Аннотация: В 2026 году тоже наступает 1 сентября. Хочется вспомнить, как обстояло дело со школой, когда никаких серьезных дел-то по молодости не было.
Шутка на уроке литературы.
Когда уйдем со школьного двора
Под звуки нестареющего вальса,
Учитель нас проводит до угла
И вновь назад, и вновь ему с утра.
Встречай, учи и снова расставайся.
Алексей Дидуров.
В середине восьмидесятых годов прошлого столетия преподавать литературу в школе не могла учительница, не страдающая за судьбу народа, решений очередного съезда КПСС и прочего безобразия. Исключения случались редко. В основном одинокие дамы трясли головами и хранили в дамских сумочках свои партийные билеты, рассказывая, как все программные писатели боролись за рабочий, блин, класс.
Но в наш класс попала женщина, которой многое было пофиг. Она еще и преподавать у нас начала, то есть, учить. У нее было право ставить оценки и обязанность доносить до нас рабочий материал. Следует заметить, все это у нее получалось великолепно, отстающих по литературе у нас не было. Звали учительницу Клавдия Игнатьевна.
Мы тогда перешли в девятый класс, так что всяких там Некрасовых, Тургеневых и прочих Лермонтовых уже прошли. До Клавдии Игнатьевны нам преподавала идейная Моська, любительница ставить двойки и вызывать родителей к директору. С ее подачи мы все ненавидели Некрасовых, Тургеневых и прочих Лермонтовых. Потом она пошла вверх по карьерной лестнице, ее партийный билет делался все более внушительным, временами даже внушительнее, чем у Белявской, тоже преподававшей литературу. Белявская любила делать губки бантиком и срывающимся голосом заявлять: "Я перед вами не женщина, не учитель, а Коммунист!" И все ученики в страхе ощущали себя "недобитыми контриками" перед "комиссаром в пыльном шлеме".
Белявскую к нам заносило очень редко, так что нам завидовали прочие классы, которым от нее деваться было некуда. Выхода не было, разве что, "к стенке", то есть, к доске, что происходило с пугающей регулярностью. И та расстреливала двойками и тройками.
Не прошло и десяти лет, как Белявскую хватил удар, а Моська вышла в свободный алкогольный полет и не стеснялась допивать пыво за местными тунеядцами и алкоголиками возле пивных ларьков. Вот куда их партийные билеты привели.
А Клавдия Игнатьевна была из спортивной семьи, бегала по молодости на лыжах за сборную Северо-Запада, любила жизнь и никогда не вступала ни в какие партии, особенно в коммунистические. Ей нравилось работать, не пытаясь кого-то перевоспитывать или ломать характер. Поэтому, наверно, она и не брала себе классное руководство, что могло принести некую добавку к зарплате.
В нашей школе все ученики поголовно были комсомольцами, даже те, кто еще тянул лямку пионэрской организации, либо произрастал из октябрят. Все таскались за какими-то красными флагами на торжественных мероприятиях и каждодневно клялись их не уронить в борьбе. В борьбу нас вела коммунистическая ячейка учителей нашей школы, в которую сгоняли всех растерянных и беззащитных педагогов.
Я однажды присутствовал на их партячейке в качестве подсудимого от комсомольской организации школы. Их, коммунистов, было так много, что я просто диву дался. Наверно, еще и особо идейных подогнали из начальной школы. Большая часть скучала и смотрела прямо перед собой, кто-то вел протокол собрания, кто-то ему подсказывал. Трое самых активных бесновались перед собравшимися.
Все комсомольцы с первого по десятый класс должны осознавать свою ответственность перед делом Ленина, - сказала Белявская, поблескивая маленькими свиными глазками. - Я это, как Коммунист, заявляю.
Так я и узнал, что все мы - комсомольцы, даже если пока не призывного возраста. Ну, в то далекое время, ничего в этом предосудительного не было. Люди друг друга кем только не называли. И в тюрьму за это не очень, чтобы сажали. Это при современных путиноидах - каждое неверное слово несет в себе тюремный срок. Тогда люди добрее были. Даже учителя. Наверно, потому что их на выборы не привлекали в качестве продажных наблюдателей.
Лора Алексеевна, преподаватель неизвестно чего, но организатор и вдохновитель всех школьных мероприятий (за исключением спортивных) тоже взяла слово, но тут же его и отдала.
Мы что-то упустили, - сказала она, потом горестно вздохнула, а затем и вовсе села на свое место, безнадежно взмахнув обеими руками.
Так это продолжаться не может, - взвилась Моська. - Надо исключить этого ученика из школы.
Этим учеником, за неимением других поблизости, был я. Ничего так на партсобрание сходил! У меня через полтора месяца выпускные экзамены, на которые, в принципе, рассчитывал для дальнейшего поступления в вуз. Перспективы-то виделись неплохие - что-то около серебряной медали, но в свете нынешних событий мне и аттестата не видать? Вот это поворот!
Я, конечно, в реальность произошедшего не поверил, поэтому на следующий день по привычке опять пошел в школу. Но не тут-то было: все учителя-коммунисты словно сговорились и выставляли меня из своих классов. Остались у меня литература, физкультура, да еще физика. Наверно, недолго остались. Пока приказ не повесят.
А потом, вероятно, отберут мою школьную форму, на пионэрском костре сожгут все мои школьные дневники, извлекут из архивов школьные журналы успеваемости и торжественно в учительской вычеркнут меня изо всех номинаций. Белявская будет обмахиваться своим партийным билетом, а Моська с перекошенным злорадством лицом примется торжествующе хохотать, скаля зубы, как жеребец.
Мое идеологическое разложение началось чуть ли не год назад. На праздник "Мир. Труд. Май" все школьники таскались перед трибунами, на которых стояли районные управленцы, махали школьникам руками и говорили по очереди в микрофон: "Гав-гав". Перед школьниками несли красные знамена, как перед быками красные тряпки. Я нес красное знамя комсомольской организации, Марик классом пониже меня - красное знамя пионэрской организации. За нами шествовали ученики в различной степени развязности.
Самые развязные, выпускники, пытались ущипнуть за мягкие места выпускниц, отчего все были довольны. Менее развязные, не выпускники, с завистью поглядывали на старших товарищей и их повизгивающих пассий - им пока не было кого ущипнуть. Ну, а совсем не развязные по причине своего малолетства сохраняли торжественно скорбные физиономии, как их учили перед демонстрацией классные руководительницы.
Было тепло и солнечно, народ жаждал праздничного шашлыка, танцев и безмятежного времяпровождения. Менее терпеливые начинали праздновать уже в колоннах. Для старших школьников такое веселье пока было недоступно. Но каждый, в меру своих возможностей, финансовых и путеводных в магазин с алкогольной продукцией, предвкушал легкую выпивку и вечернюю дискотеку.
У нас с моими товарищами с прошлых праздников завалялась бутылка "Ркацетели", которую было решено употребить на троих сразу после окончания демонстрации. Просто на вечер каждый из нас был задействован в других компаниях, а вино с Пасхи могло достаться первому обнаружившему его родственнику. И так Валера долго прятал его в своей квартире, где помимо него жили еще брат и три сестры, не считая маму с папой. На Пасху его употребить не получилось в силу непредвиденных организационных причин.
Эркец по такому случаю принес закуску - яблоко, ну и три бумажных стаканчика из-под мороженого. Валера прятал бутылку в тряпичной сумке вместе с Атласом рыболова 1936 года издания, величиной с шахматную доску. Ну, а я держал знамя нашей комсомольской организации. Площадь перед трибуной стремительно пустела.
Взгляд мой упал на Марика, который тоже подмышкой держал свой стяг, пионэрский. Он намеревался отнести его в школьную пионэрскую комнату и там в специальном стеллаже оставить праздновать вместе с мухами и пылью.
Марик, ты же в школу идешь? - спросил я его.
Да, - ответил он и попытался уйти.
Возьми заодно и этот флаг, - я заступил ему дорогу. - Он же не тяжелый.
Почему-то Марик сомневался. Уже спустя много лет я выяснил - почему.
Потому что по характеру он был типичный приспособленец. Из аналогичного характера получился Володин ставленник Володин. Мы с Мариком даже в армии вместе служили, фотографировались в фотоателье военного городка, как два земляка, угодившие в одну воинскую часть на Украине. Но случилось так, что уже на "гражданке" я потерял работу и, соответственно, заработок, то есть, перестал быть "респектабельным" в его понимании. Он и прошел мимо меня однажды, игнорируя протянутую для приветствия руку.
Да, ладно, Марик, по пути занеси мое знамя в комитет комсомола. Это же соседняя дверь. Труда - никакого.
Аргумент - железный. Что пионэрская комната, что комитет комсомола - всегда были не заперты, от них в те далекие времена даже ключи отсутствовали. У меня вообще никаких терзаний не возникло, что может случиться какой-то подвох.
Праздник прошел замечательно. Вероятно, хороший зачин дало то Ркацетели, которое мы выпили на Атласе, словно на переносном столе, по очереди кусая яблоко, как закуску, расположившись на живописном бережку речки возле футбольного стадиона. Все было отлично: доживал свой век генсек Черненко, еще не слышно - не видно было чудовищного путина, да и все были живы.
Днем позднее на спортивном мероприятии на центральной площади, где похмельные судьи судили заезды велосипедистов, а немногочисленные болельщики радостно вспоминали минувший вечер, дискотеку, девчонок, я увидел Лору Алексеевну. А она увидела меня.
Собственно говоря, она и пришла-то сюда ради моей персоны, являя всему миру, что такое бессонная ночь, тревога и нитроглицерин под языком. Миру, как это всегда было, было пофиг.
Где Знамя? - вместо приветствия прошипела Лора Алексеевна.
Так в школе, - довольно беззаботно ответил я. Представить, что Марик вчера разорвал флаг на миллион маленьких флажков, я не мог. Или, быть может, по пути в школу с двумя стягами его переехал трамвай? Так нету у нас трамваев. Враги захватили знамена?
Ты помнишь, принимая Знамя, какую клятву давал? - у Лоры Алексеевны выступил пот на лбу.
Отчего-то я не помнил, что давал какие-то клятвы. Помню лишь, что, принимая знамя от предыдущего знаменосца, опустился на одно колено и понюхал пурпурное полотнище. Якобы облобызал. А кто-то из динамиков женским голосом в это время изрек:
"Вам нести его дальше
Под ветрами, огнем.
Пусть ни капельки черной фальши
Никогда не будет на нем.
Знамя знамени пусть всегда будет вечно чистым".
Я даже с колена посмотрел вверх, неужели Вовка, бывший знаменосец, заблажил, вдруг, по-женски. Тот лишь усмехнулся в ответ. Где-то за сценой Лора Алексеевна трепетала от пафоса в микрофон.
Под каким ветром и огнем я должен ходить с этим флагом? И чтоб ни одна черная капелька на него не попала. На пожаре, что ли? Не, в пожарные я не собирался.
Да в школе знамя, Лора Алексеевна! - уверенно сказал я снова. - Пойдемте, я вам его покажу.
Мы покинули велосипедные соревнования и пошли в школу. Потом мы пошли в комитет комсомола. Потом мы пошли в пионэрскую комнату. Потом мы отовсюду, кроме школы вышли. Лора Алексеевна снова покрылась потом, и подбородок у нее начал подрагивать.
Да, незадача - пионэрский флаг стоял в положенном ему месте под едким прищуром Ильича на стене. Комсомольский флаг был невидим. Куда же этот Марик, эта сука активная, этот пример для подражания нашу палку с полотнищем дел? Взял себе, чтобы пошить красные пролетарские шаровары?
Обо всем этом я и сказал Лоре Алексеевне, но ей такая версия не пришлась по сердцу.
Не приплетай сюда Марика, этого чистого и верного ленинца! - сказала она. - Как же я в тебе разочаровалась! Какая безответственность, какая идеологическая бездуховность! Нас всех накажут. Нас расформируют.
Это меня озадачило: из-за куска тряпки на палочке расформируют? Школу, или город, или район? Блин, придется потратить два кровных рубля и купить в универмаге в разделе с ленинскими головами, вымпелами и грамотами новый флаг. А потом я изловлю этого гада Марика и обмакну новое знамя в его кровь. Но тут я что-то заметил.
Там, где хранились горны, барабаны и транспаранты, хранилось еще что-то. Круглое древко заметно возвышалось над всей этой пионэрской символикой. Может быть, конечно, это была лопата или вилы, но я потянул вверх и вытащил пропавшее знамя. Полотнище изрядно запачкалось о пыльный пол, но никаких серьезных повреждений заметно не было. Что у тебя в голове, о Марик? Годы показали, что в ней много дерьма, где не было места честности, порядочности и доброжелательности.
Я сама! - Лора Алексеевна вырвала флаг у меня из рук, когда я хотел его отряхнуть и отнести в комитет комсомола. - Какая безответственность! Ладно, я никому не доложу.
Но доложила. Сразу же, как школа вышла из майских праздников. Вместо меня знаменосцем назначили кого-то еще, потом еще кого-то. Да и пофиг, это меня не заботило. Я-то по природной доброте характера и подлость Марика забыл.
Случай со знаменем был отмечен, как ключевой момент моего нравственного падения, вынесенный позднее на партийное собрание педагогов школы.
Моська, в зарплатной ведомости именуемая Валентиной Федоровной, утратила свои имя-отчество еще до того, как обрушилась с двойками и колами на наш класс. Ну, в лицо, конечно, так никто не говорил, но за глаза, для уточнения, обязательно добавляли: "Моська". Даже взрослые родители и те же самые учителя.
Она, наверно, была яростным борцом по природе своего характера: боролась против всех и всегда. С ней не старались бодаться, ее старались обходить. Поэтому, вероятно, она и спилась, едва коммунистическая партия в начале девяностых годов начала подвергаться обструкции и всяческим нападкам. Зашаталась опора под всеми идеалами непримиримой классовой борьбы со всеми, кто не в Партии.
На самом деле меня, конечно, восстановили во всех ученических правах и даже к выпускным экзаменам допустили, не прошло и недели. Стоило приказу дойти до рассмотрения в высшей инстанции Районного Отдела Народного Образования, как дело закрыли. Партийное собрание признали непротокольным по причине гипертонического криза секретаря, этот протокол ведущего. Ну, и прочие коммунисты тоже были отмечены недомоганиями разной степени достоверности.
Но в итоговом аттестате, который мне выдали на руки, пара идейных участников того партийного сборища, занизив балл, лишили меня серебряной медальки, невольно перенаправив мой вступительный потенциал с одного высшего учебного заведения в совсем другое. Вряд ли это было хорошо, но точно это не было плохо. Жизнь расставила все на свои места.
Клавдия Игнатьевна ко всем этим школьным потрясениям была индифферентна, "починяла примус" на своем уроке литературы, а мы всем классом ей помогали.
Итак, класс, сегодня будем обозревать литературу Африки, Китая и стран Океании, выбравшим построение социализма, - сказала она однажды. - А на следующем уроке пусть каждый приготовит любое запомнившееся ему стихотворение и прочтет его, а потом мы обсудим это.
А что - в Африке, Китае и странах Океании литература есть? - сразу же спросил Серега, по кличке Богдын.
А, может, сегодня стихи, а на следующем занятии Китай и прочее? - предложила Лена, по кличке "Водолаз". У нее с рождения были очки, о чем с первого класса ходили вирши, неизвестно, кем написанные: "У кого четыре глаза, тот зовется водолазом. Если выбить один глаз, то утонет водолаз".
Ну, если вы готовы, почему бы и нет, - согласилась Клавдия Игнатьевна. - Начинай, Лена.
И Водолаз начала. Она заунывным голосом, в который, похоже, вкладывала всю свою душу, прочла Заболоцкого "Не позволяй душе лениться". У нас, тех, кто был продвинут в области музыки, тотчас вспомнилась одноименная песня группы "Круиз", и мы под конец декламации Лены запели: "Без жалости сорвет. Без жалости, без жалости. Сорве-оот!"
Водолаз хотела, было, обидеться, но Клавдия Игнатьевна почти беззвучно захлопала в ладоши.
Браво, - сказала она. - Отличное обсуждение. Заболоцкому бы понравилось. Очень впечатляет
Приободренная этой реакцией, Водолаз сверкнула диоптриями и, раздув ноздри от похвалы, села за парту.
Тут же встала Юля, под прозвищем "Булька", тряхнула роскошными кудрями и предложила:
А можно еще Заболоцкого?
Прошу, - немедленно согласилась Клавдия Игнатьевна.
Булька еще раз тряхнула кудрями и прочитала: "Очарована, околдована, с ветром в поле когда-то повенчана".. У нее получилось гораздо более поэтично и даже профессионально, словно со сцены. Водолаз сердито насупилась.
Ну, что скажете? - спросила Клавдия Игнатьевна по окончании, когда Булька села на место.
Нечего сказать, - ответил за всех Богдын.
Какого Заболоцкого слушаем дальше? - спросил я с места.
А ты знаешь что-то другое? - возмутилась Татьяна, без клички. - Вообще, что-то знаешь из стихов, кроме школьной программы?
Знаю, - пожал плечами я. - Роберт Льюис Стивенсон.
На самом деле я помнил довольно много стихов, наткнувшись на них в книгах, хотя в библиотеке никогда принципиально не брал сборники стихотворений. Просто не хотелось сейчас сентиментальности, возвышенности и прочих розовых соплей. Не знаю, почему в голову пришел именно Стивенсон.
Я встал и прочел: "Четыре я стрелы пущу, и четырем я отомщу". И, предваряя критику, по окончании сказал:
Стихи не только лирика. Это и позыв к действию, и предупреждение, и даже угроза. Все зависит от обстоятельств. Иногда Заболоцкий, а иногда Киплинг или Стивенсон. Иногда даже Слава КПСС.
Хорошо, - будто бы даже задумавшись, произнесла Клавдия Игнатьевна. Большая часть наших девочек фыркнула. - Стихи должны отражать чувства, эмоции, намерения. А иначе это просто рифмоплетство.
А я тоже хочу стих прочитать, - сказал, вдруг, Артур, он же - Бича, или Артуся.
Пожалуйста, - Клавдия Игнатьевна казалась довольной, потому что ее ученики активно включились в тему урока.
На суку сидел ворон
И клевал своя нога.
Прилетел другой ворон
И насрал на голова.
Артуся раскланялся и с самым серьезным видом сел за парту.
На пару секунд зависло молчание.
Это, наверно, Маяковский, - неожиданно заявил Богдын.
Клавдия Игнатьевна громко рассмеялась каким-то девчоночьим легким смехом. За ней начали смеяться все. Это было настоящее веселье.
В самый разгар хохота открылась дверь в коридор, и в класс вошла Моська, прижимавшая к груди какую-то папку. Почему-то ей очень не понравилась атмосфера урока, у нее даже голова начала дергаться.
Что здесь происходит? - спросила она гневно.
Клавдия Игнатьевна не могла ей отвечать, поэтому отвернулась к окну. Только плечи ее продолжали вздрагивать от никак не сдерживаемого смеха.
Я попала в балаган или на урок литературы? - никак не унималась Моська.
Вы вошли не в ту дверь, - выдавил из себя Богдын.
У вас галлюцинация, - добавил я.
Что?!! - еще больше рассвирепела Моська. - А ну, вы двое, со мной к директору!
Класс продолжал смеяться, а мы с Серегой забрали свои школьные сумки и, нисколько не сокрушаясь, отправились вслед за ней.
Так и начался мой поход в сторону партийного собрания с решением об исключении из школы. В принципе, если не считать сниженный впоследствии балл на некоторых предметах, я никак не пострадал за свои слова. Вот Богдыну поставили неуд за поведение, что отразилось на его аттестате.
Ну, да школа, как бы не старалась, жизнь мою испортить не смогла. Как и институт в дальнейшем. Жизнь испоганила дата двадцать четвертое февраля двадцать второго года. Как и сотням миллионов людей. Тут уж не до шуток.