эрвин смирился со своей диковинной участью: начав утро сегодняшнего дня в одной темнице, закончить его в заключении иного рода.
  В конце концов он тоже уснул.
  Проснулся король Ханесем первым, проспав не более пары часов. Положение его было менее комфортным. Ныли спина и шея, ноги затекли так, что не мог пошевелить ступнями. Кладезь ума, что покоился у него на коленях, оказался неожиданно тяжел. Поведя онемевшей шеей из стороны в сторону, государь потянул спину. Потом приподнял голову Эрвина, пошевелил ногами, которые тут же пронзили миллионы колючек возобновляющегося кровотока, поморщился и вернул тяжкий груз обратно, слегка поменяв его положение. Парень при этом даже не сбился с ровного глубокого дыхания. Постучав несколько раз его по носу, потряся за плечо, государь наконец тихо позвал:
  - Эрвин, - и как только от этого верного способа пробудки глаза юноши раскрылись, злорадно поприветствовал: - С добрым утром!
  Они улыбнулись друг другу вымученной улыбкой невыспавшихся людей.
  Эрвин был выпровожен из покоев монарха тем же путем, каким появился. Безо всяких уточнений предстоящего распорядка дня, без приглашения на завтрак, как то часто бывало раньше, и вообще каких-либо указаний, кроме добродушного "пошел вон".
  То ли король ХанесемШ решил, что неполного дня недостаточно, чтобы прилюдно утверждать статус бывшего воспитанника, то ли сам еще с ним не определился, то ли у государя просто-напросто были заранее намечены иные планы на утро. При любом раскладе, положение дел Эрвина вполне устраивало. И без того от стремительности его возвышения закладывало уши. Меньше, чем за сутки он взлетел от тюремной одиночки до королевской опочивальни. Хотелось передышки.
  Возможно, то же руководило и государем.
  Эрвин перебрался к себе, скинул с подушки кота, с себя одежду и продолжил сон в комфортных условиях.
  В следующий раз разбудило шуршание раздвигающихся штор.
  Онтал закрепила занавеси витым шнуром и, никак не прореагировав на пробуждение Эрвина, выскользнула из спальни - словно растворилась в ворвавшемся в окно солнечном свете.
  Эрвин потянулся и снова уплыл в полудреме. Кто бы вышколил слуг в его родовом поместье, сделав их сообразно статусу бесшумными, неприметными и - очень желательно - безэмоциональными, когда того не требуется? С их вечным желанием вмешиваться в личную жизнь хозяина, требованиниями объяснений и - страшно сказать! - бесцеремонностью в высказывании претензий и поучениями надо бы что-то делать.
  Он знал, что сколько бы еще ни посчитал нужным проваляться в кровати, когда появится из душа, привычно проигнорировав одежду и обсыхая лишь в обернутом вокруг бедер полотенце, к нему не станут приставать с обязательным для завтрака дресс-кодом, а сам завтрак появится на столе в гостиной буквально за полминуты до его прихода. Еда, атмосфера, обстановка - всё будет полностью соответствовать его вкусу. А женщина будет стоять у стола с подносом в руке, и стакан на подносе будет наполнен яркой оранжево-красной жидкостью.
  Эрвин, зажмурившись, в пару глотков забросил в себя знакомую с детства смесь соков, сиропов и трав, одновременно сладкую и кисловато-бодрящую.
  Его нянюшка была убеждена, что эта придуманная ею лично комбинация - непревзойденная живительная витаминная бомба, и приучила Эрвина начинать этим свежеприготовленным коктейлем каждое утро. Это ли повлияло или что-то иное, но детство маленького графа, действительно, не подверглось жестким нападкам разнообразнейших детских хворей, ограничиваясь легкими редкими простудами. Но возможно, тяжелые болезни просто терялись и сворачивали обратно, так и не разыскав его уединенного пристанища.
  Николь рецепт животворной смеси, естественно, не передался, и Эрвин долгое время о нем не вспоминал, но сейчас понял, что скучал по этому вкусу, вмиг выбивающему из мозга последние крупицы сна.
  Всё-таки это бесспорная прелесть и удобная штука, когда рядом есть люди, которые без дополнительных указаний знают, что ты хочешь. Они не оценивают тебя и не обсуждают твои капризы. Они просто о них помнят и выполняют. Их не нужно просить, им не надо повторять, их даже не надо благодарить за исполнение невысказанных желаний. И уж точно они не обидятся, если не ответить взаимностью.
  - После завтрака я уезжаю в город, - сказал Эрвин, усаживаясь за стол.
  Онтал молча направилась готовить подходящую для планов хозяина одежду, но граф задержал вопросом:
  - Тебя заставили вернуться?
  - Нет, сэр Эрвин, - с безэмоциональной доброжелательностью сказала женщина, вернувшись. - Мне предложили, и я пришла. Мне всегда нравилось служить у вас.
  Ответ хоть и отдавал большой долей подхалимства, но по сути был искреннен.
  Друзья, приятели, коллеги и просто посторонние люди, столкнувшиеся с Эрвином по жизни, относились к нему по-разному, порой весьма полярно, то вот у тех, кто попадал ему в подчинение, больших различий не было. Прислуга в королевском дворце, конечно, не испытывала к сумасбродному графу той нежной привязанности, что в родовом замке, но и не проклинала.
  Молодому человеку, взращенному пятеркой любящих и преданных слуг, не свойственны были господские издевательства и беспричинные придирки. Свой несдержанный характер королевский любимчик редко срывал на обслуге, если только заковыристо пошлет неугодного. Психологические опыты по выживанию в его обществе Эрвин на них не ставил. Нижестоящих он замечал только по житейской необходимости, а изводить предпочитал стоящих с ним на одной ступени, а еще лучше - тех, кто повыше, наслаждаясь их бессильным зубовным скрежетом.
  - Тебя прогнали? Почему ушла?
  - Я сама попросилась уйти, сэр, - коротко объяснила Онтал. Но вопросительный взгляд Эрвина требовал развития мысли. Это было впервые, когда он интересовался ее личной жизнью. Онтал заметно сконфузилась, но послушно выполнила безмолный приказ: - Так всё сложилось, сэр... Мужу никогда не нравилась моя работа, но уйти без уважительных причин я не могла, да и жили мы почти полностью на мои заработки. Но это же не семья, когда жена ночует дома только в выходные. А они еще и совпадают у нас только в отпуске. Даже детей вот... некогда.
  - И давно ты замужем?
  - Уже скоро восемь лет, сэр Эрвин...
  - Дальше!
  - Потом муж стал зарабатывать лучше. После вашего отъезда, я смогла заикнуться об уходе. А тут еще и сэр Контавен Ромпей умер...
  - Где я и где Ромпей!? - Эрвин от удивления перестал жевать. - Какая связь между мной и смертью немощного старика?
  Служанка смутилась.
  - Я говорила мужу, что служу у сэра Ромпея. Он у меня такой ревнивый...
  Эрвин понимающе хохотнул. Ну да, при далеко не отталкивающей внешности молодой прислужницы и подмоченной репутации юного хозяина мужу нелегко не почувствовать отрастающие крепкие ветвистые рога.
  - А сейчас?
  Онтал потупилась, но Эрвин не стал дожидаться, задав следующий вопрос:
  - Кем работает твой муж?
  - Строитель, сэр. Внутренней отделкой на стройках занимается.
  - Онтал, - Эрвин вдруг без всякого перехода сменил тон на деловой и даже отодвинулся от тарелки, - предлагаю вам обоим работу у себя в поместье, в Вуттоне. В деньгах ты, по сравнению со дворцом, скорее всего потеряешь, муж - может, и нет. Но кроме зарплаты с моей стороны будут питание, проживание и, на мой взгляд, неплохая компания. А у твоего мужа - еще и возможность почти круглосуточно наблюдать на женой. К тому же в пределах замка, кроме меня, у него даже гипотетических конкурентов не найдется. На таких условиях он будет так же ревнив?
  Женщина просветлела:
  - Не знаю, сэр Эрвин, но если вы изволите предлагать серьезно, я бы с удовольствием рассмотрела возможность и попробовала.
  - Пробовать? Я говорю - ты выполняешь, ничего нового тебя там не ждет. Коллектив небольшой, но думаю, что у тебя проблемы с вливанием не возникнет. Свяжись с моим управляющим, он рассмотрит кандидатуру твоего мужа, и в случае его положительной оценки, приступите к работе, как только подготовишь свою смену здесь.
  Онтал присела в послушном реверансе, правильно поняв, что обсуждение закрыто. Эрвин вернулся к завтраку.
Оценка: 7.34*12  Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"