Бруссуев Александр Михайлович
Миллиард

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками Юристы. Круглосуточно
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Когда-то Анатолий Гладилин писал свои эмигрантские романы, впрочем, как и другие замечательные писатели. У Гладилина получалось совсем не весело. Я тоже написал свой роман, будучи в эмиграции, ну, типа постапокалипсис. Наконец, книга закончена. Не рекомендую никому ее читать, но уж, если решитесь на ознакомление - то на свой страх и риск. Здесь нет нравоучений, здесь описана борьба за выживаемость одинокого человека, никак не связанного с обществом. Может быть, черезчур уж сгущены все краски человеческого бытия, но таково мое видение, не повторяющее ничьи писательските идеи.
   Миллиард. Бруссуев Александр. Роман.
  
   В глубине глубин
   Остаюсь один, выключаю свет и в темноте
   Я рисую дом на окне своем, поражаюсь этой простоте.
   Миллионный дом построен мной на облаках.
   Облака меняют свет, вот и дома больше нет
   В окне и облаках.
   Группа 'Мануфактура'.
   Он отправился и нашел тело его, брошенное на дороге;
   Осел же и лев стояли подле тела.
   Лев не съел тела и не изломал осла.
   3-я Царств, глава 13, стих 28.
  
   1. Пробуждение.
  Я ничего не помнил. Проще было сознавать, что так было всегда но это, конечно, не могло быть правдой: не мог же я появиться на свет под перевернутым чаном из нержавеющей стали, не совсем глубоким и продолговатым по форме. Это я не про себя. Это я про чан. Именно под ним я впервые осознал, что я есть. Хотя правильнее было бы заключить, что я есть опять.
  Тогда я открыл глаза и узрел темноту. Только слабый лучик то угасающего, то появляющегося света через маленькую прореху где-то в районе ног говорил мне: да будет свет, брат! Не здесь, конечно, но там - стоит лишь выбраться отсюда.
  Я, разумеется, не знал, что лежу, как в саркофаге, внутри купели на несколько кранов для холодной и горячей воды, давным-давно уже отключенных за ненадобностью. Сама ванна сохранилась в первозданном своем виде и в нее выливали всякие остатки от жизнедеятельности - грязную воду от помывки пола, то, что натекало в виде конденсата в сборники, и, наверно, всякое другое.
  Я лежал под этой ванной, которая была ранее выдрана неведомой силой из своих креплений на стене, перевернута и расположена в том же месте пространства, что и я. На ней покоился кусок потолка, вывалившийся из разбитого к чертям собачьим чердака. Вот этот кусок и продырявил дно моего саркофага, и через эту трещину иногда пробивался лучик света.
  Я не задыхался и приступы клаустрофобии никак меня не одолевали. Сначала я следил за этим лучиком совершенно бездумно, потом в мою голову начали прокрадываться мысль. 'Что все это значит?' Другой мысли, ответной, конечно, не было.
  Зато я услышал сверху голоса, незнакомые, мужские. Я понимал, что они говорят.
  Пройдись тепловизором по углам, - сказал один.
  Уже прошелся, - сказал другой. - Пусто.
  А за той дверью? - предположил первый.
  Та дверь, вероятно, с трудом открылась и выпустила наружу тягостный стон.
  Немедленно цокнули два выстрела, стон резко оборвался.
  Ну? - спросил первый голос.
  Этот остывает, больше никого, - отозвался второй. - Пошли дальше.
  Ага, - согласился первый. - За час, пожалуй, управимся.
  Управимся.
  Голоса ушли, сделалось тихо. Лучик света больше через прореху не пробивался. Разве что в том месте сделалось несколько светлее. Я пошевелился и приподнял ногу. Нога оказалась смутно видна.
  Я выставил перед собой руку. Рука оставалась невидимой. То ли у меня не было руки, то ли света решительно не хватало. Мне хотелось склоняться ко второму варианту.
  Неожиданно я нашел разницу в тех словах, что слышал мой слух некоторое время ранее, и тех мыслях, что были в моей голове. Оказывается, думал я совсем на другом языке, а слова людей попросту переводил про себя. Это было хорошо. По крайней мере я владел двумя языками. Стало быть, есть шанс не оказаться полным дураком. Неполный дурак - это ладно, можно приспособиться.
  У меня был час перед тем, как попытаться отсюда выбраться. Во всяком случае, хотелось рассчитывать именно на это время, чтобы вылезти наружу - и не встретить никого, кто бы мог скупыми выстрелами по моим жизненно важным органам сказать мне 'здрасте'.
  Я был наивен. Во-первых, чувство времени в замкнутом пространстве меняется, утрачивается связь с реальным миром. Во-вторых, одним движением плеч сбросить с себя эту ванну у меня не получилось.
  Однако на момент принятия решения об освобождения я уверовал сам себе, что мой организм не поврежден, ничто не болит и может шевелиться в темноте, даже невидимое моим глазам. Разве что временами голову сжимали тиски боли, но их можно было перетерпеть. Раз я не мог вспомнить, что же, собственно говоря, было до того, как - значит, на голову пришелся самый большой вред. Либо от удара тупым предметом, но ни шишек, ни кровоподтеков я не нащупал, либо от контузии. Последняя могла быть, а могла и не быть. Но что-то определенно было - я не помнил о себе ни черта.
  Наощуп я сумел убедиться, что я не гол, как сокол, а в каком-то тканевом комбинезоне. Также наощуп я выяснил, что я был мужчиной. Но никакое ощупывание не подсказало мне, как меня зовут, сколько мне лет, моя принадлежность к той или иной социальной группе, да даже моя расовая принадлежность была мне неизвестна. Ну, не араб или еврей - это точно. Это я нащупал на сто процентов.
  Со всем этим предстояло разбираться позднее.
  Как я уже выяснил, поднять эту ванну мне было не под силу. Я пытался толкнуть ее вверх руками и коленями, потом, перевернувшись, спиной - ни получалось ничего. Пробовал сдвинуть вбок, но и это не получалось. Хотя на несколько сантиметров она ушла, вроде бы, в одну сторону. Но потом замерла и шевелиться прекратила вовсе.
  Тогда я извернулся и начал сдвигать ванну возле ног. Как мне показалось, удалось отвоевать еще пару сантиметров, но уже в другую сторону. И опять же - мой саркофаг замер.
  Я перевел дух и снова уперся возле головы. И снова успех в паре-тройке сантиметров. Также и в ногах. Ванна медленно вращалась вокруг оси, которая, вероятно, образовалась от тяжести, придавливающей этот саркофаг снаружи.
  Спустя время, может быть - полгода или год, мне удастся провернуть мое узилище на целый оборот. Это будет большим успехом.
  Я вспотел в своих усилиях и сразу же отчаянно захотелось кушать. Нет, год или полгода я здесь не выдержу. Я здесь выдержу гораздо меньше времени. В общем, выдержка моя стала слабеть.
  Однако после очередного моего толчка возле головы ванна сдвинулась вполне ощутимо. Я не успел обрадоваться этому успеху, как над головой с грохотом что-то обвалилось, гулко ударяя по своду саркофага и даже двигая его в сторону вместе со мной.
  Не хотелось думать, что это крыша обвалилась и погребла меня под собой, как в могилу. Думать об этом не хотелось, но все равно думалось. Ситуация складывалась самым пренеприятным образом. Я уперся руками над собой - это вышло, скорее, инстинктивно - и приподнял ванну. Образовалась щель, через которую я пока не мог пролезть.
  Тогда я уговорил себя перевернуться спиной вверх и начал осторожно поднимать свой саркофаг. Он, падла, подниматься все же начал, и совсем скоро в образовавшуюся щель могла бы уже подлезть собака.
  Но собак здесь не было, поэтому я продолжил движение вверх - и это оказалось несложно. Ванна поддалась, я из под нее выкрутился, а потом замер, не веря такому событию: я стоял, согнувшись в три погибели, задрав край моего саркофага на уровень полуметра над полом. Надо было его бросить, но отчего-то я не решался.
  Спустя несколько секунд все-таки решился. Немедленно на него обрушился весь оставшийся потолок и сплющил в блин. Я об этом, правда, узнал чуть позднее, отскочив одним прыжком под открытое ночное небо, там где раньше была входная дверь и стены. Это здание было разрушено практически полностью.
  Надо было прислушиваться, потому что присмотреться как-то не получалось. Где-то, правда, плясали лепестки огня, но никакого освещения они не давали. Небо не было темным, из звезд виднелись всего несколько. То ли время года такое, то ли скоро рассвет. В общем, из всех чувств полагаться можно было только на слух.
  И он мне предлагал картину зоны моей слышимости. Она была лишена любых звуков техногенного характера, также как и свидетельств жизнедеятельности любых организмов. Лишь кое-где потрескивал угольями затухающий огонь и что-то обваливалось и разрушалось. Наверно, я был один.
  Те люди, чьи голоса я слышал под ванной, убрались отсюда, предварительно уничтожив все живое. Они проделали это очень тщательно, используя всякие штуки, которые могли обнаружить затаившихся, либо беспамятных людей. Зачистили всю территорию, а вот меня не нашли. Нержавейка, еще не та, что производится в Китае и от этого охотно ржавеет, сослужила мне службу. Сделанная в те далекие годы, когда нержавейка не ржавела, она окружила мне защитным экраном. И на это мне обязательно следует обратить внимание.
  Я должен осмотреться снаружи, мне нужно найти еду и воду, также следует раздобыть костюм огнеборца из фольги, подробную инструкцию по выживанию, ну и оружие для защиты.
  Двигаясь вдоль стен, полуразваленных и вполне себе целых, я прошел до забора, над которым неряшливо болтались кольца колючей проволоки. Добравшись до одного проломленного участка, достаточного для проезда сквозь него легкого танка, я выглянул наружу. Нет, конечно, я не встал в проломе так, чтобы чей-то глаз мог зафиксировать мой силуэт последнего человека на этой земле, а постарался слиться с краем стены.
  Сколько бы я ни смотрел вдаль - ничего стоящего не обнаружил. Пустырь, а вдалеке лишь развалины чего-то и одиноко стоящие деревья не пойми чего. Значит, сюда можно добраться лишь на транспорте, или авиатранспорте. Это должно сопровождаться известным шумом.
  Поэтому я пошел обратно в надежде раздобыть еду и питье.
  Мне попадались людские тела, хаотично разбросанные взрывами, группы тел, изрешеченные пулями - и это не способствовало повышению моего настроения. Кто-то из покойничков был одет в такой же, как у меня комбинезон, кто-то в форменную одежду. В последнем я не был уверен, но мне так казалось.
  Раз здесь было сосредоточено столько людей, значит обязательно должен быть пункт их питания. Вполне возможно, что там же окажутся средства противопожарной борьбы и аптечки для оказания медицинской помощи. Или, вдобавок, склад с оружием. Мало ли когда-то была такая рабочая необходимость: с оружием в руках контролировать прочий народ без этого самого оружия?
  Если насчет питания и еды а также противопожарных мер и аптечек медицинской помощи я оказался прав, то вооружиться не удалось от слова 'совсем'. Даже попадающиеся мне тела в форменной, как мне казалось, одежде, были лишены оружия: пустые кобуры, никаких ножей или чего-нибудь колющего-режущего. Кто-то столь же методично, как до этого умерщвляя все живое, выискал и собрал арсеналы и уволок их в неизвестном направлении.
  Ну, на самом деле это меня не огорчило. Пока главным было то, что я перекусил хлебом с колбасой и запил все это газированной водой из бутылки. Также нашлось немалое количество консервов, которые имеют свойство сохраняться гораздо дольше, нежели прочая еда из рациона здорового, или не очень, питания. Аптечек попадалось тоже изрядное количество. Вот на пожарный набор удалось натолкнуться лишь раз. Зато в нем было все, что положено, в том числе и 'бланкет' - одеяло из специальной фольги на тканевой основе. С ее помощью можно минимизировать потери тепла по ночам, осторожно укрывшись, а также сделаться невидимым для всяких вредных для здоровья тепловизоров. Замечательная находка!
  Конечно, отсюда мне следовало уходить как можно скорее. Здесь живому человеку долго находиться было нельзя. Там где смерть и разруха не должно обретаться доброй и сострадательной душе. Иначе и она очерствеет и вымрет, как цветок хризантемы без воды.
  Я нашел натовский зеленый сак, совершенно неиспользованный, среди поваленных полок, на которых раньше что-то было, а теперь не было ничего. Этот зеленый рюкзак покоился под изломанными плитами древесно-стружечной плиты, которые в иные времена несли на себе пронумерованные и прошнурованные папки с документами. Их, конечно, тоже не было, разве что некоторые завалились под обломки, почти невидимые человеческому глазу.
  Все выпотрошили те, что явились сюда с особой миссией сразу же после ракетного удара. Сомневаться в том, что весь этот комплекс одномоментно пришел в полную негодность не по причине чудовищной природной катаклизмы, а в следствии направленной бомбардировки, не приходилось. Да и пресловутые миссионеры - это отнюдь не спасатели.
  Папки с бумагами я уложил в сак, намереваясь обязательно ознакомиться с содержимым. Туда же я упаковал консервы с тунцом и свининой. Банок с говядиной я не нашел, а искать специально не стал. Там же разместил банки с бобами и несколько плотных упаковок с картофельными чипсами 'Принглс'. Не здоровое питание, но ничего не поделаешь. Газированной воды загрузил всего несколько бутылок. Иначе мне будет совсем тяжело нести на плечах такую ношу. Ну, и сверху осторожно, стараясь избежать ненужных сгибов, поместил пожарное одеяло.
  Тяжело, но не очень. Пару десятков километров, наверно, смогу одолеть.
  С одеждой было сложнее. Ее не было. Разве что неприятный для меня едко оранжевый, заметный, вероятно, из космоса комбинезон. Или другие комбинезоны на трупах, или форменная одежда - тоже на трупах. Покойных беспокоить я не решился.
  С оружием, даже с ножами - был полный кризис. Каким-то совершенно волшебным образом все обнаруженные кобуры, чехлы и перевернутые арсенальные ящики попадались совершенно пустыми. Зато во время этих моих поисков - не скажу, что я занялся ими со всем тщанием - нашлась целая горсть разноцветных одноразовых зажигалок. Про добычу огня я как-то забыл. Хорошо, что она меня не забыла.
  Вместо средства для защиты или нападения я решил приспособить пожарный топор на длинной неудобной ручке. Таскать его было неловко, но не ходить же с пустыми руками.
  А рассвет, действительно, уже занимался, небо начало светлеть, поэтому следовало уходить, чтобы не оставаться еще на день в этом царстве разрухи и смерти.
  Закинув рюкзак за спину, перехватив топор обеими руками, я выбрался из пролома в стене и, стараясь передвигаться плавно, пошел в сторону ближайших зарослей. Требовалось преодолеть почти полкилометра. В этот момент я был наиболее уязвлен со всех сторон, будь то из леса, будь то из развалин, да даже с воздуха. Но мне ничего не оставалось делать, как идти, доверившись случаю.
  Куда мне двигаться в целом - я не имел ни малейшего понятия. В ближайшем будущем - к развалинам ближайшего магазина. Ведь должны были где-то поблизости находиться населенные пункты, пусть сейчас и совсем ненаселенные. Существовал весьма приличный шанс того, что я смогу раздобыть себе нечто необходимое, чтобы прожить еще один день на этой земле.
  Название места, где я пребывал ныне, никак не приходило мне в голову. С удивлением и ужасом я осознал, что и имя этой планеты мне неведомо. Вообще, все знания улетучились, остался лишь опыт и навыки.
  У меня больше не было имени. Я терялся в своей гражданской принадлежности. Мне неведома была моя национальность. Несомненно я знал несколько языков, но вот признать, какой из них мой родной, пытаясь думать на нем, у меня не получалось. Мои мысли формировались совсем из разных слов, которые, по идее, означали одно и тоже.
  Что произошло с тем местом, где я был заточен - уверенность в том, что я находился там не по своей воле крепла с каждой прожитой минутой - было загадкой. Ну, разбомбили, ну убили всех, но зачем? В каждом действии обязательно должен быть смысл. Здесь смысл не угадывался.
  Хотя, конечно, если бы я помнил свою прошлую жизнь и, вообще, всю жизнь, что прошла вместе со мной - тогда, может быть, причина произошедших событий была бы мне ясна. Но я не помнил.
  Также забыл, что перед выходом в путь надо было найти соль. Рано или поздно предстоит жить на самообеспечении, без соли - никуда. И без лекарств. Например, от давления. Почему-то это было для меня важно. Может быть, возраст?
  Я шел по обочине дороги по самой кромке леса и знал, что непременно приду к морю. Все свое внимание обратил на небо - мало ли что-то всевидящее может прилететь? Дорога была пустынна, но если бы кто на ней и появился - непременно бы услыхал. Прочее меня не волновало. Я пока не научился думать о прочем.
  Очень не хотелось встретиться с какими-нибудь людьми. Во-первых, это угроза, а, во-вторых, очень большое беспокойство. Я и себя-то не познал, а представляться перед кем-нибудь еще - это все равно, что глухонемому выступать на сцене с комическими куплетами. У меня не было никакой задачи, нуждающейся в реализации. Разве что одна, пожалуй - выжить сегодня.
  Я не знал, зачем мне это было нужно, но доверял сам себе. Иначе выживание несло бы несколько обреченный на гибель оттенок. Можно, наверно, жить просто так. Бесцельно и бессознательно. Вся жизнь, как чистый листок бумаги, заново наноси на него свои ощущения, добытые экспериментальным путем. Все прошлое перестало существовать, все прошлое куда-то делось и по личным наблюдениям с момента моего перерождения под перевернутой ванной возвращаться не торопилось.
  Конечно, это было трагично. Конечно, это было что-то из ряда вон выходящего, но ситуация была именно такой, какая она есть, поменять ее вряд ли удастся, ну, а пожить в ней придется. Мне отчего-то хотелось добраться до сути произошедшего. И почему-то совсем не хотелось вспомнить, что было ранее. Вернее, хотелось - но не получалось. А раз не получалось, то уже не очень и хотелось.
  Я шел с неудобным топором в руках, размышляя: может, выбросить его к чертям собачьим? Рядом со мной шло мое одиночество, и оно мне говорило: кочумай, старик, топор выбросить можно всегда, а, вдруг, он пригодится? Но для чего?
  В этом мире я не один. Кроме меня есть еще другие, которые заинтересованы в физическом уничтожении мне подобных. У них в наличие много разных прибамбасов, чтобы их задача была решена со стопроцентным результатом. Стало быть, топор мой тут не поможет.
  Кроме того наверняка существуют иные опасности, которые могут воспользоваться моей беззащитностью и постараются уничтожить меня с целью, предположим, поедания. Тут топор очень даже может выглядеть устрашающе и на подсознательном уровне сделать меня более опасным, нежели эти самые опасности. Это означало, что без подобного неудобного элемента на длинной ручке мне пока не обойтись никак.
  День наступил, однако он сулил мне и то, что непременно наступит ночь. Мне нужно было как-то переночевать, чтобы восстановить потраченные силы и через сон перезагрузить голову. Валить деревья своим топором я не собирался. Зато он вполне мог сгодиться для того, чтобы наломать еловых веток и соорудить шалаш, и в нем набраться новой энергии на новый день. Полезная вещь.
  Я позволил себе перекур, когда посчитал, что удалился от разбитого комплекса за колючей проволокой на достаточное расстояние. Еда из запасов моего сака оказалась как нельзя кстати. Мне ее вполне хватит на пару дней, а потом можно устроить суп из топора. Опять же - польза!
  Во второй половине дня я выбросил топор. Тащить его на себе сделалось совсем невмоготу. Для очистки совести я отметил в своей памяти местоположение, где я отказался от столь необходимой для выживания вещи: где-то в тридцати километрах от места моего пробуждения в этой реальности и как раз невдалеке от исковерканной выстрелами из автоматического оружия заправки.
  
  2. На заправке.
  Заправка, как это принято, была совмещена с кафе на два столика и прилавком с дорожными товарами. Людей не было. Люди, точнее, их тела лежали на заднем дворе возле ящиков с газовыми баллонами. Их расчетливо, не тратя лишних патронов, расстреляли. Вероятно, служащие заправки и парочка случайных покупателей попытались укрыться или даже сбежать в лес, но это им не удалось.
  Мне было жаль эти ни в чем неповинные жертвы до остервенения. Я сжал кулаки и тряс ими над головой, изредка позволяя себе некие всхлипы. Со стороны мое поведение выглядело глупым. Но некому было меня оценивать. Людей уничтожали только потому, что они были людьми.
  Среди товаров в дорогу на заправке я нашел туристический топорик, удобный, хорошо заточенный и в чехле. Его можно метнуть в цель. Им можно бриться. Да, в принципе и дом построить без единого гвоздя - тоже можно. Смущало лишь то, что произведен он был в Китае. Вскорости топорик затупился, покоробился и пошел ржавчиной - я его безжалостно выбросил, когда нужность в нем пропала. Я был глубоко, на уровне подсознания, уверен, что в загадочном Китае способны делать только дерьмо в различных его проявлениях. Например, дерьмо бытовое - это домашняя техника, дерьмо передвижное - это автомобили и дерьмо расходное - это одежда и обувка. Мое подсознание не ведало толерантности.
  Но выбирать не приходилось. Не таскать же с собой пожарный топор. Также я раздобыл моток зеленой синтетической веревки длиной в 15 метров. На этой веревке можно запросто висеть на высоте в 15 с половиной метров. Мой вес она способна выдержать. Ну, или вес не совсем упитанного слона в возрасте полового созревания.
  Ножей опять не было.
  Зато была еда, несколько более разнообразная, нежели та, что я носил в своем рюкзаке. И самым удивительным было то, что в этом помещении имелось электричество и вода.
  На стоянке мрачно темнела парочка автомобилей и еще пара стояла на заднем дворе. Они не темнели, потому что оба были веселого светлого окраса. Без всякого сомнения на любом из них можно было мчаться на все четыре стороны, давя на газ и повизгивая на поворотах тормозами. Однако это было бы свидетельством того, что в машине кто-то есть. Если автомобиль едет, значит в нем как минимум имеется шофер. Убийцы запросто смекнут, что по крайней мере шофера непременно нужно прихлопнуть Средств для контроля над любыми дорогами существовало довольно много, хотя бы видеокамеры, что лепились на каждом втором столбе освещения.
  Можно быть уверенным, что и на этой заправке имелись камеры наблюдения на заправочные колонки и на кассовый зал. Только у меня были большие сомнения, что эта видеоинформация передается куда-нибудь еще, кроме установленных здесь же накопителей жестких дисков. Вряд ли человекоубийцы решат тратить свое драгоценное время на просмотр этих дисков. У них задачи гораздо прозаичнее и приземленнее.
  Тем не менее, передвигаясь, я старался не попасть в фокус видеонаблюдения. Не факт, что не попался - да и пес с ним.
  Одежды здесь, как это и ожидалось, не было. Разве что один синий халат рабочего покроя и шерстяная шапочка черного цвета. Ну, и рабочие перчатки.
  Я собрал приглянувшуюся мне еду в пакет, добавив туда же несколько флаконов антимоскитного аэрозоля 'Off' и ушел в лес. Жаль, что никаких газет или журналов найти не удалось. Вероятно чтение бумажной продукции было не особенно популярно среди посетителей заправки. Здесь не имелось в наличии ни карт ни путеводителей, что меня, признаться, несколько разочаровывало.
  Нагруженный всем полезным и питательным скарбом, я прокрался к лесу и самым решительным образом начал готовиться к предстоящей ночевке. Место для этого нашлось на ближайшем холме, поросшем елками и соснами. Отсюда можно было видеть прочий лес, но это было не столь важно. Важно было то, что отсюда можно было слышать гораздо дальше, нежели позволяло зрение.
  Я не стал располагаться в корнях вывороченной ели, я расположился в том месте, где толстый ствол практически ровно лежал на земле, то есть у меня была одна стена, прикрывавшая меня с одной стороны. Сверху я приспособил нарубленный тут же лапник, отчего получилась крыша, хотелось бы в это верить - непромокаемая для дождя. Я осторожно снял верхний слой земли вместе со мхом и скудными кустиками какого-то ягодника. Копал я новым топором и делал себе внушение: не забыть найти лопату, точнее - лопатку, типа саперной.
  Тем временем начало смеркаться.
  Натаскав себе в гнездо свежего мха, я решил, что таким образом смогу вполне дожить до следующего утра. Наверно на ближайшее будущее в моих планах будет всегда стоять лишь один рубеж: завтра. Никаких 'послезавтра' и 'на следующей неделе'. Несколько позднее такая категоричность у меня пройдет. Не может человек не планировать свое ближайшее будущее. Это не значит уверенности в завтрашнем дне, это значит всего лишь движение жизни. Жизнь замирает, когда человек мертв, или его в ближайшей ментовке забили до беспамятства. В противном же случае всегда возникает мечта, цель или перспектива. И к ней все движутся. Или, что не так уж и часто - от нее.
  Ужин мой был скромен, но питателен. Хотелось вмазать стакан виски, дабы прошедший день не столь сурово терзал мою память, но его не было. Да и кофе не было тоже, впрочем, как и чая. Я не решался развести огонь, поэтому довольствовался газировкой, что было совсем неплохо.
  Моя голова была пуста, то есть, в ней не было никаких воспоминаний. Едва я пытался отматывать время назад, как голова начинала ужасно болеть. Так началось с сегодняшнего дня. Так продолжилось и завтра. И я сдался, просто поплыл по течению изо дня в день. Пусть мое прошлое от меня ушло, но оно непременно где-то осталось. Может быть, в чьих-то воспоминаниях, может быть, в полустертой новостной ленте былых времен.
  Я лишь отчетливо представлял себе, когда голова после напряжения переставала болеть, как на моем плече кусок водопроводной трубы, конец которой сжат в руках. Я иду, очень осторожно, по темному коридору и бесшумно вхожу в пустое помещение, где по краям кресла и столик посредине. Здесь же рядом прикрытая, но незапертая дверь, за которой сидит человек спиной ко мне. Он что-то говорит по телефону, прижатому к уху одной рукой, а другой рукой гладит себе волосы, то ли успокаиваясь, то ли жалея себя.
  Он внезапно поворачивается ко мне, резко крутанувшись на своем офисном стуле, а я бью его трубой прямо по голове так сильно, как только могу. Телефон отлетает к стене, туда же летит горсть зубов, а голова у человека лопается и брызжет в разные стороны кровью. Теперь его не узнать, теперь человек уже мало похож на Дмитрия Анатольевича Медведева.
  Вот и весь мой багаж воспоминаний за все мое существование доселе. Больше смахивает на прохождение одного из эпизодов 'Half life'.
  Я тепло оделся, растянул над собой пожарное одеяло, которое по моему замыслу должно было препятствовать тепловому излучению тела в пространство, и устроился так удобно, насколько мне это позволяло мое ложе. Как там у Саймона и Гарфункеля?
  'Hello, darkness, my old friend,
  I've come to talk with you again
  Because a vision softly creeping,
  Let its seeds while I was sleeping.
  And the vision that was planted in my brain
  Still remains with the sound of silence.'
  Здравствуй тьма, мой старый друг,
  Я снова пришел поговорить с тобой.
  Потому что мои сны тихо крадутся,
  Оставляя свои семена, пока я сплю.
  И видения, что произрастают в моей голове
  До сих пор остаются со звуками тишины.
  Я знал, что Они когда-нибудь придут за мной. Живой человек - это мишень, которую не в силах упустить ни прочие живые, устроившие весь этот ужас, ни мертвые, слетевшие на весь этот кошмар. Конечно, к встрече с Ними мне полностью подготовиться, вероятно, совсем никак, но что-то предпринять можно. Это что-то - отсутствие растерянности.
  То, что я заснул, я понял лишь утром. Вроде была полная тишина, а уже где-то в деревьях защебетали птички, и рассвет полностью выдавил тьму.
  Я не знал, что надо мной несколько раз пролетали маленькие, оборудованные тепловизорами дроны. Меня они не заметили, зато заметили прочих обитателей леса: зайцев, лис и грызунов. Наверно, не самый умный человек отправил свой дрон с тепловизором для наблюдения над дикой ночной жизнью дикой природы. Люди в природе встречаются в основном в домах, особенно когда темно. А в нынешних домах, пожалуй, уже никто не встречается.
  На сегодня у меня были задачи, которые мне бы хотелось решить.
  Первая - это выпить горячий кофе с пока еще не прокисшим молоком.
  Я спустился обратно к заправке и прислушался: мертвые не воскресли и не производили никакого шума, живые не нагрянули, прочие звуки можно было отнести к техногенным. Изредка включался холодильник, что свидетельствовало в пользу электричества и моего завтрака.
  Пока я выполнял первую свою задачу, я размышлял над второй. Она была куда более трудоемкой, затратной и опасной. Но бросить ее я не мог, даже несмотря на то, что от меня требовались усилия и время. И тем, и другим я пока мог распоряжаться по собственному усмотрению.
  Здесь в хозяйстве обязательно были лопаты, в чем я очень скоро убедился. Памятуя о подготовке к прошлому ночлегу, среди полезных товаров для автолюбителей мне попалась также модель лопатки с артикулом: 'средство для рытья ям туристическое'. Производили такие средства, конечно, в известной стране, и была она, эта страна, отнюдь не европейской. Такой лопаткой, словно сделанной из консервной банки, можно было резать мох, копать песок, но против всяких разных корней она была совершенно бессильна. Но зато она прекрасно помещалась в мой походный рюкзак. Ладно, если у меня будет какое-то будущее, то в нем я обязательно раздобуду вещь надежную и опасную для окружающей среды. Чтобы не только корни рубить, но и рассечь на две неровные половины любого недоброжелателя.
  На заднем дворе я, тщательно проверившись против всякого нежелательного присутствия, начал копать яму. Использовал я, конечно, большую лопату, которая для этой цели была в самый раз. Чем больше лопата, тем быстрее выбирается земля. Если бы я был великаном, то братскую могилу для людей выкопал бы за десять минут.
  Но мне пришлось изрядно потрудиться, постоянно прерываясь, чтобы прислушаться, пока не получилось то, что должно было получиться. Я даже несколько раз брал паузу и пил кофе с молоком. Ну, там туалет, изучение каких-то путеводителей и чтение надписей на стенах и прилавках.
  В общем, могила была готова далеко за полдень, если верить положению солнца в небе, а точнее - по наручным часам, которые я взял с витрины. Лучше бы, конечно, что-нибудь механическое, либо на солнечной подзарядке, но здесь предлагались всякие ширпотребовские полуфабрикаты от 'Timex', срок действия которых максимум в две батарейки. Но время узнавать по ним было можно.
  Надписи на заправке я понимал практически все. Однако этот язык не был моим родным - я его, вероятно, освоил по какой-то надобности в своей прошлой жизни. Ну, или этот язык был моим родным, просто сам по себе я был дебилом, так не научившись его естественно воспринимать на старости лет.
  На дно получившейся ямы я постелил брезентовую накидку, какой накрывают автомобили. Теперь предстояло самое ужасное: то, на что я решился по велению своей совести, но то, что я никак не решался начать делать. Тем не менее мне следовало взять себя в руки и завершить до захода солнца все мои стремления.
  Мертвые люди лежали все там же возле газовых баллонов. Девушка, парень и два бородатых мужика различной степени волосатости. Один был лыс, второй с косичкой, у обоих были животы, скорее, даже, небольшие брюшка. Им не целились в головы, но одежда на груди была черной от запекшейся крови. За сутки тела не распухли, только лица сделались восковыми и носы заострились. Наверно, в карманах у них были телефоны, документы, банковские карточки и деньги, но все это теперь не имело значения.
  Я натянул на руки рабочие кожаные перчатки весьма неплохого качества и ухватился за руку лысого бородача. Мне он показался самым тяжелым, поэтому я решил начать именно с него. На удивление рука подалась, предполагаемое трупное окоченение почему-то прошло. Впрочем, я не был специалистом по мертвым телам, поэтому постарался не придавать этому никакого значения. Но на всякий случай я отыскал на прилавках зеркало и с минуту подержал его перед носом и ртом несчастного. Дыхания никакого не было.
  Уложить тело в могилу оказалось совсем несложно. Оно само закатилось, стоило лишь верно расположить вверху и столкнуть. Я поправил ему руки, чтоб поза была самой правильной. Ну, для покойника - правильной.
  С другой стороны ямы также ровно удалось поместить волосатого дядьку с бородой. Он тоже не был закоченевшим и не проявлял никаких признаков дыхания.
  Зато с оставшимися парнем и девушкой пришлось повозиться. У тела девушки руки не разгибались, оно было неподатливое, словно противилось совершаемому мной странному и непривычному ритуалу. В заднем кармане ее джинсов слабо квакнул, жалуясь на маленький заряд, телефон. Беда, да и только.
  А парень лег прямо на волосатого бородача и никакими лопатами не удавалось его сковырнуть на свободное место. Ну, не наступать же мне на покойников, чтобы его заправить в нужном положении! Пришлось искать какие-то доски, чтобы протянуть их над могилой и с них же закончить это мрачное соборование.
  Но досок не было. Зато обнаружилась лестница, которую я и приспособил для этой цели. Наверно именно сейчас я был особенно в уязвимом положении. Но дроны-задроны на мое счастье не летали - я бы их услышал. А если бы они были практически бесшумными, то все равно я бы услышал приближение тех, кто или на машинах, или на вертолетах.
  Но никого не было. Была лишь тишина и легкий шелест колыхающихся под слабым ветерком веток деревьев и кустов.
  Я закрыл тела еще одним куском брезента и закидал могилу землей. Почему-то могильный холм получился совсем невысоким. Тогда я решился и завел первый автомобиль, желтый, потому что возле кассового аппарата обнаружил ключ зажигания. Я нажал на кнопку и машина охотно среагировала. Движок не запустился, но это был гибрид, поэтому мне хватило пары минут, чтобы заехать прямо на могильный холмик.
  Второй автомобиль, синий, не был гибридом. Он был старый и заводился по-старинке поворотом ключа. Ключ обнаружился здесь же, возле кассы. Я не стал заводить машину, просто включил зажигание и на аккумуляторе заехал на могилу почти впритык с желтой Тойотой.
  Получился надгробный памятник.
  Надо было, конечно, сказать какую-то молитву, чтобы души упокоились с миром, но я, оказывается, молитв не знал. Или полностью забыл.
  Пусть земля вам будет пухом, - прошептал я. - Господь воздаст вашим убийцам. Покойтесь с миром, люди.
  Удивительно, то, как я обращался с погибшими людьми, не казалось чем-то из ряда вон выходящих. Я сомневался, что в прошлой жизни работал в ритуальных услугах или служил при больнице патологоанатомом. Все мои действия были совсем не отработанными, спонтанными. Просто человек, волею случая оказавшийся посреди смерти, перестает воспринимать ее как нечто незаурядное. Это становится обычным явлением. Не привычкой - нет, просто ощущается обыденность трагедии. Сегодня их поубивали нахрен, завтра это может случиться с любым и каждым. Даже со мной, блин.
  Я не собирался работать могильщиком и хоронить все трупы, которые окажутся на моем пути, но вот этих четверых, самых первых - я не считал мертвецами, оставшихся в том заведении, откуда я поспешно бежал - я если и не оплакивал, то испытывал огромное чувство жалости. Через них я сострадал всем людям, которые в одночасье лишились своих жизней. Причина уничтожения населения в этом месте, может быть, в этой области или стране, была мне неизвестна.
  Однако ничто на свете не происходит беспричинно. Существует какая-то цель, для достижения которой это все и делается. Она не всегда понятна, она кажется сумасшедшей, но она есть. А если цель есть, то есть и те преступники, которые пытаются ее достичь.
  Хотя, если мыслить широко, пути Господни неисповедимы. Но вряд ли во всем нынешнем хаосе воля Господа. Ею может прикрываться конченый негодяй, возомнивший себя невесть кем, чья душа корысти ради стала прибежищем бесов. Почему находятся люди, охотно подчиняющиеся этому негодяю - наверно такова природа человеческая. Мне этого не понять, а если пытаться мыслить философски, то голова сломается непременно и снова возникнет ощущение куска водопроводной трубы на плече и пустынного коридора впереди.
  Я знал, что сегодняшний день на этой заправке - последний, надо двигаться дальше. Где-то поблизости населенный пункт, тоже обезлюдевший. Мне нужно было посетить магазины и сделать запас, который бы поддерживал мое жизнеобеспечение некоторое время. Мне нужны были ножи, мне необходима была одежда и какое-то оружие для защиты.
  Я хотел сориентироваться в пространстве и, собственно говоря, постичь это самое пространство: где я, куда двигаться, что искать и что ждать. Ответы могли оказаться где-то в цивилизации, или, точнее, в остатках цивилизации. Бесцельно бродить и ждать своей участи - к этому моя душа не лежала совсем. Мне нужно было действовать, бороться и находить ответы. Мне нужно было жить.
  На ночь глядя уходить я, конечно, не собирался. Еще одна ночевка, проведенная в моем логове, ничего не решит. Какими-то временными рамками я себя не ограничивал. Дикие звери из дикого леса пока меня не тронули, летающие патрульные задроны - не обнаружили, выспаться нужно на весь следующий день. Если, конечно, утро для меня наступит. Всякие ситуации бывают, случаются и самые неожиданные вещи, ведущие к весьма роковым последствиям.
  Ободрившись горячей едой, да еще и приняв душ в подсобном помещении, я все-таки не решился заночевать здесь. Больше мне на заправке делать было нечего. Все самое нужное, что отыскалось, теперь было в моем рюкзаке, тела несчастных людей преданы земле, держаться за этот островок относительного удобства - глупо и опасно.
  Все равно я испытывал некоторое чувство сродства с этой неизвестной заправкой в этом неизвестном мире. Она была первым моим очагом исчезнувшей цивилизации. То место за колючей проволокой и с надзорными вышками по периметру к цивилизации не имело никакого отношения.
  А ночью впервые пришли Они. Точнее, это был пока лишь Он, на расстоянии в полусотне шагов, то ли в плаще, то ли в халате с капюшоном, поблескивая красными огоньками укрытых в густой тени глаз.
  Я проснулся от смутного беспокойства и в серой мгле ночи увидел силуэт, которого прежде не было. Это меня не обеспокоило, я был уверен, что пока мне ничто не угрожает. Бояться нужно было живых, а этот - то ли призрак, то ли фантом - опасности не представлял. К тому же я знал, что так будет. Без этого не может обойтись, когда вокруг слишком много смертей.
  
   3. Первая засада.
  Зима прошла хорошо. Не то, чтобы очень, но все познавалось в сравнении.
  Я остался жив. У меня остались руки в работоспособном состоянии. У меня остались ноги, которыми я мог ходить. У меня осталось здоровье. У меня осталось мое человеческое достоинство.
  Чувство голода меня не сильно беспокоило. Чувство холода меня не сильно донимало. Чувство одиночества мне было незнакомо. Очнувшись под ванной прошлой весной, я его потерял. Зато я обрел великую тоску, которая глубоко укоренилась в том понимании, что я один.
  Я не знал, кто я такой, и, глядя в зеркало, порой не узнавал. Моя борода выросла в форме лопаты и я ее подстригал ножницами. Мои волосы выросли, не особо густые, чтобы их называть 'шапкой', но могли бы доставать до плеч. Однако я их тоже стриг, особое внимание уделяя челке - чтобы та не лезла на глаза.
  Одет я был хорошо, обут - тоже весьма прилично. У меня были широкие охотничьи лыжи, а также замечательные снегоступы.
  Мой дом, совершенно не приспособленный, чтобы принимать в нем гостей, я собрал из обнаруженной где-то на пустынном хуторе бани. Я ее раскидал по бревнышку, а потом, перетащив в облюбованное место, вновь собрал, подогнав под ландшафт.
  С одной стороны был холм, который я подрезал лопатой на манер отвесной стены. К нему я присоединил отличное архитектурное сооружение. В нем был дощатый пол, крыша в один скат, выложенная землей и мхом. Ну, дверь, одно оконце, да еще печка финской фирмы Harvi с варочной панелью и змеевиками отопления. Трубу я пустил вдоль сосны, которая росла на моем холме. Конечно, трубе положено быть кирпичной, но я не мог себе это позволить. Поэтому она была из железных труб, из-за чего пришлось потрудиться на крыше, устанавливая теплоизоляцию с целью недопущения всяких разных возгораний - от пиролиза ли, либо от перекала, либо от прогара.
  В общем, с высоты над лесом мой дом был не виден совсем, с земли - разве что при ближайшем осмотре. Я постарался, как мог. Мне не нужны были гости из плоти и крови. Ну, а прочие, в основном, придерживались определенных правил, которые за нынешнюю новую эру я познал и даже почти приноровился к ним.
  Мое жилище располагалось на берегу огромного озера, бывшего, конечно же, пресным. От моря я ушел через несколько дней после моего, так называемого, 'освобождения'. На этом озере жил не только я, скрываясь и маскируясь. Где-то на острове жило много людей, которые не скрывались и совсем не маскировались.
   У них там был огромный подземный бункер, который именовался 'Одноклассники'. Время от времени от них вылетали в разные стороны задроны, временами и целые вертолеты, в которых, ощетинившись всяким разным огнестрельным оружием, плевали себе под ноги ряженые в одинаковые униформы преступники. Правда, вылетали они в свои рейды все реже и реже.
  То, что я устроил похороны на заднем дворе заправки, больше не повторилось. Слишком много встречалось мертвецов, особенно когда приходилось пробираться по былым жилым застройкам. Запах, конечно, преследовал меня, приходилось повязывать нос и рот на манер актера Олега Видова из далекой фильмы 'Всадник без головы'. Я подсмотрел краткий обзор этой фильмы 1973 года в полуобгоревшем глянцевом журнале. Наверно, это кино сняли очень давно и совсем для других людей. Во всяком случае не для тех, кто в считанные дни истребили большую часть человечества.
  Где-то через неделю после начала этого конца света я попал в засаду.
  Может быть, какой-нибудь запоздалый задрон уловил мое смутное движение в лесу на окраине очередного городка. Может быть, это был всего лишь профилактический рейд. Тем не менее вопрос моего выживания оказался омрачен целой кучей восклицательных знаков. И отражали они отнюдь не мое воодушевление, а замешанное на страхе отчаянье.
  Я тогда почувствовал еще чье-то присутствие где-то рядом. Вряд ли это было животное - их теперь вообще почувствовать невозможно. Это был человек и, скорее всего, не один.
  Они ничем не пахли. Случившиеся беглецы - из счастливчиков, переживших эту неделю - должны были вонять старой одеждой, воспаленными ранами, застарелым потом. В отличие от меня они помнили все, что предшествовало ужасному дню, а, стало быть, находились в состоянии нервного срыва и отчаянья. Тут уж не до гигиены.
  Но эти невидимые мне люди не имели запаха. Так может быть лишь при систематическом умывании под душем и полным пренебрежением парфюмом и косметикой.
  Совсем скоро они стали слышны, потому что нисколько не скрывались, наступали на землю плотно и уверенно. Они переговаривались между собой, используя гарнитуру, выговаривая скупые слова.
  Нет. По сектору пусто.
  Следов на почве не обнаружено.
  У меня также.
  Говорили они не на том языке, который некогда был в ходу на этой территории, но я отлично понимал их слова.
  Значит, я специалист по лингвистике. Когда-то я был умным.
  Их было трое. Но где-то их было больше. И все они пытались меня выследить, чтобы лишить жизни самым злодейским образом. Хорошо, что задрон сверху не шелестел своими лопастями, не то у меня бы не было ни одного шанса остаться в живых.
  Надо было прятаться. Я пока еще не вполне овладел этим навыком. Конечно, исключить тот факт, что когда-то в прошлой жизни маскировка и скрытность были моими козырями нельзя, но все-таки проверять свои навыки в боевых условиях было бы крайне опрометчиво. Однако другого выхода просто не было.
  Возле меня было целое нагромождение крупных валунов, из тех, что иногда встречаются прямо посреди леса. Камни обросли мхом и лежат уже давным-давно. Сквозь них не прорастают деревья, и они имеют обыкновение падать. Это происходит нечасто, но срывается, вдруг, валун с самого верху и катится вниз, подскакивая на других камнях, ломая деревья и круша все по пути без разбору.
  Позднее я выяснил, что эти нагромождения больших булыжников принято считать могилами великанов, когда-то называемых метелиляйненами. А почему они срываются вниз раз в сто лет - ну, так какие-нибудь естественные причины. Или мертвый метелиляйнен в могиле шевельнулся.
  Среди этих камней можно было и попытаться спрятаться. По склону, словно бы специально уложенному в виде удобных для подъема выступов, я добежал до вершины и перебрался на другую сторону. Здесь же обнаружилась темная ниша, в которую мне удалось бы поместиться полностью, да еще и рюкзак свой запихать, и срезанную с утра дубину типа посоха.
  К сожалению препятствием служил нависающий над этой пещерой булыжник, не огромный, но внушительный. Я подсунул под него свой посох и не без усилия сковырнул валун со своего места.
  Камень будто того и ждал - весело покатился вниз по пути наименьшего сопротивления, а именно - по тем удобным выступам, ведущим на вершину. Конечно, как любой человек, я проследил за сорвавшимся валуном, но только не вытянул голову сверху, как ротозей, а осторожно выглянул сбоку.
  То, что я увидел, подтвердило мое желание забраться в нишу и затаиться. Погоня, оказывается, была уже совсем близко. Конечно, они не гнались именно за мной, но сноровисто и быстро перемещались по лесу, высматривая любые подозрительные следы неестественного происхождения.
  Если бы я бежал от них и ронял за собой навоз, то был бы уже вычислен и приговорен. Но в каждый прожитый день я уделял огромное внимание своему передвижению: не оставлять следов и не производить шума. Надеюсь мои навыки в этом деле не ухудшались, а медленно и верно двигались в сторону обретения статуса 'эксперт'.
  Тем временем я заполз в нишу и затаился. Опасаться следовало двух человек. Третий лежал у подножья могилы метелиляйнена и выл. Конечно, если бы он в свое время выбрал другой маршрут восхождения, то не выл бы сейчас, а разговаривал бы со своими коллегами через гарнитуру или отдавал бы мне заученные приказания ленивым и капризным голосом.
  Но именно этот путь наверх был самым удобным, а вылетевший ему навстречу валун - самым неожиданным. Именно от этого человек с оружием сделал неловкое движение и угодил своей ногой в небольшую расселину, которая сыграла роль капкана. В любом другом случае чтобы освободиться, ему потребовалось бы меньше минуты, но сейчас у него времени не было совсем.
  Большой булыжник ударил его в нижнюю часть туловища и сбросил прочь со своего пути. Нога почему-то не оторвалась, но прекратила быть ногой. Крошево костей и плоти вместо конечности - это ужас для любого хирурга. А для жертвы - это полный капец.
  Жертва верещала, как джунгарский хомяк в минуту агрессии. Скорее, от страха, нежели от боли. Боль придет позже.
  Что такое, братишка? - услышал я голос другого рейдера.
  Помоги! - срываясь на визг, ответил несчастный.
  Вертушка, нужен задрон для контроля местности, - громко проговорил третий человек. - У нас трехсотый.
  Я не особо видел из своего убежища, но судя по всему на помощь 'братишке' другие 'братишки' спешили не очень. Они ждали задрона, а потом слушали отчет кого-то, кто этим задроном управлял и осматривал местность.
  Раненный выл и требовал немедленной помощи. Мне показалось, что голос его стал несколько слабее.
  Да, понял, - громко сказал тот, что был на связи. - Забирай свою гляделку. Дальше мы сами.
  Что там еще? - простонал раненный. - Помогите мне.
  Медведь, - ответил ему связист. - Бежит сейчас от этой кучи камней. Он тебе и помахал ручкой.
  Потом было много нецензурных слов, которые, вероятно характеризовали и случайного медведя, счастливо оказавшегося поблизости, и раненного, и природу, мать нашу и друг друга. Обзор у меня был ограничен, поэтому я практически ничего не видел, но слышал неплохо. Камни словно резонировали с громкой человеческой речью, будто бы даже усиливая ее.
  Мне казалось, что эти двое не горят желанием спасать своего 'братишку'.
  А потом раздалась стрельба, какая-то приглушенная, словно бы кто-то с силой бросал в воду камушки, и те чмокали, не поднимая брызг, прошивая ее.
  Люди внизу энергично шевелились и бегали, но мне оставалось только гадать, что происходит. Кто-то в кого-то стрелял и даже попадал. Потом они шевелиться прекратили и начали беседовать между собой.
  Ты зачем, трах-тиби-дох, братишку завалил? - спросил связист. Нецензурных слов было много, около пятнадцати. Чувствовалась культурная составляющая воспитания.
  Так вы и меня тоже порешить надумали, - возразил раненный. Сил на матерщину у него уже не хватало, поэтому он говорил почти прилично.
  Тебе все равно крышка, чего же мучиться? - очень логичный вопрос повис где-то в небе. Несчастный калека хватал ртом воздух и хрипел, но ответ ему не давался.
  Этого быть не должно же? - наконец, простонал он. - Меня бы вылечили в 'Одноклассниках'.
  Да брось ты, - возразил связист. - Там лишь здоровые нужны. Во всяком случае среди наших подразделений.
  А потом случилась еще пара выстрелов, и все хрипы раненного прекратились.
  Так-то будет лучше, - сказал связист и добавил уже в микрофон. - Два двухсотых из отделения. Бытовой конфликт. Беру все оружие и выдвигаюсь к вертушке. Больше никого нет.
  Он побряцал амуницией, посопел, приноравливаясь к дополнительному грузу, собранному с 'братишек', потом сказал:
  Не серчайте, пацаны. На вас греха много. И мне получить лишнего - уже без разницы. Так что увидимся в аду, если он еще существует.
  Связист ушел, оставив у подножья могилы метелиляйнена два мертвых тела. Почему-то никто теперь не заботился об усопших. Такое отношение к смерти говорило об обесценивании любой жизни.
  Я для пущей важности пролежал в своей нише, старательно прислушиваясь к природе. Природа издавала естественные звуки: кашель, кряхтение, перебор гитарных струн, бульканье алкоголя и прочее. Эх, если бы так! Только шелест леса и далекий крик сойки. Можно было идти своей дорогой, радуясь удачному случаю в виде ничего не подозревающего медведя, но я спустился вниз.
  Ничего полезного для хозяйства - автоматическое и холодное оружие - я найти не надеялся, но тело все же решил осмотреть. Это был мой первый опыт встречи с убийцами человечества, пускай и совсем мертвыми. Может, это и не люди вовсе, а пришельцы из далеких миров?
  Но это были люди.
  Один лежал, словно указатель - руки в стороны, тело и ноги прямые - как стрела. В голове у него была дыра, и, предполагая, что если это не его естественный внешний вид по жизни, то причина смерти становилась вполне ясной. Ни в карманах, ни на шее не было никаких отличительных знаков. Принадлежность к некой группе убийц, именуемой 'Одноклассники', определить невозможно. Разве что специалист разберется по стилю военной одежды. Но я к таковым себя не причислял.
  Когда я пошел на осмотр второго тела с полуоторванной ногой, тело внезапно открыло один глаз и спросило меня:
  Ты кто?
  Медведь, - ответил я, лишившись в мгновении ока способности реагировать на вопросы и давать остроумные ответы. - А ты?
  Я мент, - ответил он мне, и прозвучало это странно. Также мог бы сказать спортсмен: 'я, мол, олимпийский чемпион'. Словно высшее достижение, первая строчка в табели о рангах. - Хорошо, что ты русский.
  Почему? - спросил я.
  Но тело мне не ответило. По нему прошла судорога, и он умер окончательно.
  Также, как и на его коллеге, ничего идентификационного найти не удалось. Остались лежать два неприбранных тела, таких же, как сотни тысяч на этой земле и, пожалуй, миллионы миллионов по всему миру. Символы времени.
  Вряд ли я был русским, потому что разговаривал с этим умирающим парнем на его родном русском языке. До этого я вполне неплохо разбирался в другом диалекте, читал другие буквы и составлял из них слова и предложения. Почему-то русским мне быть совсем не хотелось.
  Однако где-то на расстоянии вертолетной доступности была собрана некая общность людей, именовавшаяся 'Одноклассники'. Там помимо ментов гнездятся другие люди. И они, вероятно, этими ментами управляют.
  Конечно, все они представляли для меня большую угрозу. Их много, а я один. Они все знают, я не знаю ничего. Справиться с этим, найти выход, чтобы не подвергать себя смертельной опасности - вот, что мне было нужно на самое ближайшее время. Впрочем, нужно ли это мне?
  Я не чувствовал себя одиноким, потому что не помнил, что это такое - быть среди людей. Но на меня порой накатывали волны тоски, настолько лютой, что я готов был в них утонуть. Рано или поздно это, конечно, произойдет. Но побороться и поплавать следовало. Например, узнать об этих 'Одноклассниках' настолько много, чтобы можно было попытаться их уничтожить, как они уничтожают вокруг себя все разумное.
  Ну, не всех, а пару-тройку одноклассников, взять кого-нибудь, как 'языка' и выведать все, что тот знает. А потом уже можно об уничтожении этой секты мечтать.
  На самом деле никакой войны я развязывать не собирался. Просто такие мысли неожиданно оказались спасительными от тоски. Здравый смысл говорил, что это нереально, но вера в чудеса отвечала: без цели жизнь бесцельна и жить не стоит. И это на самом деле успокаивало. Жить можно, когда в ней, в жизни, находится какая-то цель. И надежда помогает двигаться к этой цели, неважно с какой скоростью.
  Я пошел вслед за медведем. Или в обратную сторону. Мне никто не докладывал, куда тот побежал. На сегодня мои дневные намерения закончились. До завтра предстояло отсидеться в ожидании, когда все эта шобла на вертолетах улетит на свою базу.
  Вообще-то никаких срочных дел я не планировал. По мере продвижения от одного населенного пункта, лишенного жителей, до другого я методично делал припасы. Собирал продукты, которые не должны портиться, и закапывал их на недосягаемую глубину.
  Частично разрушенные супермаркеты стояли практически неразграбленными. Некому было этим заниматься, а те, кто временами появлялись здесь с целью полного уничтожения чудом оставшихся людей, брали ювелирку или что-то особо ценное на свой вкус. Продукты, одежда, обувь их не интересовала. Я был воспитан по-другому. Меня интересовало все.
  Я брал орудия труда, отбирая их по степени надежности. В рыбацком отеле нашел сетки и даже гарпунные ружья для подводной охоты. Одно было пневматическое, Salvimar Predathor, другое - арбалет с кольцевыми тягами марки MVD Predathor и совсем простецкое с пружинным боем без определенной маркировки.
  Простецкое годилось для того, чтобы под водой тыкать в спящую рыбу а потом ждать, когда та подохнет от смеха. Арбалет был хорош, но несколько громоздок. А пневматика, как я понял из краткого описания при стрельбе вне воды ломалась в 90 процентах. В воде и арбалет, и пневматика стрелялись на 4 метра. Без воды, вероятно, на несколько километров. А потом неизбежно ломалось.
  Ну, практиковать подводную охоту я не намеревался, поэтому придумал раздобыть себе арбалет обыкновенный фирмы 'Гепард'. Все-таки, отказавшись от огнестрельного оружия, мне нужно было иметь под рукой какой-то оборонительный арсенал. Однако 'Гепарды' водились только в специальных магазинах, совсем не связанных с супермаркетами.
  После встречи с 'одноклассниками', чуть не ставшей для меня роковой, мне снова привиделось, как я иду по коридору с обрезком водопроводной трубы на плече. До этого я пытался вспомнить, что такое эти 'Одноклассники', но вспомнил лишь головную боль. А потом я бил трубой по голове некой Рантанен, некогда женского полу. У нее были пустые глаза и брезгливо поджатые губы. Что Медведев, что Рантанен - нахрена они мне сдались?
  
   4. Новые персонажи.
  Я знал, что нахожусь на территории страны Финляндии. Теперь это уже была не страна, а пустошь с прежним названием. Тайну моего пребывания мне открыли туристические проспекты, где в стиле наскального рисунка печатали карты. К действительности эти карты имели мало отношения, но что-то примерно соответствовало.
  Оказавшись едва ли не в западне, я каждый миг до одурения прислушивался к окружающему меня миру, чтобы подобное впредь не повторилось. Мне даже начали попадаться по моему пути какие-то животные, которые не сумели вовремя уловить мое осторожное передвижение по лесу. Ну, не большие звери, типа мамонта или медведя гризли, а так - зайцы, лисы, еноты, косули. Они от меня удирали со всех ног, застигнутые врасплох, а я замирал, глядя им вслед.
  С лосями и медведями я не пересекался, если возникало подозрение на их присутствие, я уходил обратно, откуда пришел, не пытаясь развеять или наоборот укрепить свои догадки. Охота меня не привлекала вовсе.
  Меня привлекала рыбалка. Наверно, не как развлечение или хобби, а как средство пропитания. Мои запасы консервов и сухих пайков были надежно закопаны по ходу моего передвижения на расстоянии одного дневного перехода, но ситуации бывают разные.
  Мои схроны располагались не более полуметра в глубине, чтобы их можно было выкопать в любом, пусть даже в самом бессильном состоянии. Продукты в упаковках я помещал в пластиковые ящики, так что никаких запахов они не должны были издавать, но стоило только одной самой завалявшейся лесной мыши из чисто спортивного любопытства прогрызть тонкую пластмассу и еще более тонкую оболочку - и все, им можно всем лесом жрать мою еду и при этом нахваливать. На пару сотен дней калорийного стола хватит.
  А пойманная рыба - это вкусно и питательно, а также экономия для бюджета. О чем это я! Какой, к чертям собачьим, бюджет?
  Когда ночь застигла меня невдалеке от мертвого города, где я рутинно занимался своим промыслом еды, ко мне наведались неживые создания. Мне всегда казалось, что нежить - это угроза психике, но никак не физическому здоровью. Призраки, фантомы в большой вероятности появляются в мозгу, где они пытаются угнездиться и время от времени напоминать о себе. Соответственно и бороться с ними надо только лишь напряжением душевных сил и взывая к здравому чувству и логике вещей.
  Не тут-то было.
  Добытая еда, старательно уложенная в пластиковую коробку, была закопана в неглубокую яму, как я это уже делал не один раз. Место схрона тоже было уже традиционным: десять шагов от дерева на север и пять - на восток. Дерево я тоже выбирал приметное, ну, и маркировал его для пущей важности колечком из мягкой проволоки вокруг ствола.
  Несведущие люди, если таковые случатся, ни за что не найдут, разве случайно. Ну, про зверей - разговор особый. Для зверья не так жалко.
  Несмотря на то, что город этот все еще ужасно смердел мертвыми телами, мой визит в супермаркет, а потом и в расположенный рядом Агримаркет были успешными. В последнем я нашел себе арбалет 'Гепард' с силой выстрела в 43 килограмма. Цифра меня не поразила, как характеристика, поэтому я ей пренебрег. Все равно никаких других арбалетов в наличие не было.
  Были воздушки и мелкашки, не было к ним патронов. Скорее всего они скрывались где-то в надежных сейфах, недоступных для свободного доступа. А вот болты и спицы под арбалет сокрыты не были. То есть, теперь я был вооружен оборонительным оружием на случай какой-нибудь нежеланной встречи.
  Я взял себе дюжину болтов с тяжелыми тупыми наконечниками и полдюжины спиц, острых и опасных. Против огнестрельного оружия, лазеров и бомб - конечно, чепуха, не справятся. Но для успокоения духа - самое то. Всадил свою стрелку в ничего не подозревающего 'одноклассника', находящегося в рейде, а уж он после этого всех своих коллег перестреляет к едрене-фене. От обиды и в состоянии душевного стресса.
  Глупость, конечно, но для взятия 'языка' в оглушенном состоянии, наверно, годится, как вариант. 43 кг в голову - это хорошая встряска мозгов, дезориентация и позывы к тошноте. А тут я, меткий чингачгук, с ошеломительно обескураживающим вопросом: 'где и когда вы родились?' Немедленно расколется, как гнилой орех.
  Так размышляя, я устроил себе навес от задронов, если, вдруг, какой из них приблудится ночной порой в сопредельное воздушное пространство, облился средством против комаров и почти заснул. В лесу было тихо, рядом покоился новехонький арбалет, сбоку над макушками сосен перемигивались звезды. Почему бы не расслабить свой организм в преддверии очередного дня?
  Там, где проглядывалась полоска ночного неба, произошло движение. Дремота не позволила мгновенно оценить произошедшее, но секунду спустя я понял, что тьма колыхнулась и перетекала, как перетекают капли воды по наклонной поверхности.
  Я почти бесшумно выскользнул из-под походного одеяла и схватил свой тактический топорик. Такое название было у этого острого и небольшого - в локоть длиной - топора, подобранного как-то возле обгорелого магазина с военной амуницией. Ничем полезным тогда мне разжиться не удалось, даже форменная одежда в милитаристском стиле хаки была потрачена огнем, вот топорик сохранился в неприкосновенном виде. Сейчас я отдал предпочтение именно ему, отчего-то позабыв о новом арбалете.
  Я перекатился к сосне охватом в мои объятия и сел, прислонившись к ней спиной. Теперь оставалось только осторожно выглянуть в ту сторону, где мне что-то почудилось, что я и сделал.
  Немедленно перед моим лицом оказалась серая голова, поросшая диким волосом. Рот головы был открыт, обнажая мерзкие кривые гнилые зубы, среди которых, застряв, висели волокна недожеваной плоти. Ввалившийся нос напрочь утратил все сходство с человеческим, ну, а глаза, едва не вылезавшие из орбит, круглые и покрытые слизью, горели красным огнем. Голова кричала, или шипела, или выла, или даже пела, только я не слышал ничего. Зато мерзкое зловоние, исходившее от нее, чувствовалось превосходно. Так бывает: запах какой-то парфюмерии - отвратителен, когда его в избытке, а смрад - превосходен в своей вони. О, такой душок еще надо поискать!
  Конечно, мое сердце едва не остановилось от страха. Я даже не смог как следует отпрянуть назад. Ужас ледяными объятьями сдавил грудь, воздух прекратил поступать к легким. Вероятно поэтому я и не закричал. Но в то же самое время я взмахнул правой рукой с зажатым в ней топориком. Я не целился угодить по ужасной голове, но инстинкты сработали сами по себе.
  Мысль, что меня сейчас разорвут на части, была первой. Второй была - если бы захотели разорвать, то сделали бы это без предварительных ласк. Хотя, может быть, жертва тем вкуснее, чем больше в ней страха. Третья мысль была постыдной - а не испортил ли я свое нижнее белье?
  Именно это соображение вернуло мне способность действовать и, что было самым главным, думать. Я выставил перед собой топор и встал спиной к дереву. Ужасная тварь, сгорбившись, предстала передо мной. Она все также скалила зубы, но бросаться в атаку сломя голову все же не решалась. Оказывается, даже такую голову такие монстры ломать не хотят. А еще она явно принюхивалась к воздуху своим обрубком вместо носа.
  Вряд ли у нее было желание удостовериться в крепости моего организма. Уж я бы сам первым почувствовал свой конфуз. Нет, тварь принюхивалась к моему топорику. Наверно, неспроста, но об этом я буду думать позднее. Я взмахнул своим оружием, и монстр без промедления отступил. Ну вот, хоть какой-то лучик надежды в достаточно безвыходной ситуации.
  Но тут сбоку образовалась еще одно чудовище, ничем не симпатичнее предыдущего. Была ли это атака, либо тоже устрашающий маневр - разбираться некогда. Ледяные мурашки стремглав промчались по моей спине, добежали до макушки, по пути подняв стоймя все мои волосы. К таким ночным встречам я был не готов, поэтому очень переживал, чтобы сердце мое выдержало, как выдержал до этого мой живот.
  Я непроизвольно взмахнул топориком и по логике событий должен был поразить новую тварь секущим ударом по голове. Но здесь работала другая логика: мое оружие легко прошло сквозь плоть чудовища и капюшон, не выказав им никакого повреждения. Зато по инерции я хватанул по плечу первого монстра, и логика вернулась в привычное логическое русло: лезвие топора легко рассекло грубую ткань и царапнуло по телу твари. Та неожиданно завертелась юлой и отскочила назад.
  Я вновь прислонился спиной к сосне и смахнул со лба холодный пот.
  В небе полоскалось северное сияние, северная белая ночь стояла в своем расцвете, вокруг моего дерева собралось едва ли не четверть дюжины ужасных страшилищ. Все они были одеты в какие-то рясы с капюшонами, все они бесшумно для моего уха шипели, выли или улюлюкали, у всех раскаленными угольками светились глаза - в общем, они напомнили мне монстрика с конвертов альбомов 'Iron Maiden', которого я видел в попавшемся мне когда-то глянцевом журнале.
  Ну, раз большая часть человечества лежит, разлагаясь, в местах общего скопления - что было невероятно, почему не поверить в реальность монстров, у которых намерения в отношения меня очень недружелюбные?
  Летняя северная ночь недолга, стали блекнуть звезды, северное сияние подернулось серо-черными цветами, где-то вдалеке запела первая птица. Мои пальцы на топорище занемели от напряжения, глаза отчаянно слезились. Дополнительное напряжение для глаз вызывало то, что пристальный взгляд на монстра почему-то затуманивал его облик, который начинал словно бы растворяться в пейзаже. Периферийное зрение, едва только мой взгляд уходил в сторону, наоборот - выхватывало существо во всей его красе.
  Твари ушли - одна за другой отступая за деревья, большие камни и холмистую землю - будто их и не было. Я почувствовал, что опасность миновала. Но не почувствовал, откуда она взялась и, вообще - что это было такое.
  Мою жажду сумела утолить целая полуторалитровая бутылка газированной воды, но дрожь в коленях и руках не унялась даже спустя несколько минут после того, как я сел, упершись спиной о сосну.
  Итак, опасность была не только в 'Одноклассниках', но и в монстрах. Первые существовали физически, вторые были нематериальны. Мир накренился и перед тем, как вернуться в устойчивое положение, зачерпнул из ада адских тварей. Или это и есть Ад, как таковой, куда я попал после своей кончины в людском мире? Это моя Преисподняя, в которую я заточен навечно?
  Откусив приличный кусок шоколада и запив его хорошим глотком местного коньяку 'Mewkov', я сверился с часами: солнце скоро взойдет, но пока утро настолько раннее, что это не будет моветоном, чтобы прихватить пару-тройку часов сна. Мне нужна была отдохнувшая голова, способная мыслить и анализировать.
  Это было правильным решением, как я сказал сам себе, проснувшись перед полуднем. Потом, свершив свой утренний туалет и испив теплого кофе из термоса, я начал размышлять о своих ночных ужасах. Я вспомнил все, задал себе вопросы и на большую часть из них не нашел ответов. А ответы нужны были для моей безопасности.
  Поэтому вполне осознанно пришло решение: следует осмотреться, чтобы добыть информацию более той, что у меня уже имелась.
  Следов ночной атаки чудовищ не удалось обнаружить вовсе. Конечно, может быть я и не был следопытом, но хоть какое-то свидетельство должно сохраниться. Например, продавленный мох в том месте, где монстр отпрянул от моего удара. Увы, мох не продавился.
  Меня спасла не моя решимость к сопротивлению, а вполне осязаемая вещь - мой топорик. Никаких священных рун на нем не было, мистические знаки по рукояти тоже не выделялись. Сам по себе топор вполне зауряден, тогда причина может быть в том материале, из которого он, собственно говоря, сделан.
  Железный - это понятно, но качество железа всегда разное. Скотская составляющая характера всех барыг - это удешевление производства с одновременным повышением цены. В основном магазинные топоры делаются из дерьма с примесью железа. Для того, чтобы проверить мой топорик, нужен был магнит. Что-то закралось ко мне в голову подозрение, будто бы мое оружие - это аустелит, то есть твердый раствор углерода в железе. Изделия из такой стали не магнитятся. Может, именно к нему принюхивался ночной монстр?
  Чудовища не вполне материальны, они, как призраки, следовательно не относятся к миру живых. Однако что-то делает их опасными, то есть материальными. Такие вполне себе могут голову несчастному встречному человеку оторвать, откусить полруки или иным образом навредить здоровью. Хочется верить, что аустенитное железо является оружием против них. И еще больше хочется верить, что оно досталось мне в пользование.
  В мои размышления постоянно вмешивалась рациональная мысль: чудеса бывают только в сказках, а нежить - это тоже из разряда чудес. Я верил в это, но также я верил в то, что пережил сегодняшней ночью. Таких галлюцинаций не бывает!
  Надо было искать мертвые тела в больших количествах. Если в этот мир проникли нежити, то именно там им самое место. Надо было, ориентируясь по запаху разложения, обнаружить, оценить и провести рекогносцировку. И лучше бы этим заняться при свете дня. При свете ночи они меня сами найдут в два счета. У них, похоже, имеется ко мне какой-то интерес. Вполне возможно, что плотский.
  Большого труда не составило достичь ближайшего человеческого укрытия. Когда раздались первые взрывы и застрекотали первые выстрелы, люди отправились прятаться в специальные подземные помещения, приспособленные под такое дело. Может быть, и по всем интернет-мессенджерам поступили такие рекомендации. Идти именно туда, где и разместились расстрельные команды.
  Однако до подземного укрытия я не добрался. На самой окраине городка возле какого-то хозблока - то ли гаража, то ли станции техобслуживания - лежало несколько тел. Их было около десятка, и некоторые из них выглядели неестественно для расстрелянных людей.
  У меня уже начали вырабатываться навыки по определению естественности мертвецов. Какие еще качества я заполучил? Похоже, что степень моей личной циничности, приобретенная от потери памяти, помогает мне адаптироваться под новую жизнь. Жизнь в мертвом мире. Ну, или в полумертвом мире.
  Некоторые мертвецы выглядели так, будто их грызли дикие звери. Хотя, нет - словно они участвовали в непальских 'небесных похоронах'. Там собранных за некоторое время усопших в различной степени разложения вываливали перед храмом. Потом какие-то специально подготовленные люди резали покойников по частям, а уж стервятники и грифы сбегались со всех непальских гор и начинали этим пировать.
  Вот и здесь: мертвыми телами, похоже, пировали. Не разрывали на части, а аккуратно обгладывали, помогая себе руками или какими-то конечностями, приспособленными для хватания и удержания.
  Меня немедленно замутило.
  Хорошо, что позывы к тошноте никак не повлияли на мою восприимчивость к изменению окружающей меня природы вещей. Если где-то что-то происходит, то становится другим звуковой фон, игра светотени, запах или температура. В моем случае изменился звук.
  Это не были какие-то шумы, связанные с передвижением по земле, это был легкий едва уловимый гул - даже шелест. Сначала я кинулся к гаражу, но потом изменил свое решение: именно там в первую очередь будут искать. Уличный холодильник, где на полках стояли бутылки с водой и ждали своей участи охлажденные фаст-фуды, наверно, не самое удобное место, куда можно залезть, но лучше, пожалуй, не придумать.
  Моя накидка против задронов, снабженных бытовыми тепловизорами, осталась в моем лагере, где я ночевал, а скрыть тепло своего тела среди холодных тел и мертвых строений - та еще задача. Сюда летел задрон - в этом у меня не было никаких сомнений. Я пришел к такому мнению уже когда вытаскивал из холодильника полки с едой. К моему удивлению агрегат до сих пор был в рабочем состоянии и поддерживал внутри себя рабочую температуру в 5-6 градусов тепла. Некоторое время мне можно было потерпеть, и оставалось надеяться, что инспекция задрона не продлится сверх обычных пяти минут.
  Конечно, задроны - это так, бытовуха. Спутники-шпионы из космоса способны были выявить любого человека, как бы он ни прятался, в два счета. Но это было дорого или сложно для той группировки, которая контролировала эту территорию. Во всяком случае мне так хотелось верить. В противном случае я бы уже давно был схвачен и, так сказать, навечно обездвижен.
  Задроны сами по себе не появляются, это не мыши, которые по версии некоторых видных русских биологов, заводятся в корзине с грязным бельем. Опять где-то в районе группа зачистки промышляет, доставленная вертолетом. Неужели у них есть повод поиска кого-то сродни мне?
  Холодильник, куда я забрался, немедленно запустился на максимальную мощность, чтобы меня как следует охладить. Стеклянная дверца запотела, так что мне со своего убежища не было видно практически ничего. Где-то поблизости стрекотал задрон, его оператор осматривал мертвецов и входы-выходы из ближайших зданий.
  Я осторожно оттер себе глазок для осмотра и обнаружил, что летательный аппарат в этот момент завис задней частью к моей прятке. Людей поблизости быть не должно, поэтому я открыл дверцу холодильника, вскинул свой арбалет, прицелился и спустил тетиву. Болт силой в 43 килограмма сбил задрон, отколов от корпуса одно из пластмассовых креплений пропеллера. Ну, а потом своим топориком я раскрошил окуляр, направленный в землю.
  Невидимый мне оператор, наверно, сейчас принялся разговаривать на нецензурном языке. Он и не подозревал, что я выхожу 'в люди', пусть без защитной ткани от тепловизоров, но не без арбалета и топора. Да, пожалуй, он вообще обо мне не подозревает.
  Не знаю, может быть эти задроны оснащены GPS-маячками, я не стал детально разбираться. В два удара топора я вскрыл корпус, выудил начинку, уничтожил блок питания, запихнул в карман то, что мне показалось встроенным диском памяти, прочий фарш задвинул в карман ближайшего мертвеца, а сам обезображенный корпус взял с собой, чтобы утопить его в ближайшем пожарном водоеме.
  На то, что сюда прибудут для расследования люди с вертолета, я давал полчаса.
  За это время я должен был осмотреться на предмет камер наблюдения с производственных площадей, которые могли зацепить мое нахождение именно здесь. Они, конечно, были. Точнее, она была.
  На ресепшене ангара стоял компьютер и два монитора. Один для работы с клиентами, другой для наблюдения над клиентами. Здесь же обнаружился внешний хард-диск с питанием от сети. На него непременно записывались данные с камеры, а потом перезаписывались снова по истечении какого-то времени. Надеюсь, в кэше компьютера сохранилось лишь то, что выводилось на монитор, а более позднее время, когда никто к этому делу не прикасался, так и осталось на автономном носителе.
  Его я и взял, попытавшись замаскировать былое наличие.
  Провод от камеры наблюдения оказался коротким и до компьютера не доставал. Тогда я его обрезал на входе в кабель-трассу, ну, и вытащил с другой стороны, сколько было надо. Получалось при беглом осмотре, что обзор непосредственно связан с машиной, и в ней уже хранится все. Это, конечно, не выдерживало критики со стороны системного администратора, но для ментов вполне годилось.
   Прятаться в холодильниках я был больше не намерен, поэтому отступил в лес и занял там выгодную позицию на ближайшем холме. Мой призматический монокуляр, добытый в той же торговой точке, что и арбалет, меня не подвел. Он показал троих людей в камуфляже, поводящих стволами своих автоматов вправо-влево, вверх-вниз. Их поиски, понятное дело, должны были оказаться пустыми. Правда, один из них все-таки сбегал в ангар и мгновенно вернулся обратно с компьютером под мышкой.
  Поговорив немного между собой на нецензурном языке, они ушли, повесив свое оружие на шеи в положении 'вольно'. Никакой атаки на себя они не ожидали. Ладно, я не буду вмешиваться и разрушать их мировоззрение.
  Мой наблюдательный пункт оказался удобным, поэтому я решил потратить оставшийся световой день для того, чтобы перенести сюда весь свой лагерь, то есть, рюкзак с поклажей и небольшим запасом пищевого рациона.
  Спускался в город я вовсе не затем, чтобы уничтожить вражеский задрон. Цели у меня была гораздо серьезнее, а вражеский патруль просто невовремя подвернулся.
  Кроме того, что я обустроился здесь для ночлега, я еще раз сходил в ангар. Конечно, предварительно я дождался, когда мой 'Berkut' своей призматической оптикой выявит среди крыш и облаков крошечную стрекозу вертолета, улетавшего за горизонт.
  Обратно я вернулся с мотком проволоки из нержавейки. Рабочий магнит подтвердил мою догадку о материале моего топора, поэтому я надумал обнести мой лагерь таким же немагнитящимся материалом наподобие барьера, через который нежить переступит весьма неохотно. Для этой цели нержавейка могла подойти, единственно меня смущало качество.
  Китайцы делают такой металл из качественного китайского дерьма, дешевых пластмасс и легкой примеси металлических соединений. Изделия из него не ржавеют до полугода. Для внешней эстетики может и подойти, вот для экспертного заключения, которое, без всякого сомнения, нежить выдаст не в пользу китайских, так сказать, производителей - не очень. Однако на сегодняшний день у меня не было выбора.
  
  5. Пэбэ.
  Я залег в оборудованной для наблюдения щели между камнем и пнем, сверху приспособил одеяло из фольги на тканевой основе, вокруг размотал проволоку из якобы нержавейки. Монокуляр был способен разглядеть детали обстановки на приличном расстоянии даже в тусклом свете воцарившей белой ночи. Ночь не обещала мне покоя, но сулила надежду на следующее утро.
  Если бы враги человечества, которые прилетают на вертолетах, облачились в полный боевой комплект для ведения ночных боев, шансов у меня не было бы никаких. Я бы и одной ночи не прожил. Но люди с автоматами шастали по окрестностям городов только в светлое время суток. Причина этого, вероятно, не в отсутствии специальной экипировки, а в психологических особенностях карателей.
  Одно дело расстреливать людей, покорных, как бараны, днем. Тут получается выполнение работы. Потом поехал в свое логово, выпил водки, поржал вместе с такими же работниками над псевдо-шутками - и спать.
  Ночью - это уже опасно. Напряженность возрастает кратно, отсюда и возможные срывы на товарищей по оружию. Да и кого по ночам выискивать? Всех уже днем нашли.
  Время туманов еще не настало, поэтому видно мне было относительно неплохо. Когда минула полночь, трупы внизу начали шевелиться.
  Нет, они не встали на ноги и с криками 'душно мне' не принялись бродить по улице, натыкаясь на стены. Они начали менять положения своих тел. Вначале это было страшно, хотя совсем непонятно, потом страхи исчезли. Никаких угроз для меня это непонятное шевеление не представляло, пока не случилась первая волна северного сияния.
  Часть неба над головой посерела и начала колебаться, заслоняя тусклые звезды. Потом серость принялась насыщаться малиновым и изумрудным цветами. Обычно северное сияние не случается летом, да и зимой в этих широтах оно необычно. Но вот оно - колеблется, словно красочный половик под ветром.
  Я опять взглянул на неспешно шевелящиеся трупы, стараясь глядеть боковым зрением. На этот раз картина несколько изменилась. Покойники меняли свое положение не сами по себе, их деловито пожирали силуэты в каких-то ризах, или власяницах, или в халатах, или не пойми в чем. Я сопоставил одежду с той, в которой минувшей ночью ко мне наведывались призраки, и пришел к неутешительному выводу: она самая. Стало быть, где-то рядом эти чудовища и обитают.
  Ну, ладно, дел у них много, еды - еще больше, какого лешего они ко мне прицепились? Позднее, конечно, я понял, что самая важная миссия этих тварей - это очаровать живого человека, напугать его до смерти, а потом воспользоваться мигом смерти по своему усмотрению, которое мне осталось неведомо. Вот поэтому-то они и пренебрегают едой, рискуя своим страшным бытием, и нападают на людей.
  И этой ночью кто-то из чудовищ меня почуял. Вполне возможно, что не из тех, что полуночничали возле ангара, а другие, проходящие мимо.
  Я почувствовал движение у себя за плечом и перехватил свой топорик поудобнее. Я не очень доверял качеству аустенита в позаимствованной проволоке, которая держала мою оборону, но какая-то польза от нее все-таки была. О мою проволоку можно было споткнуться. Конечно, лишь в том случае, когда мои враги материальны.
  Монстры каким-то образом отличались друг от друга. Одни были бестелесны и состояли из образов, других можно было определить на ощупь. Может быть, такова их иерархичность, а, может быть, приобретенные качества. Мне бы не хотелось встречаться как с первыми, так и вторыми.
  Моя проволока была дрянного качества, потому что чудовище, случившееся поблизости, прошло через и сквозь нее, как игрок американского футбола, несущийся к своему тач-дауну. Но я его спугнул своим топориком, не позволив даже ритуально оскалиться.
  Больше на мои владения не позарился никто, а перед ангаром ничего нового не происходило.
  Страх мой прошел, уступив место деловому подходу. Голова начала работать и анализировать.
  Если судить лишь по предметам туалета, не отвлекаясь на внешний вид, то эти твари напоминали монахов. Ну, во всяком случае, так можно было представить себе работников каких-нибудь культов. С другой стороны на подобные мерзкие рожи горазды только бесы, демоны и прочая нечисть. Тогда можно классифицировать их, как явление, и назвать, к примеру, 'бесо-попы'. От 'бесо-поп' в единственном числе.
  Название, конечно, предварительное, но какое-то несерьезное, несколько двусмысленное, тяготеющее к синониму 'задница'. Хотелось же чего-нибудь жуткого, устрашающего, чтоб слово было леденящее кровь.
  Еще один монстр задел мою проволоку, проходя сквозь нее, но, тем не менее, каким-то образом цепляя. Его это удивляло, и несколько замедлило переход на боевой лад.
  Ах, оставьте, - сказал я со вздохом и прочертил дугу своим топориком по воздуху как раз на уровне вражеской головы.
  Голова внезапно дернулась, за нее горестно ухватились две когтистые руки, и монстр неуклюже попятился. Так, поддерживая череп, словно бы не давая ему развалиться на две части, чудовище скрылось в кустах. Больше от него не было ни слуху, ни духу.
  В стройную цепь моих размышлений мне вкралось другое название: 'попо-бес'. Тоже получалось не очень внушительно. Ну, тогда можно использовать аббревиатуру. 'ПБ' - загадочно и сурово.
  Тем временем северное сияние начало блекнуть, в своем гнезде запела, просыпаясь, первая пташка, мертвые тела, которых глодали пэбэ, перестали шевелиться, наступало утро. Почему-то я очень устал, хотя ничего особого не делал.
  Мне предстояло сегодня провести некие изыскания, которые могли бы приблизить меня к созданию картины наступившего мира, по крайней мере - отдельной его части. И сон одолел меня, оставив после пробуждения всю ту же картину: с куском водопроводной трубы я вхожу в комнату, а ко мне оборачивается надменная морда Артуси Парфёнчикова. Ну, и я ее выношу отработанным ударом к чертям собачьим.
  Я очень надеялся, что группа быстрого реагирования сегодня сюда не нагрянет, тем не менее сторожился очень напряженно. Мой серый костюм 'Umbro' помогал сохранять тайну моего существования как в лесу, так и в развалинах жилых застроек. У меня не получалось принудить себя специально искать военное хаки для маскировки. Я ненавидел хаки.
  Мертвецы, которых я обошел по большой дуге, были сильно потрачены. Скоро от них вообще останутся одни лишь костяки. Что не сожрут пэбэ, то уничтожится тленом, солнцем, дождями и снегом. А что дальше? Чем будут питаться ненасытные монстры, вырвавшиеся из преисподней? Это не вопрос, это просто восклицание, пусть и без восклицательного знака.
  Стараясь не шуметь, я пробрался в какое-то офисное здание. Во всяком случае на его фасаде было написано, что 'все зашибись, и всем рады'. Мне нужно было электричество, которое по неведомым причинам пока никто нигде не удосужился обрубить. Здесь оно тоже было в наличии.
  Здесь же был компьютер, но будто его и не было. Какой-то нехороший человек из ныне покойных сотрудников офиса запаролил его к едрене фене. Ну, да, может там хранилась секретная информация, касающаяся коммерческой тайны и персональных данных.
  Я сделал себе кофе с почерствевшими пирожками, тем самым поднимая боевой настрой, и решил: если в офисе есть офисный компьютер, то должен быть и еще один, где офисные работники режутся в 'Косынку'.
  Вторая машинка нашлась в помещении, через которое я прошел, посчитав его за раздевалку. Она тоже была под паролем, который удалось взломать титаническим усилием моего интеллекта. Я вбил 1234, и все заработало.
  Конечно, карточные пасьянсы меня совсем не интересовали, как не интересовали любые подробности этой организации. Мне важно было просмотреть видео из двух доставшихся мне источников: с задрона и с камеры наблюдения. Последний источник казался мне очень ненадежным. Совсем не хотелось видеть кадры расправы над безоружными людьми.
  Но я все-таки начал именно с него. Просматривая с недавних записей к более ранним, я увидел себя, захваченный по самому краю обзора. Там я прятал начинку сбитого задрона в одного из мертвецов. Ну, да - было такое дело. Но дальше было нечто интересное.
  Была ночь, были самопроизвольно шевелящиеся мертвецы, не было ни одного Пэбэ, лакомящегося мертвечиной. Они не фиксировались видеооборудованием. Но зато фиксировалось какое-то преломление света от зажегшегося фонаря с датчиком движения. В эти моменты, наверно, северное сияние бликовало наиболее активно.
  Я просмотрел ночную съемку несколько раз, вглядываясь в те моменты, когда, вдруг, включался фонарь. Точнее, фонари. И по мере их зажигания можно было выстроить траекторию, которая была примерно одинакова: туда, к мертвецам, и обратно, от мертвецов. Но где в конечном итоге та точка, откуда движение начиналось?
  Лишь только при местном осмотре я сумел бы это понять. Мне не хватало детального знакомства с этой территорией. Впрочем, это дело поправимое. Всегда можно осмотреться, зная при этом, в какую сторону именно смотреть.
  Я отсоединил камеру наблюдения и подключился к задрону. Задрон взбрыкнулся слабым жужжанием и показал несколько видеофайлов. В них не было ничего интересного. Оператор фиксировал пустынную местность с безлюдными улицами и домами, скопления трупов, а также отдельно лежащих мертвецов. Иногда задрон зависал и поводил своим окуляром направо-налево.
  Меня интересовало не это. Вся эта видео-отчетность была нужна лишь для вышестоящего начальства, которое изображало заинтересованность в выполнении поставленных задач. И я нашел, что искал.
  Самый первый запуск задрона осуществлялся с проверочной целью в базовом лагере. В самом деле - зачем брать с собой неисправный агрегат, если предварительно всегда можно удостовериться в его надежности и корректном функционировании. То, что я увидел в этом пилотном полете дало мне всего лишь информацию. Понимания не было никакого, тем более - узнавания.
  Задрон взмыл на максимальную высоту, и я понял, что рядом с базой - море. Куда ни кинь взгляд - темные волны, облизывающие прибрежные валуны и одинокие островки, поросшие кустами и редкими чахлыми деревцами. Природа - типично северная. Камни, березы, сосны и елки. Брусчатка улицы, переходящая в круглую площадь. Деревянные постройки примыкают к богато выглядящим церковным зданиям. Таких здесь большинство.
  Монастырь, что ли? Конечно, монастырь. Или церковный объект, примыкающий к монастырю. Никаких тебе указателей или разъясняющих надписей. Наверно, это и есть то сообщество, именуемое 'Одноклассники'. Неужели попы им руководят?
  Весь тестовый полет не превысил и трех минут, но я запечатлел в памяти все, что попало в его фокус. Неважно, что пока не могу разобраться ни в чем. Будут другие дни, будет другая информация. Одно непременно дополнит другое. Таковы были мои самые оптимистичные надежды.
  Я сделал себе в кофе-машине еще один капучино, посмотрел по сторонам и послушал воздух. Похоже, на сегодня у бандитов с острова это место не входило в планы патрулирования. Поэтому можно было возвращаться к моей изначальной точке в этом безымянном для меня городке. Его название встречалось мне на каждом углу, но оно мне было совершенно ни к чему. Париккала - так Париккала.
  И так, и эдак расположившись возле ангара, я пришел к выводу, что все колебания и преломления воздуха в картинке с камеры вели к цокольному этажу еще одного помещения. Скорее, это был подвал, устроенный так по причине рельефа. В нем было темно, а из освещения - какая-то крошечная лампочка возле входа.
  Дверь, старая и испачканная известкой, оказалась не заперта. Когда-то давно здесь было какое-то складское помещение, может быть, размещался сезонный инвентарь. Воздух был затхлый, но все с тем же удушающим запахом тлена, пусть и не столь явным, как на улице.
  Перед тем, как войти внутрь, я долго прислушивался и ничего не услышал. Да и что мне, собственно говоря, хотелось обнаружить? Пожалуй, ответа я сам не знал. Лампочка давала настолько скудное освещение, что, казалось, просто наполняла атмосферу подвала призрачным желтым цветом. Внутри было пусто.
  Снежные лопаты и скребки висели в дальнем углу, грабли и еще что-то из разряда садово-огороднического хозяйства - тоже. Я дошел до стены, за которой уже ничего не было и пожал плечами. Пусто. Ничего любопытного.
  В этот самый момент с легким хлопком перегорела лампочка. Тьма после этого не нахлынула, разве что сгустилась слегка и перестала быть желтой. Именно в это момент мне начало казаться, что я в этом подвале не один. Еще мгновение - и входная дверь закроется, и мрак нападет на меня, визжа и царапаясь, норовя укусить за горло, дергая за одежду и проводя по лицу мохнатыми когтистыми лапами.
  В горле у меня пересохло и как-то захотелось немедленно выбраться на свет к неподвижным покойникам. Именно мысль о том, что с той стороны подвала лежат мертвецы, соседство с которыми мне теперь кажется безопасным, отрезвило меня, придушило страх и даже устыдило.
  Ненормально для живого человека в этом мире везде. И на свету, и в темноте. Живой человек - сам по себе ненормален, здесь норма - смерть. Ну, в таком случае я буду против такого порядка вещей. По крайней мере до той поры, пока у меня есть на это силы.
  Я в подвал спустился вовсе не для того, чтобы испытать себя страхом. Мне показалось, что я ищу ответы, а не пытаюсь ностальгировать по детским ужастикам. Темно здесь и пусто - буду искать в другом месте.
  Однако ощущение того, что я не один, никуда не делось. Я похлопал себя по нагрудным карманам в поисках маленького фонарика, но нащупал зеркальце размером в пол-ладони. С его помощью я привыкал к своему лицу. Смутно осознавая причину своего поступка, я достал зеркало и посмотрел в него, держа под углом так, чтобы получить отражение от светового пятна входа и увидеть стену, то есть, пустить 'зайчика'.
  В следующий миг я вздрогнул всем телом и едва не выронил зеркальце из рук. То, что мне привиделось в отражении, не была мифическая Горгона. Я стоял среди монстров, которых ранее назвал 'Пэбэ'.
  От ужаса я присел, словно бы прячась. Ох, лучше бы я этого не делал.
  Все еще прикованный взглядом к зеркальцу, я увидел, что со всех стоящих возле меня чудовищ из-под ряс что-то сыпется на пол. Что-то, бывшее некогда чужой плотью, что-то мерзкое и настолько зловонное, что у меня потекли из глаз слезы.
  Я не помню, как выбрался на свет. Я пришел в себя лишь только возле своего лагеря, не в силах сдержать то ли рыдания, то ли судорожные спазмы пустого желудка. Зеркальце до сих пор сжималось в кулаке. Если верить классику Михаилу Афанасьевичу Булгакову, 'только глоток бензина спасет несчастного кота'. Я достал из рюкзака початую бутылку трофейного коньяку и сделал из нее два гигантских глотка. Огонь растекся по моему желудку и немедленно добрался до моей головы. Из нее, наверно, пошел дымок.
  На сегодняшний день хватит изысканий. Как мог тщательно, я свернул свой лагерь, уместил его в свой замечательный рюкзак, проверил, что не оставил за собой никаких следов, и пошел прочь от Париккалы. Довольно с меня мертвецов, несмотря на то, что сам я, вроде бы, психически уравновешен, но всякому равновесию есть свой предел. Мне нельзя подходить к своему.
  Постепенно мне делалось легче. Шагая между камнями и деревьями, прислушиваясь к шумам леса, внимательно осматривая путь, которым я шел, жизнь вновь наполняла меня силами. Я уходил от смерти, и она была не в состоянии преследовать меня.
  Человек, как и любое живое существо, не может обитать на могильниках. Все люди смертны, но свидетельство об этом не должно быть постоянно перед глазами. Помнить об этом - жизнь, жить рядом с этим - это смерть. Уничтожается сама надежда, а это, как и совесть, нам всем дар от Творца.
  Я настороженно шел, сверяясь с проложенным еще ранее маршрутом. Мое сознание как бы раскололось. В одном я оставался прежним скитальцем, скрывающимся от всех, готовым к любым неожиданностям. В другом - полностью растерянным и раздавленным. Хотелось вспомнить, кем я был и, главное, с кем я был. Тогда бы я стал человеком, потому что тогда бы у меня был свой выбор. Но голова начинала болеть, едва я пытался представить что-то из своей прошлой жизни, мысли начинали бесцельно ходить по кругу. В общем, все тщетно.
  Так, пробираясь сквозь лес, я наткнулся на оленя. Он был совсем небольшой, и никаких рогов на голове. Мы смотрели друг на друга и не находили друг в друге опасности.
  Привет, Бемби, - едва слышно сказал я.
  Тот в ответ потянул носом и кивнул мне безрогой головой.
  В городах я боялся заходить в чужие квартиры, в чужие дома. Мне было невыносимо представить убитых или страдающих домашних животных. Почему-то именно это, а не мертвые люди, было препятствием к квартирной 'мародерке'. Но потом меня начало удивлять, что нигде я не встречал ни одной кошки, бредущей сама по себе, ни одной собаки, трусящей через улицу, даже крыс возле помоек не было видно.
  Оказавшаяся по пути ферма тоже была пуста. Мертвые хозяева лежали, где их застали автоматные очереди, а ни коров, ни овец, ни страусов не было и в помине. Исправные поилки - стояли, ясли с овсом - полные, навоз еще свежеубранный. И больше никого.
  Пожалуй, исчезли лишь одомашненные животные. Ну, и крысы с городской пропиской тоже пропали. Конечно, это чудеса. Однако я знал, что в истории пропадали целые людские поселения - не оставалось ни единой живой души. Китеж, Атлантида, деревни в Африке, города в Южной Америке. Тоже чудеса, о которых не принято говорить серьезным людям. Одного чуда больше, одного меньше - какая, в принципе, разница. Главное, что никто не страдает - ни я, что важно, ни животинки, брошенные на волю судьбы - что очень важно.
  Конечно, может быть, им пришлось совсем туго, но для меня этому не было никаких доказательств. На сегодняшний день мне это приносило огромное облегчение.
  А вот встреченный мною Бемби, никак не связанный с цивилизацией, смотрел на меня и не особо беспокоился. Дикие животные в диких лесах вновь сделались хозяевами большей части нового мира. Однако не могут же они столь быстро подавить в себе инстинкт, выработанный тысячелетиями: человек - это опасность? Не могут.
  Просто я не пах, как человек. От меня веяло смертью, то есть неживой материей. Животные к таковому объекту относятся философски - это не железо, что причиняет боль, это не живое двуногое существо, что причиняет страдания. Так что плюнь и разотри, опасности нет.
  Мы прошли мимо друг друга - я, и Бемби. Он пошел своей дорогой, чтобы окончить век в пасти довольного волка, я отправился в ближайшую баню.
  Опасно, конечно. С воздуха могут разглядеть, но очень хотелось верить: кому это, нахрен, нужно именно сегодня?
  
  6. Очищение.
  Я двигался на юг, ориентируясь по своему компасу. От Париккалы меня пока еще отделяло не слишком большое расстояние, поэтому я рассчитывал по своему пути встретить дачу, отдельно стоящую на берегу озера. Они, как известно, без бань в природе не встречаются. С города я взял все, что мне нужно было для сауны, еще до того момента, как меня одолели Пэбэ, поэтому дело было за малым.
  Нашлась не одна и даже не две дачи. Но все они были богатой отделки, ухоженные и легко доступные с дороги. То есть, если приду я, то таким же незатрудненным ничем образом придут и другие. Кто в таком случае окажется более несчастным - решил бы арбалет в моих руках, либо иное оружие, не исключено, что стрелковое, в других.
  Наконец, обнаружился маленький дом на самом берегу поросшей кустами ламбушки. В этом домике не было электричества, зато была комната отдыха с кушеткой. Ну, и сауна, как таковая, с печкой-каменкой, навесным нагревательным баком для воды и прочими лавками, тазиками, кадушками.
  Сюда в баню приезжали престарелые и не самые обеспеченные жители Париккалы. Два раза в неделю, чтобы погреться в сауне, искупаться в озере, либо в сугробе со снегом, а потом ехать домой смотреть бесконечный конкурсный сериал, попивая пыво или даже водку 'Коскенкорва' и вспоминать былые деньки.
  К этой бане даже подъезда никакого не было, тропинка вела от развилки, где, как предполагалось, оставлялась машина. Сейчас это место пустовало.
  Я не мог придумать никакого другого лечения для себя, кроме, как сходить в сауну. Когда в печке загорелся огонь, из трубы пошел слабый серый дым, вероятно, видимый с ламбушки, мне подумалось, что без бани я скоро умру, потому что на сей раз слишком близко соприкоснулся с миром мертвых. Если кто-то нагрянет, значит, такова моя судьба. Жить тогда незачем.
  Дрова были сухие, поэтому не прошло и пяти минут, как дым перестал быть видимым. Присев на старую потрескавшуюся скамью возле самой кромки воды, я налил себе в пластиковый стакан грамм пятьдесят водки. Уже вечерело, над озером, суетливо махая крыльями, пролетали утки-поганки, изредка противно крякая противными голосами. Ветерок, слабый днем, вообще перестал шевелить прибрежные камыши.
  Водка обожгла мне горло и согрела желудок. Я добавил дров в печку, вернулся на скамейку и заплакал. Наверно, так называется состояние, когда из глаз текут совсем непрошеные слезы. Водка призывно показывала свой уровень через оранжевую стенку полуторалитровой канистры, в которой изначально был залит ядовитый химический сок неизвестного фрукта.
  В Париккала был алкогольный магазин в супермаркете, чего нельзя сказать про другие населенные пункты. Я взял местную водку 'Коскенкорва' крепостью 38 градусов и перелил ее в емкость с соком. Химию из канистры, едко пахнувшую то ли апельсином, то ли хлоркой, я предварительно вылил в раковину.
  Я не рыдал в голос, не прикрывал глаза и не отворачивался. Стыдиться мне было здесь некого, разве что самого себя. Мое одиночество, которое я, якобы, не ощущал, усугубленное тоской, подошло к краю, именуемому 'отчаянье'. Если бы оно не пролилось слезами, то утопило бы меня самого.
  Я никому не нужен. У меня никого нет. Я не такой, как все прочие, оставшиеся в живых. Я не такой, чтобы закрыть глаза и не обращать внимание на мертвых. Я не нужен этому миру.
  Для хорошей бани нужна вода, чтобы мыться, веник, чтобы париться, еда, чтобы было, чем закусывать. Слезы мои высохли, сердце превратилось в камень. Водка слегка смягчила его, но настолько слегка, что вскорости опять он будет тяготить своим грузом мою душу. Я натаскал из озера воды, нарезал себе пышный березовый веник и приготовил нехитрую снедь на вечер.
  В филе копченого лосося я добавил мелко порезанный лук и залил все это оливковым маслом. Пока блюдо настоится, я успею хорошенько вымокнуть и попариться в сауне. Почем-то это меня не радовало. Но я не посчитал это поводом, чтобы отказаться от реализации своих приготовлений.
  Когда термометр парилки перевалил за сто градусов, я пошел греться на полки. На верхнем полке было даже деревянное изголовье, чтобы возлежать, но мне такая манера париться не подходила: я же был, сука, один, поэтому и парить буду себя сам. Пар был легким и совсем не дурил голову. Когда я первый раз поработал над своим организмом веником, наступило время броситься в озеро.
  Это было великолепно, хотелось громко в голос ухнуть, но я от этого воздержался. Поплыв в озеро, я подумал, что хорошо умею плавать. Обернувшись назад, на берег, я подумал, что не очень хорошо умею плавать. Медленно, неторопливыми гребками, я добрался до мелкой воды и перевел дыхание. Да, проплыть сто метров для меня было необычно и даже сложно. Зато прекрасно бодрит!
  Опять поддав пару, я почувствовал, что мне стало хорошо. Не так, чтобы очень хорошо, может быть, даже и плохо, но гораздо лучше, нежели часом ранее.
  Я снова залез на полки и бросил воды на каменку. Пар был все такой же легкий, и голова оставалась светлой. Значит, угаром здесь и не пахло. Значит, дух бани - баннушко - ничем не раздосадован, не пытается меня прогнать, как непрошеного гостя. Похлеставшись веником, хотелось громко сказать: 'зашибись!', но я, понятное дело, промолчал. По воде звуки передаются на многие сотни метров, практически без искажения.
  Еще раз окунувшись в озере, я присел на скамью, дернул еще немножко водки и закусил рыбным блюдом. От моего тела исходил пар, можно сказать - струился, вечер набирал силу, тишина наваливалась, как туман: все в ней тонуло. Оказывается, я был совсем некурящим, поэтому мне ничто не мешало вдыхать полной грудью красоту вечерней зорьки.
  Еще раз попариться не удалось, потому что листья на моем венике неприятно почернели и казались мертвыми. Тогда я просто сел наверху и добавил пару.
  Дай Господи тебе здоровья, Баннушко, - сказал я вполголоса и добавил. - Приходи со мной поговорить.
  Конечно, никто не пришел, но я был уверен, что мои слова не пропали просто так. Кому надо - их обязательно расслышит. Однако требовалось избавиться от веника, неспроста его так покорежило. Большая часть смертной тоски оказалась на листьях, поэтому нельзя было его оставлять поблизости от живительной парной силы.
  Отслуживший свою службу веник я бросил в воду, отойдя по берегу метров на десять. Он немедленно утонул, словно бы имел вес железных прутьев. Я этому не удивился, будто такие вещи со мной происходят постоянно. Вместо этого я нарвал старых пожухлых листьев камыша и сделал из них мочалку.
  Печка в бане практически прогорела, и на угли я поместил картошку, завернутую в фольгу - пусть сама готовится. А рукотворной мочалкой я долго и усиленно терся, не жалея мыла, оставшегося от прежних хозяев. Вода в тазике сделалась бурой, хотя, вроде бы, я нигде не извозился, да и душ ранее принимал более-менее регулярно. Такую воду стыдно было выливать в бане, я ее вынес и плеснул на тропинку.
  Вообще, я удивлялся себе самому: какие-то обряды совершались мной совершенно бездумно. Конечно, я чувствовал огромное облегчение, но откуда я мог знать, что для этого следовало делать?
  'Память предков', - сказал мне через дверь Баннушко.
  Да, - согласился я. - Только вот я предков своих, увы, не помню.
  'Зато они тебя помнят'.
  Самым логичным объяснением происходившего вокруг было то, что я очутился в своем персональном Аду. И со мной происходят муки, которые мне необходимо претерпеть. Попо-бесы, преследовавшие меня, в этой адской реальности действительно нечисть, в которую обернулись все земные попы после своей смерти. За всю Историю таких попов собрались легионы.
  Каждый священнослужитель грешен, как обычный человек. Но он свой грех возводит в ранг святости. Тем и отличается от смиренных обывателей. За что и платит после смерти. Лицемерие - это, блин, такой грех, который Иисус ненавидел, пожалуй, больше всего. Поп - это всего лишь работа, которая не приносит окружающим никакой пользы. Разве что усмиряет 'рабов своих', для чего и была создана в незапамятные времена.
  Стало быть, церковь по своей сущности нисколько не отличается от любой секты. Разве что размах у нее побольше и цели поглобальней.
  Мне даже вытираться насухо не пришлось. Пока я в задумчивости стоял после полоскания, удовлетворенный тем, что вода с меня стекала чистая и незамутненная, я успел обсохнуть. Хорошо, что не заснул.
  Картошечка как раз подошла, я накрыл себе стол из трофейных продуктов и выпивки. Их на самом деле было не так уж и много, но я не привык к разносолам и излишествам. Следует заметить, это был мой первый нормальный ужин со времен моего 'осознания'. Вероятно, потому что в более менее домашних условиях. Не хватает, чтобы кто-то был рядом.
  Да, без друзей грустно, без родной души рядом - невмоготу. Я, наверно, раньше не был одинок. Возможно, у меня была семья, любимая женщина и дети, отдельная жилплощадь, миллионный счет в банке. Когда я попал в свой Ад, все эти воспоминания из головы стерли, как ластиком. Остались только воспоминания сердца, а они отдаются лишь болью.
  Баннушко, давай поговорим, - прошептал я.
  'Я привык слушать', - ответил Баннушко. - 'Могу соглашаться или не соглашаться'.
  И так пойдет, - еле слышно сказал я.
  Следовало, конечно, перед сном выстирать свою одежду, но, в принципе, в ней я не был ограничен. Да и стирать в бане в день помывки было нельзя. Очищение души несовместимо с удалением грязи с одежды.
  Пэбы сюда ночью наведаться не должны. Я так прикинул, что их очень привлекает запах тлена мертвой плоти. Как же: всю жизнь скармливали прихожанам 'плоть Христа', заставляли глотать 'кровь Христа', на том свете все это выработалось у них в условный рефлекс. Жрут, бесы, мертвечину, а она им не впрок - вываливается под ноги.
  Ну, наверно, не вся выпадает, что-то задерживается и даже усваивается. Недаром одни Пэбэ совершенно бесплотны, а в иных оружие оставляет свои отметины. Получается, что чем больше пропустят они через себя псевдо-Христовой плоти, тем сильнее они делаются во плоти. Со временем обратятся в кровожадных монстров, если питания им хватит.
  'Правильно мыслишь, но не все выводы правильны', - сказал Баннушко.
  Водка под такую закуску совсем не замечалась, но я себя попридержал: как бы трезво себя не ощущал, наутро может быть совсем нехорошо. Как-то незаметно я наелся, еще на завтра еды осталось. На озеро спустился туман, утки-поганки прекратили издавать свои отвратительные крики, мир без людей погружался в летний сон.
  Откуда же берутся эти Пэбэ? Уже собираясь ложиться спать, такая мысль пришла мне в голову. Ну, так темнее всего под пламенем свечи. Из церквей вылазят, демоны проклятые, откуда же им еще браться. При свете дня невидимые, разве что кто-то бесстрашный, вспомнив Персея и Горгону, заберется в темный подвал и посмотрит в зеркало вокруг себя.
  'Храбрец', - отреагировал Баннушко.
  Пэбэ в сущности своей неразумные образования. Все, что у них есть - это многократно повторяющаяся прежде церковная мораль. Ну, а морали в церкви нет. Все святые, которые получились в Истории, обрели свои святости в пустошах и уединении. Вот и выходят бесы из мест, наиболее им знакомых и привычных. И делают они то, к чему призывали всю свою жизнь.
  Крестом их, к сожалению, не взять. Железо гораздо эффективней, или серебро. С серебром имеются сложности: в промышленных масштабах оно встречается редко. Да и железо, причем - нержавеющее, рекомендуется некитайской выделки.
  Баннушко, ты не против, если я у тебя тут заночую? - спросил я на всякий случай. Меня неодолимо тянуло в сон.
  'Пентти и Ирья, думаю, не возражали бы. Но их уже давно нету. Так что спи, путник, набирайся сил. Куда ты потом?'
  А куда я потом? Вероятно, пойду на юг. Оттуда прилетают вертолеты, значит, там у 'Одноклассников' этих гнездо. Быть поблизости от них безопасно, потому что врасплох, если себя не выдавать, они не нагрянут. Можно изучить время их вылетов и приспособиться жить под это.
  К Озеру пойду, - ответил я.
  'К Ладоге, значит. Ну, тебе видней'.
  Мой сон был чуток. Когда я устроился на кушетке, предварительно убрав снаружи все следы своего пребывания, я бросил взгляд на свои часы Citisen Eco-drive, подобранные с магазинного прилавка еще в самом начале моего пути, и отметил время 21 час. Во второй раз я посмотрел на них, когда стрелки показывали 21:30.
  Я прекрасно выспался. Правда перед пробуждением мелькнул сон, к которому я уже начал привыкать, но он не оставил никакого тягостного предчувствия или состояния тревоги. Обрезком водопроводной трубы я снял голову со старухи Матвиенко. И голова, и я при этом радостно засмеялись.
  Сквозь занавески пробивалось солнышко, что было несколько удивительно. На ночь глядя солнце уже не светит, оно отсвечивает перед тем, как уплыть за горизонт. Мои отдохнувшие мозги пораскинули собой и представили мне расклад: 9:30 утра. Ночь прошла, новый день наступил. Ни задроны, ни Пэбэ мной не заинтересовались.
  Я решил, куда мне идти дальше. Пойду, но не сегодня. Сегодня надо вспомнить, куда проложен мой маршрут. Свое имя я никак не мог вызвать из памяти, словно бы я Джейсон Борн в секретной шпионской акции. Быть может, у меня и навыки имеются подобные? С закрытыми глазами разобрать и вновь собрать ядерную бомбу, голыми руками нейтрализовать пятьдесят человек не с голыми руками?
  Вероятно, я отдохнул очень даже неплохо, потому что мое существование окружило не только безысходность, но и какие-то поиски перспектив. На себя, как на второго Борна уповать, конечно, не стоит. Но и отчаиваться совсем из-за своей беззащитности не стоит. Я умею выживать, и это пока самое главное.
  Налив себе подостывший кофе из термоса, я вышел из бани. Вокруг не изменилось ничего. Интересно, было ли сегодня на небе северное сияние? Наверно, было, как новое природное явление, характерное для этой эпохи.
  У меня в рюкзаке до сих пор лежали несколько бумажных папок из тюрьмы, в которых можно было поискать ответы на мои вопросы, но я пока к ним решил не прикасаться. Все равно ничего изменить нельзя, а поверхностное ознакомление с документами создаст всего лишь поверхностное мнение, которое зачастую в корне неверно. Надеюсь, у меня еще будет время, чтобы вдумчиво прочитать то, что по недосмотру оставили мне каратели.
  Я присел на скамью и посмотрел в озеро. Погода стояла до того тихая, что все мирские мысли, одна за другой, вывалились из головы и оставили после себя пустоту. В ней еле ощутимо дул теплый ветерок, шелестел камыш, вода шепталась с берегом, а облака в вышине были легкими и прозрачными.
  А еще в моей пустоте обнаружилось воспоминание из детства - я ведь тоже был когда-то ребенком. Как-то вечером перед сном к нам случился какой-то гость, скорее всего - родственник. Я его не помню, помню лишь жвачку в зеленом фантике, которую он мне подарил.
  В ту пору в стране, где я жил у родителей, жвачки не было. Ни в магазинах, ни в уличных аппаратах - вообще, нигде. Жвачка была в изобилии заграницей, и оттуда ее привозили редкие счастливчики. Наш вечерний родственник, наверно, был моряком и по долгу службы отоваривался жвачкой в далеких странах.
  А меня отец, которого я никак не мог себе представить, отправил вместе с моим подарком спать. Жвачку-то я уже разжевал и подивился изысканному мятному вкусу зубного порошка, который не растворяется во рту. Ну, долго ли коротко я спал, но проснулся посреди ночи, потому что кто-то настойчиво отрывал мне палец на руке.
  Это моя мама пришла с полуночной рабочей смены. А жвачку я для верности прилепил к пальцу, чтобы до утра ее никто не уволок. Она была фирменная, неплохо разжеванная, и застыла, как цемент Портленд 400.
  Это моя жувачка, - сквозь сон, ночь и тревогу, сказал я маме и потерял всякие чувства. В то время я умел так спать.
  Я не помнил ни мамы, ни следующего утра, но палец, на котором крепилась моя 'жувачка', до сих пор со мной.
  Нет, все-таки я не Джейсон Борн. Может быть, я такой же старый, как и автор Роберт Ладлам, раз у меня в голове воспоминания древнейших эпох, но пока я еще не разваливаюсь на части. Тем не менее для каких-то специальных секретных миссий я уже не гожусь. Так что мое спасение в этом мире - всего лишь случайность. Или, как я не раз уже думал, весь мир построен под меня - мой Ад.
  В тот день я не решился никуда выходить. Скорее для порядка, нежели для необходимости, я старательно выстирал всю свою одежду и позволил себе несколько раз выкупаться в озере. Прислушиваясь к своим ощущениям я склонялся к тому, что, случись сегодня в лесу наша встреча с Бемби, олень бы убежал от меня, как от опасности. Я был живым человеком разумным. Стало быть, от меня можно было ждать всякой пакости.
  Со временем дикие животные из дикого леса пообвыкнутся, выкинут из головы тревожные воспоминания о людях и заживут в свое удовольствие. Люди не перестали быть менее опасными, люди просто перестали быть.
  Но я пока остался. Для подтверждения этого я поплавал в озере, стараясь не отфыркиваться и не крякать от удовольствия. Северное лето коротко, плавание в озере - редкий удачный случай и стечение обстоятельств.
  Я прибрался в бане, скорее не для неведомых мне Ирьи и Пентти, а для баннушки, выстирал свою одежду и разложил перед собой туристический проспект. Никаких других карт найти мне не удавалось.
  Действительно, от этих мест был самый короткий маршрут до Ладоги. Озеро находилось за границей, стало быть, в другой стране. Там находилась база 'Одноклассников'. Название это мне вообще ничего не говорило. Также, как и фамилии тех, кому во снах я сносил трубой головы. Ну, это меня печалить должно в самой меньшей степени.
  Так как сегодня я решил никуда не выдвигаться, то пятьдесят грамм водки никак не могли испортить мне настроение, к тому же под прекрасную рыбную закуску, оставшуюся со вчерашнего ужина. Водка согрела желудок и теплотой поднялась в голову. Легкое головокружение преобразовалось в музыку. Оказывается, я скучал по тем, с кем я когда-то проводил редкие часы одиночества.
  A-ha, Metallica, Duran Duran, Erasure, Judas Priest, Def Leppard и прочие, прочие коллективы - я их слушал, когда никому не мешал и никто не мешал мне. Мое настроение, мой ритм дня совпадал с гитарными рифами, барабанами или вокалом - и мне жилось дальше. Теперь этого не было.
  Change Your heart, look around You.
  Change Yor heart, it will astound You.
  I need Your lovin'
  Like the sushine.
  Everybody's gotta learn sometime.
  Так когда-то пели Corgis, а потом их перепевал Джэфф Бэк.
  Может быть, я был музыкант? Я посмотрел на свои руки и не смог представить их на каком-нибудь музыкальном инструменте. С молотком, отверткой или гаечным ключом - пожалуйста.
  Ну, тогда я был попсовый музыкант - там не надо уметь играть на гитаре, бить в барабаны или стучать по клавишам, там не нужен голос и музыкальный слух. Там ничего не нужно, только расположение спонсоров.
  Я сплюнул, помотал головой из стороны в сторону и налил себе еще водки.
  Я не был музыкантом. Я просто любил музыку.
  
   7. Россияния.
  Утром следующего дня, еще не развеялся туман, я отправился в путь.
  Минувшей ночью я уже не был без чувств, ближе к полуночи проснулся и стряхнул с себя вечерний хмель, а потом, решившись окунуться в озеро, полностью смыл его. Мне никогда, наверно, не доводилось плавать в легком тумане, когда над головой трепещется багряное и, временами, изумрудное северное сияние. Вода была теплой и ласковой, как руки русалок, готовые сомкнуться на лодыжке и утащить в бездну.
  Где-то бродят в поисках жертв и мертвечины Пэбэ, где-то спят каратели из 'Одноклассников', где-то в коматозном состоянии лежит Господь, некогда создавший этот мир, а теперь полностью бросивший его на произвол судьбы. Где-то покоится моя память, которая убьет меня, если пробудится.
  Смерть страшна не для смертного, а для тех, кто остается жить. Покойный и не замечает, как дело было. Жил, жил - бац, и уже не жилец. А для близких целая трагедия. Им все это нужно пережить, свыкнуться с мыслью, что кого-то нет рядом и приспособиться к новой жизни с новыми условиями.
  У меня здесь не было никого из тех, кем бы я дорожил, ради кого бы я жертвовал. Вранье, конечно, но в моем случае грех уповать на эфемерных призраков прошлого. Они остались в прошлом, а я сейчас - не пойми где.
  После ночного купания, слегка обсохнув, я вновь завалился спать и при этом очень успешно. Ну, ладно, под утро снес трубой косоглазую голову Валтонен - но это теперь для меня дело привычное. Каждую ночь я наотмашь луплю по чьей-то голове, причем я точно знаю, какое имя у моей очередной жертвы. При всем при этом у меня нет ни чувства вины, ни колебаний, хотя и нет ни малейшего понятия, кто это передо мной был по жизни. Словно работу работаю.
  Эта банька была уютна, потому что в ней я чувствовал себя в безопасности. Хозяева, Пентти и Ирья, сюда уже никогда не приедут. Да, вообще, никто в нее больше не придет. Баннушко обречен на одиночество. Впрочем, как и я.
  Закрыв на щеколду полюбившуюся мне избушку, для порядка поклонившись закрытой двери, я вновь начал прислушиваться и присматриваться к открывающемуся мне новому миру. Банька, в сущности, осталась такой же, как и до моего прихода. Она не была заперта ни на ключ, ни на замок, все следы своего пребывания я тщательно уничтожил. Дай, Господи, тебе здоровья, Баннушко.
  'И тебе удачи', - прошелестел мне ответ.
  Я намеревался покинуть страну, некогда, если верить путеводителю, называвшейся Финляндией, и вступить в страну, опять же, доверяясь путеводителю, которая была Россиянией. Никакого чувства эта информация во мне не вызывала. Однако существовало некое опасение и беспокойство: все-таки здесь где-то базировались чрезвычайно злобные 'Одноклассники'.
  Я шел, а в голове звучала песня Оззи Осборна, словно под стать моему настроению.
  'Voices, a thousand, thousand voices.
   Whispering, the time has passed for choices.
   Golden days are passing over, yeah.
   I can't seem to see you, baby,
   Although my eyes are open wide,
   But I know I'll see You once more.
   When I see You, I'll see You on the other side.
   Yes, I'll see You, I'll see You on the other side'.
  Странно, но события минувших дней теперь казались мне неправдоподобными и невероятными. Вероятно моя прошлая жизнь была совсем другой. Из дурацких газет, попадавшихся мне, а также из глянцевых журналов невозможно было представить себе то, какой она была, прошлая жизнь. Надо было у Баннушки расспросить.
  Мое движение к югу омрачила приграничная полоса. Здесь была вывеска на пограничном столбе, типа 'Не влезай - убьет'. Чтобы попасть из этой страны в другую требовалось перейти распаханное поле лесного суглинка, простиравшегося в обе стороны, куда хватало взгляда. Наверно, такая была задумка, чтобы эта контрольная полоса, на которой были видны всякие разные следы, отпугивала потенциальных перебежчиков.
  Конечно, это касалось только человекообразных существ, потому что существа из мира дикой природы ходили туда-сюда невозбранные. Черт, может и камера видеонаблюдения где-то висит и запоминает проклятых нарушителей государственной границы.
  Я никак не мог представить себе надзор над границей. Кроме заборов, обустроенных идиотами, и погранпостов с переходами, автомобильными и пешеходными, в памяти ничего не было. Ни той, ни другой страны уже нет, а граница осталась. Пограничники с обеих сторон мертвые валяются, а опасность перехода все равно остается.
  Пока я в задумчивости разглядывал из-за кустов границу, начало смеркаться.
  В темноте, пожалуй, включатся камеры ночного видения. Но пока еще стоят 'белые ночи', да северное сияние полыхает в полнеба. Стало быть, видеофиксация должна быть на обычном уровне. Может, чувствительность оптики будет не такой чувствительной.
  Я нарвал целую кипу веток, повтыкал их во все доступные места моего гардероба, прихватив для надежности липким скотчем. Особое внимание уделил голове, так что скоро меня невозможно было отличить от типичного шагающего по своим делам куста. Сзади приспособил мохнатые еловые лапы, так чтобы они ровняли на песчаном суглинке мои следы. Оптимизма, однако, все мои приготовления мне не добавили.
  Тем временем, не обращая на мой маскарад никакого внимания, через полосу деловито прошел крупный заяц. Сколько бы я ни всматривался в недалекий россиянский берег, зловещего отблеска линзы заметить не удалось. Тогда я решился двигаться сам.
  Шагать пришлось медленно, практически не поднимая ноги над суглинком. Иначе еловые лапы могли не справиться со своими обязанностями. Тут-то на середине перехода меня и настиг братец Лис. Скорее всего ему было дело до того зайца, поэтому он озадачился бегом трусцой, нежели осмотром окрестностей.
  Однако мой вид не мог не привлечь его внимания. Лис резко остановился, потом долго принюхивался, крутя острой мордой из стороны в сторону, а потом захохотал, как гиена. При этом ему и в голову не приходила мысль, что надо бежать и прятаться. Да и заяц, поди, в Россиянии уже заждался.
  Ну, смех лиса не так оскорбителен, как смех судьи народного суда, когда ей робко заикаются о Законе, едином для всех. Я продолжил свое движение, не издав никакого звука. И наглое животное пошло вместе со мной несколько поодаль, просто подыхая от восторга. Вероятно для зверя встреча со мной была сродни эффекту от фильмов с Чарли Чаплиным или цукербергерского 'Совершенно секретно' с Вэлом Килмером в главной роли.
  Ладно, пусть себе ржет. В конечном итоге хорошо тому, кто смеется последним.
  Так мы и перешли границу. Если в это время все равно работала какая-то скрытая камера, то ее съемка однозначно озадачит наблюдателя. Обычно так люди и лисы себя не ведут. Значит, это кто-то другие. Чужие, например.
  'Leaving, I hate to see You cry.
   Grieving, I hate to say goodbye.
   Dust and ash forever, yeah.
   Though I know We must be parted,
   As sure as stars are in the sky.
   I'm gonna see You when it comes to glory,
   And I'll see You, I'll see You on the other side.
   Yes, I'll see You, I'll see You on the other side, yeh'.
  Я ушел в лес на россиянской стороне, лис ушел в расцвете. Вероятно, он преизрядно позабавился, теперь можно было вернуться к своим зайцам. Я разнес ветки по разным участкам леса, чтобы никакая падла не определила мой переход, и пошел в указанном зайцами и лисами направлении. Следовало позаботиться о ночевке на вражеской территории.
  Компас указывал мне путь, опыт подсказывал, что ночь пройдет спокойно, настроение мрачно соглашалось: хреновей уже не будет, лучше - тоже. Не нравилось мне по эту сторону границы. Причины этого крылись где-то в прошлом, а оно, как я успел убедиться, открываться не торопилось.
  Видимо потому, что до этого отдыхал во вполне человеческих условиях, наслаждаясь комфортом и чистотой, ночевка задалась не вполне.
  Устроился спать, но было неудобно, потом прилетели комары и тревожно гудели где-то на грани слуха, не в состоянии приблизиться из-за антикомариного спрея. Мысли, что рядом крадутся дикие Пэбэ, возникали, но были несущественны. Задроны в ночном небе тоже не казались реалистичны - чего им в такие часы летать над глухим лесом? Дикие животные и дикие птицы не наполняли лес звуками ночной жизни. Мне мешала полная изоляция от мира.
  На самом деле, когда удалось найти более-менее удобную позу, я конечно, заснул. Северное сияние полоскалось, как обычно, звезды перемигивались между собой, а сон мой был беспокоен. Мне никогда не снились люди, я не видел каких-то интерьеров, мои сны были снами главного бухгалтера во время горячки годового отчета.
  Я считал цифры, у меня возникали в голове запасы еды и чего-то еще - и это было настолько важным, что я начинал горевать, потому что у меня не получалось нихрена. Иной раз для разнообразия мне снилось черное небо над головой. И в нем я видел огоньки, которые формировали контуры космических кораблей. Это были пришельцы, и вот-вот они ринутся на Землю, чтобы уничтожить всех и вся. Ну, а потом коридор - обрезок трубы - и разбитая вдребезги голова некоего известного мне по имени человека. Нечего сказать - вещие сны.
  Причина тягостности моих сновидений крылась в том, что мой мозг не мог выдать никаких образов прошлого - ни мест, ни людей. Даже в самой глубокой глубине моего сознания не осталось моего прошлого. Может быть, стоило узнать свое имя - и тогда многое бы для меня открылось. Но спросить некого, на арестантской робе вообще не было никаких опознавательных знаков. Даже мое лицо, отраженное зеркалом, было мне не очень знакомо. Ну, теперь-то я попривык, а много раньше не узнал бы себя в толпе.
  В какой толпе? 'Я один в этом мире отчаянья и зла. А на Земле как всегда то весна, то зима', - как спел Поэт Анатолий Романов.
  Тем не менее это не повод опускать руки. Может быть, я никогда не узнаю, кто я таков. Но об этом также не узнают таинственные и злобные 'Одноклассники'. Они враги человечества, стало быть, они - враги мне. Ужасные Пэбэ не могут быть на их стороне, как, впрочем, и на моей.
  Я пробудился достаточно рано, едва только снес с постамента круглую голову некоего Володина. Лес вокруг был, как всегда. Все было, как всегда. Единственно, мне здесь не нравилось. Я осознал это чувство, едва пересек границу. Мне не нравилось быть в Россиянии. Безосновательно, без всякого повода, но мне здесь было нехорошо. Следовало в первом же деревенском магазине сварить себе кофе, потому что тогда непременно сделается хорошо.
  Я уничтожил все следы своего пребывания, запил газировкой пару бутербродов с сыром 'Пармезан', перехватил поудобнее арбалет и пошел в указанном компасом направлении. А указывал он, как нетрудно догадаться, на дорогу, проселочную либо асфальтированную. К сожалению, на дорогу из желтого кирпича мой компас указывать не мог.
  Чуть позднее полудня на моем пути неожиданно вырос населенный пункт, а ни одной дороги не встретилась вовсе. Наверно, компас был китайский, доверять ему можно было чисто условно. У меня в принципе выбора не было: в магазинах выбирать либо китайскую шнягу, либо очень китайскую шнягу. Качественный товар из качественных материалов теперь встречался лишь в музеях прикладного искусства, или в краеведческих.
  Я не очень ориентировался в стране Китай, верил лишь в то, что китай - это чистое зло, не поддающееся пониманию, где бы этот китай не располагался. Ну, и в китае живут черти. Или жили до недавнего времени, а теперь все вышли. Иначе бы эти черти встречались на каждом углу. Только дрянь в магазинах от них и осталась.
  Судя по запаху в россиянском населенном пункте мертвецов было немного. Может быть с десяток в одном месте и еще три десятка разбросаны по окрестностям. Тем не менее повязку на нос я все-таки нацепил - какая разница сколько тел разлагается, смрад тлена одного тела такой же, как двух и более.
  Но меня интересовал местный магазин, а вовсе не количественный анализ. Я передвигался вдоль покосившихся заборов, предпочитая по дороге не ходить. Не уверен, что это было оправдано, но так мне казалось безопаснее.
  И заборы привели меня к одноэтажному зданию с облупившейся краской на вывеске: 'Магазин Фортуна'. Конечно, любая россиянская дыра имеет свою 'фортуну', или 'фарватер', или, на худой конец, 'форвард' какой-нибудь. С торца здания стеснительно пряталась другая вывеска, выполненная в голубом цвете: 'Почта России'. Перед ней разлагалась пара трупов престарелых жительниц населенного пункта. Покойницы не были потрачены зубами и когтями, стало быть, Пэбэ сюда не захаживали. Вероятно, по причине отсутствия церкви или часовни. На какие-то поминальные кресты бесы не клевали.
  Примечательно было то, что я прекрасно понимал вывески. Оставалось лишь надеяться, что мое знание русского языка, великого, как водится, не ограничивалось магазинными названиями.
  Магазин меня удивил. Нет, конечно, электричество в нем было, но не было ни кофе-машины, ни простой кофеварки. На полке пылились стеклянные банки с растворимым кофе неизвестного производства, да в подсобке обнаружился чайник в ржавых потеках. Хорошо, что в холодильнике все еще охлаждалось молоко, которое вполне уже могло по своим физическим кондициям скиснуть.
  Кофе получился дрянным, даже молоко не могло его спасти. А на обед были только печенья ядовитого окраса, да что-то быстрого приготовления. Ни хлеба, ни гамбургеров не обнаружилось. Да что там - даже хамоном не пахло! Зато пива на полке стояло в избытке, а под полкой в недоступном для взора картонном ящике - пластиковые бутылки с синими крышками. Водка 'Финка', как гласило название, качественный продукт из вкусовых заменителей, опилок и ацетона вторичной выделки с добавление этилового спирта на химической основе. Приятного, блин, аппетита.
  А куда, интересно мне знать, подевалась продавщица? Вряд ли мертвые бабки и были ей, одна - торговала, другая - грузчик. Хотя зачем мне это знание? Оставлять деньги за потребленный товар я не собирался. Во-первых, денег у меня не было, во-вторых, товара у них не было, в-третьих, для выживших наступил коммунизм. Только никто не выжил, иначе бы всю водку сожрали, а на самое видное место наложили бы кучу фекалий. Уж такова человеческая сущность вне зависимости от национальности.
  Я отправился в путь налегке, все мои запасы ждали своей участи в надежных схронах. Мой расчет был на то, что пока еще можно питаться с магазинов по пути - не все и вдруг испортилось. Но в Россиянии этот вариант не работал. Я облажался.
  В более крупном населенном пункте, через который шла асфальтовая дорога, в магазине 'Магнит' было все то же самое, что и в 'Фортуне', разве что количеством побольше. И трупов было больше, некоторые выглядели растерзанными.
  Можно было предположить, конечно, что это сделали потерявшие страх лесные звери, но к чему себя обманывать? На самом видном месте в этом поселке, или селе, или даже городе Москве, столице нашей родины, если брать все человечество, стояла ухоженная церковь. Конечно, хоть на Москву эта тмутаракань и походила очень даже очень, но все-таки не очень. Это была типичная дырка в заднице европейской части россиянии, одна из миллиона. А церковь, типа 'храм', выделялся всем, чем может выделяться храм: позолоченным крестом, куполами и утоптанной территорией, будто все дороги идут именно сюда. Вот отсюда-то и выходит армия Пэбэ, чтобы натужно пожрать мертвечины. Там-то, они и стоят, упираясь лбами в стенку в ожидании ночи.
  А может быть, и не там. Есть в этой церкви подвал? Если это новодел - то нету. Ну, а коли ее возвели на древнем фундаменте, тогда - да. Я не собирался заниматься изысканиями, меня заинтересовал совсем другой вопрос.
  Если этот населенный пункт достаточно большой, то в нем должно гнездиться превеликое множество ментов. Так их, кажется, именуют на всех частях света. Но ни одного покойника в погонах с надменной рожей мне не попалось. Опять же загадка: или их всех поубивали, а потом складировали где-то вне населенного пункта, либо складировали, а потом поубивали где-то вне населенного пункта, либо вообще не убивали, и теперь где-то поблизости бродит обезумевшая банда вооруженных ментов.
  Разобраться можно лишь по месту, посетив местное управление всех внутренних дел. Как в тюремной администрации, так и в управлении всегда присутствовали какие-то озабоченные уставными обязанностями личности в форме мышиного или небесного цветов. В нынешних новейших условиях они будут трупы, но с них и весь спрос.
  Когда я бежал с тюремной территории, административная часть горела. Тогда мне это показалось следствием бомбардировки. Позднее - результатом удары задронов или беспилотников. Теперь моя уверенность пошатнулась.
  Там, где некогда кипела установленная Законом жизнь, где в каждом углу просматривалось установленное Конституцией право, где неукоснительно соблюдались установленные нормы государственного строя, было пепелище. Сгорело все - от двух портретов, которые должны были освящать эту юдоль дэмократии своими мудрыми и проницательными взглядам до несгораемых сейфов. Может быть, там обуглились и местные менты, собранные в штабеля, может быть и нет. Ковыряться в угольях в поисках костей я, конечно, не намеревался.
  Я перешел вдоль забора к другому пожарищу. Здесь был суд, а с другой стороны - прокуратура.
  Как известно, огонь не оставляет никаких улик, ни следов. 'Одноклассники' сожгли все материалы, скопившиеся в этих островах злобы и ненависти, чтобы не пропустить ничего, что могло бы сохраниться для потомков. Хотя, кому производить этих самых потомков?
  'Never thought I'd feel like this
   Strange to be alone, eah.
   But we'll be together
   Carved in stone. Hold me tight I'm falling. Far away, distant voices calling.
   I'm so cold, I need Your, darling, yeah.
   I was down, but now I'm flying
   Strait across the great divide.
   I know You're crying, but I'll stop You crying.
   When I see You, I see You on the other side.
   Yes, I'll see You, see You on the other side
   I'm gonna see You, see You on the other side.
   God knows I'll see You, see You on the other side'.
  Этот маленький населенный пункт, безымянный для меня, сделался показательным для всех столиц, городов и весей - где имеются отделения полиции или родственных структур, там уничтожено все. Администрации заводов, отделов культур или научно-исследовательских институтов остались стоять, и будут таковыми, пока не развалятся от природных явлений, потому что до них нет никому дела. А вот эти порождения удручающей человеческой воли стерты, будто их и не было.
  Значит, именно выходцы из, так называемых, 'силовых ведомств' и стоят за всеми произошедшими убийствами. Иными словами, государство, неважно какое, уничтожило тех, кто этому государству не нужен. Они убили рабочих, учителей, врачей, ученых - всех гуманитариев, отличающихся по своему образу жизни от самого завалящегося полицая. И как они намерены дальше выживать?
  Стоп. А откуда я знаю, что менты вырезали всех нементов? Ладно, они на 90 процентов представляют из себя тупой скот, жадный и безжалостный, но вряд ли они способны организоваться таким образом, чтобы устроить совершенно новую жизнь и абсолютно новые реалии. Тогда кто?
  Дед Пихто. Конечно, то меньшинство, которое сумело подчинить себе эту часть государства. И теперь оно, меньшинство, выстраивает новую модель существования общества. 'Одноклассники', блин.
  Мне опять же не хватало информации. А для того, чтобы ее получить, надо было возвращаться в соседнюю страну за ресурсами. Нищая и отсталая Россияния не соответствовала моим потребностям. Жить здесь счастливо могли только ограниченные люди, которые не представляли себе существования без ограничений. По крайней мере, бытовых ограничений.
  И, в сотый раз прокручивая в голове песню Оззи Осборна, я отправился к границе. Она уже не была на замке.
  
  8. ДОТ.
  Я старался выйти к границе в том, месте, где незадолго до этого ее нарушил. Однако мне это не удалось, несмотря на то, что я сверялся со взятыми ранее ориентирами и выдержанным азимутом. Эдак, мои продуктовые схроны окажутся без вести пропавшими. Перспектива не самая оптимистичная, но она предлагала мне научить себя самого вниманию и наблюдательности. Вероятно, до этого мои потуги были весьма легкомысленны, что должно быть проанализировано, скорректировано и принято на вооружение.
  А не сделать ли для этого небольшой глоток водки - грамм, эдак, в двести? Я провел достаточно времени на территории враждебной Россиянии, собираюсь переходить на суверенную землю не менее враждебной Финляндии, ночевал не в самых комфортных условиях, опасался нашествия армии Пэбэ, особенно после обнаружения церкви, перед пробуждением снес головы очередным представителям парламента или правительства Финляндии, или дэбилам из Россиянской думы и руководства государства - мог и ошибиться в своих топографических выкладках. Мог ведь?
  Пока я мысленно уверял себя в чем-то, мимо прошел незнакомый заяц. На мой взгляд он отличался от того, кто переходил со мной границу в первый раз. Вот если бы следом за ним пришел веселый Братец Лис, я бы в этом не был так уверен. Но лис не прошел, значит, я действительно несколько отклонился от своего маршрута.
  Задроны не пролетали уже несколько дней. То ли они выполнили все поставленные им задачи, то ли сместили вектор поиска в сторону от моего передвижения. Никакого оптимизма такое наблюдение у меня не вызывало. Вот если бы я оказался свидетелем того, как все эти задроны, вертолеты и операторы управления разом бы прекратили свое существование, тогда можно бы было перевести дух.
  Где-то в облаках собирался дождь, стремительно вечерело, комары энергично толкали меня на пограничную полосу. С прошлого раза ее вид несколько потерял свою ухоженность и грозность. Звери определенной марки наладили целую тропу и пользовались ею по своему усмотрению. Не будучи зоологом, определиться с этой маркой мне не удалось. Зато рядом с тропой суглинок был словно перепахан. Я предположил, что так по-свински могли себя вести только свиньи, то есть кабаны.
  Следов человека обнаружить не удалось. То ли он старательно, как и я до этого, заметал их, то ли не оставлял. Вариант, что людьми здесь и не пахнет не сразу пришел мне в голову. Можно было, конечно, двинуться вдоль этой полосы отчуждения с инспекционной, так сказать, целью, но для чего? Не для чего.
  Я пошел по кабаньему пути спиной вперед, маскируя для верности следы от своих Найков. Если здесь нет видеонаблюдения, то никто и не заподозрит, что сюда ступала нога человека. Впрочем, убедиться в этом можно уже в течение часа. Именно столько времени я давал мифическим пограничным наблюдателям, чтобы поднять заставу в ружье и нестись, высунув язык на перехват нарушителя. Никто не прибежал, поэтому я перевел дух, но уже как-то лениво. Отсутствие задронов и Пэбэ непроизвольно создавало атмосферу некой расслабленности.
  Ну, да она не мешала мне воплотить свой замысел.
  Вблизи границы я намеревался устроить этакий замаскированный склад, куда хотелось бы перенести ближайший продуктовый магазин. И прочие магазины - тоже было бы неплохо сюда. На это дело я отвел себе половину лета. Другая половина мне была нужна для обустройства зимовки в такой близости от Ладоги, чтобы я видел все, а меня - никто.
  Вот такой вот я молодец, план создался оптимистичный, рабочий, а для чего он - буду думать долгими зимними вечерами. Если выживу, конечно. Заботиться, увы, мне не о ком, сосредоточу внимание на себе самом. А сам я повышенного внимания не требую.
  На финской территории в лесу на возвышенности я обнаружил заросший мхом и деревьями ДОТ, что в простонародье обозначало долговременную огневую точку. Понятное дело, что создавалась она на века не из дерьма и палок, а из корпусов отслуживших свой срок межзвездных кораблей.
  В отличие от ДЗОТа - дерево-земляной огневой точки - ДОТ сложно было прошибить пушечным или танковым снарядом. Древние финцы, те которые жили здесь во время очередной россиянской войны, замутили такой жесткий железо-бетон, что он неподвластен времени, как и фундаменты ветхозаветных церквей. Поэтому, когда очередная война закончилась, взрывать ДОТы ядерными бомбами никто не удосужился - забросили их на произвол судьбы.
  Ну, а произвол судьбы, как известно, кроется в неконтролируемом зарастании преобладающими породами деревьев и кустарников. В этой местности не преобладала агрессивная флора, типа лиан и бамбука, поэтому березки и елочки выросли весьма деликатно, кое где перемежаясь ивовыми кустами.
  Я пробрался внутрь ДОТа, мрачного цементного мешка, и огляделся. Конечно, то место, откуда я залез, вовсе для этого было не предназначено - из него вели огонь посаженные на цепь несчастные финские оккупанты по неисчислимым толпам советских защитников, прущих в очередную лобовую атаку. Настоящий вход был либо сбоку холма, либо люк на верху ДОТа.
  Когда я начал биться топором с корнями диких растений, проросших откуда-то снизу, я подумал, что все-таки это лианы и бамбук - уж больно неуступчивы они были. Сверху был залит железо-бетонный свод, теперь местами треснутый с торчащей арматурой, а вот с полу поднимались целые заросли, как застывшие щупальца мангровых деревьев.
  Здесь-то в пылу санитарной борьбы меня и застала ночь. Она не была ничем примечательна: северное сияние, снос головы финского дэпутата Линдмана, опасения внезапного визита Пэбэ. Конечно, может быть где-то возился и стенал погибший в цепях финский пулеметчик, люто не понимая, зачем же живой человек по собственной воле забирается в эту цементную нору. Еще в прошлой жизни я бы тоже не понял, но теперь времена наступили другие.
  Старые призраки меня вовсе не пугали, их заменили новые монстры, на фоне которых прежние выглядели обезоруживающе наивными и от этого печальными. Все, что было раньше, в том числе и давние страхи, теперь были несостоятельны. Новое время принесло тот ужас, к которому никто не оказался готов.
  Основная причина этой неготовности - в новые реалии не верилось. Так, как сейчас, не может быть никогда. Именно поэтому все население всех стран - я понимал, что Финляндия и Россияния не являются исключением - позволило себя перебить, практически не оказывая сопротивления. Их всех уничтожало государство, в которого они с младых ногтей верили, потому что обязаны были верить.
  Уничтожив своих граждан это самое государство не распалось и никуда не делось. Теперь оно называется 'Одноклассники' - вот уж поистине дурацкое название. Я представил себе, как новые герои творят новые подвиги и в патриотических потугах объясняют: 'я так поступил от любви и беззаветной преданности 'Одноклассникам'.
   Мысли, которые забили мою голову, располагали к отчаянью, полнейшему и всеподавляющему. Однако у меня была работа на сегодняшний день. И на завтрашний. И до зимы.
  В ближайшем Эс-маркете я провел ревизию. Населенный пункт Йоуккио был небольшой, но считался, наверно, городом - я не вдавался в подробности. По размерам он, наверно, соотносился с первой полуразваленной россиянской деревней с магазином 'Фортуна'. Но на прилавках можно было найти все, что меня интересовало для моего склада. Разве что алкоголя не было, хотя он меня тоже, если честно, интересовал.
  Для транспортировки добытого, чуть не сказал - награбленного, пришлось изъять из одного полупустого двора тележку на больших и широких колесах. Дом был богатый и основательный, теперь его хозяева лежали возле ворот сарая, с которых случайной пулей сбили подкову 'на счастье'. Ну, простите меня, граждане финцы, за мародерство. На том свете обязательно сочтемся.
  Мой ДОТ обрел вторую жизнь. Я расчистил совершенно заросший вход, типа 'нора', из нарубленных березок соорудил полки и настилы, а также подготовил все необходимое для маскировки. Огневое окно прекрасно заделывалось подогнанными под него камнями и засыпалось старыми сучьями. Для входа в нору прекрасно подошел старый ствол сосны, не утративший способность передвигаться, вращаясь, по земле, когда его толкают. Был он волшебным образом обломан с обеих сторон и представлял из себя полутораметровый пень практически лишенный коры.
  Люди ДОТ не найдут, если, конечно, специально не узнают, где искать. Звери в него не проберутся, разве только дикие орангутанги и гориллы, имеющие донельзя хваткие руки и ноги. Однако я очень надеялся, что такого сорта твари в наших лесах еще не прижились.
  К тому же все мои запасы были в неповрежденных упаковках, что исключало одурманивающий запах и толкало на инстинкт совершить подкоп. Мыши, падлы, конечно, все равно проберутся, но я надеялся, что в ближайшие пару месяцев почти весь запас я транспортирую, как контрабанду, заграницу. Мыши лютуют долгими зимними вечерами, а пока им и так хватает всякого дерьма, чтобы не жить впроголодь в летнем лесу.
  Во избежание протоптанного следа, я каждый раз подходил к своему складу с разных сторон, что позволило мне досконально изучить близлежащий рельеф и особенности ландшафта. Через неделю труда мой ДОТ был забит под завязку. В него уместился весь продуктовый отдел Эс-маркета.
  За эту неделю мимо не пробрел ни один Пэбэ, и это укрепило меня в уверенности, что для появления на свет им необходимы церкви, типа 'храмы'. Там они рождаются и учатся кусаться. Точнее, там они, гады, возрождаются - они же бывшие в употреблении попы, где им, как не в оскверненных святынях и появляться? Церкви-то абы где не устанавливались. Что-то святое было на тех местах, а потом их месяц за месяцем, год за годом оскверняли слуги государства, словно специально протаптывая тропу для врага рода человеческого.
  Лишь один раз мне удалось различить среди естественных шумов леса и городского запустения слабый шелест пролетающего вертолета. Очевидно, что интенсивность облетов стала снижаться. Наверно, живые люди повывелись, а мертвые их не интересовали.
  Несколько раз я посетил цивилизацию, то есть, центр этого края Париккалу. Ох, сколько литров алкашки я перелил в пластмассовые полуторалитровые канистры из-под ядовитых соков 'mehu'. Порой даже забывал сам делать глоток-другой, до чего увлекался процессом заготовки.
  И в баню ходил, которую когда-то обнаружил на берегу озера. Думаю, баннушко был этому только рад. Хозяева, Пентти и Ирья, так и не появились.
  Вообще, никто не появился. Вертолет мог и не летать - живых в округе никого не осталось. Только я еще как-то существовал.
  Особенно мне нравилось существовать, распарившись березовым веником, плюхнуться в озеро и плыть, соотносясь со своими возможностями пловца на какие-то дистанции. Водки выпить или подвернувшегося коньяку и смотреть на водную гладь.
  Кто я, черт побери? Из памяти только полуоторванный мамой палец со жвачкой. Да еще то, что я сидел в финской тюрьме. Наверно, я был опасен для финского государства. И уж безо всякого сомнения - финское государство было опасно для меня. Как и россиянское.
  Если бы я знал, как меня зовут, можно было бы поискать следы своего существования. Однако я твердо знал лишь, как меня не зовут. Я не рантонен-валтонен-пурро и прочие финские предводители - те, кого я под утро методично лишаю головы обрезком трубы. Я не володин-медведев-матвиенко и иные россиянские воротилы - их я тоже скрупулезно обезглавливаю. И спросить-то не у кого.
  Эта мысль мне не показалась оформленной. Есть 'Одноклассники', и они несут информацию - каждый по мере своих служебных возможностей. На этом моя фантазия буксовала. Выкрасть кого-то из несущихся на вертолетах команд быстрого реагирования практически невозможно. Они всегда на связи между собой и бросают своих лишь в случае смерти. Ну, ладно, кто-то попался в устроенную мною ловушку и там потерял всякое сознание - но тогда другие группы будут прочесывать территорию, пока не найдут меня, утратившего всякую самую хитрую маскировку. Это неминуемо.
  Да, информацию какую-то я получу, но она тут же умрет вместе со мной мучительной смертью. Мысль моя упорно отказывалась формироваться. И это было еще одним кирпичиком, созидающим стену моей депрессии. Когда она подымется до определенной высоты, то непременно разрушится, похоронив меня под собой.
  Нельзя думать о будущем - ни загадывать о чем-то, ни планировать. Можно строить перспективы, но настолько недалекие, например - на завтра, что их несостоятельность не вызовет ничего серьезного. Так, легкое сожаление, но никак не упадок и разочарование в жизни.
  Мне бы поговорить с кем-нибудь, было бы легче. С баннушкой разговоры не в счет, потому что это попахивает сумасшествием. Не то, чтобы я очень скучал по собеседнику, но дальше выживать было бы легче. Я начал отвыкать от человеческой речи, а это оказалось весьма болезненно. Иной раз пробовал говорить вслух, но само собой мой голос утихал, а потом я начинал говорить про себя. Не о том, что я такой молодец, а просто беззвучно, даже не шевеля губами и не напрягая голосовые связки.
  А еще больше, особенно в состоянии покоя, я скучал по женщинам. Или, если быть точнее, по одной женщине. Кто она - я представить себе не мог, но она должна была быть в моей жизни. Может быть, из-за нее я и оказался в финской тюрьме. Хотя туда можно было загреметь по любому пустяку, например, из-за неоплаченного счета, который до тебя не дошел по халатности почты. Или по показанию какой-то полицейской дуры о твоей угрозе финскому обществу.
  У меня в голове не укладывалась мысль, что моя женщина погибла, также, как и большая часть населения Земли. Никто из моей семьи не мог пострадать. Все они остались в безопасности, а я в-одиночку провалился в этот ад за свои грехи. Весьма суровое наказание, но мне трудно было определить ужас, потому что церковь нас учила о вечных муках. Досадно, конечно - моя вечность прошла только свой первый месяц.
  Последнюю ходку в Париккалу я сделал уже тогда, когда закрыл и замаскировал свой склад в ДОТе. Тележка на толстых колесах оказалась донельзя удобной для моих целей, я даже позаботился о специальном наборе ремонта на случай прокола шины. Теперь предстояло испытать относительно дальний переход: от моего схрона до берега Ладоги, где мне судьба сулила зимовать долгую снежную зиму. Конечно, там еще не было ничего готово, но я собирался начать обустройство незамедлительно, едва осмотрюсь.
  Вроде бы я запасся всем необходимым мне инвентарем, но вставал еще один вопрос, касающийся моего возраста. Пока я деятелен и не особо прислушиваюсь к своему организму. Но беречь его следует уже сейчас, не дожидаясь досадных осечек.
  А первый тревожный звоночек случился, когда я прокрался в мертвую аптеку. У меня ничего не болело, всякого рода головокружения отсутствовали, и питание усваивалось должным образом. Но существовал такой аппарат, который назывался Амрон. Он мог поведать вещи, о которых догадываешься лишь косвенно. И мне он слабо пискнул: 160 на 105. Неожиданно, но вполне ожидаемо. Я испробовал другой Амрон, повинтажней, но и он не особо обнадежил. Сто двадцатью на восемьдесят и не пахло.
  Я был смертельно болен. Ну, вообще-то, с самого рождения - ведь если верить Вуди Аллену 'Жизнь является смертельным заболеванием, передающимся половым путем'. Однако побочные болезни могут быть разными. У меня, например, высокое давление, обусловленное возрастом, наверно. Гипертония - это такая штука, что на нее можно не особо обращать внимание. Но она на тебя внимание обратит - это точно, просто разница у каждого гипертоника - когда.
  Помимо жаропонижающего 'панадола', обезболивающей 'бураны', кроверазжижающего 'примаспама', антибиотиков на всякий пожарный случай, всяких разных гелей для мышц и суставов мне обязательно понадобится средство для понижения давления. Его, в отличие от всего мною собранного с общедоступных полок, найти можно только в специальном хранилище, которое расположилось в стерильном складском помещении. Но что брать?
  Понятное дело, что цианистый калий в таких случаях неуместен. Но его, наверно, продавать без успокаивающего рецепта не будут. Все равно я не знал, что брать из всего упорядоченного выбора на упорядоченных специальных стеллажах. В том числе и цианистый калий, если бы он был.
  Я вернулся в зал и обратился к компьютеру, немедленно отключив его выход в сеть. Черт его знает, кто может контролировать любое попадание во всемирную паутину. Хорошо, что никакого пароля не стояло, поэтому в поисковой строке я выбрал рецепты, по которым лекарство было выдано. Их оказалось много с перечнем клиентов, их возраста и сроков действия предписаний.
  Тогда я включил фильтры по возрасту. До 40, до 50 и до 60. Фильтры я не настраивал по себе, свои года в расчет не брал, потому что я мог оказаться как престарелым мальчиком, так и молодым стариком. Просто так было легче отследить названия препаратов, распространенных для той или иной группы. В пожилом возрасте кушают сильнодействующие лекарства, в молодости - вообще не кушают, экономят.
  Несколько названий привлекли мое внимание, потому что они встречались практически у всех с 50 и у немногих с 40. Общие лекарства прописывают по общим заболеваниям, в частности по давлению и холестерину. Последний недуг я постарался исключить, потому что откуда-то знал, что контроль над количеством холестерина осуществляют не с помощью диет, активного образа жизни и правильного питания, а с помощью волшебных пилюль, которые назывались 'статины'.
  Всякие побочные явления, которые при этом возникают, врачами, к сожалению, игнорируются. Наверно, таков мировой фармакологический заговор - какая-то падла двигает эти статины, стараясь при этом неприлично разбогатеть. И народ морщится, страдает, но жрет по таблетке, а то и две в день - ибо, блин, так врач прописал.
  Я набрал себе много упаковок по 98 таблеток в каждой, сделав упор на вариант не очень высокого давления - у людей возрастом до 50 лет. Не отказался и от распространенных пилюль людей в летах В инструкциях было написано много, в основном, чтобы врач контролировал противопоказания. Очень хотелось надеяться, что выбранные мною таблетки не являлись средствами от запоров.
  Таким образом я посчитал себя готовым к пересечению границы в долгосрочной перспективе. Не скажу, что я буду скучать по этой стране. Раз в ней я томился в застенках, значит, мы не подходили друг другу. Но и предстоящее нахождение в Россиянии меня тоже нисколько не вдохновляло. Мне она отчаянно не нравилась.
  Но там тусовались 'Одноклассники', а у меня к ним был свой интерес.
  Может быть, конечно, такие же 'Одноклассники' кучковались где-нибудь в Финке, например, там, где ближе всего прочая Европа, но скитаться в поисках по стране я не решился. Сюда прилетали россиянские убийцы, значит, это им удобно. Вероятно, это их территория. Гарантировать, что европейские 'Одноклассники' в своих поисках и уничтожению оставшихся людей будут таким же образом, я не мог, поэтому лучше не рисковать.
  В мою задачу не входило прятаться, я должен внезапно ворваться в самое логово, дико захохотать в лицо врагам и тут же сжечь их всех из говномета. Простите, из огнемета. Вообще-то, мне как раз надо было прятаться.
  Скрытность и наблюдение - вот, что поможет мне выжить некоторое время. Ну, а потом уже борьба за существование в решающей стадии. Черт его знает, как это будет.
  
  9. 'Мой круг'.
  На этот раз я обошел населенный пункт с сожженной ментовкой по большой дуге. С тележкой мое передвижение было не столь резвым - мешали старинные полузаросшие окопы времен Второй мировой войны, ручьи и поваленные деревья, но с этим можно было считаться, как с неизбежными преодолимыми преградами. Вот с речками так считаться было уже нельзя.
  Они тоже были неизбежны, вот только не стоило и думать о переходе их вброд или с помощью изготовленного на скорую руку плота. Шансов на фатальные последствия форсирования было больше, нежели на успех.
  Поэтому я шел вдоль берега на некотором расстоянии от реки, пока не обнаруживал перед собою дорогу. Здесь все реки текут в Ладогу, но мне нужно было держаться восточнее, чтобы выйти на берег там, где до острова Валаам - рукой подать. Ну, так мне говорили мои туристические проспекты в бумажном варианте, которые я выискал за прежнее время моих мытарств. Врали они, или говорили правду - некогда было разбираться. Мне важен был приблизительный маршрут. Уж, во всяком случае, ошибившись на десяток километров, в Африку попасть риска не было никакого.
  Дорога возле реки всегда подразумевала мост. К сожалению мост - это не только убежище для троллей, но и наилучшее место для сбора данных с помощью всего, что угодно. Могут быть установлены видео-камеры, могут - какие-нибудь примитивные фиксаторы на атомных батареях с жидководородным охлаждением. В любом случае - стремно. В любом случае - переходить надо.
  Я очень надеялся, что надзор за мостами с течением времени ослаб, некому больше ходить взад-вперед. Тем не менее я переходил с максимальными предосторожностями в плане скрытности и безопасности. Например, я никогда не останавливался посреди моста, чтобы справить малую нужду или плюнуть вниз в реку. Сначала мне придумалось осуществлять переправу на другой берег под покровом ночи, но первый мой мост случился, когда время еще не минуло полдень. Столько часов терять - это было невыносимо.
  Я впрягся в тележку и промчался, как почтовая лошадь, стараясь, однако, не цокать подковами. Никакой задрон на мое движение в небе не появился, никакие автоматические взрыватели не активизировались, только семья троллей из-под моста потрясли в мою сторону кулаками, а я им мило улыбнулся в ответ. С троллями всегда можно найти общий язык. Это не люди.
  В общем, на берег Ладоги я пришел с опережением графика. Еще пару дней провел в рекогносцировке, инспектируя берег туда и сюда. Я думал, что мусор возле кромки воды мне поведает, где здесь ближе к населенному пункту, но мусор был везде практически равномерно.
  И тут я увидел вертолет. Нет, сначала я его услышал, а уже потом разглядел, где он отцепился от земли и полетел над озером. Вероятно, где-то там и был тот пункт, на который ориентируются пилоты для возвращения на Валаам.
  Через несколько дней я определился с местом, где мне удобнее всего было расположиться на зимовку. Валаамский архипелаг просматривался в мою подзорную трубу, а еще лучше он будет виден, когда я установлю телескоп, с помощью которого запросто можно изучать лунный ландшафт. Когда будет готово жилище, я его обязательно принесу с собой из ДОТа, но не для того, чтобы пялиться на луну.
  А потом случилось событие, которое несколько изменило мое нынешнее мировоззрение.
  Но перед этим я несколько раз нарушил государственную границу и доставил себе, помимо еды, необходимый инструмент для постройки своего жилища, способного не только выдержать морозы, но и быть надежно спрятанным от враждебных глаз.
  Во время своего рейда за строительным материалом я услышал звуки, напоминавшие далекую-далекую стрельбу. Конечно, тратить время на сомнения 'а, вдруг, показалось' - все равно, что впустую тратить драгоценное время, от которого зависит, останешься жив, или нет.
  Моя верная тележка, выкрашенная в грязно-зеленый цвет, укрытая сверху куском брезента ненавистного хаки, задвинутая в заросли дикой малины, чтобы скрыть рукояти, полностью визуально растворилась в лесу. Я наметил ориентиры, чтобы самому не потерять свой замечательный инвентарь, потом еще раз их проверил и пошел на звуки.
  Стрельбы больше слышно не было, но оставлять без внимания столь нетипичный для лесной чащи шум было предосудительно. Я скользил между деревьями, не тревожа сухие сучья под ногами, сжимая в руке заряженный арбалет, и поднялся на вершину холма.
  Где-то шумела Ладога, скрытая от взора, макушки сосен почти бесшумно царапали небо, а откуда-то снова послышалась и резко оборвалась далекая автоматная очередь. Вряд ли кто-то занимается стрельбой по пустым бутылкам. Скорее всего, прочие выстрелы пока до меня не доносились.
  Я пошел вперед, ориентируясь по компасу на направление стрельбы, и совсем скоро доказал сам себе, что мне ничего не почудилось. В лесу действительно случилась пальба из всех стволов. Судя по тому, что гранаты уже не взрываются, их использовали до моего приближения.
  Я осмелился предположить, что, имея ввиду близость логова 'Одноклассников', совсем скоро сюда нагрянут вертолеты поддержки и у противоборствующих сторон равновесие нарушится. Кто-то кого-то победит, а проигравшие падут смертью храбрых проигравших. Хотелось бы, конечно, узнать, кто с кем бьется.
  Может быть, разумеется, типичная междоусобица, но мне все-таки в это не очень верилось. Они бы междоусобились где-нибудь на Валааме, зачем на материк для этого перелетать? Тогда оставалось, что 'Одноклассники' выявили каких-то не своих одноклассников и вступили с ними в схватку.
  Я поднялся на обломок скалы, проросший соснами, и попробовал обозреть окрестности с помощью подзорной трубы. Стрельба тем временем прекратилась, но это вряд ли означало, что все друг друга убили. Наверно кто-то принялся резко отступать, в то время, как оппоненты организовались в погоню.
  В погоне самое важное - не нарваться на засаду. Но тот, что убегал, о засаде и не помышлял. Я видел в свой моноокуляр, как тревожились верхушки молодых березок и осинок, которые задевал беглец по своему пути. Погоня задерживалась, вероятно получая последние инструктажи. Ну, тогда засада - это я.
  Сопоставив маршрут передвижения бегущего человека со своими возможностями, я, уже на ходу, решил, что к берегу Ладоги я доберусь быстрее. Ландшафт там позволял затеряться среди обломков скал, величиной с пятиэтажный дом и домами поменьше. Ну, расселины там, пещеры, деревья, опять же, бодрые и уже павшие - то есть, выбор был, чтобы затеряться и затаиться. Глядишь, преследователи и отступятся, махнут рукой и пойдут по своим делам.
  Но я-то не отступлюсь. В кои-то веки выпала такая возможность поразить неизвестного врага своим внезапным появлением! У меня не было огнестрельного оружия, но с помощью арбалета можно было оглушить жертву метким выстрелом в голову. Вроде бы я каждый день немного тренировался в стрельбе болтами, дальности добиться не удалось, но меткость существенно улучшилась.
  Человеку некуда было больше бежать, только на меня, расположившегося между двумя камнями - большим и очень большим. Как выскочу, закричу 'хенде хох', вот будет сюрприз. Я надеялся на утомленность врага, на ослабление реакции и, конечно, на фактор неожиданности.
  По мере того, как мой враг становился все ближе, мои намерения как-то слабели. Это был здоровенный бритый под ноль монстр с кривым носом, одетый в черный полицейский комбинезон, без каски и с коротким автоматом за спиной - так, наверно, бежать было удобнее. Одно плечо и шея были перепачканы кровью, не знаю уж, монстра ли, или кого другого. Таких людей невозможно представить в фойе театра или на художественной выставке. Только с дубинкой в руке, прореживающим старушек на площади.
  Стоять, чертила! - прорычал я из своего убежища. Стреляться арбалетом мне отчего-то расхотелось. Да и вообще, показываться тоже было стремно. Такой порвет на части и не заметит в себе никакого душевного расстройства.
  Братишка, мы же договорились! - тяжело дыша от бега, ответил тот, оглядываясь по сторонам.
  Оказывается, мы говорили по-русски. Причем использовали язык декаданса. Еще не хватало вплести в речь 'крайний', 'данное', 'человечек', 'верховный главнокомандующий' и прочий словесный мусор.
  Стой, где стоишь, черт, мы по-быстрому обозначимся, - сурово проговорил я, удивляясь сам себе. - Руки опусти, но не рыпайся. Пуля быстрее твоей реакции.
  Ладно, ладно, - уперев руки в колени и согнув спину в пояснице, ответил тот. - Только не черти меня, братишка. Я, может, выше тебя по рангу.
  Не больно, - свирепо сказал я. - Иначе по лесу бы не бегал.
  Монстр покачал головой из стороны в сторону, то ли в состоянии подступающего гнева, то ли не соглашаясь со мной. Лишь бы не бросился на мой голос, презрев все инстинкты самосохранения, выстрелом из арбалета такого трудно остановить.
  Но он, вдруг, представился полковником гэрэу, омона, собра, альфы Петькой Петьковичем, который нужен всем и всех знает и, вообще, всем заправляет.
  И чего же ты, красивый такой, к 'Одноклассникам' попер? - спросил я. - Сам-то чьих будешь?
  Мне казалось, что передо мной случилась внутривидовая борьба, как бывает в местах концентрации крутых и ненаказуемых придурков, всю жизнь прикрывающихся каким-нибудь государством. Менты начали жрать ментов - пусть жрут, меньше воздух на моей родной планете портят. Поэтому я бы не удивился, коли он сказался своим, 'одноклассным', верным клану и движению. Но его ответ меня удивил.
  Мы из 'Моего круга', - ответил монстр. - Там лучших из лучших собрали, поэтому нас не очень много. К вам с дипломатической миссией хотели прибыть.
  Это было неожиданно. Я даже не нашелся, чтобы такого сказать, дабы мой враг раскинул мозгами и пошел на сотрудничество. Полковник сам решил раскинуться мозгами и в этом преуспел. Только потом до меня долетел звук выстрела.
  Мне не удалось, по сути, толком ничего узнать. Оставалось лишь сидеть в своем убежище и не отсвечивать. 'Одноклассник' со снайперской винтовкой будет еще долго пялиться в свой оптический прицел, пока подойдут его коллеги, убедятся в эффективности выстрела, проведут комплекс мер по реанимации, потом пустят по одной скупой мужской слезе и уйдут писать отчеты, а этого ошмонают и бросят чайкам. Или возьмут с собою. Или это будут не 'Однокалссники'.
  Но подошедшие к обезглавленному телу люди были как раз они. Один из них вытащил из кармана мертвеца некое удостоверение, скользнул по нему глазами и убрал к себе в жилет. Другой поинтересовался, впрочем, без всякого азарта.
  Из 'Хабра'?
  Типа - да, - ответил второй. - Они теперь снова 'Мой круг' называются. Для маскировки. Чтоб всех айтишников у них не вытащили.
  Суки, - предложил первый.
  Дармоеды, - согласился другой. - Но бункер у них, говорят, комфортный, хотя и небольшой.
  Они стащили с мертвеца одежду, чтобы, вероятно, потом проверить на предмет потайных карманов, и ушли обратно вдоль берега. Через полчаса где-то в том направлении затарахтел вертолет, и 'одноклассники' полетели в свои классы на урок природоведения. Либо теперь в школах остался один урок - преклонения?
  Боком-боком, я просочился из своей расселины в другую сторону от действующих лиц, живых и не очень, и пошел искать свою спрятанную тележку.
  Хорошо, что я про себя проговорил отличительные характеристики, где ее замаскировал, иначе - ни в жизнь бы не нашел. Да, в прятках я преуспел, нежели в насилии. Мне было не по себе, когда убийство совершилось прямо на моих глазах. Неважно, что мертвый прежде был живым нечеловеком, выглядел он в основном так же, как и я. Правда, таких, как я, несмотря на мой природный рост, в него вместилось бы парочка. Но все равно настроение на оставшийся день было жутко испорчено.
  К тому же я ничего нового не узнал. Разве то, что где-то есть еще один бункер, слегка поменьше в размерах, и в нем сидят айтишники, раньше объединенные движением 'Мой круг', потом ставших каким-то 'Хабром', потом снова сделавшись 'Моим кругом'. И они ни хрена не друзья 'Одноклассникам', хотя тоже обложились всякими разными ментами.
  Изначально я считал, что все убийцы обычных граждан, необычных граждан и просто людей объединены в общность, именуемую дурацким именем 'Одноклассники'. Типа, это секта, захватившая в мире власть, или преступная группировка, вылезшая, как фурункул, на хилом теле государства или соседствующих государств. А в англоязычных странах она называется 'классмэйтс', а в финскоязычных 'луоккакаверит', а в прочих еще по-прочему.
  Но не так все просто! Еще появился 'Мой круг', а где гарантия, что не появится, вдобавок, какая-нибудь 'Молодая гвардия', не менее преступная, чем первые две? И еще одна мысль: если эти секты привязаны к бункерам, то сколько всего этих бункеров?
  А все-таки далекий выстрел в голову этому полковнику меня здорово выручил. В противном случае выход из ситуации мог оказаться для меня крайне плачевным. А тут - красота, только этот монстр выпрямился, видимо, решив оценить свои шансы, а ему уже секир-башка. Выходит, он был последним из конкурирующей организации, которая послала своих разведчиков с целью, несомненно, разведывательной. Для переговоров или представления друг другу, как мне казалось, существовали предварительные договоренности.
  Ну, ладно, каждый выживает в-одиночку. Однако они изначально знали о существовании друг друга и при этом не затевали между собой никаких войн. Причина была одна: все это время каждая секта была сильно занята. Им приходилось зачищать от человечества прилегающую к их бункеру территорию. Теперь, когда задача выполнена, почему бы не куснуть друг друга?
  'Одноклассники' сумели обнаружить диверсантов, значит, имели представление, откуда они придут. Обо мне представления нет ни у кого. Плюс, конечно, но есть также и минус. И этот минус в том, что нет у меня атомной бомбы, нет бойцов-передвижников, нет вообще никакой угрозы.
  В ближайший поход за снабжением я все-таки привез себе, в ущерб иным необходимым вещам, телескоп о трех ногах. Никогда бы не подумал, что его будет так сложно установить и настроить. Малейшее отклонение трубы в пару миллиметров покрывало несколько километров в искомом пространстве. С высоты ближайшей старинной горы, ныне больше похожей на кусок камня, прилетевший с созвездия Тау-Кита, я прекрасно созерцал всю Ладогу во всей ее красе. Рябь воды, хаос облаков, чудо в перьях, промелькнувшее в мгновение ока - вероятно, чайка, или другая морская птица, ворона, например.
  Я выбирал себе телескоп в первом попавшемся магазине. Больше телескопных магазинов в моем путешествии мне не попадалось вообще. Но там, в еще цивилизованной части Финляндии, царило полное изобилие всяких марок и разной сложности. Мое природное чутье подсказало мне, что не стоит тратить внимание на аппараты в цене которых присутствует четыре нуля. Они были заточены под дальний космос и настраивались через планшет или телефон со специально установленными программами.
  Мне нужно было найти что-то такое, где три нуля в цене и непременно ручное управление, если таковые вообще в природе существуют. И такой телескоп нашелся, подмигнув мне единственным глазом из-под стекла витрины. На нем были колесики настройки, типа верньеров радиопередатчиков - и никакой электроники. Алюминиевая тренога и небольшой чемодан - вот и весь аксессуар.
  Я понял, что он ждал меня, правда, пока не знаю для чего. В то время я еще просто уходил от тюрьмы. Хорошо, что не ушел от телескопа. Теперь он мне очень пригодится. Если, конечно, я сумею его настроить под свои цели.
  Ахроматический рефлектор Sky-Watcher AZ3 ВК 67959 с 72-кратной линзой Барлоу, что давало 180-кратное увеличение. Что это давало мне?
  Наблюдение над архипелагом Валаам - вот что. Где сидят вертолеты, когда они взлетают, какие-нибудь сооружения, которые можно использовать в своих злодейских шпионских целях - мне хотелось знать много. Ну, пока без ясного понятия с какой целью, но знания лишними не бывают.
  И мне удалось добиться полной неподвижности моего волшебного глаза, закопав три ножки штатива почти на полуметровую глубину, уложив для ужесточения всей конструкции тяжелые и старательно подогнанные друг под друга камни как раз между двумя огромными валунами на вершине скалы, якобы прилетевшей с Тау-Кита.
  Телескоп можно было маскировать еловыми ветками, а когда придет время, то и брезентом, защищающем от снега. В общем, теперь вода не казалось просто рябью. На самой дальней настройке стали видны даже камни, торчащие из-под воды. Эти камни, без всякого сомнения, были другим берегом Ладоги, который, в принципе, меня не интересовал. Разве что на них будут загорать топ-лесс блондинки из страны Науру. А так-как в Науру блондинки не водятся, то и задерживаться вниманием на камнях не стоит.
  Ручки настройки не были очень свободными, но и не слишком тугими. Человеческий гений позволял другому человеческому гению вращать колесики так бережно, что пейзаж за трубой менялся плавно и легко формировался из размазанных пятен в детали старинных часовен на валаамских скитах.
  В общем, вместе с сезоном осенних дождей я 'пристрелялся' и запросто мог наблюдать все доступное для меня с этого расстояния.
  В остальное время я занимался постройкой тайного дома в одну комнату в прибрежном лесу. Карельский ландшафт позволял мне соорудить свой новый дом так скрытно, что его невозможно было обнаружить, проходя мимо, или пролетая над.
  Я мог доставить себе любые строительные инструменты, какие понадобятся, а также принести любой материал, что был необходим. Причем, никакие таможенные формальности не служили мне помехой. Я не был настроен лишь на то, что находилось с той стороны границы, теперь уже - условной. Например, прекрасную печку Харвиа я обнаружил в пустом доме с претензиями на роскошь, что стоял в поселке с сожженной ментовкой. Здесь, вероятно, жил главный авторитетный вор - прокурор, судья или руководитель службы землепользования. Я не осматривал фотографии на прикроватных тумбочках, мне было пофиг, важна лишь только практически новая печка.
  Когда пришло время заморозкам и первому снегу, моя жизнь не закончилась, линия моей жизни повернулась в направлении, известном всему миру, как 'зимовка'. Весь мир - это и был я.
  
  10. Покойницкая эпопея.
  По моим расчетам продуктов мне должно было хватить на год вперед. Однако для разнообразия я начал ставить рыбацкую сетку невдалеке от берега. Место я выбрал, ориентируясь на косвенные намеки о рыбе, характере прибрежного течения, глубине и структуре дна. А еще у меня был рыбацкий 'телевизор', который, пока не сдох аккумулятор, показал мне основные промысловые зоны под водой: куда приходят щуки, где тусуются окуни, место кормежки ладожских, а, может быть, даже валаамских сигов, укрытия лещей и язей.
  Я не рыбачил каждый день, потому что заготавливать рыбу впрок пока не было необходимости, но ни разу моя сеточка не доставалась из воды пустой. Это было большим подспорьем для моего скупого полу-химического рациона из финских магазинов, а также замечательной закуской для разнообразных алкогольных напитков, которые я не оставлял без внимания после наступления темноты.
  В случае жизненной необходимости, а именно - по субботам, я устраивал себе банный день, отгородив крошечный уголок для парилки прямо в своем доме. Без бани жить было совсем тоскливо, а в покинутую сауну Ирьи и Пентти, я теперь наведывался все реже и реже.
  В природе к началу зимы тоже мало, что изменилось, разве что ночное северное сияние сделалось более ярким и животрепещущим. Мой домик был готов, однако я опасался, что предстоящая зима может оказаться сурова для моего жилища. Слишком много снега, слишком лютые морозы, слишком сильные ветра - да мало ли что может случиться 'слишком'.
  Я приноровился топить свою печку так, что ее тепла хватало на целые сутки. При этом в безветренную погоду дым подымался практически по стволу сосны, возле которого была устроена труба, а потом терялся в кроне. Так что ни с воздуха, ни с главной колокольни на Валааме различить мое жилище было нельзя.
  Тем не менее я знал, что выследить меня - всего лишь дело случая. Как бы я ни прятал свои следы, как бы не маскировал свой домик, а внимательный человек, случись он поблизости, непременно обратит свое внимание на что-то, к чему я уже настолько привык своими глазами, что возбудит его настороженность. Оценить образовавшиеся просчеты в моей скрытности можно только незаинтересованному лицу. Сам я на такое, как бы ни старался, был уже не в состоянии.
  Из моих наблюдений через устроенную обсерваторию, я вынес следующее: 'Одноклассники' тоже умерили свою активность, видимо до наступления весны. Их патрульный вертолет вылетал раз в неделю, забирая на восток и юг и возвращался обратно гораздо раньше, чем бывало. То есть, на землю он не садился, 'одноклассники' в рейды больше не ходили.
  Но однажды что-то изменилось, причем, как-то задействовались сразу несколько вертолетов. Случилось это по первому снегу, совсем небольшому, но температура к этому времени уже не поднималась выше нуля несколько дней.
  Сначала одна вертушка слетала куда-то, а потом довольно быстро откуда-то вернулась. Однако не прошло и двух часов, как, один за другим, поднялись в воздух несколько бортов, скрылись в низкой туманной облачности, и тоже достаточно быстро вернулись обратно.
  У меня возникла мысль, что опять какие-то враги с 'Моего круга' пытаются напасть на Валаамских обитателей, но отчего же вертолеты не оказывают никакой поддержки с воздуха? Я постарался вслушаться в пространство, надеясь на то, что листья уже облетели и не мешают звуку распространяться. Вроде бы услышал стрельбу, но на этот раз был в этом совсем не уверен. Елки и сосны к зиме сделались пушистые, так что запросто принимали на себе акустические волны, которые не способны были принять голые осины и березки.
  Внезапно откуда-то с невидимой мне площадки за колокольней взмыл еще один вертолет. И он тоже отсутствовал не так долго. Блин, непонятно. А раз так, то надо это дело непременно разведать.
  Азимут полетов машин был одинаков, я намеревался его придерживаться. В самом деле, для воздушного транспорта нет необходимости летать замысловатыми маршрутами. Ну, и сопоставив среднюю скорость вертолета со временем полетов, за вычетом взлета-посадки, я пришел к выводу, что место, куда они все летали находится на расстоянии не более десяти тысяч километров. Это при условии, что машины у 'Одноклассников' способны разогнаться в сотую доли секунды до скорости звука.
  Если же ориентироваться на другие показатели, не столь реактивные, то расстояние до объекта высадки в пределах шести - восьми километров. А это уже находится в зоне моей шаговой доступности. И даже вспотеть не придется.
  Не прошло и двух часов, как моя разведывательная экспедиция завершилась. Мне стали ясно причины, по которым транспорт летал туда-сюда. На вертолетах привезли людей, верой и правдой служивших 'Одноклассникам'. А на одном вертолете сначала привезли, а потом увезли обратно расстрельную команду, которая решила с помощью расставленных без всяких секторов с мертвыми зонами пулеметов судьбы людей, отслуживших свое 'Одноклассникам'.
  Расстрелянных тел насчиталось мною двадцать восемь. Все они были упитанные мужчины в самом расцвете сил. У всех были одинаковые прически, практически не оставлявшие волосы на голове. На сельских трактористов или, наоборот, городских компьютерных разработчиков они не походили. Такой внешний вид мог соответствовать лишь одной из самых уважаемых специальностей в мире, которую только можно придумать - артисты балета. Причем, женского.
  Я не стал ломать голову, зачем же здесь перебили и бросили столько ментов без опознавательных знаков, а пошел обратно, потому что близилось время северного сияния. Мороз не усиливался, но и не спадал. Скоро смерзнутся эти тела, превратившись в окаменелости, пока зима не укроет их своим снежным покрывалом. Ну, а весной они сгинут, потраченные зимними мышами и прочими грызунами, под лучами солнышка и в потоках тающих сугробов. Останутся лежать под ветрами никому не известные скелеты, пока не прорастут травой и деревьями.
  Тем вечером я решился впервые ознакомиться с архивами, взятыми мною с тюрьмы. Эти разрозненные папки не были чьими-то персональными делами, а содержали показания нескольких заключенных, объединенных каким-то общим процессом. Имена тех, чьи слова записывались, были финскими, шведскими, русскими и еще, не пойми какими. Удивительно было то, что все это было отражено в бумажном варианте, а не на каких-то цифровых носителях. Может, так было проще, или такие правила были в тюрьмах.
  В общем, глотнув для порядка успокоительного алкоголя, я принялся читать. Фонарик, типа 'летучая мышь' с батарейками и маленькими солнечными панельками для подзарядки мне в этом деле помогал. Очки не помогали, точнее, их отсутствие. Но судя по тому, что я вполне различал буквы, в жизни я пока обходился без дополнительных диоптриев.
  Записи были на финском языке, но я это дело перемог. Те, с чьих слов велось повествование, не утруждали себя литературными оборотами и совсем не переходили на казенный язык. Ну, а разговорный финский был мне знаком.
  Следователи, или кто там еще у них этим делом занимался, почему-то совсем не интересовались преступлениями, за которые сидельцы сидели. Они интересовались, так называемой, безопасностью государства - пустым словом, на самом деле, маскирующим тягу к чужим деньгам в той или иной степени.
  Я отсортировал папки по степени моего интереса, их было не так уж и много, одна, вообще, состояла из перечисления денежных трансферов между всякими разными партиями и одной, фашисткой. По ней я только пробежался глазами и оставил на растопку. Для меня не было новостью, что финские дэмократы в той или иной доле дэмократичности - 'христианской', 'центристской' и даже 'шведской' и прочих - подпитывают нациков и фашиков из тех или иных движений. Вряд ли в других странах дела обстояли по-другому.
  В остальных, а их насчитывалось всего четыре, документировались подрывы 'дэмократических устоев' с россиянской стороны. Мне были любопытны события, на которые ссылались попавшие в оборот заключенные. Например, подробным образом с различных точек зрения или наблюдения описывались события жестокой смерти некоего Путина, которого иной раз называли президентом, иной раз - диктатором, иной раз - упырем.
  Мне эта фамилия ничего не говорила, разве что чувствовалась некая смутная его связь с теми подлыми историческими личностями, у которых я сбивал головы в своих фантастических снах. Можно было и почитать, однако сделалось совсем поздно, сортировка документов отняла много времени и сил, потраченных на концентрацию внимания.
  Я отложил бумаги, закрутил яркость фонаря до самого минимума, и решил спать. Утро вечера мудренее. Назавтра мне предстояло сделать много работы, и мне бы хотелось с ней управиться до большого снегопада, который, как мне казалось, уже не за горами. Сквозь щиты ставень на моем единственном окошке не просачивался ни один проблеск северного сияния, стало быть и мой слабый свет ночника, едва обозначаемый, на улицу не пробивался.
  Где-то невдалеке шелестела льдом замерзающая Ладога, ветер практически полностью стих, так что в моем мире весь звук как будто выключился. Когда выпадет снег, мне будет сложнее маскировать свои следы. Но не исключаю вариант, что 'Одноклассники' тоже займутся зимовкой и прекратят свои патрульные вылеты до лучших теплых времен. Это мне на руку.
  А чего им понапрасну летать? Направление, откуда возможна угроза, определено, там уже, наверно, всякие штучки шпионского характера установлены. Жуй кокосы, ешь бананы в своем бункере Тимбукту. Еды у них, наверняка, завались. А долгими зимними вечерами можно козни строить и о мировом господстве мечтать.
  На этот раз я смахнул голову Буцкой, о чем никто не пожалел - ни я, ни она. Уж такая участь у дэпутатов Россиянии, которых ненавидят все разумные люди, за исключением финских разумных людей - те ненавидят своих финских дэпутатов. Конечно, это все в прошлом.
  В настоящем утро выдалось бодрым, легкий морозец создавал настолько радостное настроение чистоты и света, что я, наспех перекусив кофе и яичницей с беконом, впрягся в свою тележку на широких шинах и споро пошагал по пятнам земли, не вполне заметенным снежком, в сторону вчерашнего побоища.
  Зная, куда идти, времени у меня ушло гораздо меньше, нежели вчера. Покойники, как и ожидалось, покрылись инеем и охрененно закостенели. Они теперь были похожи на статуи с перекошенными ментовскими лицами. Пэбэ о них не пронюхали, поэтому никто их не терзал.
  Ох, до чего же они все были пузатыми и тяжелыми! Хотя нашлось несколько тел не столь увесистых. Я провел сортировку и выяснил, что половина трупов была без вредных привычек: без животов и вторых подбородков. Еще половина от половины была так себе. Штук пять пугали своим внешним видом, как людоеды из детских сказок. Ну и парочка была просто огромных Шрэков.
  У всех мертвецов были уставные бритые затылки, но меня в первую очередь интересовал вес. Ну, пару сотен килограмм моя тележка выдержит без всякого ущерба для колесной оси, то есть, около трех относительных доходяг. За собой на волокуше я могу тащить тело покрупнее. Итого получалось четыре. За десять ходок смогу управиться.
  У меня на перевозку всех покойников ушло три дня и девять ходок. Это оказалось тяжеловато для моего не привыкшего к такому труду организму. Зато погода не подвела. Мне даже времени хватило на то, чтобы замести все следы своей деятельности.
  Вообще-то мертвые менты на берегу Ладоги, куда я их всех свез, мне были не нужны. Они мне были нужны на самом ближнем ко мне острове Валаамского архипелага, где стоял кривой скит, брошенный за ненадобностью. Я уже приноровился в обращении с этими мертвецами, теперь оставалось ждать пару дней хороших морозов, чтобы Ладога по настоящему встала. Я был в этом уверен, потому что откуда-то из глубин сознания помнил, что в незапамятные времена на Валаам был проложен ссанный путь, вернее - санный путь. Если озеро где-то не замерзало, то лишь в середине, да и то в самые мягкие зимы.
  Я устроил в своих заветных местах проруби, куда время от времени опускал рыболовные сети. Рыба попадалась в них регулярно, но также мне было любопытна толщина льда. Когда она превысила тридцать сантиметров, а случилось это через неделю после моей последней вылазки на место расстрела, я, облачившись во все белое, спустил на лед белые сани, в которых уложил два самых легких трупа, тоже прибранных в белый цвет.
  Было решено двигаться ночной порой при свете ночных светил и северного сияния. Конечно, все это очень смахивало на авантюру, но я потратил столько труда для изготовления саней, что отступать не хотелось.
  Пока еще лед под своим весом не трещал, поэтому я весь обратился в слух: любое потрескивание означало для меня опасность. Скоро ледовая корка наберет свою силу и вес и станет просаживаться в воду, пуская трещины, при этом выстреливая гулкими выстрелами по направлению своего проседания.
  Мой пробный заезд начался затемно, едва сгустилась тьма. Растолкавшись одетыми по такому случаю коньками марки Бауэр, я развил на санях достаточно неплохую скорость. Покойники вели себя тихо и даже не махали мне руками, свесившимися с края саней. Ледяная дорога была очень ровной, еще не подпорченная трещинами и вздыбленными торосами.
  Время от времени я сверялся со своим компасом, постоянно прислушиваясь, и неожиданно для себя заметил камни берега. Здесь же виднелась ветхая часовенка. До культурной части архипелага было рукой подать. Но мои руки были заняты совсем другим: я перегрузил тела в серую ветхую дощатую клеть. И, не теряя времени даром, отправился в обратный путь.
  На кураже, что все получилось, я загрузил еще три тела. На обратном пути меня застал рассвет, и любой наблюдатель с архипелага в сильный бинокль мог бы меня увидеть, даже несмотря на мою белую маскировку. Но повезло, никто не увидел. О, блин, да я везунчик!
  Перед сном я сходил к своему телескопу и проверил, как там поживают мои 'одноклассники'. Поживали они хорошо: как я не видел ни одного из них в обозреваемом пространстве, так и не увидел сейчас. Только где-то над скрытыми от моего взора массивами поднимался теплый воздух, слегка преломляя холодный. Ну, да - мощные вентиляторы гонят в бункер, то есть, под землю, дохрена воздуха, чтобы всем было комфортно. Им и скрывать выходы вентиляции, в принципе, было не нужно. От кого?
  Разве что, от меня, да я им не угроза, они обо мне и не знают.
  Последнего бегемота из мертвых ментов я доставил в покойницкую уже в снегопаде. Я изрядно вымотался со всеми этими проделками, но к наступлению зимы поспел. Хотелось, конечно, сделать из покойников некую культурную композицию, однако не было уже на это ни сил, ни цинизма. Лежали жмурики друг на друге штабелями, словно дрова в виде бревен на бирже и ждали своей участи. Ну, пускай отлеживаются, кушать, как говорится, не просят.
  Снег засыпал все следы моей жизнедеятельности, лед на озере потяжелел и по берегам уже выступила вода. Скоро потянутся трещины, а там и далекий ветер на открытой воде принесет сюда волну и подымет стоймя самые маленькие куски - торосы. На коньках уже не погонять.
  Следующие пару дней я отсыпался и отмокал в моей сауне. Как ни странно, я больше устал телом, нежели духом. Возня с мертвецами никак не сказалась на моем внутреннем равновесии. Зачерствел, наверно. По ночам я начал истреблять, по-моему, дэпутатов европарламента. Ну, сны свои контролировать практически невозможно, так что они перестали меня смущать от слова 'совсем'. Если подольше проживу, глядишь, и до американских парламентариев своей трубой дотянусь.
  В бане на ум всегда приходят отличные мысли. Они не всегда здравые, но их можно думать. А уже потом решать, полезно это или нет. Мне, вдруг, показалось, когда я плеснул на каменку воды и окунулся в горячее паровое облако, что меня, как такового, в природе вообще не существовало. И это все вокруг - не мой персональный ад, а ужасающая воображение действительность, плод действий человечества. Просто я создался, как био-робот и был выпущен из пробирки, а теперь за моей эволюцией наблюдают мои создатели и тихо хихикают в кулачки.
  Мои воспоминания о 'жувачке' и маме - это чужие переживания. Но тогда почему мои творцы ограничились этим, прямо сказать, ничем не примечательным памятным сюжетом. Могли, к примеру, загрузить что-нибудь значительное, эпохальное, связующее.
  Могли, но не сделали. Потому что 'жувачка' и мама - это мое личное, это моя память, скрытая настолько глубоко внутри, что я ее не сумел потерять. Таким образом, можно поздравить себя: я не из пробирки. И вокруг разверзся мой персональный Ад.
  Исходя потом, я выбежал на улицу и бросился в специально подготовленный для этого дела сугроб. Колючий снег едва не выбил из меня дух, настаивая на молодецком 'ух!', но я, как обычно, сдержался.
  Высоко в небе полыхало северное сияние, где-то за ним звезды равнодушно моргали, сквозь планету Земля осматривая космос. На ближайшее время у меня намечался поход за припасами, а сегодня следовало выпить горячего чаю и холодного алкоголя. Соленый сиг, приправленный луком и оливковым маслом - это ли не царский стол. Правда, гарниром идут химические картофельные чипсы, но это наименьшее из неудобств моей жизни. Ведь я один, черт побери!
  Перед сном следовало, конечно, почитать бумаги, к которым я не прикасался с самой моей 'покойницкой' эпопеи. Я лишь мельком помню пару строк, как злая 'шойга' казнила 'путина', разорвав его на части питерским трамваем, следующим по маршруту 36. Что-то я запустил познавательный экскурс в чью-то историю. Ну, не то, чтобы от этого зависело мое существование - как-то до сих пор мне удавалось обойтись без подобных знаний - но было, признаться, любопытно. Может, и про себя что-то найду.
  Но и сегодня мне это сделать было не судьба.
  Едва я, чистый и нарядный, прибрался после себя в бане, чтобы сесть за стол и доесть то, что не успел во время, собственно говоря, банной процедуры, как меня начали одолевать какие-то сомнения. Нет, к моим действиям и воспоминаниям они не имели никакого отношения, что-то было не так по направлению 'извне'.
  Я слегка приоткрыл дверь и выглянул во двор. Конечно, немедленно из дома вырвался целый клуб прогретого воздуха, тотчас же превращаясь в облако пара, так что я не увидел ровным счетом ничего. Тогда я сменил тактику: закрыл дверь и чуть приподнял на окошке ставни. Так сделалось видно гораздо лучше. Но не видно было ничего подозрительного.
  Все, как всегда, разве что протопленный в снегу след от моего тела свидетельствовал, что здесь есть дом, а в доме есть баня, а в бане парился человек. После ужина, слегка поостыв, я намеревался забросать этот след свежим снегом. Это тоже должно было быть понятно любому прохожему.
  Но прохожих здесь нет и быть не может. Иначе бы я услыхал, как он подобрался к моему домику. В самом же деле, не на лунном же луче он спустился. Хотя Пэбэ могли передвигаться абсолютно бесшумно. Но они бесплотны, и зимой в природе не встречаются.
  Я доел рыбу, выпил еще пятьдесят грамм алкоголя, уже собрался, было, заниматься чтением, как меня осенило.
  Мир качнулся, потеряв равновесие и зачерпнул из ада чалящихся там попов, обернув их в попо-бесов. Это он одной плоскостью в преисподнюю залетел, другой же, противоположной, никак не мог в рай не угодить. А, вдруг, он и из рая кого-то зачерпнул?
  Там чалятся святые и души, искупившие свой земной грех. Но ведь история учит, что для каких-то фанатичных мирских праведников дорога туда открыта. Отринь все земное, забей на все плотское, выучи Библию в любом изложении, как Отче-наш, - и все, остается только копыта откинуть, а райские кущи сами образуются.
  Из таких фанатиков, вероятно, и формируется ангельское войско, которое не сбить с пути истинного. Этакие упоротые херувимы, они же Ухэ для простоты.
  Мне сделалось как-то не по себе, я собрал всю волю в кулак, оделся и вышел к себе во двор, якобы для того, чтобы удалить все следы своего пребывания в снегу после бани. Все опасения можно убрать только физическим трудом.
  На фоне замерзшей Ладоги в лунном свете и бликах северного сияния отлично просматривались две фигуры в черных деловых костюмах с галстуками и в черных очках. Люди в черном, они же упоротые херувимы или Ухэ. Они медленно обернулись ко мне.
  
  11. Херувимы, контакт и последствия.
  Та ночь вполне могла закончиться, не начавшись. По логике вещей мне не судьба была встретить рассвет. Ладно с Пэбэ у меня нашлось некое волшебное средство, которое могло меня обезопасить при удачном стечении обстоятельств и продуманных действиях. Но в этом мире много неожиданностей. Звери дикие из дикого леса, природные условия, каратели из логова 'Одноклассников', внезапно одолевшие болезни - да мало ли что!
  Я познавал этот мир по мере выживания - день за днем. Я познавал ушедший мир из доставшихся мне зэковских свидетельств, перенесенных на бумагу какими-то полуграмотными но щепетильными в деталях работниками администраций, главная цель которых - отнять любую свободу.
  У меня были какие-то навыки, которые весьма вовремя помогали мне в борьбе за существование, я желал не умереть.
  Но встреча с упоротыми херувимами, что, оказывается, была частью этой реальности, меня очень удручила. Мне не хватало навыков, у меня не было знаний.
  Я отошел от входной двери всего на несколько шагов, но что-то подсказывало мне, что при любой попытке убежать или скрыться - шансов остаться живым не будет вовсе. У меня, конечно, был на поясе мой верный топорик, ужасающий Пэбэ, но в этом случае он не прокатывал. Отчего-то именно такая уверенность возникла у меня.
  Спускался лютый мороз, над Ладогой поднялся туман, северное сияние зловеще ухмылялось над землей всеми оттенками красного света, а я, не издав ни звука, побежал навстречу к ближайшему Ухэ.
  Смысла в этом, конечно, не было, может быть, некая доля отчаянья. Но мой бег закончился достаточно быстро, упоротый херувим приблизился ко мне со скоростью ангела, то есть, быстрее скорости звука от выстрела и даже быстрее скорости пули. Он выставил вперед ладонь, угодив мне по плечу, и после этого я полетел обратно к своей закрытой двери в свою хижину.
  Я летел, а мысли тревожно бились в моей голове, словно хотели из нее вырваться. В их хаотичной пляске было много чего - уж, и не решить, полезного или проходящего, мимолетного. То, что мысли мои куда-то вырвутся, меня не пугало: я не против, чтобы ими кто-нибудь еще пользовался. Я против, чтобы на них кто-то наживался.
  Я летел и думал, что, в принципе, не так уж и плохо, что я сейчас встретился с этими херувимами, а не раньше, когда я еще только обживался в этом проклятом мире. Сколько я времени сэкономил, не веря глазам своим, убеждая себя, что все это неправда и не может быть. Появились эти 'люди в черном' - и баста! Значит, нельзя их игнорировать.
  Ангелы, насколько я помнил, вполне могут выступать в качестве орудия гнева Господа. Наверно, и херувимы тоже: они с пламенными мечами охраняют сад Эдема. Кто-то считает, что у них несколько лиц и четыре крыла, но у этих - строгие костюмы, модные очки и совсем недобрые по отношению ко мне намерения. Так, наверно, и должны выглядеть по-настоящему упоротые херувимы. Они - не ангелы-хранители, они разрушители без страха и сомнения.
  Да и ангелы-хранитель вовсе не занимается охранением тела, как такового. Они хранят души, как хранители времени охраняют время. Что это означает - хоть тресни, не могу понять. Однако не время в этом разбираться.
  Ухэ очень даже запросто могут быть вооружены. В самом заурядном случае роль пламенного меча могут выполнять другие предметы. Суть одна - испепелять, как некогда Содом и Гоморру. Кстати, вот теперь мне сделались понятны выжженные на асфальте круги. Тех, кого не добили каратели, кого не доели Пэбэ, подвергли воздействию чрезвычайно высоких температур Ухэ.
  То есть, и меня ожидает подобная участь. Едва я это осознал, как мой полет прекратился посредством удара в закрытую дверь. Мы оба выдержали, и оба промолчали. Дверь лишь слегка скрипнула, когда я ее отпер и на коленях сунулся внутрь.
  Я вовсе не пытался спрятаться - Ухэ с тем же успехом спалит меня вместе с моей избушкой. Я ухватился за ведро с водой, оставшееся полным после моей банной процедуры. Когда же я поднялся на ноги и развернулся к своему новому врагу, он уже был совсем рядом, медленно сближая перед своей грудью ладони.
  Конечно, вот и пламенный меч! Разность потенциалов между руками Ухэ создает искру, подобную молнии. Кремация без дополнительных условий, чистое волшебство. Да, перспектива мне светила ужасная! Холоднокровный херувим хладнокровно сожжет меня, а пепел унесется талой водой во время весны в бушующее море. Очень меня это не воодушевляло, я бы даже решительно возражал против подобного развития событий.
  И я возразил.
  Ведро воды в херувимскую морду слегка притушило пыл Ухэ, однако вряд ли повлияло на его намерения. Он еще не знал, что я намеревался предпринять.
  Ну, а я руководствовался физическим законом перехода жидкости, точнее - воды, из жидкой стадии в твердую, точнее - в лед. Ударивший по нашему краю мороз в этом должен был поспособствовать. А поступить так мне подсказала легенда о павшем ангеле.
  Люцифер, когда его сбросил с небес разгорячившийся Господь, пролетел всю земную твердь и в конце-концов упал в самую середину ада, где и вмерз в лед адского озера. Так он там и сидит в глубокой заморозке, не в силах двинуть ни рукой, ни ногой, ни чем иным. А тоже ведь ангелом было, не чета этим занюханным херувимам!
  Когда лед начал сковывать движения Ухэ, тот насторожился, а потом запаниковал. Ну, да, судьба Люцифера все небесное воинство вводила в трепет. И второй 'человек в черном', что был подальше, поскучнел: такие вводные, видимо, в разработке у них не встречались.
  Замерзающий Ухэ поднял левую руку к груди и заиндевел окончательно, только глаза зажмурил. А я достал из ножен на поясе свой магический топор, с которым не расставался никогда, и ударил его по этой руке. Мне хотелось, чтобы ладонь разлетелась вдребезги, как арбуз на асфальте с высоты второго этажа. Но этого к моему разочарованию не случилось.
  Один-единственный палец отлетел в сугроб, прочее осталось на своих местах. Успокаивало лишь то, что я отрубил средний палец Ухэ, и теперь он никак не сможет показывать всем встречным 'фак ю'. Хотя можно было и поработать топором, искромсать негодяя, как смерзшегося в жидком гелии Терминатора.
  Но я забыл о другом Ухэ. И он тоже забыл обо мне. Вместо того, чтобы напасть, оторвать мне голову, испепелить на месте и прочее, прочее, херувим подобрался, схватил своего негнущегося кореша под мышки и без предварительной подготовки стартанул прямо к звездам. Только легкая поземка пробежала по сугробу, да северное сиянье засмеялось своей зеленой улыбкой среди ночного неба.
  Я вернулся домой и понял, как же я продрог - хоть снова баню топи.
  Но вместо этого я посидел, опустив безвольно руки возле горячей печки, унял нервную дрожь всего своего организма, а потом снова вышел на мороз. Мне нужен был палец херувима, чтобы уложить его в пластиковую баночку и залить водой с целью окончательной заморозки. И я его нашел.
  Трудно объяснить, чем я руководствовался: смутным расчетом ли, трепетом перед артефактом, либо просто страстью коллекционера. Палец Ухэ самым естественным образом вмерз в лед и не выглядел какой-то чертовщиной. Я припрятал баночку на притолоку возле входной двери, чтобы любой дикий зверь типа лесной мыши обнаружил его не вдруг. Пусть себе покоится на морозе - кушать не просит.
  Дрожь моя прошла, ушибленное плечо начало ныть и наливаться багровым синяком. Я определился с переломами моих костей - их не было, голова, впрочем, как и внутренние органы, не пострадали. У меня был жесточайший ушиб, который я намеревался вылечить мазью 'Перскиндол', тугой повязкой и оцепенением всех соседствующих 'Одноклассников'. Мне был необходим полный покой, по крайней мере, на пару дней, и это могло мне посулить лишь отсутствие активных действий со стороны враждебных мне людей. Оставалось надеяться, что в такой мороз замирает любая жизнь.
  Я не заметил, как заснул, но проснулся от холода, который начал забираться в мою хижину. Плечо опухло даже несмотря на повязку и болело при любом моем телодвижении. Да, сейчас я был практически беспомощен против любой угрозы. Нет никого, кто бы пришел мне на помощь.
  В этом мире я не нужен никому. Исчадия ада в виде Пэбэ сожрут меня при любой возможности, стражи рая готовы без промедления испепелить, а люди - лишить жизни всеми разнообразными способами, собранными за века. То есть, мое нынешнее существование противоречит законам мироздания.
  Одиночество воткнуло прямо в мое сердце клинок, под названием 'никчемность'. У меня не было никакой поддержки, опирающейся на опыт свершений прошлых лет. Память моя не была намерена вернуться, оставив мне выбор: или сдаться, или что-то другое. Слезы потекли по моим щекам, увлажняя бороду. Мне сделалось отчаянно жаль самого себя.
  Превозмогая боль, я затопил печку. И это простое действие на несколько минут отодвинуло мое смятение, соответственно, выдернув 'никчемность' из моего сердца. Жажды жизни, конечно, это мне не добавило, но в голове появилась мысль, что нынешнюю ситуацию можно рассматривать и под другим углом зрения.
  Пэбэ - это неестественно, Ухэ - тоже неестественно, люди из 'Одноклассников' - совсем неестественно. А то, что с натяжкой можно назвать законами нынешнего мироздания - всего лишь тупиковое ответвление в затейливом повороте бытия. И все это нежизнеспособно. А я жив, мои принципы вполне жизнеспособны, то есть мое существование - это натуральный ход жизни.
  Я не помню, кем я был, кто беспокоился обо мне, о ком я заботился, но наверно, что-то хорошее со мной происходило. Потеря всего этого оставило пустоту у меня в душе, которая немедленно заполнилась тоской. И что с этим делать - пес его знает! Надо жить день за днем.
  Топить печку, ходить в баню, наблюдать за архипелагом с бункером и ждать возможности изменить жизнь. Если не свою, то всех этих 'одноклассников'. Они не люди, я - человек, и ничто человеческое мне не чуждо. Например, воздать им по их заслугам.
  Хотелось бы, конечно, для успокоения души думать о чем-нибудь хорошем, только о хорошем. О розовом фламинго, как пела в другой жизни Алена Свиридова. Можно и так, только - не катит. Прошлое для меня закрыто, а это, если сказать помягче, раздражает донельзя. Думать о будущем, все равно, что строить планы. В мои планы ни Пэбэ не входили, ни Упэ. Наверно еще довольно много того, что в мои планы не входит, так лучше об этом и не думать вовсе.
  Но о чем-то думать необходимо, особенно в моем нынешнем положении. Иначе стресс накроет, как химическое отравляющее вещество иприт накрывает несчастного солдата в окопе. Немедленно проявится кортизоловый живот, что не случается в молодом возрасте, но в моих годах произойдет обязательно. А как мне с животом выживать? С животом выживать в два раза сложнее, чем без него. И одной диетой и активным образом жизни тут не похудеть.
  Я немедленно осмотрел себя перед карманным зеркалом и пришел к неутешительному выводу: с момента моего освобождения у меня появился кортизоловый живот. Синева с плеча перетекла на грудную клетку и руку по локоть, а само плечо стало черным. Все это - последствия стресса, в котором я живу уже давно.
  Кряхтя и постанывая, я опять намазался мазью, затянулся тугой повязкой, выпил для верности таблетку ибупрофена, втянул, насколько это получалось, живот и спросил сам себя: что тебя интересует? Если последствия удара Ухэ необратимы и смертельны для организма, зачем об этом беспокоиться? Смертность вполне естественна, так что никакого разочарования от утери бессмертия испытывать не стоит.
  Взять бы - и взлететь выше облаков, пронзая северное сияние, перемигиваясь со звездами, наблюдая внизу леса и горы, реки и озера. Ну, не как супермен с кулаком, выброшенным вперед, а в маленьком самолетике округлых форм, для которого ни топливо не нужно, ни плановые технические обслуживания, который легко может пренебречь гравитацией. Когда на душе хреново - сел в свой самолетик и полетел, постепенно радуясь и напевая песню: 'hunting high and low'.
  Неожиданно мне сделалось покойно. Да, физически я совершенно разбит, да, морально я совершенно в отчаянье, да, стресс играет с кортизолом и намерен вырастить у меня живот, но разве не эта мысль о полете, как во сне, способна помочь мне существовать?
  Не хотелось бы цинично самого себя огорошить.: что ты, в самом деле, как маленький? Да и пошло оно все к такой-то матери! Никто не узнает о моей отдушине, некому об этом узнавать. Если представление о полете в небесах будет успокаивающим способом противостоять стрессу, я буду его использовать, во что бы то ни стало. Я даже вырежу из дерева маленький самолетик, как я его вообразил себе, и он будет со мной, как напоминание о жизни.
  Антуан де Сент Экзюпери, борясь со своим стрессом, придумал Маленького Принца, временами несчастного до такой степени, что был готов к самоубийству, но такого, кто чист и искренен, и этим помогает выживать в чертовом мире, где пожирает людские души чудовище Второй мировой войны. Экзюпери долго выживал, а потом выживать перестал, хотя никто доподлинно не знает, куда он делся с подбитого над Средиземноморьем самолета. Наверно, его забрал Маленький Принц туда, где писателю было самое место - на уединенную планету, где совсем нет зла.
  Ну, пусть тогда, когда придет мой черед расстаться с этим чертовым миром, меня унесет мой маленький самолетик навстречу северному сиянию и звездам.
  Что же, вполне себе обнадеживающая мысль, с этим можно попробовать жить, бороться с кортизолом и принимать случающееся зло, как то, что можно устранить. А если этого сделать нельзя, то обойти это зло за сто километров.
  Все-таки я болен, вероятно, здоровым людям такие мысли в голову не приходят. Пусть так, больным положен покой. Да, с этим не поспоришь, можно и архивы полистать, уже долго я таскаю их с собой, не очень сознавая всю их ценность, либо, наоборот, бесполезность.
  Сохраненных мною папок с материалами было не так уж и много. Они пугали своей разрозненностью, но когда я их систематизировал по датам и номерам дел, то можно было составить некую картину из того, что предшествовало часу 'Х', когда прицельное бомбометание решило судьбу этого мира.
  Разрозненные сведения, прихотью следователей могли создать эскиз - целостный или нет - в зависимости от событийной важности. Ну, а дальше я сам все придумаю: у меня живое воображение. И получится картина.
  Вот, к примеру, тюремная байка про бунтаря. Никто не знает, как его зовут, все без понятия, откуда он взялся, но он - прямо ужасная угроза любого вертухая, охранника и прочих людей в погонах, чья работа отнимать. Они могут отнимать имущество, деньги, здоровье, будущее и, конечно, свободу, в чем бы эта свобода не выражалась. Но есть человек, который вне понятий численного преимущества противников, способен биться смертным боем против судей, прокуроров, дэпутатов и прочей государственной порослью - кого-то и достанет, кто-то покалечится. А таких, потерпевших на службе, из государственных устроителей особо не жалуют. Отработанный материал сбрасывается в бытовые отходы, попробуй оттуда выкарабкаться! Никто ж руку помощи не подаст!
  Зэковская легенда походила на Майкла Джо Питерсона, завирусившегося смертельным врагом системы под псевдонимом 'Чарльз Бронсон'. Ну, а также на Робина Гуда. Каждый из опрошенных следователями, упоминал о 'герое', будто бы заручаясь его поддержкой в случае репрессий в отношении себя.
  Якобы сидел 'Бронсон' в той же тюрьме, где и я себя обнаружил. Скорее всего это был собирательный образ, в существование которого хотелось верить бесправным зэкам. Впрочем, теперь уже ни в чем не разобраться.
  Показания были на нескольких языках, если опрашиваемый сам писал о сути дела. Далее следовал перевод на местный финский, упускающий некоторые подробности, видимо ввиду их незначительности. Но я мог читать на всех языках, а понимать прочитанное на трех из них. Мне было важно выяснить, а не мелькнет ли где-нибудь информация, связанная со мной? Может, кто-то опишет меня и назовет по имени-отчеству?
  Пока же я походил только на героя 'Робин Гуда', как, наверно, и прочие зэки на него походили в своих гордых помыслах. Ладно, если к концу моего исследования я не определюсь со своим прошлым, буду считать, что похожий на Чарльза Бронсона человек - это я сам и есть. Потому что сильный, высокий, честный и добрый. Карманное зеркало подмигнуло мне, соглашаясь.
  Я выяснил также одну закономерность: сведения из папок обязательно подразумевали связь с Россиянией, пусть даже и косвенной. Самая дальней датой была казнь одного из пыней, вероятно, самого важного из них. Как уже я успел выяснить, его привязали одной ногой к тридцатидвухкилограмовой гире, а другую накрепко соединили с трамваем. Проделала все это некая шойга, а когда трамвай завершил свой маршрут, не остановленный ни одним из пынинских патриотов, рядом с останками привязали саму шойгу, не считаясь с ее протестами, гирю же взяли двадцатичетырехкилограммовую. Так трамвай и стал ездить по своему маршруту, будто это положено. С той поры началась в Россиянии гражданская война и сразу же закончилась. Часть ответственных государственных людей повыбрасывалась из окон, а часть из них просто исчезла практически бесследно.
  Их искали, как в Россиянии, так и за границами. В Финляндии мудрые финские расследователи пытались выявить россиянский след в любых действиях любых людей, кто хоть когда-то в своей жизни здоровался с россиянцем, пусть даже и случайно. У них немедленно арестовывали банковские счета, отнимали любое движимое и недвижимое имущество, сажали под арест. Следов исчезнувших важных россиянских персон обнаружить не удавалось. Но финские тюрьмы полнились всякими нефинцами, финцами - выходцами из Российской империи времен царя Гороха, и попавшими в замес иммигрантами, которые с Балкан, с Азии и даже Африки.
  Что характерно для того времени: начали пропадать люди, причем обеспеченные, но не очень публичные. Интерпол вошел в сотрудничество с национальными полициями, но дальше заголовка в медиа 'Началось сотрудничество' больше ничего не произошло.
  Папки никак не проясняли судьбы пропащих: опрошенные зэки, огульно повинные во всякой белиберде, типа 'угроза безопасности', ничего не могли прояснить, как из криминального мира, так из слухов про знакомых своих знакомых. Пропавшие оставались активными в интернете, но физически вылетели из всех радаров. Это казалось непонятным, а от этого и опасным.
  Попутно я узнавал новости, которые были некогда значимыми, но мне совсем ни о чем не говорили.
  Например, несколько опрошенных связывали пропажи людей с тем, что на могилу американского президента Трумпа высыпали грузовик с бытовыми отходами. А раз весь этот мусор так и остался лежать на могильных плитах, то уборка не нужна была никому, то есть все трумписты одномоментно исчезли. Это было опасно, потому что заговор. И тому подобные измышления.
  Я прочитал несколько тощих папок, на большее не хватало сил, а здоровье требовало отдыха. Ну что же, начало положена, все рассортировано, обо мне пока никаких упоминаний. Так как следователи задавали, в принципе, одинаковые вопросы, то и ответы были схожими - в зависимости от фантазии авторов.
  Уже собираясь спать, в руки мне попал документ, который почему-то имел название. 'Ждать' - это то, с чем я ознакомлюсь, если для меня наступит следующий день.
  
  12. Ждать.
   Mercury dances in its skyscraper cell, rising and falling like rhapsody
   And I see winter's broken like lace, in time for a celebration
   Thaw wails inside the walls and laughs in the corners, delighting in its evident victory
   Till I feel springtime counting its days of flaunting a novel sensation
   Like it's leaving, leaving behind the weight vying for yesteryear
   Leaving promises in its wake, whispering, my love, you're still here
   Hold on to your memories of sundogs and rainbows, as time writes a premature eulogy
   And I feel summertime passing in haste, like running out of patience
   Quilted with knit and umbrellas and scarves and a mild understanding of irony
   I feel autumn leaving the race, all done with the exhilaration
   It's leaving, leaving behind the weight vying for yesteryear
   Leaving promises in its wake, whispering, my love, you're still here
   Mercury dances in its skyscraper cell, rising and falling in harmony
   And I feel winter stealing my days, to herald another creation.
   Poets of the Fall - You're still here -
  Персонал для пансионата престарелых всегда набирался по квотам муниципалитета. Чтобы не платить пособие по безработице, чиновник от министерства Труда и Занятости выбирал себе жертву - и отправлял ее тянуть срок в полгода в ближайший пансионат. Но абы кого, конечно, не посылали. Маньяков и алкоголиков отсеивали ввиду профнепригодности. Мужчин отправляли только в самых крайних случаях. В основном, это были женщины предпенсионного возраста, а к ним в помощь - кого помоложе. Еще существовали рамки по национальному признаку и вероисповеданию. Негритянки, арабки, индуски, китайки в такого рода заведениях были запрещены. Никаких мусульман на пушечный выстрел. Вероятно, потому что старики, что мотали здесь срок, все были белыми и к интернационализму не приучены. Толерантность.
  Работа была не самая интересная. Но пенсионеры содержались в чистоте и порядке. Сыты, ухожены и вовремя спать положены. Медики, психологи, похоронная команда - все дела. И старший персонал квалифицированный, у каждого пациента - история болезни и свой уход, в рамках бюджета, конечно. Вот у них, у ведущих сотрудников пансионатов для престарелых, зарплата была как раз на уровне самого высокого уровня по стране. Они ее честно отрабатывали, потому что конкурентоспособность среди руководства подобных заведений была высока. Им же не надо подгузники менять и уборками заниматься, им надо руководить и поддерживать порядок. Ну а что - все так, как и положено. А раз так положено - значит, так и должно.
  Конечно, народ сюда в очередь не стоял: как со стороны персонала низшего звена, так со стороны самих подопечных этого персонала. Первые, об этом уже упоминалось, были сосланные министерством, вторые - определенные сюда по медицинским показателям. Никто не жаловался, все принимали такое положение вещей, как само собой разумеющееся. Как говорится, это уже была традиция, отшлифованная годами.
  Естественная смертность населения в этой северной стране была низкой. На пенсию люди выходили к семидесяти годам, а потом еще лет десять вполне могли ухаживать за собой. Ну, а уж потом у них отбирали права на управление автомобилями и помещали в пансионаты. Детям и родственникам ухаживать за своими недееспособными близкими не разрешалось - полагалось, что у них нет для этого надлежащей квалификации.
  Кому-то это казалось нормой, кто-то очень переживал. В основном переживали люди, перебравшиеся в эту страну из соседней, где 'старикам было не место'. В этом случае не было устоявшихся традиций, а были опасения среди родственников, что персонал не сможет ухаживать за немощными близкими так, как это можно сделать дома. Напрасные опасения, безусловно. Но, как говорится, дело привычки.
  Вообще, старчество - это не состояние тела, это состояние души. Старческий маразм, старческое слабоумие, старческий склероз - это вовсе не одно и то же, что старческая слепота, или старческая глухота, или какая-нибудь старческая потеря ноги. Дефект у тела может случиться в любое время, а вот потеря разума, полная или частичная - указывает на почтенный возраст. И ничего тут с этим не поделать.
  Конечно, такое состояние на закате лет необязательно, но среди тех, кто приехал сюда, не потерявши привычку смотреть телевизор с трансляциями 'оттуда', процент впавших в безумие становился пугающе высок. Телевидение в соседней стране было вредное и специально обустроенное таким образом, чтобы добиваться, помимо прочего, одной специальной цели: помочь государству недолго платить пенсионерам их мизерные пенсии. Реализацией этой задачи занимались специально обученные люди, которые, вероятно, и не люди вовсе. Ну, да Господь им судья.
  Каждый попавший в пансион человек прожил свою жизнь, подчиняясь своим устоявшимся привычкам. И зачастую теперь эти привычки приводили к капризам, в основном, неоправданным. Старушки были стервозными, старики - брюзгливыми. Впрочем, женщины в этой стране всегда были стервами, завлеченные идеей из середин 60-х годов 20 века о всеобщей феминизации. Если большинство из них в зрелые годы вступали в браки, то в более зрелые годы они из этих браков выступали. Оттого и стервозность. Оттого и вечное брюзжание мужского населения по этому поводу. И без этого повода - тоже.
  Постояльцы пансионата престарелых с утра до вечера занимались капризами. Им, казалось, было больше нечего делать. А что еще делать с утра до вечера среди таких же капризных стариков и старух?
  Вот поэтому-то низший персонал в подобных заведениях на работе и не задерживался. Вот поэтому-то сюда не брали муслимов, а то те перерезали бы своих подопечных к чертям собачьим в первый же рабочий день.
  Но не все обитатели пансионата были таковыми. Встречались и те, о ком всегда вспоминали в последнюю очередь, потому что те никогда не напоминали о себе. Во всяком случае, старались не напоминать.
  Высокий и прямой, как палка, старик каждый день, несмотря на погоду, после завтрака и туалета уходил в самый дальний самый укромный угол пансионатного двора, примыкающего к лесу, и садился в специально для него подготовленное кресло под грибком устроенного навеса. Временами он поднимался и, медленно переставляя ноги, совершал прогулку: вокруг грибка, к лесу - и обратно. Если за ним не приходили к обеду, то он так и оставался здесь до самой темноты, нисколько не тяготясь, что его забыли.
  На 'ножке' грибка давным-давно кто-то прибил уличный термометр, старинный, похожий на градусник. Только не ртутный, а спиртовой, с красной жидкостью в шкале. Тем не менее, температуру воздуха он показывал исправно, если, конечно, присмотреться.
  Высокий старик присматривался каждый день. Для этой цели он носил в кармане своей куртки 'Icepeak' увеличительное стекло на ручке, какой пользовался в кино незабвенный Шерлок Холмс. Термометр всегда отражал истину. Но старику казалось, что он ртутный, потому что позабыл на старости лет иные - теперь только цифровые, китайской выделки, пользовали и в доме и под мышкой. Ну, а китайские - это очень приблизительная температура. Это, если подумать, вообще - прогноз погоды в китайской провинции.
  Где-то, скрытая облаками, туманностями и расстоянием в 91.6 миллионов километров, двигалась по орбите планета Меркурий. И скорость-то невеликая, 48 километров в час, но невооруженным глазом зачастую не увидишь. Ярко-желтая точка на небосводе, различимая, пожалуй, только в середине августа. Меркурий - как ртуть, ртуть - как Меркурий.
  'Mercury dances in its skyscraper cell, rising and falling like rhapsody', - шептали губы старика, когда он с утра присматривался к термометру, а потом, прикрыв глаза ладонью, обращал взгляд в сторону солнца - там где-то медленно двигалась планета Меркурий. То ли столбик ртути в термометре танцевал в своей небоскребной клети, подымаясь и опадая, как в ритме рапсодии (перевод такой - приблизительный и непоэтический), то ли Меркурий. Это кому как интересней.
  'And I see winter's broken like lace, in time for a celebration'.
  Зима хороша, когда нет ветра. Пусть - мороз, пусть - оттепель, пусть хоть что - лишь бы не ветер. Ветер означает, что в наш мир лезут всякие твари не с нашего мира. Ветер несет хаос.
  Когда-то, еще не будучи стариком, он много времени проводил на зимней стуже: на снегу, либо на льду. Это не значит, что он стоял в сугробе по колено, либо лежал на льду, силясь подняться, и отчаянно мерз. Ему нравилось бегать на лыжах, ему нравилась подледная рыбалка, ему нравился снег. И в Рождество тоже было хорошо - тогда очень хотелось верить в сказку.
  - И я вижу излом зимы, словно шнурка, во время празднества (тоже перевод - приблизительный и непоэтический).
  Старик щурил глаза на искрящийся снег и прислушивался. Конечно, звуки для него теперь доносились, словно бы через вату, но легкие шаги за спиной он мог определить всегда. Он их узнавал, поэтому начинал говорить, опережая прикосновения рук к своим плечам.
  - Тата! - говорил старик и улыбался, не поворачиваясь. - Это ты!
  - Это я, как ты узнал?
  - Я тебя сердцем чувствую, - продолжал улыбаться старик и прижимал свою ладонь к руке стоящей за его спиной женщины. - Я ждал.
  - Вот я и приехала, - женщина обошла вокруг кресла и обняла старика. - Ты не замерз?
  - Я никогда не мерзну, - ответил старик. - Прости, я не помню, когда ты была у меня в прошлый раз. Но это совершенно неважно. Важно, что ты пришла.
  Женщина еще крепче обняла старика, и на ее глазах заблестели две непрошеные слезинки. Плакать нельзя - это очень огорчает его, поэтому она несколько раз глубоко вздохнула, подавляя сентиментальное чувство.
  - Да ты присаживайся! - суетливо приподнялся с кресла старик. - Расскажи мне лучше, как ты, как семья, дети, внуки?
  - Расскажу, расскажу, - наконец, улыбнулась женщина. - Давай-ка лучше чаю попьем.
  Она достала из сумки маленький термос и разлила по пластмассовым кружкам дымящийся на морозе чай.
  Старик не любил находиться в стенах пансионата, предпочитая отбывать там только необходимую повинность: спать, осматриваться медиками, питаться - и все. С ним пытались работать психологи, но не получалось у них ни черта. Не хотел он с ними общаться, обращал все разговоры в шутку, чем бесил молодых и амбициозных специалистов.
  'Если посадить бушмена в закрытую камеру, бушмен сразу начинает умирать', - говорил он псевдовнимательным, псевдоумным, псевдопроницательным знатокам людских характеров.
  'Вы думаете, что вы бушмен?' - щурила глаза очередной психолог.
  'Это вы - бушмен', - отвечал тот. - 'Просто клетка у вас большая - вы ее даже не видите'.
  'А вы тогда кто?'
  'Я ливвик', - пожимал он плечами. - 'Мне надо как-то жить (от слова live)'.
  Тата знала об этой странности, но никак не могла на это влиять. Да и не пыталась, в общем-то.
  Они пили чай, и старик улыбался, не сводя с женщины своего взгляда. Ему хотелось много сказать ей, но он очень боялся, что та заплачет.
  Почему-то многие его слова приводили к ее слезам. Это чрезвычайно расстраивало старика, поэтому он ограничивался малыми словами. Да и не нужны были, по сути, никакие слова. 'Мысль изреченная - есть ложь', - говорил в свое время Федор Тютчев (стихотворение 'Silentium').
  Как сердцу высказать себя?
  Другому как понять тебя?
  Поймет ли он, чем ты живешь?
  Мысль изреченная есть ложь.
  Взрывая, возмутишь ключи -
  Питайся ими - и молчи (отрывок из самого стиха).
  Когда его поместили по решению врачебного совета в пансионат, старик вообще на некоторое время замолчал. А когда заговорил, то сказал Тате:
  'Я не хочу больше общаться на том языке. Будем говорить или на местном, или на английском. Тот язык остался в прошлом. А прошлое я забываю'.
  Действительно, в памяти практически не сохранялись события вчерашнего дня, детство - помнил, а некоторые события и потрясения зрелой жизни как-то стушевались. Словно в голове барьер какой-то: не получалось вспоминать. А не мог вспоминать - не мог тосковать. Тоска осталась где-то в глубине сердца, но тоска всеобъемлющая, тоскливая тоска. Если вспомнить о ее причинах, то сердце просто остановится.
  Раньше у старика получалось смотреть кино с каких-нибудь носителей - чтоб без рекламы, или спорт по телевизору, терпя рекламу, слушать любимую некогда музыку или аудиокниги, читать редкие старинные печатные издания выпуска пятидесятых годов прошлого века. Но, переступив порог пансионата, с удивлением для себя обнаружил, что не может более воспринимать информацию извне. Зато может наблюдать природу, пусть даже в одном и том же месте, отныне и до скончания его века уготованную его наблюдениям.
  - Тата! - сказал старик. - Как хорошо, что ты приехала!
  Женщина отвернулась и смахнула тыльной стороной ладони тотчас же проступившие на глаза слезы. Ей очень хотелось забрать старика из этого пансионата туда, где бы он был рядом, но нельзя - государственная политика, черт бы ее побрал, Закон.
  Старик, осознав, что опять расстроил женщину, опечалился. Но сразу же заулыбался и поспешно добавил:
  - Тата! Ты такая красивая!
  Он держал кружку с чаем в ладонях, потому что пальцы в последнее время были не очень послушными. Когда-то в каком-то ужасном заведении молодые парни с погонами на плечах поломали ему их на обеих руках, заставляя подписать какой-то документ. Били дубинками поочередно и радовались своим удачным ударам. Почему, зачем, за что? Старик этого не помнил. Да и не хотел вспоминать, вот только болели былые переломы и мешали держать кружку с чаем.
  Женщина улыбнулась, эти слова напомнили ей время, когда забот не было. Вернее - они были, но были детскими. Детские заботы - это счастливые заботы.
  Она принялась рассказывать про брата, который за тридевять земель, про свою семью, в которой уже подрастают внуки, про ремонт дома, который предстоит, про вновь возросшую стоимость лицензии на рыбалку. Старик внимательно слушал, не перебивая. О своих новостях он предпочитал не говорить ничего.
  Он знал, что старикам свойственно повторяться. Об одном и том же событии, пусть и совсем незначительном, они могут говорить по нескольку раз. Это утомляло слушателя. Ему не хотелось утомлять Тату.
  - Скоро зима кончится, - сказал старик. - Скоро будет тепло.
  'Thaw wails inside the walls and laughs in the corners, delighting in its evident victory. Till I feel springtime counting its days of flaunting a novel sensation'.
  - Оттепель причитает за стенами и смеется по углам, восхищаясь своей очевидной победой. Пока я ощущаю, как весна подсчитывает свои деньки, щеголяя новой сенсацией (приблизительный непоэтический перевод).
  Весной старик заметил, что он на своем наблюдательном пункте не один. Чуть поодаль под кустом снежноягодника образовался желтоглазый кот характерного для британской породы дымчатого окраса. Кот был ухоженный и спокойный, стало быть, просто из дома вышел на прогулку. Или ушел из дома в самоволку.
  - Сссссссссссобакин! - окликнул он животное, окликнул на забытом, было, языке, растянув первую согласную. Оказывается, он так всегда обращался к котам, даже совсем незнакомым.
  И коты, даже незнакомые, после этого обращали на него внимание. И этот не был исключением: он окинул старика долгим, словно бы оценивающим, взглядом, и никуда не ушел. Сидел под кустом и шевелил ушами, как это умеют делать кошки, когда им лень поворачивать голову.
  Как ни странно весной старики чувствуют себя плохо. Не потому, что слякоть и чрезмерная солнечная активность, а потому что природа пробуждается и потребляет всю энергию, какую только умеет раздобыть. Пожилым людям сохранить свою энергию удается уже не всегда. Поэтому они и мрут, как мухи, а особенно часто мрут во время ледохода.
  Старик на своем кресле не ощущал радости от весеннего солнца, не вслушивался в мажорные ноты капели, не успокаивал взгляд зеленью мать-и-мачехи, пробивающейся из-под тающего снега. Голова была тяжелая, сердце временами частило, как в чечетке, и все кости ныли. А сросшиеся давным-давно переломы ныли чуть ли не в голос, если бы такое им было доступно.
  Кот подошел к креслу и боднул старика в ногу.
  - А, это ты, - сказал он. - Сссссобакин.
  Кот присел и облизнулся.
  - У меня, кажется, для тебя что-то есть.
  Старик достал из кармана куртки завернутую в салфетку колбасу. Так называемую 'sauna-palvi', которую, как он откуда-то помнил, домашние животные охотно едят. Не коровы и не овцы с баранами и козами, а собаки, кошки и мыши.
  Собакин не отстранился, тщательно обнюхал тонкий кружок мяса и, облизав пару раз, начал есть. Расправившись с колбасой, он внезапно прыгнул на колени к старику, а потом как-то ловко устроился, положив голову и передние лапы на человеческое плечо.
  Старик ничего на это не сказал, начав осторожно гладить кота. Тот ответил вежливым пырканьем. Сколько они так просидели - может пять, может шесть минут - сказать трудно. Наконец, Собакин, видимо, вспомнил, что у него еще есть куча дел, поэтому он вновь спрыгнул наземь, потянулся и пошел, было, прочь. Однако, остановившись, обернулся и пристально посмотрел человеку прямо в глаза.
  - Приходи, когда сможешь, - сказал ему старик. - Я здесь жду. Тата приходит меня навещать. Когда она приедет, я вас познакомлю. Она таких парней, как ты, уважает.
  Кот ничего не ответил. Вообще, британцы - очень молчаливые существа.
  Когда животное скрылось из виду, старик почему-то глубоко вздохнул. Потом еще раз, и еще. Ему сделалось гораздо лучше, нежели полчаса назад. Сердце не частило, голова уже не была тяжелой, и даже кости не ныли. Но не это важно - важно то, что вокруг была весна. И Тата скоро приедет.
  С тех пор так и завелось: кот приходил, ел колбасу, а потом, прижавшись к груди старика, замирал на несколько минут. Лекарь Собакин.
  
  13. Ждать. Окончание. А потом пришло страдание.
  'Like it's leaving, leaving behind the weight vying for yesteryear.
  Leaving promises in its wake, whispering, my love, you're still here'.
  - Это будто уходит, уходит под грузом соперничества с прошлым годом. Оставляет обещания пробуждения, шепча, моя любовь, ты все еще здесь (примерный непоэтический перевод).
  Тата, одетая в легкий светлый плащ, все также обнимала старика. И тот шептал: 'Моя любовь, ты все еще здесь'. А потом рассказывал об этом Собакину. Кот никогда не появлялся, когда появлялась Тата. Британцы - очень деликатные существа.
  Собакин жил в одном мире с ним, и если раньше он все время молчал, разговаривая только тогда, когда его навещала Тата, то теперь это правило нарушилось.
  - Я понимаю, что иногда вижу не то, что есть на самом деле, - говорил старик коту. - Если мне кажется, что вот под той елкой сидят бесы, кривляются мне некогда знакомыми по телевизору лицами - то это не на самом деле. Это просто мои кровеносные сосуды уже не могут поставлять моему же мозгу достаточно крови, и это приводит к кислородному голоданию. И это приводит к видениям.
  Собакин внимательно вглядывался в указанном стариком направлении и щурился: 'У меня нет кислородного голодания, но твоих бесов я тоже вижу'.
  - Ты только лис и енотов остерегайся, - предупреждал его человек. - Они такого парня, как ты, запросто могут придушить ввиду своего природного инстинкта. Я даже в прошлой жизни подобное кино смотрел про старика, у которого лисица убила кота ('Столетний старик, который вылез в окно и исчез' - шведская фильма).
  Действительно - кругом был лес, а в лесу кто только ни ходит-бродит, грусть наводит. Он видел следы на снегу. А летом однажды приходил лось и вздыхал возле березок.
  Но коты привыкли ходить, где только им вздумается, поэтому оставалось надеяться только на то, что в том же месте и в то же время рядом с ним не окажется какая-то дикая и опасная лесная тварь. Или злой человек.
  'Hold on to your memories of sundogs and rainbows, as time writes a premature eulogy. And I feel summertime passing in haste, like running out of patience'.
  - Подчинись своим воспоминаниям солнечных зайчиков и радуги, когда время пишет преждевременную элегию. И я чувствую, как поспешно проходит лето, словно выходя из терпения (примерный непоэтический перевод).
  Летом было хорошо, потому что летом можно было уходить из пансионата с рассветом. А во времена 'белых ночей' можно было оставаться в кресле хоть сутки напролет - да нельзя, потому что порядок такой. Этому следовало подчиняться, желательно - безропотно. Старик так и делал, потому что персонал заведения его уже не донимал, потому что он его тоже не донимал.
  - Почему бы вам не поехать с нами к озеру? - бывало, спрашивали его новые сотрудники. - Всего на пару часов. У нас там будет пикник. Мы там пожарим колбаски.
  - Мне нельзя, - отвечал он. - Я жду. Вдруг, она придет?
  К новым сотрудникам подходили более опытные коллеги и объясняли положение вещей, употребляя слова 'безобидный', 'смысл жизни' и 'покой'. И его, как безобидного, оставляли в покое наедине с лесом обретать смысл жизни.
  А потом приезжала Тата, и старик вновь пил вместе с ней чай. Она рассказывала ему про свою жизнь, и он искренне удивлялся и радовался. Она рассказывала про свою жизнь каждый раз, когда она его навещала. И он каждый раз искренне удивлялся и радовался. Ему нравилось слушать Тату. Только он быстро забывал об услышанном.
  'Quilted with knit and umbrellas and scarves and a mild understanding of irony.
  I feel autumn leaving the race, all done with the exhilaration'.
  - Сшитая из связанных зонтиков и шарфов, едва понимая иронию, я чувствую, осень прекращает гонку, заканчивая веселым возбуждением (примерный непоэтический перевод) -
  Осенью пошли дожди, а когда их не было, то дышалось здорово, и о здоровье думать вообще не хотелось. Природа щедро, не скупясь, делилась своей энергией. А Собакин делился словленными мышами. Это, вероятно, в знак признательности за колбасу.
  Старик дожидался, когда кот уходил по своим делам, а потом, уложив очередную жертву друга в карман, выбрасывал ее в контейнер с мусором. Нельзя было пренебрегать уважением британца, не хотелось его обижать.
  Однажды Тата пришла вместе с мужчиной, пахнущим хорошими духами, респектабельностью и уверенностью. Она назвала его своим братом, и старику было очень хорошо вместе с ними.
  - Какие вы оба хорошие! - сказал он, а потом пожалел о своих словах, потому что и брат, и сестра надолго упрятали свои лица в носовые платки. Старик понял, что они прячут слезы и расстроился, было, но потом подумал, что его расстройство расстроит их еще больше.
  - Я хотел бы вас познакомить со своим другом, но он опять не пришел, - постарался он скрасить зависшую паузу. - Это Собакин.
  - Кот? - спросила женщина.
  - Британец? - спросил мужчина.
  Старик, хотел, было, удивиться, но не стал этого делать - может, забыл, что уже говорил?
  Не говорил. Просто брат с сестрой догадались. Они не могли не догадаться.
  Если бы не это уединенное место с креслом и грибком-навесом, старик бы сошел с ума в своем пансионате, каждый пациент которого настоятельно требовал к себе повышенного внимания. Как сказал один мудрый человек когда-то: 'Старикам надлежит больше общаться с молодыми, иначе они рискуют потерять разум' (герой Зиновия Гердта в фильме 'Место встречи изменить нельзя').
  'It's leaving, leaving behind the weight vying for yesteryear. Leaving promises in its wake, whispering, my love, you're still here'.
  - Моя любовь, ты все еще здесь, - шептал старик облетающим листьям и низким дождевым облакам. А потом добавлял. - Тата, ты пришла.
  - Да, - отвечала Тата. - Это я.
  Когда она приходила в прошлый раз: несколько дней назад, неделю, или месяц? Он не помнил. Поэтому он ждал всегда, каждый день, уверенный, что дождется.
  Снова была зима, снова столбик термометра опускался за отметку с пограничной цифрой 'ноль'. Собакин теперь приходил редко. Не любят коты по холоду и снегу бродить, даже те коты, у которых есть друзья.
  На Рождество случились в пансионате концерты, дети приходили, ведомые своими преподавателями, и драли глотки. Старик не мог сидеть на таких концертах, как бы душевно ни пели ребята. Все равно это было бездушно, потому что юные певцы испытывали, пусть подсознательно, тягость от созерцания чужой старости. Они не верили, что и сами когда-то станут такими же.
  А потом бывали праздничные чаепития. Вернее, пили кофе, потому что чай отчего-то в этой стране не был самым популярным напитком. Были пирожные на столах, крошечные бутербродики с красной рыбой - все под надзором медика, потому что не все уже всем дозволялось. А еще особо бодрые постояльцы пансионата пили 'глегги' - очень слабоалкогольный праздничный напиток.
  Старик удирал и с концертов, и с застолий. Никто из персонала и глазом не успевал моргнуть, а он уже исчезал, чтобы появиться возле своего кресла. Его уже даже не корили за это. Разве что кое-кто особенно радикально настроенный, из пансионариев-пассионариев, шептал ему в спину 'вена-ротту'. Но это не было ни оскорблением, ни угрозой. Это уже ничего вообще не было.
  'Mercury dances in its skyscraper cell, rising and falling in harmony
  And I feel winter stealing my days, to herald another creation'.
  - Танцы ртути в своей небоскребной клети, подымаясь и опадая в гармонии. И я чувствую, как зима крадет мои дни, объявляя иное творение (приблизительный непоэтический перевод).
  Солнце вновь начало подниматься над горизонтом все выше - и Меркурий устремился вослед, снег возле деревьев заметно осел. Круг замкнулся.
  Старик радовался каждому дню, его вдохновляло то, что он может до сих пор приходить в свой укромный уголок и ждать. Как-то он заметил, что уже почти ничего не ест - ему просто не хочется, но силы его не покидают. По крайней мере, их оставалось достаточно, чтобы выходить из пансионата и возвращаться по темноте обратно.
  А однажды он понял, что его ожидание окончилось: она пришла.
  Она подала ему руку, и он легко поднялся с кресла ей навстречу.
  - Я тебя ждал, - сказал он. - Моя любовь, ты все еще здесь.
  - Вот я и пришла, - сказала она.
  А потом пришла Тата. Потом пришел Собакин. Потом пришел брат Таты - сразу с самолета.
  Но старик уже ушел. Ему не надо было больше делать то, что он так хорошо умел - ждать.
  Он дождался.
  Танцы ртути в своей небоскребной клети,
  Подымаются и опадают, как в ритме рапсодии.
  И я вижу изломы зимы во время празднества, словно на шнурке,.
  Оттепель причитает за стенами и смеется по углам,
  Восхищаясь своей очевидной победой,
  Пока я ощущаю, как весна подсчитывает свои деньки,
  Щеголяя новой сенсацией.
  Это словно уходит, уходит под грузом соперничества с прошлым годом.
  Оставляет обещания пробуждения, шепча: моя любовь, ты все еще здесь.
  Подчинись своим воспоминаниям о солнечных зайчиках и о радуге,
  Когда время пишет преждевременную элегию.
  И я чувствую, как поспешно проходит лето, словно выходя из терпения.
  Сшитая из связанных зонтиков и шарфов, едва понимая иронию,
  Я чувствую, осень прекращает гонку, заканчивая веселым возбуждением.
  Это уходит, уходит под грузом соперничества с прошлым годом.
  Оставляет обещания пробуждения, шепча, моя любовь, ты все еще здесь.
  Танцы ртути в своей небоскребной клети,
  Подымаясь и опадая в гармонии.
  И я чувствую, как зима крадет мои дни, объявляя иное творение.
  Таков был примерный непоэтический перевод песни 'Ты все еще здесь' финского музыкального коллектива 'Poets of the Fall', который я сделал на русский язык, потому что и рассказ был на русском.
  Я отложил рукопись, она была в папке одна, не подписана, не обозначена авторством, и задумался. Зачем-то следователи сохранили этот материал, хотя в нем не было ни тюремных сплетен, ни фантасмагорических вестей с воли ничего, кроме фантазии. Грустная выдумка, если принять ее правдоподобие.
  Может, это я написал?
  Поутру проснувшись, я понял, что лучше бы не просыпался. Весь организм болел, отзываясь на любое движение какой-то судорогой в плече. Оно стало черным и блестящим. Такие, наверно, у негров, сидящих на пальмах, бывают.
  Боль пульсировала и не позволяла мне поднять руку, чтобы намазаться волшебной мазью. А дом постепенно остывал, и если я не сумею договориться со своими нервными окончаниями, то застынет окончательно - и я вместе с ним. Обезболивающие таблетки Бурана на основе ибупрофена, наверно, не помогали вовсе. Я даже сбился со счету, сколько их съел. Как-то нужно было организовывать учет.
  Я выудил из пластиковой баночки пару овальных пилюль и положил их на дальний край своего стола. Баночку поместил туда же. Теперь не забуду. Хорошо бы рядом поместить золото-бриллианты, скопленные честным трудом, чтоб радовали алчный глаз. Не было у меня золота-бриллиантов.
  Почему-то жестоко прихрамывая на левую ногу, я, подвывая в такт шагам, дошел до клети с дровами. Ну, на пару-тройку недель должно хватить. А там придется в сарай идти. Ну, или ползти - это уж, как сложится.
  По одному полену я загрузил печку, причем держать пальцами левой руки что-то, сжимая и разжимая их, приносило мне страдание. Моя правая рука двигаться отказалась, и я ее повесил на повязку, чтобы не мешала дальше наслаждаться жизнью. Огонь в топке занялся сразу же, и я, весь в поту, присел на скамейку. Ну, вот, еще некоторое время мороз меня не возьмет. Еда, в том числе из разряда готовой к употреблению, у меня имелась, вода в пластиковых бутылках - тоже. Био-туалет в углу должен выдержать мое существование на месяц вперед. То есть, можно болеть на здоровье, разве что 'одноклассники' каким-то образом обнаружат дым от моей печки.
  Какими бы сухими ни были заготовленные мной дрова, но при растопке все равно светлого дыма не избежать. Надежда, что он затеряется в кроне сосны, конечно, имела место быть, но я не мог представить, как все эти мои ухищрения выглядят для наблюдателей из архипелага. Думать об этом мне тоже было мучительно больно.
  Хотелось впасть в забытье, но нельзя было пропустить момента, когда следовало закрыть заслонку, в противном случае все тепло могло быстро вылететь в трубу. То ли от этой мысли, то ли просто по стечению обстоятельств, меня бросало из жара в холод. Сволочные херувимы сумели сделать все, чтобы мне сделалось мучительно больно за каждую прожитую минуту.
  Когда топилась печка, я сидел у закрытого ставнями окна и наблюдал лучики света. Я пытался есть в это время, но жевать получалось, словно страдать, а глотать - пытать. Поэтому я вливал в себя все, что считал питательным, например, кубики 'Магги'. Их солоноватая химия, без сомнения, способна внедрить свои дубильные вещества в мою плоть, так что мое тело не будет тленным после смерти. Мне было отчаянно жаль своего тела.
  Когда я закрывал трубу, то перекладывался на свою спартанскую кровать и уплывал в забвение. В нем к моему домишке подходили Пэбэ в количестве миллион и просачивались через дверь, окно и трубу. Они даже начинали поедать меня, но мне удавалось изгонять их стоном, исполненным силой и решительностью - на самом деле слабостью и беззащитностью. Приходили также Ухэ и начинали зловеще манипулировать своими конечностями, вероятно, добывая огонь. Я им ничего не мог сказать.
  Хорошо, что люди не приходили, потому что я от них совершенно отвык. И сны, где я трубой сношу очередную провластную голову, прекратились совершенно. Разве что иной раз грезился трамвай, за которым тянулись на тросах ошметки пыня и шойги. Трамвай звенел электрическим звонком и уезжал прочь по своему маршруту. А я, вспотевший до проступающих капель на лбу, отворачивался к стене, тяготясь смотреть куда-ни то.
  А однажды я понял, что мороз на улице спал, потому что печка не успела выстудиться между моими периодами мучительного бодрствования. Зато пошел снег. И это была катастрофа.
  Снег вполне естественное явление для зимы, с ним можно легко уживаться и приспосабливаться. Для передвижения по снегу есть снегоступы и лыжи. Для уборки снега - лопаты и скребки. Если дело не запускать на самотек, то махать лопатой совсем не в тягость, конечно, когда не нужно убирать территорию военного аэродрома. Вычистил жизненно важные тропинки, крыльцо и около двери в сарай - сиди потом и кури бамбук. Не бывает такого, чтобы снег с неба валился метровыми пластами.
  Это только в прошлой жизни снегоуборочная техника, двигаясь по своим маршрутам на бешеной скорости, во мгновение ока закапывает выезд со двора слежавшимися комьями высотой по колено. Выходи с лопатой и мучайся, пока новый трактор не пройдет и снова не засыпет. Теперь все проще: нет людей, нет проблем, придумывай свое хозяйство самостоятельно.
  Однако я не мог представить себе, как чистят снег безрукие. Моя правая рука не двигалась совсем, моя левая рука болезненно двигалась, ноги могли стоять, но каждый шаг терзал, словно пытка. А снег ложится ровным слоем хоть на крышу, хоть на лес, хоть на крыльцо перед входной дверью. Конечно, у меня в зоне быстрого доступа была заготовлена лопата на этот случай, но в обозримом будущем не было поблизости никого, кто бы смог ею рационально воспользоваться.
  Разве что весна придет, и снег растает, но на это уповать не стоит. К тому времени я совсем кони двину, замурованный нахрен.
  Я пробовал время от времени открывать дверь, чтобы отодвигать снег, куда подальше, хотя прекрасно понимал, что это не выход из ситуации. И все это мне давалось с большой болью, которая с течением времени ни притуплялась, ни нарастала. Скоро я прекратил выставлять на стол порцию болеутоляющих таблеток, потому что они не приносили никакого облегчения.
  Мое физическое материальное тело страдало от соприкосновения с неземным нематериальным предметом - с рукой упоротого херувима. Вряд ли существовало лекарство в мире людей, которое сумело бы меня излечить.
  В очередной раз затопив через муку печку, я влил в себя очередной стакан питательной химии 'Магги' и уставился на огонь. Снега навалило так, что дверь на улицу отворялась уже только наполовину и в нее надо было протискиваться.
  Пламя весело потрескивало сухими поленьями и охотно делилось своим золотым светом со всем миром. На лице моем немедленно выступила испарина.
  Какого черта! - сказал я.
  Конечно, ответа я не дождался, поэтому, привычно подвывая, я пошел к двери и, издавая стоны, приоткрыл ее, насколько это было можно. Ну, боком протиснуться было можно, что я и сделал.
  Погода была - зашибись, как в сказке. Мороз сошел на нет, ветра не было и в помине. Я заставил себя поднять руку и снять с притолоки баночку с трофейным херувимовским пальцем. Он очень успешно вмерз в лед и выглядел музейным экспонатом. Мне вовсе не хотелось его рассматривать, поэтому я приложил всю баночку целиком ко лбу, подержал, сколько было сил, а потом также приложил к груди. И снова, устав, к правому плечу, а потом - к левому. Получился крест, и первый раз перекреститься было очень больно.
  Но я, сделав пару судорожных вздохов, снова повторил всю процедуру. Уже успешнее. Вероятно, потому что теперь было понятно, что делал. Сначала это получилось само по себе, типа крестного знамения, потом я осознанно надеялся, что боль уйдет. Метафизика должна сработать, ведь не может же она быть однобокой.
  Конечно, не может! У меня вырастут крылья и я смогу летать над землей в поисках, кого бы наказать именем Господа?
  Баночка с вмерзшим пальцем отправилась под притолоку, я вернулся к печке и сделал себе замечательный гороховый суп из банки, добавив в него копчености. Пока я ел левой рукой, стараясь не шевелиться, мне показалось, что работа челюстями больше не вызывает боли. Я пошевелил пальцами руки с ложкой и не скривился от боли.
  Тогда я подтащил к двери лопату для уборки снега и, страдая и морщась, сгреб снег с крыльца. Потом я закрыл трубу в прогоревшей печке, а потом я лег спать. Я верил, что пошел на поправку.
  
   14. Чмо.
  Я действительно излечился. Чернота с плеча, ушибленного Ухэ, начала сходить и подергиваться желтизной. Я изрядно ослаб, однако мог уже без посторонней помощи передвигаться. Хотя у меня вообще не было посторонней помощи, я рассчитывал только на себя самого, но теперь уверенность в себе несколько окрепла.
  Чтобы жить дальше и не тонуть в депрессии уже не нужно было думать о маленьком самолетике, который бы унес меня под облака. Теперь можно было сконцентрироваться на повседневной жизни, как то: наблюдение за архипелагом с 'одноклассниками', восстановление проруби и возобновление добычи рыбы, поиска смысла жизни и дальнейшего существования.
  В первых двух задачах я преуспел. Остальное - не задалось. Я потерял счет времени, но до схода льда намеревался выждать момент и перебраться на архипелаг. Там меня ждали замороженные мертвецы. Там же была где-то база сосредоточения 'одноклассников', которые меня не ждали.
  Мои наблюдения в телескоп обнадеживали малой активностью моих врагов. У них не было никаких протоптанных дорог в сторону моего берега, значит, мое направление их не интересовало вовсе. На рыбалку они тоже не выходили, значит в возобновлении запасов еды были не заинтересованы. 'Одноклассники' замкнулись в своем закрытом сообществе, и это их устраивало. Ну, по крайней мере, пока устраивало. Ну, и меня устраивало, по крайней мере, пока.
  Я занимал выжидательную позицию, которая теперь никак не могла быть ориентирована только на мое выживание. Я с 'одноклассниками' не мог выживать одновременно, это было для меня совершенно ясно. То, что им это было полностью неизвестно, меня не особо печалило. Наступит время, придут знания. Может быть, через боль и уничтожение.
  Я продолжал знакомиться с тюремными архивами, постепенно создавая понимание мира, с которым я был не очень знаком. Когда-то я был частью его, но все так легко стерлось из памяти, что любые знания казались откровениями.
  Мне было любопытно и удивительно читать о том, что перед катастрофой у людей практически потерялись семейные связи. Кровные узы сделались настолько прозрачными, будто они полностью растворились в стремлении быть успешным. Успех - это финансовая независимость, который приходит к каждому лишь индивидуально. Успех - это не семейная черта. Успешный человек создает свои отношения, намеренно лишаясь родственных связей.
  'Предать могут только близкие родственники, ну, и друзья'. Так описал свое положение некий безымянный зэк, от которого осталась лишь подпись под протоколом. Я позволил себе глоток водки 'Коскенкорва', отложив прочитанные листки на стол. Мое плечо выглядело лучше, да оно и чувствовало себя вполне сносно. Меня перестали мучить боли по всему телу, я постепенно возвращался к жизни. Ну, а жизнь больше не подкидывала мне никаких сюрпризов в виде опасности и приключений.
  И тут меня накрыла волна сантиментов. Я начал размышлять о вечном и жалеть самого себя. По мере уменьшения объема водки в бутыли размышления мои становились все горше и горше.
  Друзья не предают, думалось мне, ибо понятие 'друг' - это не пожизненный титул. Был друг, да сплыл, потому что время прошло, перестали друг друга понимать, а, значит, и поддерживать перестали. Так - обмен сообщениями и поздравления с условными праздничными датами. Как же он предаст? Практически чужие люди, связанные общим прошлым.
  Если же, вдруг, былой друг вновь объявляется и даже втирается в доверие, то следует насторожиться и прислушаться к здоровому чувству самосохранения. А оно непременно прошепчет на ушко: а не пошел бы он в пень, друг такой. Ради чужой корысти не стоит рисковать.
  Чем взрослее человек, тем меньше у него друзей и тем больше у него перспектив. Сопоставимость дружбы и карьерного роста на любом поприще вряд ли реальна. Это уже партнерство, а партнеры нередко кидают друг друга по тем или иным обстоятельствам. Опять мимо понятия 'друг'.
  Так что это не предательство, а всего лишь жизненная ситуация, от которой досада и раздражение.
  Вот родственники - это совсем другое дело. Родная кровь сама по себе подразумевает доверие и надежду. Родственники не кидают - они переросли этот этап, родственники именно предают.
  Я не знал, с чего бы у меня были такие мысли. До сих пор я не вспомнил ни одного близкого мне человека, может быть, я был одинок и в том мире? Когда я задавался этим вопросом, меня обволакивала такая тоска, что впору выть. Не выть удавалось лишь другими думами. Например, о самолетике, на котором я могу облететь всю Землю.
  Люди, познавшие предательство - другие. Они теряют связь с реальностью, они едят себя изнутри, потому что не в состоянии поверить: как так - был близкий родственник, была семья, а теперь все это оказалось перечеркнуто, а на будущее только воспоминания из прошлого? Зачем такая жизнь, если она перечеркивает все надежды на то, что ты никогда не будешь одинок?
  За моим закрытым ставнями окном снова шел снег, однако теперь для меня это было не опасно. Всего лишь красивая пора. В снегопад не ловится рыба, тяга у печки становится слабее, может болеть голова. В снегопад хорошо думается о ни о чем. Можно водки выпить и закусить соленой рыбой, а опускающийся с неба снег ни коим образом не потревожит, не возопит: надо бежать! Можно больше не пить водки, а рыбу убрать, и снегопад придавит всю суету, что осталась на этой израненной Земле. Снегопад - это покой.
  В случае, если когда-то давно у меня была семья, родители, сестры и братья, жена, сын и дочь, падающие на землю снежинки не позволят думать о них - ни хорошо, ни, тем более, плохо. Может, они у меня были, а, может, меня у них не было.
  Даже если предположить, что сын, получивший в той жизни многое, чего тебе в свое время приходилось достигать усилиями и упорством, вдруг отдалился и даже переходил на другую сторону дороги, лишь бы с тобой не встречаться, а потом, однажды, выпучив побелевшие от ненависти глаза, заявил, что отрекается от отца - в снегопад это ничего не значит. Это даже не больно. Это чужие воспоминания и моя фантазия.
  Из следовательских протоколов можно нахвататься всякого негатива, даже не обязательно, чтобы об этом там было написано. Ноосфера становится восприимчивой и близкой, когда идет снег. Чужие переживания могут долго храниться в информационном поле планеты, готовые быть понятые людьми с тонкой духовной организацией. Теперь таковых, наверно, и не осталось - всех перебили обитатели бункеров. Вот поэтому я, который слишком циничен, чтобы обладать 'тонкой душевной организацией', принимаю информацию только во время снегопада от сгинувших, давно ли, недавно ли, людей.
  Выдуманный сын волен поступать, как хочет, сопоставляя, может он с этим поступком и дальше счастливо жить, или нет. Наверно, раз он бросился на своего отца без очевидных причин, значит не нужен ему такой отец, а нужен совсем далекий, ни слова поперек не говорящий, ни помощи не просящий, ни совета не дающий незнакомый человек. Пусть у отца сердце сожмется от боли, теряя своего близкого, который вырос на его глазах, которому была забота и сострадание. Пусть сыну будет жить спокойней и комфортней. У него, в конце концов, своя жизнь.
  Чего-то меня задела выдуманная ситуация. Может быть, по причине одиночества и неспособности поделиться своими мыслями с мифическими единомышленниками, а, может быть, последствия болезни. Но, скорее всего, это водка плюс снегопад. В эпической жалости к себе самому эти два обстоятельства, пожалуй, играют решающую роль. Получился очень хороший тост, соленый сиг под колечками лука на ржаном хлебе немедленно вызывающе обозначился: съешь меня, собака! А 'Коскенкорва' добавила, вкрадчиво и настойчиво: выпей меня, гад!
  Я осмотрелся и не нашел никого, кто бы возразил, кто бы ратовал за ЗОЖ, кто бы топил за президента. Да пошло оно все к такой-то матери! Выдумаю себе прошлое, пусть не все, но частично.
  Пусть у меня были мама и папа, две сестры, жена и сын, и дочь, и кот. Бабушек и дедушек не было. Ну, не совсем не было, но один дед, со стороны матери всю жизнь на войнах и в тюрьме, как враг народа. Второй - на войнах и умер рано, контузия и никудышное лечение. Бабушка со стороны отца - в тюрьмах, как враг народа, и не самых высоких моральных качеств. Другая бабушка - слепа, хоть и добра, но умерла тогда, когда я еще не научился понимать, что бабушки любят своих внуков, даже таких маленьких, как я.
  Моя фантазия вдохновляла меня на образы.
  Я хлопнул еще стопку водки, с удовольствием закусил рыбой, погрозил кулаком архипелагу Валаам, где обреченно шебуршились хозяева жизни, и продолжил свою думу. Теперь водка будет за меня фантазировать.
  Пусть у меня две старшие сестры. Я для них чмо. Ну, не совсем чмо, а просто - неавторитетный субъект, все делающий не так и вовсе, не делающий все так, как должно. Впрочем, и для родителей я тоже - чмо, пусть и не очевидное. Ну, не чмо, но лишний на этом празднике жизни, обуза и причина всяческих неприятностей.
  Да, придуманное мною детство - весьма одинокое. Это, наверно, потому что я и сейчас асоциален. Бытие порождает сознание. Вот напьюсь, протрезвею днем позже, выздоровею окончательно, дождусь весны - и убью всех 'одноклассников'. А потом пойду походом на 'фейсбук', 'инстаграмм', 'тикток' и прочие сети 'х'. Всех убью, один останусь.
  Ладно, я отвлекся от своего моделирования.
  Пусть у меня будет жена, красавица и умная. Ну, тогда она должна быть доброй, потому что выбрала меня. Я даже посмотрел на себя в зеркало, но никак не мог себя оценить. Тогда я сказал: 'Я не чмо, мои родаки во мне ошибались'. Это меня нисколько не ободрило. Сегодня я смотрю на свое отражение, завтра мое отражение может сделаться совершенно неузнаваемым. А душа моя никак не отражается.
  Далее: пусть у меня будет двое детей, сын и дочь. Сына я воспитывал, как воспитывали меня, строго и назидательно. Я не возненавидел своих родителей, когда вырос, мой сын меня возненавидел, когда вырос. Ну, это ситуация, как у того неизвестного зэка, взятая из его воспоминаний. Так мне придумалось, потому что уже думал об этом после прочтения. Мне показалось, что я даже испытал к тому незнакомому рассказчику некое сострадание. Ну, ладно, речь обо мне. Точнее, о том мне, каким я мог быть по своим ощущениям. Конечно, мог и не быть.
  Наверно, со мной родители были суровы. Да, вполне вероятно, что был я обузой и лишним. Нет, не совсем так: если бы меня доставали из шкафа, протирали тряпочкой, оживляли и показывали прочим людям - цены бы мне не было. Но я был живой: падал с крыши, ломал руки-ноги, дрался с парнями взрослее себя, любил иностранную музыку, иной раз жестко конфликтовал с учителями.
  Кстати, почему-то именно в последнем я был уверен. В прочем надуманном детстве - нет, а вот в этом - да.
  Учитель бывает разный, доброжелательный, справедливый и мудрый. Но, в основном - это злобные завистливые и недалекие тетки, которые наслаждаются упавшей на них властью. Они сродни ментам, потому что ловят кайф не от человеколюбия, а от унижения. Им плевать на способности ученика, им важно учеником манипулировать, а в случае протеста - максимально подгадить будущее.
  Вероятно, в те времена мое отличие от прочих детей как раз в том, что учитель никогда не был для меня авторитетом. Моими авторитетами были книги. В них я мог найти все ответы. Мне, в принципе, не нужны были учителя. Ну, соответственно, и я им был не нужен.
  Каким-то чудесным образом я все же вырос, ушел и даже вернулся из армии, получил свой диплом о высшем образовании. Понятное дело, чмом от этого в семейном кругу я быть не перестал. Ну, потом у меня самого появилась семья. Для детей я тоже не стал авторитетом. Единственным человеком, кто меня поддерживал, была жена.
  Я даже помотал головой из стороны в сторону: почему-то я запрограммировал себя на подобную участь. Ну, сына я воспитывал - а он этого не принимал, оказывается - он выбрал момент и объявил о своей независимости. И что? И ничего, я перестал напоминать сыну о своем существовании - делов-то! С дочерью-то что?
  Ладно, придумываю ситуацию дальше. Новый вид развлечения: алкогольное моделирование того, чего, вероятно, и не было никогда.
  Дочь я, положим, не напрягал в воспитании, все на доверительной основе. Голос практически не повышал, тоже помог финансово, чтобы квартирой обзавестись, не донимал советами, мог лишь изредка предложить вариант решения житейских трудностей. Короче, если для сына я по глупости своей был учителем, то для дочки хотел быть другом. Тоже, наверно, по глупости. Вот ведь незадача.
  Однажды под Новый год наступил прекрасный вечер, когда дочь со слезой в голосе и сумасшедшим блеском в глазах объявила: пошел ты в пень, старый хрыч, ты мне больше не нужен. Это сломало мне сердце. У меня сломалось не только понимание происходящего, но и видение будущего. Во всем мире осталось всего два человека, которые меня воспринимали и поддерживали: жена и кот. И у нас троих в жизни теперь только настоящее и никакого будущего.
  Я не стал больше наливать себе водки, потому что понимал, что моя фантазия - это не розовые очки, в которых отражается весь чудесный и притягательный мир. Моя фантазия - это мрачное понимание: не жизнь такая, это я такой.
  То есть, получалось, что я и есть чмо на самом деле. Досадно, конечно, но таковым я мог быть там и тогда. Теперь я здесь и сейчас. Оценить меня не может никто: Пэбэ пофик, Упэ заняты лишь собой, 'одноклассников' я всех убью.
  Да и была ли у меня семья? В памяти осталась лишь жевательная резинка, приклеенная мною на палец, которую пыталась снять воображаемая мама. Может, я всегда был таким, как сейчас, сформировался из пробирки под перевернутой ванной в тюрьме, охотно принимающим на свой счет чужие воспоминания? Блин, я даже имени своего не знаю! Так что судить да рядить - дело совсем неразумное. Водка, пожалуй, еще не те мысли может затолкать в мою полупустую голову.
  Однако, да - мир до своего конца выглядел гадостным, да, к тому же, вся гадость того мира вылезла на самый верх. Руководители государств, парламенты, любые пешки, имеющие мало-мальскую власть несли Земле разрушение. Планете это явно не пришлось по вкусу, она и уничтожила всех чужими руками. И продолжает уничтожать. В моей ситуации - руками 'одноклассников' и моими. Наступит момент, когда никого из людей в природе не останется, закончится еще один эксперимент под названием 'цивилизация'. Я совсем не испытывал по этому поводу никакого сожаления.
  Лишенный близких человек вряд ли может ощущать сколь-нибудь значительного чувства ответственности. Пофигу на самом деле - ведь мой мир, моя цивилизация необратимо заканчивается вместе со мной. Зачем мне переживать за каких-то путиных, трумпов и финской своры политиков, то есть, за их сторонников. А других, по всей видимости, не существовало - иначе бы мир не дошел до такой кондиции.
  В прочитанных мною делах следователи чуть ли не через вопрос упоминали некий 'патриотизм'. Какое чудовищное заблуждение! Я понимал так: патриотизм - это способность человека жертвовать собой и своими самыми близкими людьми в угоду дрянному президенту страны, налоговым и таможенным службам и даже самому мелкому менту. Патриотизм - это мазохизм, организованный государством, как таковым. Махать над головой разноцветной тряпкой и заявлять с гордо поднятой головой таким же людям с другой стороны реки, моря или горы, тоже машущим своими разноцветными тряпками, что мы величественней, нежели они. Да в чем же величие?
  Стоп, а не из-за этого ли я и оказался в тюрьме? Революционное движение и все такое?
  Как-то в это не верилось. Любой институт государства - будь то идейная повинность в виде 'политических партий', будь то армия толстомордых 'бессмертных' ментов, дэпутатов, будь то церкви, изгибающие Веру в угоду абсолютно меркантильным целям - для меня казались неприемлемыми.
  Вероятно, мое одиночество научило меня. Я был свободен от зависимости чем-либо и кем-либо.
  Я бы отдал все свои силы и эту свободу, чтобы чувствовать заботу о ком-то рядом. Чтобы кто-то радовался моему присутствию возле себя, чтобы я не мог без этого, блин, жить.
  Этот мир сгубили равнодушие и жестокость. Доброта сделалась признаком слабости, а заботиться позволялось только о всякой дряни, вроде руководителя государства, у которого вместо мозгов коксовалось дерьмо. И еще - этот мир сгубило то, что многие женщины перестали быть женщинами. Они стали суками, и этот критерий сделался символом успеха.
  Женщина создана для любви, тем она и поддерживает мир. Это не значит, что она не должна существовать дальше символической кухни или прачечной. Она может быть кем угодно, но именно она должна нести любовь, заботу и доброту. Мир, где женщины стали судьями, самыми свирепыми из всех судей - обречен.
  Мне на ум пришли фамилии из газет, типа швондер-кляйн, матвиенко, валтонен-рантанен-пурро, килька каллас и прочие. Они некогда были женщинами по половому признаку, но очень охотно выродились в нечто особое - именно в сук. И только они позволили всяким путиным и трумпам уничтожить этот мир. Так быть не должно. Но именно так и случилось.
  Очень хотелось поговорить с кем-нибудь, пусть даже с котом.
  Я пытался представить, как я общаюсь с незнакомым человеком, и внутренне содрогнулся. Мои мысли, даже если они чуть-чуть правильные, вполне могут вызвать полное неприятие. И не по тому, что я неправ, а потому что незнакомому человеку станет досадно оттого, что эти мысли не пришли ему в голову. Следствием этого обязательно станет спор, потому, что каждый должен иметь право на свое мышление. Ну, а спор не рождает истину. Спор рождает конфликт и драку. Это мне нужно?
  А напишу-ка я рассказ. Кто-то же написал 'Ждать', вот и я постараюсь создать свое произведение. Оно не будет ни к чему обязательным. Оно будет совсем повествовательным. Мой рассказ будет называться 'Away from the dream', то есть, типа 'Прочь от мечты'. Пять листов формата А4, разве я не сумею воплотить в строки свои мысли?
  Мне не хотелось больше ни пить, ни есть. И, как ни странно, на душе сделалось легче. Пусть я придумал, что я есть чмо, но критерии своего пагубного состояния я не определил. Вообще-то, нельзя себя ругать даже в мыслях, потому что обязательно найдутся люди со стороны, которые поругают - будь здоров. А верить им или не верить - все зависит от человека. Вокруг меня на всю вселенную человека не сыскать. В бункере сидят человекообразные, но они всего лишь 'одноклассники', и ими можно пренебречь.
  Где-то в природе весна перешептывалась с зимой, нисколько не придавая значения пустынности ландшафта. Весна неизбежна, будет таять снег, побегут ручьи. В схроне на архипелаге начнут оттаивать мертвецы, и мне необходимо оказаться поблизости, когда солнышко примется так сильно греть воздух, что у покойников начнется разложение.
  Мой поход на Валаам будет билетом в один конец. Возвратиться в свое убежище снова у меня не получится. Да это и не страшно, никто меня не ждет, никто по мне не загорюет. А мир может сделаться чище, пусть совсем чуть-чуть - но очищение всегда рождает надежду. А без надежды жить-то никак.
  Я вышел из своей избушки и посмотрел на небо. Звезды подмигивали мне, временами скрываясь за полотном северного сияния. Кто-то в прошлой жизни обязательно смотрел на них, подпитываясь умиротворением природного естества. Теперь я смотрю. Даже когда этого будет делать некому, звезды никуда не денутся. Можно разрушить Землю, но Вселенная неизменна, поэтому все всегда будет хорошо.
  Я помахал рукой черному небу, погрозил кулаком архипелагу Валаам, потер зернистым снегом лоб и отправился спать. Доведется, наступит утро. Господь сохранит, проснусь утром и я. Будет новый день, сквозь мою тоску пробьются здравые мысли.
  И я буду жить.
  
  15. Away from the dream.
  Серый автомобиль Тойота-Аурис раз в неделю приезжал на железнодорожную станцию Толосенмяки к прибытию вечернего поезда из Хельсинки. Из него выбирался невысокий человек неопределенного возраста, выходил на перрон и пытливо смотрел на открывшиеся двери, пропуская выходящих из поезда пассажиров. Он кого-то встречал, но никогда к нему никто не подходил. Опустив голову, уходил человек к своему автомобилю и уезжал, не пытаясь сделать звонок по телефону или переброситься парой-тройкой фраз с вышедшими людьми.
  Так длилось довольно долго, никто особого внимания на него не обращал. Так бы и продолжалось это дело, но однажды два юных пятнадцатилетних финна, волею случая приезжающих на этом же поезде, обратили внимание на странного 'старика', никогда никого не встретившего. Они-то сами возвращались после дурацкой практики в дурацком городке, раздраженные донельзя и своим колледжем, и вынужденными поездками и всеми людьми в мире.
  Смотри, - сказал Юни. - Этот придурок опять здесь.
  Ну, да, - согласился Пини. - Еще тот уродец.
  Впрочем на тот день этим и ограничилось. Старик - а для детей стариками становятся с сорокалетнего возраста - был замечен, а практика впереди предстояла еще долгая, так что если не было решения, что с этим делом, собственно говоря, делать, то лишь на некоторое время. Будет повод - будет действие.
  Юни и Пини никогда не думали о будущем, вся их сущность заключалась в сегодняшнем дне, развлечении в соответствии с кодексом 'истинных финнов', подсмотренном в сериалах о золотой молодежи, местным убогим бытом умирающего финского захолустья, да в полном безденежье. Хотелось многого: баблосиков полные карманы, крутых тачек, девиц в мини юбках, поездок на викенд к теплым морям, бухла и дури в необъятных количествах.
  Когда ничего этого нет, да и не предвидится, хочется портить мебель в училище, ломать почтовые ящики на улице, протыкать колеса автомобилей на стоянке перед поликлиникой. Это можно было делать совершенно безнаказанно, закон защищал любое противоправное деяние в столь юном возрасте.
  Пойдем со мной! - как-то сказал Юни, выходя из вагона.
  Отлично! - обрадовался Пини.
  Они подошли к взрослому невысокому человеку, одетому неброско, но аккуратно. Глазами преданной собаки, ищущей своего хозяина, он осматривал каждого, вышедшего из поезда.
  Ты что тут делаешь? - спросил его Юни. Они были примерно одного роста, поэтому можно было смотреть прямо в глаза.
  Что? - удивился мужчина и даже обернулся по сторонам, словно проверяя, к кому был обращен этот вопрос.
  Ты совсем глухой? - Юни подвинулся ближе и принял грозную позу. Ну, по его мнению - грозную позу.
  Нет, я не глухой, - ответил мужчина и отступил на шаг назад. - Я не понимаю.
  О, да он просто тупой! - вступил в разговор Пини и радостно заржал, как жеребец.
  Идите своей дорогой, - попросил мужчина. - Мне не нужны неприятности.
  Ого! - обрадовался Юни. - Да ты не финн, приехал наши налоги проедать!
  В самом деле, у этого мужчины прослушивался какой-то акцент, несильный и не всегда, но что-то такое имело место быть. Чем больше он волновался, тем очевиднее было, что он не местный. А волноваться он начинал все больше и больше.
  Конечно, никакие финские налоги ему проедать не доводилось. Сам он раньше добросовестно платил их, большую часть из которых безумное финское правительство кухарок и скотников тратило на себя, постепенно доводя страну до полной нищеты. Теперь не платил ничего, но и на пособии не сидел. Пенсионный возраст позволял не работать, но пенсии не было никакой. Только накопления прежних дней покоились в коробке из-под обуви, небрежно брошенной на чердаке сарая возле дома. По подсчетам этого должно было хватить на пару лет, чтобы оплачивать счета, бензин и питаться.
  Большего времени себе на жизнь от не отводил.
  Мужчина повернулся спиной к двум гогочущим парням и пошел к своей машине. Пини поскакал следом и отвесил пинок, угодив куда-то по правой ноге. Юни даже хлопнул в ладоши - такое развлечение ему нравилось.
  Поезд ушел, со стоянки постепенно разъезжались машины. Финны, сидевшие в них, видели глумление двух подростков, но никто не предпринял ни малейшей попытки что-то сделать, чтобы прекратить безобразие. Этим делом должна заниматься полиция. Но ее здесь не было, как не было и в ближайшей округе. Правительство сократило полицаев, по его мнению в такой дыре офицеры были излишни. Если случались инциденты, то из ближайшего отделения за сто километров отправлялся наряд, возбужденный звонком по телефону на специальную линию. Звонок стоил два с половиной евра в минуту, но нужно было повисеть около десяти минут в ожидании неизвестно чего и слушать какофонию звуков, называемых музыкой ментов.
  Поэтому полицию старались не беспокоить. И те в обнимку с преступниками гадко хихикали, прячась в кустах сельской местности, пихая друг друга кулаками в пивные животы.
  Мужчина, получив пинок, вскрикнул, но оборачиваться не стал, сел в свой автомобиль и немедленно уехал.
  Юни и Пини стукнулись кулаками и донельзя довольные собой пошли на стоянку велосипедов.
  Эти парни нисколько не хотели причинить зла незнакомому пожилому человеку, просто манера поведения у них была такова. Как, впрочем, и у тысяч других их ровесников. Они были 'пойят', что означало 'ребята'. Но ребята не простые, а уверовавшие в свою исключительность. Реформа образования принесла свои плоды: для пойят не существовало никаких наказаний, и они могли делать все, что придет в голову. Им давали бесплатные знания, а чтобы они хорошо усваивались - бесплатные лаптопы. Для их занятий оборудовались комфортные и многофункциональные классы, которые они громили и портили. У них было преимущество по рождению: они родились истинными финнами.
  В смутные времена культура уходит в подполье, зато из подполья в то же самое время выходят нацисты. Каждый из них, выпятив грудь, считает именно свою нацию 'великой'. И эстонцы, и латыши, и русские, и даже финцы. Последние под такое дело организовали свою партию 'Истинных финцев' и с нею пролезли в парламент.
  Ну, а если взрослым дядям и тетям такое возможно, почему невозможно подросткам? Как раз подростки очень хорошо адаптировали свой юношеский максимализм, подростковую жестокость и безграничную уверенность в завтрашнем дне в свою финскую избранность.
  Окрыленные своей крутостью Юни и Пини тем не менее следующим днем встретили того же старика на том же месте. Глазами побитой собаки он осматривал выходящих из поезда пассажиров и, увидев своих давешних мучителей, только обреченно вздохнул.
  Пини по большой дуге обежал все машины на стоянке и обеими ногами прыгнул на спину старика. Тот, не издав никакого звука, рухнул в грязь.
  Прекратите! - из выезжающей со стоянки машины в открытой водительское окно закричала женщина средних лет. Она нажала на тормоза и гневно давила время от времени на педаль газа.
  А он нам денег должен! - ответил ей подошедший Юни.
  Вас в полицию заберут! - возмущалась женщина.
  Я им денег должен, - сказал, вдруг, старик, поднимаясь на колени. - Спасибо вам за участие, но я как-нибудь сам разберусь. Вы проезжайте, не стоит волноваться.
  Прочие люди, увидавшие подростковые шалости, никак себя проявлять не стали - для этого есть полиция. Они просто разъехались по своим делам и выкинули из головы ужасную сцену.
  Ну, и сколько ты нам должен, старик? - спросил Пини, слегка струхнувший от возмущенного окрика женщины.
  А сколько вам надо? - тихо проговорил мужчина, пытаясь ладонями стряхнуть грязь со своих джинсов.
  Если еще раз приедешь - гони по сотке каждому! - солидно кивая головой, ответил Юни.
  В каждый последующий раз платеж увеличивается в два раза, - удивляясь сам себе, заметил Пини.
  Парни, зачем вам это надо? - вздохнул старик.
  А чтоб знал! - ответили они хором, радостно загоготали, стукнулись кулаками и ушли к своим велосипедам.
  Старик съездил в ближайший город, осчастливленный полицейским управлением, и оставил в ящике для корреспонденции заявление на имя начальника полиции. Несмотря на указанный свой номер телефона, по которому он был готов ответить на запросы офицера, ему никто не перезвонил.
  Я вам дам тысячу евров, когда такая сумма накопится, - сказал старик на следующий день, когда Юни отвесил ему подзатыльник, сбивший кепку с надписью 'Ллойд Регистр' прямо в лужу.
  У кого накопится? - возмутился Пини.
  Да у меня в долгу для вас, - развел руками старик. - Мне ж в банк ехать надо, ради сотни-другой это делать несолидно. Верно?
  Ну, смотри, старик, - состроил зловещую гримасу Юни. - Со смертью играешь. Мы тебя распотрошим, как...
  Он не нашел слова сравнения, но все равно Пини посмотрел на своего товарища с восхищением. 'Со смертью играешь!' Это очень круто.
  Мужчина нисколько не рассчитывал на контакты с полицией, он просто искал подходящие варианты, чтобы поставить точку во всем этом событии. Наверно, именно так и должно было случиться в конце концов.
  Пини и Юни даже прониклись каким-то доверительным чувством к старику, они не сомневались в своем легком заработке. А уж потратить его можно было - ух, как замечательно!
  В оговоренный день они подбили двух девиц зеленого и синего цветов, с которыми иной раз тусили в училище, поучаствовать в развлечении. Те даже согласились вылезти на станции Толосенмяки под гарантию, что их доставят потом прямо в Липери, где они жили, по первому требованию и по первому классу. С ними увязалась еще одна - оранжевая, крупная телом и с приятным басом. Ну, да парням было без разницы, кому показывать свою крутизну. Они уже в мыслях запихивали по карманам хрустящие купюры.
  Пини для пущей важности взял с собой пууко - финский нож в ножнах из лосиной кожи - не ствол, но за оружие сойдет. А Юни ничего не взял, только свою решимость.
  Старик оказался на том же месте и все также внимательно оглядывал приехавших пассажиров. Казалось, он не заметил молодежь, довольно шумно выгрузившуюся на перрон.
  Однако, стоило Юни приблизиться и принять угрожающий вид, мужчина тихо произнес:
  Погодите, пусть все разъедутся. Вам же не нужны свидетели.
  Это было разумно, да и пять лишних минут ничего не решали. К месту автомобильной стоянки выворачивал с дороги мобильный измельчитель асфальта типа конусной дробилки Метсо. Ехал он медленно и, судя по всему, собирался снимать старый асфальт на стоянке и его подъезде. Предстоящей сделке это было не помеха.
  Где-то вдалеке орала сирена полицейской машины. Менты, очевидно, мчались по магистральной трассе Йоэнсуу - Лаппенранта, а отворот на железнодорожную станцию была в стороне.
  Словом, через пару минут можно было ощутить себя богатым. Так думали ребята, и глаза у них горели азартом. Девушки хихикали между собой и не произносили ничего вразумительного. Междометия, служащие сугубо эмоциональным проявлениям сознания, перемежались нецензурщиной, привносящей интеллект пещерного типа.
  Мужчина пошел к своей машине, все пятеро подростков отправились за ним. Он зачем-то открыл переднюю и заднюю пассажирские двери и жестом руки предложил подойти.
  Может, деньги на сиденье лежат? Юни сунулся в бардачок, но ничего там не обнаружил, также, как и на сиденьях.
  Полезай за руль, парень, - предложил старик, и Юни послушно пролез за руль.
  Не успел Пини удивиться и возмутиться, как получил пинок в зад и упал на пассажирское сиденье. Девушки удивились и начали переглядываться, отчаянно хлопая наклеенными ресницами.
  Вы, дамы, залезаете на заднее сиденье, - сказал мужчина. - Это не шутка, это угрожающее действие с моей стороны.
  Девушки не пошевелились, тогда старик достал из кармана пистолет с коротким дулом и рыкнул:
  Быстро!
  Зеленая и синяя немедленно скользнули на заднее сиденье. Вот оранжевая слегка замешкалась - она была крупной, поэтому просто так втиснуться в салон Тойоты было для нее сложновато.
  Мужчина закрыл двери в автомобиль, заблокировал их и еще раз показал подросткам свой пистолет. Сам повернулся в сторону приближающегося сигнала полицейской машины.
  Два полицая, один лысый и с бородой веником, нагруженный всякими полицейскими прибамбасами на ногах, руках, груди и спине, рулил микроавтобусом, а другой - лысый и с бородой веником, весь в полицейских прибамбасах, мрачно пялился в монитор штатного компьютера.
  Ты веришь, что возможен теракт? - спросил один.
  Он нам сам сообщил, поэтому проверим, - ответил другой. - Не верю ни в какие теракты в нашей дыре.
  Кто этот заявитель вообще?
  Никто, - сказал полицай. - Семьдесят два года. Живет один. Никогда не привлекался даже по штрафам за превышение скорости. Последнее время каждый день приезжает на вокзал к одному и тому же поезду. Встречает кого-то, но никого не встретил до сих пор.
  Психопат?
  Если псих, то очень тихий. Один из наших сообщил, что жену он встречает. Та пропала несколько месяцев назад.
  Умерла? К другому ушла?
  Да пес его знает! Не было времени разобраться.
  Чертов Хатико. И детей нет?
  Дети есть, но отношений с ними не поддерживает. Те бросили его на произвол судьбы и никак не участвуют в его жизни.
  Я бы тоже бросил такого психа!
  Лысый полицай с бородой веником неловко кашлянул и посмотрел на своего лысого коллегу с бородой веником.
  Вообще-то родителей не выбирают.
  Они вырулили с магистрали и направили свой микроавтобус к стоянке.
  В это время мужчина с пистолетом в руке заметил, что его машина начала раскачиваться из стороны в сторону. Из салона сквозь запотевшие стекла доносились писки и визги. Он подошел поближе и постучал дулом пистолета в боковое стекло левой пассажирской двери.
  Тихо там, а то перестреляю. Вон уже полиция едет, скоро все закончится.
  Открой дверь, мы сейчас задохнемся! - сразу несколько голосов молили о помощи. - Оранжевая накидала в штаны со страху! Вонища - глаза режет!
  Вот это поворот! В таком замкнутом пространстве любой приступ метеоризма равнозначен работе газовой камеры. Мужчине не хотелось, чтобы его пленники задохнулись, как жертвы нацистских преступлений.
  Он подошел и ключом осторожно отпер заднюю левую дверь. Немедленно из нее вывалилась оранжевая девчонка с перекошенным ужасом лицом. Она поползла на коленях в сторону выезда из стоянки. За ней шлейфом потянулся удушливый запах никогда не убираемых общественных туалетов в местах скопления людей с низким социальным положением.
  Мужчина приоткрыл окно на пару сантиметров и снова закрыл дверь автомобиля. Ребята в салоне отчаянно кашляли.
  Оранжевая зря времени не теряла. Она вскочила на ноги и побежала прочь, размахивая руками и мотая головой из стороны в сторону. Ее повизгивание лилось непрерывно, словно ей не нужно было дышать вовсе.
  Полицаи заметили оранжевую, бегущую к ним навстречу, и остановили свой микроавтобус. Тот, что лысый и с бородой веником, высунулся из окна и сурово крикнул:
  Стоять! Полиция!
  Оранжевая вовсе не смутилась от окрика. Ее глаза почти вывалились из орбит, она резко повернула и припустила в сторону измельчителя асфальта, пыталась его обогнуть. Проделать это ей не удалось, оранжевая споткнулась выбросила вперед руки, как пловец перед прыжком в воду, и нырнула в хищный зев дробильного агрегата.
  Взметнулся фонтан красных брызг, визг немедленно прекратился, оранжевую всосало внутрь.
  Оператор измельчителя в зеленом рабочем комбинезоне остановил свою машину, вылез с поста управления и, достав из кармана кусок ветоши, протер кровавое пятно, случившееся на борту его измельчителя. Потом он посмотрел на изумленные лица полицаев, поднял к небу руки и пошел сдаваться.
  
  16. Away from the dream (продолжение).
  Мужчина у Тойоты убрал свой пистолет в карман и замахал руками, привлекая к себе внимание. Оба полицая это заметили и выбрались из своего микроавтобуса. Они подошли к единственному автомобилю на стоянке и замерли, не доходя двадцати шагов. За их спинами также замер с поднятыми руками оператор измельчителя асфальта.
  У меня заминированный автомобиль, - сказал старик. - И еще кое-что на перроне заминировано. Я сейчас активирую взрывчатку. Если моя рука разожмется - произойдет взрыв и все погибнут.
  Как нам узнать, что ты не врешь? - спросил один полицай.
  Пусть его машину собака понюхает, - предложил водитель измельчителя.
  Какая собака? - удивился другой полицай. - Здесь нет собак.
  Так ее надо вызвать. - человек с поднятыми руками проявлял заинтересованность в этом деле. - И еще снайпера вызвать со спецназом и переговорщиком.
  Полицаи переглянулись. Ситуация оказалась сложнее, чем они предполагали.
  Что ты еще заминировал? - спросил один.
  Экран с информацией о расписании, - ответил мужчина. - Он взорвется через десять минут, чтобы убедить вас в серьезности моих намерений.
  Другой полицай хмыкнул и пошел к экрану.
  Осторожно, - предупредил старик. - Заряд небольшой, но для этого табло разрушительный. Лучше отойдите метров на пять.
  Полицай подошел к экрану и начал его осматривать со всех сторон. Второй полицай приблизился тоже и тоже начал осмотр. Водитель измельчителя с поднятыми руками подошел за ними и сразу обнаружил лишние провода, уходящие под боковую панель.
  Вон там два провода, - сказал он. - Это они соединяют таймер со взрывателем.
  Надо же, какой умный, - сказал лысый полицай с бородой веником.
  А другой полицай, лысый с бородой веником, просто выдернул ближайший к нему провод. Немедленно раздался глухой взрыв, экран разнесло вдребезги.
  Так себе бабахнуло, - сказал один полицай. - Порча имущества. Но саперов вызвать все равно придется.
  Да, - согласился другой полицай. - Мы здесь застряли надолго.
  Гур-гур-гур, - заметил водитель измельчителя.
  Что? - хором спросили полицаи, оборачиваясь.
  Но человек с поднятыми руками ничего добавить уже не мог. Каким-то острым осколком ему рассекло шею, и теперь парящая кровь заливала его форменную зеленую одежду. Он закатил глаза и упал, так и не опустив свои руки, пару раз дрыгнул ногой и скончался.
  Может, его тоже в измельчитель бросить? - предложил один полицай.
  Зачем? - усомнился другой.
  Ну, чтобы не лежал тут на виду.
  А вы точно - полицейские? - спросил старик.
  Полицаи посуровели лицами, расправили плечи и каждый вытащил оружие: один - электрический тизер типа шокера, другой - табельный пистолет с целеуказанием. Дети в машине перестали кашлять.
  Тихо, тихо, сволочи, - сказал старик. - Если вы причините мне вред, то рука моя разожмется, а машина с заложниками взорвется. Заряда там гораздо больше, нежели в этом мониторе.
  Хорошо, - кивнул головой один полицай и спрятал шокер в кобуру. - Твои требования.
  Второй полицейский в это время по рации связывался со своим автомобилем, а тот отсылал весь разговор вышестоящему начальству через оперативного дежурного.
  Код 7500, - так и не убрав табельное оружие, сказал он в кулак. - Повторяю 'код серебряный'. Ю, чи, хао, похао, цинь, дао.
  Он что - в Китай докладывает? - удивился старик.
  Не прошло и полминуты, как вокруг стоянки на вокзале выставилось оцепление, антитеррористический отряд развернул походный командный центр, все задействованные специалисты принялись яростно отрабатывать налоги граждан на свое существование.
  Пришла собака с поводком и притащила за собой карлика в форме. Карлик оказался карлицей, но при ближайшем рассмотрении она оказалась всего лишь миниатюрной девушкой допризывного возраста.
  Собака не проявляла недружелюбия и несколько раз ткнулась влажным носом в ладони старика. Тот ей жестом показал, что надо нюхать машину в районе багажника. Собака была хорошо натасканной, поэтому перед обнюхиванием несколько раз чихнула, мотая головой из стороны в сторону. Потом втянула воздух у заднего номерного знака и оскалилась.
  Девушка, привязанная к собаке, тоже оскалилась.
  Начальство, всецело поглощенное созерцанием трупа несчастного водителя измельчителя асфальта, никак не среагировало на оскалы оперативницы и ее пса.
  Там в дробилке еще один труп, - поделился полицай, лысый с бородой веником.
  Вы тут время зря не теряли! - поощрительно сказало начальство хором.
  Служим великой Финляндии! - сказал другой полицай, лысый с бородой веником.
  Собака громко сказала 'гав', девушка на привязи испуганно зажмурилась.
  Начальство разом вздрогнуло и отошло на всякий случай на безопасное расстояние. Здесь же на безопасном расстоянии плевали себе под ноги представители свободной прессы 'Yle'. Их было двое, и они уже пришли к согласию, как найти 'русский след', как взять его, и куда он, собственно говоря, должен привести.
  Переговорщика сюда! - сказало начальство.
  А можно собаке уйти? - спросил один из полицаев. - Она уже все определила.
  Начальство ответило величественным кивком головы. Собака, точно поняв все, облизнулась и поволокла своего инструктора прочь от опасных запахов в сторону вкусных ароматов пива и сосисок, которые раздавались из приоткрытого окна одного из служебных автомобилей. Там она надеялась разжиться хорошим бокалом пива 'Сандерс', ну и сосиской-другой, если повезет. Привязанная к собаке девушка только горестно вздыхала - она-то знала, что ей не обломится ни пиво, ни сосиска.
  Переговорщиком оказался тип очень напоминающий президента великой Финляндии Стубба. Он был очень медлительным и при разговоре всегда держал руки перед собой, смыкая растопыренные пальцы.
  Какие ваши требования? - спросил он, приблизившись на десять шагов к старику.
  Хочу сделать обмен этих детей на кого-нибудь из правительства, потом скажу свои требования, - ответил тот.
  На кого конкретно? - попытался уточнить переговорщик.
  Валтонен, Рантонен, Пурро, Хякинен, Орпо - кого-нибудь из них.
  Мне нужно время, чтобы связаться с ними.
  Я предоставляю его вам, - кивнул старик. - Скажем, полчаса вполне достаточно, чтобы принять решение.
  Их краткий диалог снимал на телефон один из наиболее храбрых журналистов. Он не только снимал, но и стримил событие куда-то в редакцию. А там уже после короткой правки оно выкладывалось на официальный сайт и в новостную ленту.
  Переговорщик с важным видом подошел к начальству и, старательно подбирая слова, выразил мнение старика-террориста. Он видел в этом огромную заслугу себя, как дипломата и мастера вести разговор с любым человеком.
  Начальство немедленно связалось с комендантом великого финского правительства и потребовало номера телефонов, по которым можно было дозвониться до важных государственных персон. Новость о том, что террорист просит обмена удерживаемых им детей на взрослых министров уже разлетелась по информационному пространству. Никто из болельщиков, прильнувших к потоку информации в телевизоре или телефоне, не сомневался, что совсем скоро детей освободят.
  Начальники в первую очередь позвонили Хякинену, который казался самым мужественным по причине занимаемой должности. Он по образованию был налоговым инспектором, но в игре 'Хали-хало' выиграл пост министра обороны.
  Хякинен пошел в отказ. Типа без разрешения президента не имеет право оставлять без присмотра ядерный чемоданчик. Во-первых, никакого ядерного оружия у великой Финляндии не было и в помине, во-вторых, с президентом связаться было нельзя самым решительным образом - он редко бывал в стране, предпочитая Англию, США или какую-нибудь Италию. Так что Хякинен отпадал, роль героя ему не досталась.
  Тогда позвонили почему-то Валтонен. Она всю жизнь прожила в Германии, имела образование сисадмина и старательно маскировала свое косоглазие. В игре 'Чи-чи-ко' она выиграла пост министра иностранных дел и теперь прятала свое косоглазие пуще прежнего.
  А чё я-то? - с легким немецким акцентом спросила она. - Грузины меня персоной нон-грата сделали, а вы меня на каких-то детей поменять хотите!
  Так гуманизм, геройство, грация, - объяснило начальство. - И еще одно слово на букву 'г', сейчас из головы вылетело.
  Говно! - радостно подсказали работники прессы, все старательно фиксируя на телефоны.
  Сами вы говно! - обиделась Валтонен и сбросила звонок.
  Зачем мы министру иностранных дел звонили? - услышав короткие гудки, удручилось начальство. - У нас же есть министр внутренних дел!
  Они принялись названивать Рантанен, которая выиграла пост в игре 'Шандыр-мандыр'. Раньше-то она была фельдшером. Министр внутренних дел на звонки упорно не отвечала.
  Тогда давайте Пурра звонить, - предложили журналисты. - Уж она-то не откажется. Она самый главный 'Истинный финец', партия патриотов и готовых к самопожертвованию. К тому же министр финансов.
  Пурра выиграла должность в игре 'Камни-ножницы-бумага', по образованию она была политолог без степеней и лауреатства. Так - никчемный магистр, какие, отчаявшись сделать карьеру на ниве 'политологии', уходили торговать рыбой в магазин 'Купиайнен'.
  Будучи лидером национал-реваншистской партии 'Истинные финцы', Пурра пропитала идеями фашизма все структуры в великой Финляндии, сморкалась на Конституцию и тряслась в бешенстве, если при ней упоминали имена бывших президентов Кекконена, Койвисто и даже Ахтисаари.
  Да как он смеет! - Пурра привычно сходу набрала обороты и перешла на визг. - Русский след! Финляндия для финнов!
  Ну, так ждать вас или нет? - начальство не скрывало свое раздражение. - Дети страдают.
  Подайте заявление установленным порядком, - кричала министр финансов. - Мы на партийном собрании рассмотрим и примем решение.
  Это сколько же времени пройдет?
  А вы скажите: там финские дети? Или с эмигрантскими корнями?
  Разговор пошел по кругу.
  Старик следил издалека, как телефон в руках начальства раскаляется. До его слуха долетали лишь короткие обрывочные фразы, но и они указывали на непростой характер беседы.
  Его взгляд скользнул по памятнику экскаватору, который был установлен на перекрестке. Краткий блик на крыше памятника сверкнул и пропал. Старик немедленно, не раздумывая, упал наземь. Тот же миг раздался звук выстрела, и пуля прошила то пространство, где еще долю мгновений назад была его голова.
  Выстрел был удачным: пробив стекло боковой двери автомобиля, он достиг шеи зеленой девицы, перебив позвоночник и артерию. Зеленая умерла мгновенно. Синяя закричала, как пожарная машина. Начальство выронило телефон.
  Кто стрелял? - пропищал один журналист, присев на корточки.
  Кто стрелял? - ревело начальство.
  Снайпер, - объяснил полицай, лысый с бородой веником.
  Сюда его! Немедленно!
  Снайпер из отдела антитеррора, весь такой решительный в камуфляжных ленточках развел руки.
  Мне был дан приказ, вот я и выстрелил, - сказал он.
  Кто мог дать такой приказ? - начальство не верило происходящему. - А если бы ты в него попал, и все здесь разнеслось к чертовой матери?
  Ничего не знаю, - упрямился снайпер. - У меня свое начальство.
  Да кто?
  Министр внутренних дел, - чуть поколебавшись, ответил стрелок. - Рантанен.
  Дело принимало скверный оборот. Потному человеку, изображавшему премьера-министра великой Финляндии, решили не звонить. Предлагать террористу что-то взамен народных избранников было глупо. Ситуация сделалась тупиковой.
  Переговорщик, нисколько не смущаясь, отправился вновь 'наводить мосты'. В машине громко выла синяя девушка, старик сидел прямо на асфальте, опираясь спиной о дверцу.
  Итак, запрошенные вами люди отказались приехать сюда и вести с вами диалог, - сказал переговорщик.
  И что ты мне предлагаешь? - хмуро ответил старик. - Взорвать все к такой-то матери?
  Давайте не будем горячиться, - медленно проговорил переговорщик очень скучным голосом. - Взорвать вы всегда сумеете. Пресса передает стрим с нашего места происшествия. Все в курсе происходящего, так что совсем скоро мы придем к решению, которое может устроить всех нас, а заложники останутся живыми.
  Ну, обнадеживает, что поступки Валтонен, Рантанен, Пурра, Хякинена и Орпо будут оценены народом по достоинству. Хотя они гадят всем с того момента, как сели в свои министерские кресла - и финцы терпят. Так что и дальше вытерпят, - старик печально кивнул головой. - И эти продолжат гадить в будущем, уж будьте уверены.
  Я вас оставлю ненадолго, - деликатно заметил переговорщик. - С начальством надо обсудить следующие шаги.
  Не дожидаясь реакции на свои слова, он пошел обратно и сообщил своему начальству, что по его мнению вся цель сегодняшней акции как раз и была дискредитация финского правительства. Взрываться он не будет.
  Ты уверен? - спросило начальство.
  Почти, - ответил тот. - Надо еще подождать с полчасика. Тогда он сам сдастся.
  Переговорщик снова пошел к злосчастной машине. Ему было, что сказать.
  Итак, события могут развиваться следующим образом, - тоном лектора начал он. - Никто из правительства не впишется за этих людей в машине. О них мало что известно, моральные качества их весьма сомнительные. Материальное положение, скорее всего, тоже очень шаткое. Склонность к насилию, потребление запрещенных веществ - это вполне очевидно. Так что в случае их экзекуции, все очень быстро забудется.
  Старик поднялся на ноги, больше не опасаясь снайперов и чего-то еще, что наверняка было в арсенале подразделения по борьбе с терроризмом. Но кое-что изменилось. Не успел переговорщик предложить следующий вариант развития событий, как из машины донеслось бульканье. Вой синей прекратился.
  Голова Юни прижалась к боковому стеклу. Глаза у него закатились, а из перерезанного горла хлестала кровь.
  Я всех перережу, у меня нож, - закричал изнутри Пини. - Мое требование: тачка Вольво, десять тысяч наличных денег и свободный проезд до Швеции.
  Старик недоуменно посмотрел на переговорщика.
  Хорошенькие качели, - сказал он. - Это мои заложники уже среди себя заложников берут. Получается, что я со своей муляжной взрывчаткой уже не нужен.
  Да, занятно выходит, - согласился переговорщик. - Почему взрывчатка муляжная?
  Ну, все сделано из китайских фейерверков. Для собаки достаточно, для того, чтобы машину взорвать - нет. Надоело мне все это.
  Дальше не было ничего интересного. Взрыва удалось избежать. Пистолет оказался игрушечным макетом. Четыре человека погибли. Вину за эту трагедию хотели повесить на старика, но выходило как-то не очень. Рантанен и Пурра пытались добиться внесудебного решения, но уголовное дело выходило какое-то корявое, все на косвенных показаниях, а к гибели людей объявленный террористом старик своих рук никак не приложил.
  Финцы, раздосадованные трусоватостью своих министров, гневно требовали отставок последних, взывали к чувству совести, но дальше этого дело не пошло. Одним из первых законов, который принял кабинет министров под управлением Орпо, был закон о запрете антиправительственных митингов. Никто из министров никак не стал реагировать на нападки, а человеческой совести у них никогда не было и в помине. Все затихло, верховная власть в великой Финляндии продолжила свою репрессивную по отношению к гражданам законотворческую деятельность и антигуманную по отношению к прочим людям политику.
  Старик ничего не добился. Он куда-то сгинул и никакой информации про захват заложников найти в интернете стало невозможно. Масс-медиа гигант 'Yle' удалил любое упоминание о трагических событиях того дня. Прочим изданиям приказано было заткнуться.
  Синяя девочка осталась живой, Пини со своего места не сумел до нее дотянуться. Переговорщик, уверовав, что взрыв не состоится, вытащил ее через дверцу. Пини вытащили позднее полицаи.
  Подростков поместили в психиатрические клиники, где их дальнейшая судьба утонула в лекарственных препаратах.
  Дом старика пришел в запустение. Дети его не искали и на имущество не претендовали. Судьбой его пропавшей жены также никто не озадачился. Только вальяжный переговорщик предположил, что старик наконец-то встретил свою супругу. Не в этом мире.
  
  17. Настало время действовать.
  Да, рассказ у меня получился несколько больше, чем пять листов формата А4. Наверно, в два раза больше. Ну, уж, как говорится, что в голову лезло. Все равно читать некому. Я написал его на русском языке. Попробовал перевести на английский - мог перевести на английский. Попробовал перевести на финский - переводилось, но несколько затруднительно. А зачем переводить-то?
  Весь процесс занял у меня около одной недели. Никакого нгапряга или боязни чистого листа у меня не было. Слова давались легко и при проверке текста глаз ни на какие несоответствия не спотыкался. Я мог писать! Я даже поэтом быть могу!
  Нет, поэтом быть не могу.
  В жизни, как в темной чаще.
  Каждый чуть-чуть пропащий.
  Как заблудившиеся дети
  Ищут друг друга слепо,
  Словно в бреду нелепом,
  Зовут того, кто не ответит.
  Так мог написать только Анатолий Романов и Андрей Сапунов из 'Воскресенья'. Так никогда не сумею я. Да и ладно, дело-то не в том, что я умею, а чего - нет. Дело в том, что я один, и мне надо поквитаться за тех, кого со мною, близко ли, далеко ли, нет и уже никогда не будет.
  А дело двигалось к весне. Я уже несколько раз готовился переправиться через безымянный ладожский пролив, но всякий раз что-то меня останавливало. 'Рано', - говорило мне это что-то.
  В моих снах я уже снес бошки очень большому количеству людей, каждую ночь случалась какая-то новая жертва. Для себя я решил, что те, кому я выбиваю мозги своей водопроводной трубой - это людская мерзость, когда-то собравшаяся в стаи в самых разных уголках Земли. Они сообща подчинили планету, старательно уничтожив всю добродетель человечества, созданную наукой, искусством и творчеством. В каждой стране - своя стая, но она обязательно занимается руководством, ведя прочих к деградации и вырождению.
  Итогом тупиковой ветви развития человеческого общества стал рукотворный Апокалипсис, разделивший людей на мертвых - и это большинство, и живых - это кучка отребья из руководства государствами и их прислуга.
  Я уничтожу 'Одноклассников', у меня есть на это все основания и план. Никто из засевших в бункере, не спасется. А я? Как говорится, а я-то что сделал? Пусть я не уничтожусь! Ну, будем считать, что пусть.
  Снег начал стаивать очень ощутимо. Он проседал, а по утрам от ночных заморозков покрывался крепким слоем наста, по которому можно было ходить, не проваливаясь, до середины дня. Северное сияние все также плясало в вышине, независимо от времени года, и звезды перемигивались между собой.
  Вечером, когда в голову лезут самые мудрые мысли, оформленные стаканчиком-другим крепкого алкоголя, я понял, что боюсь отсюда уходить. Мне сделалось привычным жить здесь, ни от кого не завися, никому не будучи обязанным. Меня пугали перемены.
  Я понимал, что меня отыщут - это всего лишь дело времени, но предательское малодушие шептало на ухо: 'а, вдруг, нет?' Тогда другая моя суть возмутилась: 'а что, собственно говоря, терять?'
  Да, я здоров и у меня есть еда. Да, я в безопасности. Но с каждым прожитым днем мое тело стареет. Я уже не набираюсь силами, я уже трачу их. В моем возрасте уже нельзя рассчитывать на все стопроцентные ресурсы тела, а будет еще тяжелее.
  Где-то в небесах злобно рассмеялись Ухэ, где-то под землей заворочались, пробуждаясь Пэбэ, где-то в бункере строили гадостные планы 'одноклассники'. И это - мой нынешний мир.
  Все утро следующего дня я посветил сборам в дорогу. В принципе, мне не приходилось ничего выдумывать, я уже давно определился с выбором, поэтому, как начало смеркаться, я подошел к маленькому зеркальцу, висевшему у меня на стене. Отражение мне не понравилось.
  Ну, что же, прощай, - сказал я ему. - Доведется ли снова свидеться - не знаю.
  Давай, не раскисай, - беззвучно ответило мне отражение. - Делай свое дело..
  По выложенным вместо мостков молодыми елками я перебрался через промоину, которая образовалась между берегом и озером. Вся талая вода с суши уходила теперь в нее, так что на прочем льду было относительно сухо.
  Я вытащил за собой сани-волокуши с моим нехитрым скарбом, привязал к саням елки, чтобы с той стороны, если посчастливится добраться, можно было перейти на берег. Оставалось надеяться на две вещи: первая - что меня не обнаружат неприятели, вторая - что удастся обойти всякие полыньи, которые легко образуются из-за подводных ключей.
  В неблагоприятном для себя случае мне выбраться никак не удастся. Мои сани уйдут на дно и меня с собою утащат. Вроде бы собрал все компактно, однако определенный вес все же имелся. Ручной пулемет с боекомплектом, миномет с запасом мин, осколочные гранаты, пистолеты-пулеметы 'Суоми' с парой цинков боеприпасов, тактический дельтаплан для воздушной рекогносцировки, походный каяк под преодоление водных преград весят сами по себе довольно много. У меня всего этого, конечно, не было.
  Я осторожно передвигался, стараясь скользить, не отрывая ног от поверхности льда. Попадались лужи, которые я обходил. Также я очень сильно напрягал свой слух. Лед не может сам по себе бесшумно разойтись. Он обязательно должен треснуть, и это могло предупредить меня об опасности. Времени на все это уходило уйма.
  То есть, получается, на зорких 'одноклассников' я забил. А забили ли они на меня?
  Внезапно, впереди по моему курсу в темноте я заметил какое-то движение. Конечно, весь мой организм яростно вспотел. Но миг спустя мой разум предположил, что случившиеся по неведомым обстоятельствам враги у меня на пути обязательно использовали бы свет - им-то, в отличие от меня, бояться некого! Даже если бы это была группа захвата с тепловизорами или приборами ночного видения, они бы рассредоточились, чтоб сподручней было действовать.
  Но движение я увидел только в одном месте.
  Тогда там новая разновидность нечисти, способная передвигаться не по земле? Пэбэ, насколько я успел постигнуть, появлялись в церквях и часовнях и, выходя на обед наружу, через реки и озера не переплывали. А Ухэ передвигаться по льду вовсе не обязательно - они способны летать, как супермен.
  Тем временем что-то опять двинулось, а потом еще и еще. Мне даже показалось, что я слышу какие-то шлепки по льду. Такой звук могут создавать лишь ласты. Черт, да это же тюлень! Точнее, ладожская нерпа. Почему-то я об этом знал. Иначе говоря, это было лишним аргументом того, что я местный житель, а не привезен в финскую тюрьму из Саудовской Аравии, например, или города Спрингфилд штат Иллинойс.
  А где тюлень, там и прорубь или полынья.
  Я повернул вбок и по большой дуге обогнул озерного жителя, так его и не побеспокоив и не удивив. Короче говоря, я добрался до берега тогда, когда появились первые признаки рассвета. Пришлось пройтись еще несколько сотен метров в поисках водяной перемычки, которую я мог бы одолеть с помощью моих елок.
  От развалин часовни с замороженными телами я удалился довольно прилично. Зато также приблизился к обитаемым местам на архипелаге и убедился, что сюда не ступала нога человека. 'Одноклассники' не имели намерений освоить прилежащую к их бункеру территорию. Спасибо тюленю, эта информация была полезна.
  Яркое солнце медленно встало из-за леса и споро поползло по небосводу вверх. Мне требовался отдых, я изрядно потратился на все эти форсирования водных рубежей. Мертвые тела никуда не убегут, к ночи я их разыщу. Уж не такой это большой остров, чтобы можно было в нем блуждать, как в Гренландии, до посинения.
  Затаившись в щели между камнем и гигантской сосной, я перекусил, совершил свой туалет и забрался в спальный мешок Explorer Greenland, способный вытерпеть минус двадцать пять градусов мороза. На улице колебался ноль со знаком 'плюс'.
  На удивление отлично выспавшись за четыре часа, я пошел к скиту с инспекцией: а не подверглась ли она чудовищным разрушениям в мое отсутствие?
  Ну, да, разрушениям он подвергся, только не чудовищным. Может быть, конечно, таковой он был всегда. В мой последний визит стояла ночь, да к тому же снегопад, так что инспекция была затруднительна. В принципе, задачу свою эта часовенка выполнила: уберегла от чужих глаз мертвые тела. Их, конечно, слегка потратили мыши или какие-то другие мелкие грызуны, но чисто косметически - уши обкусали, носы, у самого нижнего в щеке дырку прогрызли.
  Тела были в инее, крыша спасала от прямых лучей весеннего солнышка. Но едва установится температура воздуха выше десяти градусов, начнется быстрый процесс разморозки с последующим яростным гниением. Это для меня было очень важным делом.
  Что я буду делать, конечно, понятно любому нормальному человеку из общества нормальных ментов. Я сожру всех этих жмуриков без соли и перца, немедленно заражусь вирусом 'зомби', который, уверен, Пэбэ принесли в этот мир, осатанею и вырасту в размерах. Потом я проберусь под покровом ночи, холодный и невидимый для тепловизоров, к месту, куда свозятся на переработку отходы жизнедеятельности бункера. Из засады укушу пару-тройку человек, дождусь, когда они примкнут ко мне по своему состоянию, а потом возглавлю их, как альфа-зомби.
  Ну, проберемся, конечно, внутрь, устроим там резню с отрыванием голов и прочими кишками навыпуск. Всех 'одноклассников' до единого победим, а потом впадем в спячку. Я, конечно, буду спать на троне из черепов, потому что альфа.
  План предстоящих действий мог сойти за программу, в принципе, для любого дэпутата. Они - те еще выдумщики по своим служебным специализациям. Но я ни ментом, ни дэпутатом не был и их ненавидел, потому что они всю мою кровь выпили. В этом, как опытный зэк, я был уверен. Ну, или почти уверен.
  Конечно, я рассчитывал на Пэбэ. Тех знаний, которые я обрел в своем странствии, должно было хватить, чтобы мой безумный план сработал. Пусть не на сто процентов. Даже если удастся выгнать 'одноклассников' из зоны их комфорта, показать, что они, сука, смертны - значит разрушить их установившуюся жизнь в новом порядке по новым правилам. По крайней мере я попытаюсь это сделать.
  Сгущающиеся сумерки и гора мертвецов меня нисколько не смущали. Как-то нервы начали реагировать не на эстетику, а на потенциальную опасность. Покойники никакой опасности для меня не представляли. Я отчаянно боялся патруля 'одноклассников', но повлиять на это было не в моих силах.
  Я, облачившись в серый костюм с темными разводами и капюшоном, намазал лицо маскировочным гримом для пущей важности и пошел искать ближайший человеческий след. Из оружия у меня был только мой волшебный топорик из настоящей нержавеющей стали. С ним я никогда не расставался.
  Я, конечно, долго присматривался к проявлениям любой человеческой жизнедеятельности через свой телескоп, примерно представлял себе доступное моему взгляду пространство, но реальная картина могла быть несколько иной.
  Как я выяснил опытным путем, до первого места, куда ступала нога нового человека, было порядка четырех с лишним километров. Там у них действительно находился мусорный полигон, на котором, в основном, складировалось всякое бытовое барахло. 'Одноклассники' не предусмотрели возможность перерабатывать железо, пластик и стекло для повторного использования. Ну, всю жизнь отдавая приказы, жизни не узнаешь.
  Раньше на Валааме проживало пятьсот человек. Все они были монахи. Пара десятков местных бомжиков - не в счет. Ну, бункер пыня в бытность президентства откопал со всеми удобствами. Пусть там светская обслуга, поповская челядь, вертухаи из ФСО - набиралась тысяча подземных жителей. Ну, расширились они по спущенной квоте - предположим в два раза. Итого три тысячи человек, занятых выживанием на острове архипелага и уничтожением жизни вокруг него.
  'Одним махом семерых убивахом', - это я про себя. Даже имей я ядерный заряд тактического назначения, все равно уничтожить всех не удалось бы. А надо бы, елки-палки.
  Еще с той стороны озера, коротая дни в своей замаскированной избушке, я много по этому поводу размышлял. Все-таки завалить три тысячи людей, пусть никак не невиновных - это надо постараться. Так же, наверно, Адольф Алоизович думал в свое время. Я пытался упрекнуть себя в столь кровожадном намерении, подолгу смотрел в зеркало, пытаясь выявить маниакальность на ранней стадии. Но то ли я уже сделался крутым маньячиллой, то ли вовсе им не стал - какие бы зверские рожи я ни показывал зеркалу, оно не отражало никаких изменений в моем добром лице. Я уже даже начал к нему привыкать.
  Идею отравления воды я сразу отверг. Негде мне раздобыть такое количество безвкусного, бесцветного яда без запаха. Да и источников воды - целое озеро, самое крупное озеро в Европе.
  Тогда - эпидемия. Например, чесотки. Все перечешут друг друга до самой смерти. Наверняка, на входе в бункер установлены самые мощные фильтро-вентилляционные установки, так что ни один микроб самого злодейского холерного вибриона, не говоря уже о широко распространенном гриппе внутрь не просочится.
  Но зачем-то я сюда пробрался! Не для того, чтобы с помойки мусор всякий тырить себе в ущерб. Я ступил на эту священную землю в форме рыбы, отчего остров вдвойне по-христиански свят, для того, чтобы все погибли. Может, конечно, и я сам, чего бы мне крайне не хотелось.
  Я понаблюдал за мусорным складом и не заметил вокруг него никакого особого ажиотажа. Появляются 'одноклассники'-рабочие, привозят на электрокарах собранный хлам, потом складируют по мере своей уставной фантазии под управлением 'одноклассника'-смотрящего все по сусекам, затем уезжают восвояси. Даже, насколько я понимал, графика никакого не существовало. По мере накопления, так сказать.
  Вот после таких наблюдений я и приступил к установке своих 'закладок'. Делал все это дело я, конечно, ночью. Зловещее, следует отметить, мероприятие.
  Я выбрал среди мертвецов самого тщедушного из всех гигантов и, водрузив тело на свои сани, потащил его к мусорному полигону. Снега уже почти не было, поэтому заботиться о своем следе особо не стоило.
  Уложив покойника на заблаговременно подготовленные обрезки ржавых металлических листов сбоку от горы хлама, я прикрыл тело пластмассовыми поддонами и пустыми канистрами. Так оно не было на виду, но находилось тем не менее в состоянии относительно легкого доступа. Солнышко нагреет железо под трупом, и он вскорости избавится от своего замороженного зимнего окоченения. Может быть, еще и оживет и станет достойным строителем нынешнего общества.
  Еще одного мертвеца примерно такого же размера и степени окоченения я уложил в мох между двух сосен, для пущей важности набросав сверху елового лапника. От мусорных залежей его отделяло метров восемьсот. Мне показалось, что это расстояние будет достаточным. Слишком частые закладки пользы никакой не принесут, а количество трупов у меня ограничено.
  Самым сложным во всей этой махинации делом было то, что мне теперь никак нельзя было мыться чистой колодезной водой. Разве что лицо, потому что у меня крем был особый - всегда мог заново намазаться. Я напялил на себя монашескую ризу, и ни при каких обстоятельствах до окончания специальной военной операции - тьфу, откуда такое пакостное название всплыло - снимать ее не должен. Это одеяние я скроил и сшил сам, как мне помогало мое воображение. Может быть, первый же встречный монах засмеет меня, но первого же встречного монаха я изрублю на части своим топором, он и усмехнутся не успеет. Те церковные служители, которые остались в живых, вряд ли чисты совестью и праведны в поступках. Да и были ли иные раньше?
  В общем, я разнес по маршруту шесть тел. Некоторые из них уже начали оттаивать, и из-под желтых ногтей у них начала проступать сукровица. Но пока они еще не смердели.
  За диких животных, которые набредут на мертвецов и по дикости своей отъедят ногу или руку, я не переживал. Сколько я ни пялился в свой телескоп на этот остров, ни разу не видел ни одного хищника даже самого маленького размера. Их, наверно, всех вывели еще в бытность монастыря без бункера.
  Я думал о птицах, которые запросто могут исклевать покойников, да еще и ненужное внимание 'одноклассников' возбудят. Поэтому все тела я прикрыл так, чтобы они были незаметны с воздуха. Хотя, как ни маскируй, а кому надо - те найдут, можно в этом не сомневаться.
  Так прошло несколько погожих весенних дней. Я ночевал в своем спальном мешке, питался сухими продуктами, не рискуя развести костер. Ежедневные заботы вытеснили любые страхи. Да я уже давно разучился бояться по-настоящему, как и радоваться. Пришло какое-то равнодушие и даже некая усталость. Хотелось, чтобы все закончилось уже поскорее.
  Об этом же говорили первые подснежники: хорош уже сопли жевать, пора на смерть лютую! И первые бабочки, махая крылышками вторили им: хватит титьки мять, время разбрасывать камни, да прямо по бошкам! А ласковый теплый ветерок добавлял: мочи козлов!
  Весна во всей своей красе пробуждала жизнь после зимней спячки. Природа полнилась жизненными силами и была готова к теплу, комфорту и радости. Только вот радовалась она несколько странно, несколько не по-прежнему. 'Убей, убей', - куда ни бросишь взгляд, лишь одно побуждение к действию.
  Это плохое стремление. Тяга к убийствам неестественна для человека. Я мучительно пытался найти компромисс - ведь я не убийца, в самом деле! Мне больно, когда другому живому существу больно. Я помогу, если это мне по силам, я буду сострадать, если этим принесу хоть какую-то пользу.
  Наконец, я нашел объяснение этой странной весенней мотивации к убийству. Это вовсе не желание нести смерть. Это жертвоприношение.
  Я жертвую собой и всеми чертовыми 'одноклассниками' во имя того, чтобы пришла весна на этот архипелаг. Чтобы не осталось никого, способного корысти ради нести страдания всякому, до кого доберется. И пускай Господь, если Он когда-нибудь обратит внимание на чудовищную картину, во что обратилось Его некогда прекрасное творение. устыдится за то, что бросил этот мир на произвол судьбы, позволил всему самому низменному верховодить и править.
  Омена! То есть, конечно, аминь!
  
  18. Начало конца.
  И это время пришло. Покойники, уже с изрядным душком, начали шевелиться. Ну, конечно, не сами по себе - чудо воскресения вряд ли на таких супчиков снизошло. Просто они начали подвергаться влиянию извне. Робкий Пэбэ, самый первый, вытолкнутый Адом на запах тлена, да еще исходящего с такого намоленного места, начал трапезничать.
  Я обратил на него внимание. В свете дня увидеть Пэбэ было сложно, в сумерках или ночью - лишь периферийным зрением. А при помощи зеркала - всегда. Этот бес ничем не отличался от всех прочих, с которыми мне довелось пересечься - отставной поп по земной жизни. Теперь вот вкушает 'тело Господне', и никак не насытится.
  Скоро к нему присоединятся и прочие Пэбэ, будет их много, а пищи - не прибавляется. Те, кто успеют пожрать вдоволь, обретут плоть. Это, конечно, не означает, что они также обретут и жизнь. Ни на что они больше не годны. Только жрать, испражняться и искать пищу. Судя по тому, что на меня было несколько нападений, они вполне способны добывать пищу, а не быть унылыми падальщиками.
  Оружие их не берет, разве что сделанное из аустенита, то есть, из качественной не китайской нержавейки. Но об этом, как я надеялся, не знает никто. Кроме меня, конечно.
  Днем позднее я обнаружил, что в моей подопытной часовенке бесы просто кишат, того и гляди, вырвутся на оперативный простор. Ну, да, самые голодные вышли на маршрут, где их ожидала моя давешняя закладка. Сущности они были медлительные, поэтому не стоило предполагать, что к утру они выйдут на мусорный полигон.
  Я совсем не беспокоился, что караульные 'одноклассники' обнаружат их по записям видеонаблюдения через камеры. Не фиксируются бесы электроникой, не та у них конструкция для преломления и прохождения световых лучей. Обнаружить могут только меня, но я не собирался лезть на рожон и становиться предводителем Пэбэ, ведя их за собой. Я этого делать не умел.
  В мою задачу входило собрать в излюбленном для попо-бесов месте - в христианской святыне - так много этих тварей, что они вскоре пойдут осваивать новые территории, новые пищевые запасы, живые. Я не знал, могут ли эти монстры возвращаться в Ад, или, попав на Землю, они становятся вечными ее пленниками. Я очень надеялся, что поход на поверхность - это билет в один конец.
  Решение идти ко второй моей закладке далось уже нескольким Пэбэ. Ну, и я пошел вместе с ними. Так сказать, затесался в толпу. Монстры не приняли меня за своего, но и покуситься на мою плоть тоже не пытались. Вероятно, я изрядно пропитался запахом смерти, так что, как потенциальная пища тоже теперь не воспринимался.
  Когда мы недружной гурьбой добрались до мусорного полигона, на мою удачу, там действовала мусорная команда из мусоров самого низшего ранга. Точнее, все три человека крутили носами, пытаясь определить, откуда же так сильно несет трупным смрадом?
  Я безотлагательно отделился от своей группы, так как был видимым, и укрылся за ближайшим камнем. Ну, а Пэбэ немедленно обнаружили совершенно увядшего мертвеца и принялись его обгладывать. Люди начали между собой переглядываться: они услышали скрежет железа, чавканье, опознали какое-то движение, но ничего не понимали. Оказавшись в сумерках на полигоне, потому что начальник гневно потребовал выбросить с территории собранный хлам, раз дня не хватило, они не могли думать надлежащим образом.
  Когда сбоку возник смутный силуэт с оскаленной пастью и сразу же пропал, стоило только повернуть к нему голову, люди потеряли возможность думать рационально навсегда.
  Здесь кто-то есть? - спросил старший наряда.
  Здесь кто-то есть! - ответил младший наряда.
  Здесь кто-то ест! - в ужасе крикнул средний наряда.
  Немедленно после этого две костлявые руки ухватили его за горло, другие две костлявые руки вцепились в мошонку, и две клыкастые пасти припали к голове. Одна - к правому уху, другая - к левой щеке.
  Средний наряда дернулся с отчаяньем утопающего в болоте грибника и вырвался из смертельных объятий. Шея оказалась не сломанной, мошонка - не оторванной, вот только не было больше на его голове правого уха и левой щеки.
  А, - пискнул он. - Помогите!
  Старший наряда выхватил свой табельный пистолет Макарова и, мгновенно сняв с предохранителя, выстрелил среднему в грудь три раза.
  Гад, зачем? - спросил его безухий коллега, закатил глаза, упал и умер, несколько раз дернув ногой.
  Я нечаянно! - начал оправдываться старший. - Он просил помочь!
  Вот ты и помог, - мрачно заметил младший.
  Их окружили Пэбэ, по мере наступления темноты сделавшиеся различимыми. Они были страшны своим видом, и не возникало сомнений, что следовало ждать дальше.
  Стреляй! - отчаянно закричал младший, переходя на фальцет. Он совсем забыл, что на поясе у него тоже висела кобура, в которой покоился отнюдь не огурец.
  Старший, округлив от ужаса глаза, разрядил свой пистолет в обе стороны, бешено давя на спусковой крючок. Он не мог промазать, но, казалось, не попал ни в одну цель. Монстры не отступили и не попадали, пораженные пулями, а, напротив, медленно, словно бы нехотя, устремились к мусорщикам.
  Ноги у младшего заплелись, и он рухнул наземь, лишившись чувств от ужаса. Старший этого не видел и, пятясь назад, споткнулся о бесчувственное тело своего коллеги. Он неловко упал на спину, а подняться ему уже не довелось.
  Пэбэ начали пожирать его живьем, как-то разом и со всех мест.
  Я не мог на это смотреть. Мне сделалось дурно, и я едва не проиграл в борьбе с позывами рвоты. Словно мантра крутилось в голове мысль, что менты-мусорщики заслужили такую участь, но трагичность ситуации некуда не девалась. Меня колотил озноб, и, пожалуй, решись бы Пэбэ напасть и на меня, как-то сражаться у меня бы не получилось. Чудовищное чувство вины неожиданно сказалось почти физически ощутимо.
  Вообще, с момента 'пробуждения' моя вина была со мной, временами усугубляясь, иной раз становясь незначительной. Но почему-то она меня никогда не покидала. Виноват ли я в том, что выжил? Виноват ли в том, что не был рядом с близкими своими? Виноват ли я в потере памяти, что, конечно, удерживало от сумасшествия?
  Да, я виноват в том, что я такой есть на этой Земле.
  Чувство вины не было вновь приобретенным. Когда-то я с ним рос, вырос и жил. Наверно, я был виновен перед родителями, прочими близкими родственниками, позднее - перед друзьями-товарищами и, в конце-концов, перед своей семьей. Это происходило не из-за, а потому что.
  Теперь мне отчаянно казалось, что я предал все человечество. Я сдал трех человек на ужасную смерть от клыков и когтей нелюдей. И, вообще-то, собирался предавать дальше в несопоставимых с этим количествах.
  Невдалеке чавкали Пэбэ, на небе лениво полыхнуло северное сияние, луна обозначила свое полнолуние, а со стороны заброшенного скита потянулись один за другим все новые и новые Пэбэ. Ну, да, повылазили, дэмоны, теперь вышли на ночную охоту. Вероятно днем в часовенке от солнца все уже и не укроются. Пойдут к людям - что им еще остается?
  Минула полночь, где-то залаяли выстрелы. Значит, пришли монстры к своим жертвам. Скоро чудовищ станет еще больше. Будут появляться в церквах и соборах, где до недавнего времени попы разбрызгивали святую воду. Много священников испокон века сооружали государства, имя им - Легион. Будут зубами клацать, не выдержат атаки 'одноклассники'. Разве что случайные люди случайным образом применят аустенит или серебро для уничтожения врагов, бросят свои автоматы-пулеметы.
  На такой случай я и есть. Потом буду каяться в своем предательстве, а пока мне следует быть рядом с ордой нежити, плечом, так сказать, к плечу. Я чертовски одинок и виниться мне теперь, собственно говоря, не перед кем. Ну, понятное дело - перед самим собой. Если останусь жив, истоплю баню, выпью водки под соленую рыбку - там и буду думать о своей вине.
  Я вышел из своего укрытия, достал у растерзанных людей их пистолеты в количестве две штуки. Третий был почему-то безоружен, и интереса для меня не представлял. Пэбэ, обгладывающие останки, никакого внимания мне не уделили, хотя я держал наготове свой волшебный топорик. Я пошел на звуки выстрелов, не пытаясь ускориться или как-то иначе выделиться среди монстров. Моя маскировочная одежда пропиталась смертью и никак не выделялась среди прочих ряс на прочих Пэбэ: грязная, мятая и отвратительно воняющая тленом. Разве что стиль был несколько не канонический, но с большой долей уверенности можно было сказать, что всем будет пофиг.
  Ночь была светлой, безветренной. Луна сияла вовсю, от нее не отставало северное сияние - переливалось так отчаянно, что это казалось даже зловеще.
  На первом внутреннем дворике монастырского комплекса бегали люди, завывая и подпрыгивая. Кто-то из них палил из пистолетов, кто-то стрелял из автоматов. Пули прошивали тела Пэбэ без особого вреда. Только у некоторых, уже вдоволь вкусивших мертвечины, началась материализация, и при попадании в них от ряс отрывались лоскутки ветхой ткани.
  Кто-то на крышах включил прожектора, и теперь они слепили охваченных ужасом людей, полностью делая невидимыми их истязателей. Пока не появился некий руководящий чин, весь в омоновском камуфляже и ненавистном космическом шлеме, тех, кого угораздило оказаться прижатым к стене, уже начали поедать.
  Выключить прожектора! - заорал чин. - Прекратить огонь. Всем собраться в шеренгу. Будем оттеснять иноагентов к воде, будто на разгонах митингов.
  Ну, что же, разумное решение. Только здесь щиты и дубинки не действуют, да и Пэбэ вовсе не студентики-интеллигентики. Но ему начали подчиняться, и это было нехорошо. Паника и неопределенность исчезают, появляются дисциплина и Устав. А это уже привычное движение в сторону вседозволенности, безнаказанности и бессмертия.
  Дождавшись, когда затухнут яркие лучи света, лавируя между безучастным ко всем приказам Пэбэ, я подошел почти вплотную к руководящему чину. Он был примерно одного со мной роста, широкоплечий, но с пузом. В одной руке он держал милицейскую дубинку, в другой - пластиковый щит. Огнестрельное оружие висело в кобуре на бедре. В забрале я видел свое отражение. Оставалось надеяться, что в камерах слежения я буду в тени.
  Хотя, без разницы. События начали раскручиваться столь стремительно, что у 'одноклассников' не будет хватать времени для анализа обстановки.
  Чин повернул ко мне свою голову в гадком шлеме и набычился. Сейчас, наверно, он принимал решение: оттолкнуть меня щитом, а потом приложиться дубинкой, или просто отдубасить так, что все сослуживцы обзавидуются.
  Я достал пистолет и выстрелил два раза ему в голову. Я предполагал, что оперативный шлем на этом чине обычный - 'Джета' или 'Маска - 1'. они ни в коем случае не пуленепробиваемые. Чин упал на спину и прикрылся щитом, как одеялом. Из-под головы сразу натекла темная жидкость.
  Пэбэ это очень пришлось по вкусу, к плоти господней опять добавилась кровь господняя, что полностью соответствовало их понятиям о церковных порядках. А вот люди, начинавшие, было, организовываться, ощутили, что к ним пришла хана, и устремились, кто куда.
  Церкви - не крепости, вокруг них никаких оград до неба не существовало. Приспособленные под людское жилье кельи монахов, отдельные гостевые номера - вот где жили рядовые и мелкие начальственные люди. Их было много, но не стоит забывать и о бункере, в котором тоже обжился начальственный персонал. Их по моим прикидкам должно было быть под тысячу, если верить, что пыня в свое время строил его со всеми удобствами, где бассейны и хоккейная площадка, подземный сад и деловые помещения.
  Я о чем-то хотел подумать, что должно было быть немаловажным, но внезапно отвлекся. Я увидел пристройку к церкви, очень современную по стилю и явно суперкомфортную. Ну, может быть, охотничий домик, как у Гитлера в свое время в горах, или роскошь иных хозяев жизни. В этом доме кто-то был. Кто-то, кто не рискует выбежать и чесать в бункер.
  И охраны не было. Точнее, вся охрана бестолково нападала на Пэбэ, придумывая по ходу дела какие-то огнеметы и водометы. Они бы еще 'Солнцепек' из анало говнета решили задействовать!
  Я пошел к этому дому, передвигаясь от одних вечнозеленых кустарников к другим. Вскоре я обнаружил, что насчет отсутствия охраны я очень погорячился. Два строгих парня в костюмах, что ночной порой выглядело по меньшей мере странно, вовсю собирались сопровождать маленького лысого человека в очечках. Я вышел прямо на них.
  Стоять! - сказал один охранник и повел пистолетом. - Ах, да - их, сволочей, пуля не берет.
  Может, святой водой на них? - тонким голосом предложил лысый.
  Позднее, - согласился другой охранник.
  Я выхватил пистолет и сделал несколько выстрелов по ближайшему ко мне человеку в костюме. Ничего более разумного я выдумать не мог. Пока я разряжал свою обойму, второй охранник резко крутанул лысого себе за спину и сам переместился так, чтобы прикрыть своего босса. Ничего не скажешь - профессионал!
  У меня кончились патроны, но первого я все же задел своими выстрелами: в руку около плеча, в шею и остальное в область сердца. Из него начала хлестать кровь, но не из груди. 'Бронежилет у него!' - подумал я и немедленно упал на спину, разом лишившись всего воздуха в легких.
  Это шустрый телохранитель, прикрывший своего начальника, прошелся по мне из своего оружия - уж не знаю, какого. Кучно так попал, прямо в середину груди. Я бы захрипел, однако все еще находился в образе. По идее пули для моего образа - так, пустяки. Но мне, как человеку, досталась большая порция свинца, и сейчас было нелегко.
  Надо же, - удивился охранник лысому. - Этого зомби мой пистолет достал! Sig Sauer P226, оказывается против мертвяков годится!
  Да, - пискнул лысый.
  Как вы, Сергей Владиленович?
  Небезопасно.
  Не стоит переживать. У меня все под контролем. Плохо, конечно, если все зомби еще и стрелять начнут. У нас не так уж и много пистолетов, типа моего.
  А что там с Сереженькой? - плаксивым голосом спросил Сергей Владиленович.
  Телохранитель подошел к своему былому коллеге. Крови с него набежало много, но больше она не текла. Охранник проверил пульс, потом тяжело вздохнул.
  Нету больше Сереги, - сказал он. - Эта тварь ему артерию перебила.
  Лысый на это ничего не сказал, только всхлипнул как-то по-детски.
  Пока они занимались своими делами, я кое-как опять начал дышать, умудрившись при этом ни разу не хрипнуть и не засипеть. Тот пистолет, который был в моей руке, я запихал себе под рясу и осторожно взял другой. Вокруг было достаточно шумно, поэтому слабый щелчок предохранителя не раздался громом среди ясного неба. Никто на это внимания не обратил. Я продолжал изображать из себя убитого мертвеца.
  Ну, что же, Сергей Владиленович, давайте будем осторожненько двигаться к дому, то есть, к бункеру, - сказал телохранитель. - Сергея потом возьмем.
  Так его сожрут эти зомби, - чуть ли не заплакал лысый.
  К сожалению ничего другого у нас не остается, - ответил охранник.
  Они уже, было, начали двигаться мимо меня, как босс спохватился.
  А с этим зомби что делать?
  Действительно, - согласился телохранитель. - Еще оживет и примется нашего Сергея глодать! Я ему сейчас голову камнем размозжу для пущей важности.
  Он сковырнул с бордюра камень, убрал свой пистолет и, по всей видимости, собирался разбить мне голову самым решительным образом. Мне эта перспектива совсем не подходила. Мой бронежилет шестого класса скрытого ношения мог уберечь мое туловище от пистолетных, автоматных, винтовочных выстрелов, но вот голову он никак не защищал. Голову защищал грязный капюшон, а это, признаться, самая скверная защита в мире.
  Когда он подошел ко мне с поднятым над головой камнем, я просто выставил руку с пистолетом и выстрелил ему в голову столько раз, сколько хватило патронов. Ну, в меру своей меткости, конечно.
  Телохранитель никаким образом не выказал своей реакции, он откинулся вместе с камнем на спину и, вероятнее всего, перестал быть живым человеком.
  Как хорошо, что я однажды подобрал себе бронежилет, практически неношеный, догадываясь, что это не лишнее, что когда-нибудь он пригодится. Вот я его одел в первый раз - и сразу же он спас мне жизнь.
  Когда я огляделся, встав на ноги, к нам, вероятно, на звуки выстрелов, но, скорее всего, на притягательный запах крови, уже шли Пэбэ. Оба охранника к этому были готовы. Вот Сергей Владиленович - нет.
  Он засучил ножками и поднял к небу свои кулачки. На левой штанине у него расплывалось темное пятно.
  Ты что же - плясать задумал? - спросил я у него. - Так они плясунов кушают в первую очередь.
  Ааа, - сказал босс и начал кружиться на месте, как колдун секты вуду.
  Я достал пистолет у мертвого Сергея, высыпал в карман оставшиеся патроны из обоймы оружия второго охранника, а потом подошел к совсем обезумевшему Сергею Владиленовичу.
  От кучки Пэбэ, примеривающихся к трупам телохранителей, выдвинулся один и посеменил к нам с большим боссом 'одноклассников' - в этом я уже не сомневался. Тварь хотела укусить то ли меня, то ли лысого. Последний заплакал горькими слезами и поднял перед собой руки, зажмурив глаза.
  Я достал свой топорик и развалил голову монстра от макушки до плеч. Пэбэ сделался полностью мертвым. Может, я его таким образом освободил? В самом деле, не попадет же он снова в свой ад! Прочие чудовища даже не вздрогнули, начали поедать мертвых людей и получать свободу таким образом вовсе не рассматривали. Впрочем, 'тело Христа' и 'кровь Христа' - вот, что было для них главным.
  Ну, что, Сергей Владиленович, пошли, что ли? - спросил я у лысого, до сих пор стоящего с зажмуренными глазами.
  Куда? - спросил он, оглядываясь по сторонам. Увиденное оптимизма ему не добавило. - Вы кто?
  Я Боря, понимаешь, - сказал я. - Борис Николаевич.
  Мамочка! - снова испугался лысый, переходя на шепот. - Так вы же мертвый!
  Ну, так здесь почти все - мертвые, - хмыкнул я. - Что тебя смущает, понимаешь?
  
  19. 'Миллиард'
  Конечно, никаким Борей я не был. Имя Ельцина пришло в голову само по себе, чтобы разнообразить наш быт, так сказать. Уж больно жалок был Сергей Владиленович, грех не повеселиться. События нынешней ночи так сильно ударили по твердой, казалось бы, психике подлеца, негодяя, лжеца и подхалима, кем был лысый последние три десятка лет, что от его злобной привычки повелевать и властвовать не осталось и следа. Он искренне хотел подчиняться и раболепствовать. Все это нужно было лишь для того, чтобы жить. Любой ценой, на любых условиях, но - жить!
  Невежливым тычком в плечо, я задал лысому направление, куда двигаться. Собственно говоря, выбора было два: в бункер, либо в роскошное здание.
  Ночь была на излете, скоро Пэбэ разбредутся по подвалам, которые они обнаружат поблизости, и замрут, как нетопыри, до следующих сумерок. Всем бункерным будет передышка, глядишь - придумают что-нибудь. Как бы ни хотелось закреплять стратегическое преимущество и бить врага под землей так же, как и на поверхности, но выбор мой был сделан в пользу роскоши.
  Мы вошли внутрь и почти сразу же оттуда вышли. Кто гарантирует, что днем не придет спасательная команда и не вытащит лысого в другое безопасное место? Обязательно придут. Мне требовалось только перевязать ногу Сергея Владиленовича, а то его штанина пропитывалась кровью, что не добавляла ему здоровья и веры в свои силы.
  В ногу ему попала пуля, выпущенная мной. Может быть это был рикошет, а, может, просто случайная траектория. Ну, раз он пока мог ходить - кость не задета, а коли до сих пор не истек кровью - ничего важного не задето. Однако кровь остановить было необходимо.
  Камеры в доме есть? - спросил я строго.
  Что вы, Борис Николаевич, - ответил лысый. - Это мое личное пространство, есть телефон, но никто меня не наблюдает. Я в этом уверен.
  Ну, ладно, уверен он - это хорошо. Пусть и дальше так думает.
  На входе в дом висела аптечка, я ее немедленно распотрошил. Ножницами взрезал штанину лысого, чем вызвал немалое удивление у Сергея Владиленовича. Когда же он увидел, что получил пулю в ногу, то чуть не лишился чувств.
  Не сцы, Сережа, - сказал я, осмотрев рану. - Ничего страшного. Перебинтуем - и даже хромать не будешь.
  Слушаюсь, Борис Николаевич, - чуть приободрился он.
  Едва закончив с перевязкой, мы вышли вон.
  Лысый даже не хромал, все норовил руки поднять, как пленный немец, но я его осаживал.
  Не привлекать внимания, - сказал я. - Если я тебя не уведу, сожрут тебя монстры.
  Яволь, яволь, - ответил Сергей Владиленович. - А в доме нельзя было переждать?
  Так там в подвал знаешь, сколько чудовищ набилось! - предложил я. - Пора прекратить думать прежними мыслями. А, вообще, оставить разговоры. Двигай вперед.
  Далеко идти?
  Я не стал отвечать. Северное сияние начало тускнеть. Нам попалось по пути несколько Пэбэ, но они даже не предприняли никакой попытки нас атаковать. Они вообще нас в упор не видели. Идут, поди, на дневное оцепенение в подвал. Или в пещеру. Я не знал, где они днем тусят, да и не очень хотел этого знать.
  Я намеренно вел лысого зигзагами, чтобы у него потерялось чувство пространства. Уж не знаю, какую цель я при этом преследовал. Когда полностью рассветет, 'одноклассники', конечно, выйдут на разведку. Оценив свою безопасность, будут делать выводы на основании потерь. Попытаются определить людей по обглоданным скелетам. Тех, кого Пэбэ не полностью объели, идентифицируют и передадут родным-близким, если таковые имеются. Или сразу в крематорий отправят.
  Я не видел на острове кладбища, но считать, что за все это время ни один 'одноклассник' не покинул этот мир, я бы все-таки не стал. Скорее всего, тела они сжигают.
  Лысого, как важную персону, искать, безусловно, будут. Ну, найдут полуобглоданных телохранителей, окровавленную штанину от брюк в доме, кровавые следы по всем комнатам. Дверь-то я оставил открытой в расчете, что Пэбэ не станут уважать закон о неприкосновенности чужих жилищ, пройдут по всем роскошным залам, может быть, где-нибудь в чулане спрячутся до лучших времен.
  Так что должны они посчитать лысого разорванным на клочки. Ну, не подумают же, что тот ушел в партизаны и занимается разведкой потенциала врага, чтобы потом объявиться и рассказать всем 'одноклассникам', с кем они имеют дело. Это несерьезно! Пусть будет мертв и сожран.
  Мы пришли к заброшенному скиту, с которого, собственно говоря, все и началось.
  Здесь мы и спрячемся, - сказал я.
  Как же так, Борис Николаевич, - запричитал лысый, войдя внутрь. - Здесь столько скелетов! И запах тошнотворный!
  А что ты хотел, Сережа! - ответил я. - Ты же и сам людоед, понимаешь! Не должен теряться и нос воротить.
  Я не людоед, - пискнул он, но ни одной попытки покинуть это страшное помещение не предпринял.
  А вот теперь я тебя свяжу, - сказал я. - Для твоей же безопасности. Как там у вас, сволочей, было: запреты и есть свобода?
  Лысый икнул, но возражать не стал.
  Вязать я его стал лишь из боязни, что могу незаметно для себя заснуть, и тогда этот мелкий прыщ причинит мне вред, не совместимый с жизнью. Например, топорик выкрадет - он-то наблюдал, как я им нежить порешил - и хватанет меня по голове. А на него у меня сложились определенные планы в перспективе следующей ночи.
  И как же ты довел страну до такого состояния? - усадив связанного Сергея Владиленовича так, чтобы он всегда видел перед собой обглоданные костяки, спросил я. Мне ничего не было известно о положении дел в Россиянии перед катастрофой, но разговор-то нужно было с чего-нибудь начинать.
  Так вы же сами предложили и поддержали путинскую кандидатуру! Мы только отработали все на самом высшем уровне, - как показалось, достаточно искренне возмутился лысый.
  И чем все это обернулось? Может посмотришь кругом?
  Так это же совсем другая история! - опять возмутился Сергей Владиленович.
  Я очень медленно прошелся вокруг лысого, для устрашения попинал обгрызенные человеческие кости, потом помычал немного, стараясь, чтобы мычание было зловещим, а затем стал спиной к своему арестанту и скрестил руки на груди. Спектакль, конечно, но кроме меня об этом никто не догадывался.
  Тогда поведай мне эту историю, Сережа! - сдавленным голосом произнес я.
  Лысый вспотел от страха и начал врать. Я не доверял ему ни на йоту, но выслушать его интерпретацию нынешнего армагеддона было полезно. Для меня любая информация была полезна. А этот Сергей Владиленович был все-таки не последним властным лицом в государстве Россияния.
  Сначала, конечно, были печенеги и половцы. С кем они были - неважно, но с них все и началось. Они шмыгали, когда было можно шмыгать, лазили, когда требовалось лазить и дышали полной грудью воздух великой Руси. Потом объявился предок самого продолжительного президента Россиянии и, как на духу, сказал что-то, типа, мы русские, с нами бог.
  Печенеги и половцы сразу заскучали, перестали шмыгать и лазить и, что самое примечательное, перестали дышать воздухом великой Руси. И от этого они все повывелись. Но вполне возможно, что вся их самая подлая сущность обратилась в украинцев. Они, конечно, сами об этом и не догадывались, но тут пришел Ленин и выдумал государство Украину. Вот туда эти недобитые половцы и печенеги и ломанулись.
  Ну, так как все они были накроманами и нацистами, то попросили помощи англо-саксов. Англо-саксы, если судить по названию, были жителями преимущественно Англии и Саксонии. Они немедленно впряглись за украинцев и принялись ждать, строя зловещие планы.
  А тут объявился спаситель, имеющий редкую привычку гадить в чемодан, встал в позу человека на ходулях и проблеял, что отдает приказ на проведение миротворческой миссии с использованием всего вооружения, какое есть. Пленных можно брать, можно не брать, убивать всех, особенно гражданское население. Все равно они от наркотиков загнутся, так пусть англо-саксы утрутся.
  Логики в этом не было никакой, но никому, по большому счету, она была и не нужна. Бичи, бомжи и идиоты потянулись на фронт, за ними отправились зэки без моральных ограничений, а больше никто не пошел. Элитные детишки брызгали слюной о патриотизме, но сами оставались в привычных условиях, где ночные клубы, европейский шопинг и лопающиеся от денег бумажники.
  Сначала была пандемия, которая так не называлась, потом все страны увязли в войнах, развязанных президентом Россиянии, впоследствии разорванным на части трамваем, и президентом США, вскорости отдавшем богу душу, которой, впрочем, у него никогда не было.
  Конечно, Сергей Владиленович все рассказывал совсем в другом смысле. Он говорил вкрадчивым голосом и верил себе абсолютно. Я был рад, что он не видел моих глаз, упрятанных тенью от вонючего капюшона моей рясы. Мне несколько раз хотелось лишить его жизни, я даже вспомнил сон, в котором я это проделывал с помощью обрезка водопроводной трубы. Но мне он пока был нужен.
  История выходила скверная: в руководство стран вылезли умственно недоразвитые людишки, которые насаждали одно правило, являющееся совершеннейшей чушью в любом социальном строе. 'Ограничение свободы, принятое для безопасности, есть дэмократия'. Хоть в Россиянии, хоть в США, хоть в Финке или Италии - весь упор на безопасность. На чью, трах-ти-би-дох? Уж, во всяком случае, это вовсе не безопасность для безымянных граждан, которые и несут весь груз чертовых ограничений.
  Вся новейшая история помчалась под откос, словно бы у нее отказали тормоза. Конечно это не было движением к прогрессу или развитию. Это было движение к огромной глыбе из скальных пород, лежащей поперек пути, которую ни свернуть, ни разбить - только размазаться по ней в виде лепешки.
  И тут произошло нечто неожиданное.
  Колесо истории современной цивилизации перестало вращаться в один миг. Во всем мире случился кризис, и не было никаких возможностей его обуздать. Все руководители государств, совершенно никчемные личности, оказались полностью неспособными жертвовать своими благосостояниями ради народов, которые, якобы, их в свое время избрали. Но на них ставку уже никто не делал.
  Как-то погожим вечером по правительственным связям через проводные телефоны каждому из правящей верхушки стран поступил звонок. Анонимный источник говорил, что у всех на все про все имеется одна неделя. А потом, типа, капец.
  Ну, лидеры, конечно, не растерялись. Каждый из них на своем родном языке сказал в трубку 'сам дурак' и уточнять, что за такая угроза не стал. Они только поинтересовались у своих секретарей, кто звонил, а те пожали плечами. Никто, типа. И спецы из федеральных служб связи тоже сказали, что никто.
  Так бы все это и забылось, но тем же вечером во всех социальных сетях, которые существовали на планете Земля, вышли сообщения от администраторов, расцвеченные в кроваво-красные тона. Опять же, неделя на принятие решений, а потом капец. Ждите оповещения завтра утром.
  Пользователи соцсетей удивились, но не придали значения: так, розыгрыш. Но самые главные администраторы всяких разных Фейсбуков, Одноклассников, Инстаграммов и прочих Телеграммов очень озадачились. Как же так, у них там защиты всякие навороченные стоят, с двойного на тройного кодирование - а тут чужие корявые красные буквы вылезли, не пойми откуда.
  Созвали совет старейшин-программистов, давай решать, что это за всемирная лажа такая интернетовская. Кто-то вспомнил радиостанцию 'судного дня'. 'Жужжалка', или УВБ-76 передала какую-то информацию по-русски несколько дней назад, но перевести на человеческий язык ее, как обычно, не удалось. В Россиянии до самой смерти президента-пыня был отключен интернет, поэтому возникло большое сомнение, что вся эта акция создана гениальными русскими программистами.
  Ну, может быть, инопланетяне, как перед смертью обещал мойдодыр Трумп, но никакие косвенные данные на это не указывали. Это могло быть действием только людей, причем тех, кто стоял у истоков самого интернета.
  Джозефа Ликлайдера, Леонарда Клейнрока, Винтона Серфа, Роберта Кана и Тима Бернерс-Ли исключили по причине того, что они не вполне понимали, что создают. Ну, с 1969 года открытия этих ученых подпитывали разные концепции, но общую структуру интернета каждый из них по-отдельности не видел. То есть интернет, как таковой - это продукт коллегиального творчества.
  Каждый из руководителей соцсетей после ночного экстренного заседания пришел к такому выводу. Одномоментная хакерская атака не рассматривалась вообще. Во-первых, все хакеры трудились на соцсети, во-вторых, все-таки протоколы у каждой соцсети были разные, что требовало разного подхода.
  К исходу ночи уже все руководители, не прибегая к прямым звонкам к конкурентам, узнали, что в Фейсбук пришел анонимный сигнал аналогичный с уведомлением в Тик-Токе, а у того точно такой же, как и в Одноклассниках и Инстаграмме и так далее, так далее. Разве что в американскую 'Трус' ничего не пришло. Ну так это доподлинно было не известно, потому что после кончины самого грандиозного труса участники этой буфанады посыпались вон, как рис из прохудившегося мешка.
  Ну, а утром, как и было обещано, весь мир был оповещен, что получившие приглашения люди должны собраться возле правительственных бункеров в условленный срок, о котором сообщится позднее. Ну, и хозяинам соцсетей частным порядком было предложено выбрать для своих нужд народ по квоте, определенной в зависимости от величины доступного бункера и количеству подписчиков.
  А что будет с теми, кто без приглашений? - возопили все.
  Ответом им было молчание, то есть, полный игнор. Мол, что хотите, то и думайте.
  Правительства всего мира, конечно, возмутились: как так, без их ведома бункерами пользоваться, да еще и народом руководить! Ничего другого они придумать не могли, потому что уже почти полвека Землей управляли полные бездарности и психопаты, если брать каждую отдельно выделенную границами территорию. Исключений не было нигде.
  Они отключили интернет, как в свое время это делали в Иране и Россиянии.
  Но интернет не отключился!
  Блокировки серверов, закрытие шлюзов и убийство доменов не прокатывали. Если было электричество, то присутствовал мобильный интернет на просто чудовищной скорости. Открылись все порталы даркнета, доступность всего превзошла желание всего. Это было волшебно.
  Отключить электричество по всем странам правительства побоялись. Не народа, конечно, побоялись, а тех, кто рядом - олигархов, промышленников, финансистов. Без электричества никто из перечисленных не представлял ни минуты. Впрочем, как и без связи. А люди в правительствах представляли очень даже хорошо. По их мнению отрубить у всех все и повысить налоги - наступит счастье. Как уже говорилось, в правительствах мозгов не было, там был кал, завернутый в купюру и помещенный в черепную коробку. Этим инструментом думать было затруднительно.
  В информационном пространстве повисло гнетущее ожидание. Но оно провисело недолго. Текущие жизненные заботы, поиски смысла жизни, художественные кинофильмы со Стэтэмом, новый альбом некогда развалившейся группы 'My chemical romance', очередная книга Джорджа Мартина, лишение всех регалий из-за допингового скандала лыжника Клебо - все это оказалось ближе людям, нежели мифический конец света.
  Ну, или почти всем людям.
  В аппаратах соцсетей лихорадочно просчитывалась вероятность пробраться в тот или иной бункер. Как открыть дверь туда, куда простому обывателю, пусть и с миллиардным бюджетом личных средств, путь всегда был заказан?
  Тут пришла подсказка. Она уже не была видна всем, буквы тоже не бросались в глаза своим кроваво-красные цветом. Каждый хозяин соцсети получил личное сообщение от адресата, выяснить которого не удалось, хоть тресни. Там сообщалась пустячная информация: какой бункер закреплен, коды доступа всех дверей, устройств и оборудования, вероятность силового противостояния, да, пожалуй, и все. За 'Одноклассниками', например, был закреплен архипелаг Валаам. За 'Вконтакте' - Валдай. Даже крохотная сеть 'Мой круг' получила подземный ангар некогда РВСН в Архангельской области.
  Также дела обстояли и в заграницах.
  Не прошло и суток, как колонны техники двинулись в сторону указанных мест. Боссы соцсетей, путаясь в квоте на приглашения, выбрали, конечно, своих зарегистрированных ментов самого разного калибра, исключив всяких прокуроров, следком, налоговую и таможню. То есть, отдавалось предпочтение живой силе, корыстной, наглой и тупой. На удивление всякие омоновцы, собровцы и прочая сволочь не остались верны присяге своему государству, а откликнулись на мотивированный зов лидеров социальных сетей.
  Не обошлось и без недоразумений. Кириенко, когда-то назначенного пынями хозяином 'Вконтакте' и 'Мах', почему-то отправили к 'Одноклассникам'. Конечно, он немного главенствовал там, но совсем непродолжительный период. Зато всплыл руководителем 'Вконтакте' старый и глупый начальник следкома Бастрюкин, а вечно ломающийся 'Мах' был приписан одному из Патрушевых.
  После бесславной кончины пыня в Петербурге менты изловили прочих пыней-дублеров, запертых в подмосковной резиденции, ну, и поступили с ними по законам военного времени. Вся шелуха и косметика с них мигом отвалилась, обнажились Васильичи, Славики и прочие. Так они и закатались в известь, чтобы след их на Земле трагически оборвался.
  Бункеры охраняли ФСОшники, которые пребывали в глубокой дезорганизации. Сопротивление, конечно, было, но вялое. Объекты были взяты практически без больших потерь. И тут же возник вопрос: а нахрена столько ментов? Они работать не умеют, все, к чему прикасаются превращают в дерьмо.
  А предстояло выживать. Ракетные залпы по всей Земле случились ровно после истечения срока, указанного кроваво-красными буквами в мировых соцсетях. Все одномоментно ударили по всем.
  Так начался Армагеддон, заложенный еще в 70-х годах прошлого века. Так решил одиозный архитектор Армагеддона. Так реализовалось его детище, его план 'Миллиард'.
  
  20. Бункер.
  Верить Сергею Владиленовичу можно было только с оговоркой: за всю свою сучью карьеру в правительстве РыФы он никогда не говорил правду. Он боялся правды, как черт ладана. Я подавил свой гнев, нахлынувший, было, на меня в самом начале его повествования, разделил с ним скудный паек из моих запасов, напоил ключевой водой и не препятствовал уединению по естественным человеческим нуждам.
  Лысого даже разобрал сон, как реакция организма на долгую ночь, ранение в ногу и переизбыток переживаний. Гора обглоданных человеческих костей его смущать совсем перестала.
  Ну, а я так и не научился спать днем. Обследовав наш обветшалый скит, я обнаружил в нем с помощью зеркала с пять штук приблудившихся Пэбэ. Ну, и на самом острове этого архипелага их должно было быть изрядно. Людям придется туго, если они не откроют для себя способ борьбы с этими бесами, которых они сами заманили в этот мир.
  Однако я постараюсь не дать им шанса на долгую борьбу. Сегодня ночью все здесь закончится. Не уверен, что мне удастся дожить до рассвета, но разве я не шел к этому времени всю свою новейшую историю?
  Хватит спать, Сережа, - сказал я. - Нас ждут великие дела.
  Какие? - удивился лысый, протирая глаза.
  Ну, не собираешься же ты обживаться в этой юдоли скорби?
  Сергей Владиленович только судорожно сглотнул. Он тревожно осмотрелся вокруг, словно заново оценивая свое ужасное соседство. Стекла его очков запотели. Ему сделалось очень страшно.
  Твой дом отдыха был не заперт, когда мы в него заходили, - сказал я. - Понятно: уходили в спешке. Но двигались-то вы не в сторону главного входа в бункер. Никогда не поверю, что нет у тебя своей потаенной двери, через которую ты мог в любое время выйти и направиться к бунгало.
  Какое бунгало? - удивился лысый. Он со страху, вероятно, соображал туго.
  Ну, место, где ты делал релакс, смотрел на заходящее в Ладогу солнце и предавался глубоким и мудрым думам о государстве.
  А! - сказал Сергей Владиленович. - Да.
  Зависла пауза. Я смотрел на лысого, лысый смотрел перед собой. Пауза продолжала висеть.
  Что - да? - наконец, не вытерпел я, ломая паузу.
  Вы поможете мне добраться до бункера? - спросил он. Пауза окончательно рассыпалась.
  До твоей персональной двери, - строго сказал я.
  Борис Николаевич, я что-то не очень понимаю, почему бы нам не выйти засветло, когда не так страшно? Уже вечереет.
  Да потому, дурья твоя башка, что днем мои силы иссякают, - ответил я. Глупое, конечно, оправдание, но ничего другого в голову не приходило. - Мы обойдем всех этих зомби стороной. Никто и не заметит.
  Зачем вам это нужно? - каким-то дрожащим голосом поинтересовался Сергей Владиленович.
  Каким бы подлецом он ни был, а дураком он не был никогда. Дураки в Госдуме заседают. Очень неприятно выдумывать на ходу оправдания. Зачастую, получается это неловко, малоубедительно и неправдоподобно.
  Если бы я тебе сейчас что-нибудь соврал, то ты бы мне все равно не поверил, - сказал я. - Я не позволил мертвецам разорвать тебя минувшей ночью. Я сам не причинил тебе никакого вреда. Мне нужно избавиться от тебя, но я не собираюсь идти с тобой внутрь По крайней мере не в этот раз. Мне просто нужно знать, где эта чертова дверь находится. С тобой, или без тебя я все равно это узнаю. Просто займет это несколько больше времени.
  А что будет дальше? - тянул время лысый.
  Все зависит от тебя, - хотелось пожать плечами. - Может быть, тебя спасут сообщники, может быть, тебя сожрут зомби. Я не твой друг, и никакого дальнейшего сотрудничества у нас не намечается. Судьба нас рассудит.
  Сергей Владиленович никак не мог решиться. Он отчаянно трусил, однако слабый лучик надежды, что его спасут и все будет, как прежде, все-таки мерцал где-то вдалеке.
  Меж тем солнце клонилось к закату, через свое зеркальце я отметил, что соседствующие с нами Пэбэ начинают шевелиться. Через час они, влекомые голодом, объявятся возле лысого и после недолгой борьбы обглодают его, как жаренную курицу. Да и черт с ним!
  Я собрался уходить, Сергей Владиленович опять горестно вздохнул и поднялся на ноги. Ну, ладно, коли так. Освободив его от пут, я указал рукой, куда надо двигаться. Опасений, что он попытается от меня бежать, не было - все-таки нога за столь короткий промежуток времени зажить не успела.
  Веди, Сусанин, - сказал я.
  Лысый вздрогнул и пошел, изрядно хромая. По прошествии некоторого времени хромота его поуменьшилась. Забыл, наверно.
  Я ожидал, что 'одноклассники' выберутся из бункера и примутся действовать по обстановке. Но никаких изменений по пути я не обнаружил. Люди как будто не покидали своего укрытия. Еще одна загадка социальной сети. Новое поведение человека мне, возможно, непонятно. Но так было гораздо проще, когда шанс не встретить нежелательных людей сделался довольно большим.
  Все же мы сделали изрядный крюк, чтобы избежать разного рода случайностей. По дороге мы не перекинулись с лысым ни единым словом. Я не сомневался, что в его лишенной волос голове зреет злодейский план. Ну, а мой, не менее злодейский, был уже готов с того самого момента, как я перевязывал Сергею Владиленовичу ногу. Мы оба были злодеями на сегодняшний день.
  Сбоку вдалеке остался дом отдыха, во дворе которого лежали рожки да ножки былых телохранителей лысого. Почему-то мне казалось, что они и сейчас там лежат неприбранные, словно никто из людей подземелья сюда не захаживал.
  Наконец, так никем не потревоженные, мы пришли к основанию бункера, то есть, его ответвлению. Здесь находилась фильтро-вентиляционная станция, но не основная. Вентиляторы под мощными стальными прутьями решеток застыли неподвижно, но они не выглядели достаточно мощно, чтобы обеспечивать воздухом все подземелье.
  Я заметил в нише дверь только потому, что Сергей Владиленович напрягся и подобрался, словно бы готовясь к прыжку. Дверь была та самая, от которой я вчера подобрал ключ с кармана мертвого охранника. Замок был из тех, которые производились в Финляндии и считались в соседней стране относительно надежными и недорогими. Наверно, дверь поставили уже давно, еще до того, как пробили скалу под бункер. Стало быть, ключом фирмы Аблой я сумею открыть замок этого же производителя. Лысому я о своем ключе ничего не говорил.
  Вряд ли эта ниша была оснащена каким-то видеонаблюдением. Все прибамбасы согласно протоколу безопасности должны быть внутри. Ну, это уже совсем другая история.
  А Сергей Владиленович принялся вести себя так, что это начало у меня вызывать определенные опасения. Он взвыл, согнутыми в локтях руками замахал, как уточка, энергично потряс сжатыми кулаками, и изо рта у него потянулась тонкая струйка слюны. Наконец, нарезвившись, он достал из кармана такой же, как и у меня ключ и показал его мне.
  Ты этого хочешь, Борис Николаевич, гад? - внезапно перейдя на шепот, проговорил он. - Хочешь заполучить ключ на вход в нашу собственность?
  Я не успел честно признаться, что не хочу, как он широко открыл рот и запихал в него ключ. Может быть, когда-то в далеком детстве лысый учился глотать ключи, но, если это так, спустя годы навык свой он не растерял. Сергей Владиленович судорожно сглотнул и зачем-то показал мне рот и высунутый язык.
  То еще зрелище. Как на приеме у врача, осматривающего воспаленное горло пациента. Я не был доктором - уж в это я верил на сто процентов.
  Уже изрядно вечерело. До поры белых ночей был еще месяц, поэтому темнота подкрадывалась, как самое обычное дело. Привычно на небе заполыхалось, набирая силу, северное сияние. Пэбэ вылезали из дневного оцепенения, мгновенно переходя от полудремотного состояния к способности убивать, рвать плоть, пожирать ее и вновь убивать, рвать, жрать.
  Я не представлял, что в конечном итоге будет с этими Пэбэ. Запихивая в себя 'тело Господне' они с каждым псевдонасыщением становятся все более материальны. Может быть, в городах, где жертв было особенно много, уже выявились этакие супер-Пэбэ, которым по плечу, черт его знает, что. Страшно представить, воображение у меня было очень живое.
  Я ударил топориком Сергея Владиленовича в живот. Не обухом, а лезвием. Он этого не ожидал.
  За что? - промычал он, согнувшись в три погибели.
  Я бы мог произнести обличительную речь, с цитатами из классиков, с упоминанием о жертвах и прочим, прочим. Но в этом театре всего двое актеров и, одновременно, зрителей. Подкрадывающиеся к нам Пэбэ в счет не входили.
  Ты монстр, Сережа, - сказал я. - Все чудовища всегда мучительно заканчивали.
  Я ухватил его за шкирку и поволок к двери. Он плакал и всхлипывал, оставляя за собой кровавую дорожку.
  Замок охотно откликнулся на поворот моего ключа, и открытая дверь нарисовала перед моими глазами небольшой коридор, где по бокам на полу стояли резиновые сапоги на случай непогоды, да на стенах вешалки с плащами и накидками. Коридор упирался в массивную дверь более поздней эпохи: без дверной ручки, зато с портом электронного ключа, уныло активного, если верить крохотному мерцающему светодиоду.
  Я вернулся к скулящему Сергею Владиленовичу и, нащупав, на шее шнурок некоего убранного под рубашку предмета, одним движением сдернул его. Вместе с пластиком электронного ключа сдернулась золотая цепочка с распятием.
  Это тебе, для защиты, - сказал я, возвращая крестик с цепочкой владельцу. - За тобой, кажется, уже пришли. Может быть, этим ты победишь бесов. И еще верой, ведь ты же всю жизнь веровал?
  Ответа я дожидаться не стал. Кликнув на электронный замок, весело отозвавшийся внутренним щелчком отодвигаемых дверных запоров и ярким зеленым светодиодом снаружи, я нарушил неприкосновенность бункера. Через несколько шагов я был внутри всей этой многофункциональной системы безопасности.
  Пока теснившие друг друга Пэбэ отрывали разные части тела от Сергея Владиленовича, я самым вандальным образом портил массивную дверь. Точнее, обухом топорика я выломал язычок двери, лезвием поддел секрет замка и вытащил, сколько мог, его из паза. Нанося удары сверху вниз по железяке, я остановился лишь тогда, когда светодиод перестал светиться зеленым и красным. Он вообще сдох, как сдох и сам замок.
  Конечно, где-то в глубине бункера на посту управления загорелась тревожная лампа, встроенная камера показала, как корчится на полу лысый, теряя кровавые части тела, да один монстр крушит вход в бункер. Прочих Пэбэ, как я уже убедился ранее, видеооборудование не фиксировало.
  Я очень сомневался, что вся система коммуникаций бункера ограничена запертыми дверьми, как в тюрьме либо в секретных научных лабораториях. Здесь жили обычные люди, привыкшие передвигаться, как в обычной квартире или обычном офисе. Ну, может быть, некие режимные объекты внутри требовали особого доступа, но вряд ли их было много.
  Мне нужны были люди. Точнее, Пэбэ нужна была еда. Эти монстры могли самостоятельно открывать двери, если, конечно, они не под замком, но они не могли опасаться чего-то разрушительного для них. Разве что боялись, как черт ладана, аустенитной нержавейки. Может, не выносили серебро в значительных формах - слитки, положим, либо алебарды. Наверно, плохо воспринимали осиновые колья. Да пес его знает, мне сейчас было не до этого.
  Под дверь я забил железный клин - подобранный на свалке кусок ржавого швеллера. Вытащить его, конечно, не особая проблема, однако нужна кувалда и какой-нибудь пробойник. Вряд ли местная группа быстрого реагирования всегда таскают эти вещи с собою.
  Ну, и все доступные камеры наблюдения я сбил к чертям собачьим. Нечего за нами наблюдать. Сам я укрылся за большим ящиком, похожим на холодильник. Судя по тому, что внутри него работали вентиляторы охлаждения, это был либо трансформатор, либо что-то иное энергоемкое. Ящик тревожно гудел, намекая на скрытую в нем опасность.
  Прибежала группа в сером ментовском камуфляже, ощетинившаяся автоматами. Они сразу устремились в коридор, а потом сразу устремились из коридора. Никто из них даже не пытался выстрелить.
  Как они сюда попали? - прокричал кто-то.
  Их босс зачем-то пустил, - ответил другой.
  Да ну это все к монаху, - добавил третий. - Я сваливаю.
  Они все свалили. Я полагал, что совсем скоро кто-то из них вернется. Наверняка найдется начальник, который объявит приказ: всех зомби вытеснить из помещения. Наверняка, найдутся три-четыре мента, которые этот приказ ринутся исполнять. По причине служебного рвения, либо ввиду полной отключки мозгов.
  Поэтому я остался за гудящим шкафом. А Пэбэ, расправившись с хилым тельцем Сергея Владиленовича, начали заполнять комнату. Если их будет слишком много, то и меня сожрут, сволочи эдакие. Но тут ко мне на помощь прибежали трое самых храбрых мента. Они же были самые тупые, потому что своим присутствием обнадежили умертвий в скором ужине.
  Лей на них святую воду! - заорал один, забежавший дальше всех.
  Ааа! - ответил ему другой и начал брызгать из пульверизатора, каким домашние цветы обрызгивают хозяйки, какой-то жидкостью.
  Получай! - прокричал третий и тоже принялся распылять святую воду из пульверизатора.
  Пэбэ нисколько не смутились местной святой водой. Та еще, наверно, была водичка. Они попытались вцепиться в первого мента, но тот на удивление лихо выкручивался. Я это прекратил выстрелом в его голову из-за своего шкафа.
  Тогда оставшиеся двое немедленно отчаялись и начали палить из своего оружия во все стороны. Не знаю, перестреляли ли они друг друга, но вот в мой опасный шкаф попали, и я от греха подальше побежал прочь.
  Стрелков очень быстро пустили по рукам, а из шкафа вырвался сноп искр, он гудеть перестал и занялся веселым зеленоватым пламенем.
  Собранные в бункере люди в виду специфичности своей деятельности не были приспособлены для создания чего-то. Например, стратегической обороны, либо поиска решения для способов спасения. Они могли лишь запугивать любым способом, чтобы достичь своих примитивных целей: избиением и пытками людей, избиением и пытками их ближних, обманом и подлогом. Ну, а цель была всегда одна - выполнять приказ начальника.
  Наличие такого персонала, ошибочно набранного Сергеем Владиленовичем в свой бункер, не позволяло сколь-нибудь долго этому бункеру существовать. Ему нужны были созидатели, а он предпочел разрушителей.
  Любой мент - это орудие государства, но также полный тупик, где развитие невозможно. Мент будет стремиться к власти и рано или поздно ее обретет. Ну, а за этим идет развал и гниение социума. И капец этому государству. И капец этим государствам.
  Я не сумел подобрать у мертвых ментов их оружие - уж так плотно они были окружены толпой жующих Пэбэ - и решил двигаться дальше. Представления о ходах и коридорах у меня не было ни малейшего, разве что можно было довериться плану эвакуации в случае сигнала пожарной тревоги. Он висел на стене в хорошо просматриваемом месте и был снабжен круглой печатью надзорного органа.
  После кончины шкафа с трансформаторами свет в помещениях не погас, стало быть, предназначением этого устройства было в жизнедеятельности фильтро-вентиляционных установок. Больше они никому не понадобятся.
  Двигаясь, согласно прорисованному синим цветом пунктиру, я выбрался из этого ответвления бункера и попал в сам ствол шахты. За мной выбрались Пэбэ, движимые своим чувством голода. Люди нам не попадались. Конечно, то зловоние, что исходило от меня и от тех Пэбэ, уже пропустившим сквозь себя человеческие останки, служило отличным предупреждением. Воевать против этого мертвого войска пока не отважился никто.
  А потом кто-то все-таки отважился. Хотя звуки выстрелов приглушенно поднимались откуда-то снизу, отражаясь от шахты лифта. Вероятно там внизу люди принялись воевать с другими людьми. Зачем?
  Ну, по привычке. Однако скорее всего за место в безопасном помещении, надеясь переждать нашествие монстров. Бункер казался пустым, хотя я не пытался рыскать по всем ответвлениям. Тем не менее 'одноклассников' должно было быть много. Не пара сотен, которые встретились мне, а десятки тысяч, если не сотня тысяч. Всех разогнали по гостевым домам архипелага? По монастырским кельям и шикарным гостиницам?
  Я этого не понимал, как не понимал и безрассудства в защите своего жилища. Спросить не у кого, да и, если честно, спрашивать не хотелось. Как-то было не до того.
  Пэбэ двинулись по лестнице вниз. Они спускались неторопливо и в полной тишине. У меня мелькнула мысль воспользоваться лифтом, но я ее сразу отверг. Оказавшись запертым в тесной кабине, я сойду с ума. Или сделаюсь настолько уязвим, что одного человека с автоматом будет вполне достаточно, чтобы встретить меня на выходе, когда откроются двери. Мой бронежилет не выдержит полного автоматного рожка. Да и голову в карман не спрячешь.
  Я отправился вниз следом за ушедшими Пэбэ. Может быть, конечно, они разбредутся по встреченным по пути ярусам, а, может, проявят мертвецкую любознательность. Вряд ли лестница вела к самому центру Земли. Прорубиться через гранит на десять метров - уже круто. Поэтому я не рассчитывал на часовой спуск.
  На шестом подземном этаже мое нисхождение прекратилось. Я приоткрыл дверь и просочился в просторную залу. Здесь было красиво, под ногами ковровое покрытие, как в столичных многозвездных гостиницах. Кучками лежали свежие мертвецы. Этим, пожалуй, место и отличалось от столичных многозвездных гостиниц. И еще одно отличие: одинокий Пэбэ сомнамбулически передвигался, примериваясь, с кого начать.
  Был здесь и стол-ресепшн, массивный и полукруглый. За ним шевелился человек в серой пятнистой форме. Он повторял дулом своего автомата всю траекторию движений мертвого попа.
  
  21. Возле цитадели.
  Я добрался до своей избушки на двухместном каяке, который дожидался меня в запертом лодочном сарае. Раньше на нем за определенную плату плавали туристы. Мне было трудно представить, чтобы в нем когда-нибудь сидел монах. Сил у меня не было никаких, но лодка весила мало, замок был хлипкий, а весла удобно легли в ладони.
  Отчалив от пристани, я сразу же сделался отличнейшей мишенью. Но Пэбэ стрелять не умели, а людям, оставшимся в живых в своих прятках, требовалось сохранить свои жизни и не привлекать к себе лишнего внимания. Не исключаю, что через некоторое время кто-то, отчаявшись бороться за выживание на инфицированном нежитью острове, тоже возьмет в свои руки весла.
  Если они приплывут ко мне, я их убью. Если выберут себе другой маршрут, затрагивающий ближайший мертвый город Сортавала - флаг им в руки. Мне гоняться за выжившими не с руки, да и людей я больше видеть не хочу совсем.
  На каяке я обогнул остров, добравшись до ничем непримечательного мыска. Здесь, скрытая от моего взора, стояла ветхая часовенка с горой обглоданных человеческих костей. Отсюда начался мой смертельный вояж, отсюда начинается мой путь назад, к миру живых. Я забрал почти на девяносто градусов вправо и поплыл к видневшейся полоске суши.
  Сначала мне было очень тяжело работать веслами, но по мере удаления от главного острова архипелага движения мои обрели цикличность, напряжение на мышцы плеч начало спадать.
  Глуше становился рев пламени, взрывы чего-то, что могло взрываться, стали тише. Все это я оставлял в своем прошлом. Я плыл к будущему, которого, в принципе, у меня не было. Рассчитывать можно было лишь на настоящее.
  Я добрался до берега и заставил себя вытащить каяк подальше от полосы прибоя, перевернул его и расклинил, как мог, среди больших камней.
  Моя хижина оказалась никем не разорена и создавала впечатление давно брошенного жилища. Именно так и случается, когда в очаге долго не горит огонь.
  Хотелось рухнуть на свою кровать, но этого позволить себе было никак нельзя. Я зажег в печи огонь и приготовил все, как делал зимой перед баней. Долго находиться в доме я не рисковал. Мой запах способен был свалить с ног любого, кто обладает обонянием. Я был смертелен для человеческой цивилизации.
  Да и остатки человеческой цивилизации тоже были смертельны для меня.
  Мне казалось, у меня было полдня, прежде, чем участью Валаама заинтересуется проект 'Миллиард'. Они оказались гораздо расторопнее, нежели я ожидал. Мне просто повезло, что я успел добраться до своего упрятанного жилища и укрыться самому.
  Два зловещих истребителя с ревом пронеслись над озером, разогнав воду практически до дна, потом взмыли ввысь и совершили облет главного монастырского острова, затем, увеличив радиус, облетели весь архипелаг.
  Я вжался в землю возле своей избушки, надеясь, что вся короста на мне не позволит выявить меня, как живую цель. Отчего-то не хотелось погибнуть от прицельного удара управляемой ракетой. Мне необходимо было кое о чем подумать, а это следовало делать по возможности в целом состоянии.
  Когда до моих ушей донесся первый взрыв, будто пристрелочный, я понял, что они решили уничтожить архипелаг Валаам к чертовой матери. Некогда святая земля, переоборудованная волею россиянского маньяка под частный бункер с элементами церквей и скитов, захваченных сектой 'кирилловских' попов, должна была сгореть в пришедшем с неба огне.
  Какая ирония: то, чего за ненадобностью не стал делать Упоротый херувим, сделает человек, смертный, вообразивший себя бессмертным.
  Когда я убедился, что истребители попутно не намерены уничтожить всю материковую сушу в зоне видимости архипелага, то вышел к кромке леса и принялся наблюдать. Наблюдения не вызывали ни страха, ни отчаяния. Сердцем и душой происходящее никак не принималось. Словно бы все это происходило на другой Земле, где живут совершенно другие люди. Или даже не люди вовсе.
  Зарево от пожара, охватившего остров, не сделалось больше - все и так споро горело, но ракеты и бомбы ломали скалы, создавали гигантские воронки, куда тут же устремлялась Ладога, потом начиная шипеть и испаряться, образуя целые облака пара.
  Один раз после какого-то чрезвычайно меткого выстрела над Валаамом поднялся огненный шар, но он внезапно ушел обратно вниз и совершенно потерялся, будто что-то втянуло его обратно. Я такое дело мог объяснить лишь одним: истребитель своим зарядом угодил в подземное хранилище горюче-смазочных материалов. Такое хранилище могло быть лишь в старинном подземном туннеле, по которому из местечка Андрусово, где тоже стоял захолустный монастырь, на подводе можно было под Ладогой добраться до самого Валаама.
  Горючее разом сдетонировало, образуя обратную тягу. Весь огонь втянуло в туннель, чтобы выплеснуть наружу в нескольких десятках километров. Вот местные жители порадовались бы чуду! Да некому там удивляться и недоумевать.
  Я пожал плечами и подавил тяжелый вздох. Звери в страхе разбегутся, пожар в сыром весеннем лесу невозможен. Некому будет вспомнить это файер-шоу.
  Так, наверно, могла выглядеть метеоритная атака, которой пугали человечество последние пятьдесят лет его существования. Пилоты истребителей тоже, видать, впечатлились от содеянного ими, покрутили на средней высоте над развалинами островов, пытаясь запечатлеть максимум картины на свои камеры наблюдения, и улетели в неизвестном направлении, чтобы отчитаться и получить заслуженные награды.
  Они, вероятно, прибыли с самого верха иерархии. С Фейсбука, не иначе.
  После грохота взрывов тишина казалась глухотой. Однако мне нельзя было сидеть сложа руки. Промедление грозило тем, что мне никогда не судьба отмыться от всей скверны, пропитавшей мое тело, да и душу тоже.
  На берегу за самым большим камнем я из припасенных заранее дров соорудил погребальный костер, а когда он быстро разгорелся, бросил в огонь всю свою одежду. Моя ряса не хотела гореть, но я загодя сделал кострище довольно большим, поэтому пламя, пару раз обернув собой материю, все-таки взялось за дело. Ряса съеживалась, потрескивала и шипела, словно это был не предмет гардероба, а нечто из живой материи. Ну, или некогда живой, но сделавшейся мертвой и неупокоенной. Черный дым заметался над водой, словно я жег покрышку от автомобиля. Одним дымом больше, одним меньше - кому теперь до этого есть какое-то дело?
  Пока на берегу горел костер, я принес воды в баню и приготовил пару березовых веников из прошлогодних запасов. Был соблазн сначала прыгнуть в озеро и смыть хоть чуть-чуть с себя весь этот налет смерти. Точнее, то возникла мысль про соблазн, но вода была настолько холодной, что реальное желание быстро угасло. Всему свое время. Только судорог от гипотермии мне сейчас и не хватало.
  Мой первый веник, как это уже случилось несколько месяцев назад, также почернел и съежился после того, как я прогулялся им по всему своему телу. Вода под веником стала черной и даже какой-то маслянистой. Все это я вынес к моему догорающему костру на берег. Веник сгорел, а воду впитали угли. Они на мгновение потемнели, но потом снова стали красными, раздуваемые слабым весенним ветерком.
  Вот тогда я, разгоряченный, и прыгнул в озеро. Это было приятно, и вся моя немощь улетела прочь вместе с вырвавшимся воплем: 'Ух!' Раньше я остерегался кричать, но сегодня это можно было себе позволить. Мой крик не мог привлечь ничьего внимания: если поблизости и обретались какие-то живые существа, то после бомбардировки они бежали прочь от этого страшного места.
  Из воды я наблюдал за заревом с монастырского острова. Сгорели там, пожалуй, и архитектурные постройки, и скиты, и библиотеки, и все, что имело хоть какую-то горючесть. А что не сгорело, то оплавилось. Плата за предательство человека?
  Нет, не за предательство, а за его равнодушие.
  Человек - творение Господа, одаренное Совестью - гласом Господа. Каким же образом всеми этими созданиями Творца стала помыкать ничтожная часть человечества, лишенная не только совести, но и, скорее всего, души. Нынешний апокалипсис не случился вдруг. Он готовился пара тысяч лет, с казни Христа, когда государство - это противное человеку свободному образование - полностью восторжествовало.
  Озерная вода бодрит не только тело, истомленное жаром парилки и веника, но и разум. Лучше, чем в бане, мыслить нельзя. Я был уверен в этом.
  Вновь изрядно пропотев на своем полке, я вышел на улицу и решился перекусить. Соленая рыба, ржаной хлеб, холодная водка, луковица - ничего большего найти я не смог. Ничего большего искать я не стал.
  Водка обожгла горло и принесла пламя в желудок. Соленый сиг с луковицей и хлебом мигом этот пожар притушили. От этого образовался туман, и он заполнил мою голову.
  У меня было такое ощущение в бане, что с меня сходит кожа. Она скатывается в валики и смывается едким потом в землю. Я посмотрел как-то между сеансами веника в зеркало. Того человека, который не так давно кисло попрощался со своим отражением, было не узнать. Я не постарел, нет. Глаза у меня стали другие. Как у побитой собаки, если пытаться сравнить с чем-то. Жалоба и тоска - вот, что я увидел в них.
  Это все от усталости, - сказал я зеркалу.
  Это все от жизни этой, - беззвучно ответило мне отражение.
  Я не знал, что теперь буду делать. Хотя, это было не вполне правдиво. Я сдержу всю воду для мытья, возьму весь пар с каменки, временами буду прикладываться к водке и великолепнейшей закуске, потом сделаю себе ужин, а потом в прибранной после банного дня избушке лягу спать. Ничто не омрачит мой сон. И обрезок водопроводной трубы я больше не возьму в руки.
  Так и наступило завтра. Или, может быть, послезавтра. Я просыпался лишь для того, чтобы выпить газированной воды, которую по хорошей житейской практике поставил возле изголовья моей самодельной кровати.
  В обычной человеческой одежде я вновь был обычным человеческим существом, который способен бороться за свое существование и который также уязвим, как и все. Отличало меня лишь то, что я так и не вспомнил, кто же я такой. Ни один образ из моей прошлой жизни так и не пришел мне на память.
  Мой наблюдательный телескоп был в полном порядке, и я осмотрел церковный остров со всех доступных мне углов обзора. Я увидел только бесформенные камни, куски бетона с торчащими в разные стороны прутьями арматуры и дым, который местами продолжал метаться, как его ветер направит. На этом острове люди больше жить не будут. Какой дурак отважится поселиться среди полнейших развалин? Да и откуда взяться этим дуракам? Кого-то сожрали Пэбэ, кого-то взял огонь, прочих истребили бомбы и ракеты.
  Голова со сна побаливала, болели все мышцы, душа тоже болела. Не было во мне ничего, что бы не испытывало боль. Я помнил все, что со мной произошло в минувшие сутки, а особенно четко - с того самого момента, как спустился в бункер.
  Когда я оказался на самом нижнем этаже, там еще были живые люди, считающие себя в безопасности. Об их существовании я просто догадывался. После короткой огневой стычки они забрались в покои знати, где комфорт и неприступная бронированная дверь. Там было все, чтобы пережить полгода или что-то около того. Мне казалось, что организовал бегство сын Сергея Владиленовича, такая же сволочь, как и его покойный папаша. Сколько человек, помимо семьи, ушло с ним - вряд ли сотня.
  Когда слежка за Пэбэ направило внимание прятавшегося за столом человека в самый дальний угол этого помещения, он не выдержал, плюнул на свой долг и побежал к выходу на лестницу. Вероятно, и у него тоже не было никакого доверия лифту.
  Судя по специфической одежде, это не был простой или сложный обыватель. Это был чин, из ментов - без разницы какого функционала. С ним нужно было поговорить, но только с позиции силы. Иначе он и разговаривать не станет.
  Пытающийся удрать человек в камуфляже не рассчитывал на мое присутствие. Он был ранен, вероятно ранее даже впал в беспамятство от увечья, а, очнувшись, увидел трупы и бродящего меж ними монстра. Менты - существа слабой социальной организации, все их существование построено на поисках выгоды и сохранения драгоценной для государства жизни, то есть, конечно, своей собственной.
  Я встретил его удивительно точным выстрелом, намереваясь попасть в ногу, чтобы развязать ему язык, но промазал, и пуля рикошетом от какой-то стальной конструкции с элементами декора впилась ему в спину. Так языки не развязываются. Он раскинул руки и упал прямо мне под ноги. Я немедленно пинком откинул автомат на несколько шагов в сторону.
  Кто там за дверью? - спросил я.
  Сынок этот, гад, со своей кодлой, - ответил человек и тут же принялся стонать.
  Больше ни на какие вопросы он ответить не смог. Развязать язык менту не удалось. Видно, досталось ему до меня изрядно, да я еще в спину зарядил. Так он вскоре и затих, делая стоны свои все слабее и слабее.
  А Пэбэ, наконец, принялся за свой пир. На меня, на него и на мертвецов уставились камеры наблюдения. Конечно, они меня и покойников видят, но не видят Пэбэ. И, конечно, никто к нам не выйдет. Мне оставалось лишь мрачно смотреть на бронированную дверь.
  Мне нужно было подумать, для этого я склонился над телом мента и изобразил перед камерами, что я его сейчас поедом поедаю. На самом деле я вытащил из его нагрудного кармана некое удостоверение личности. Непонятно, зачем я это сделал. 'Роман Михайлов, сотрудник государственного департамента Порядочности и Лояльности при Совете Одноклассников' - мимоходом прочитал я в пояснении к фотографии покойного с двумя круглыми печатями.
  Эвон как они развернулись! Однако первыми всегда валят органы надзора. Вот его и выбросили на подкормку монстрам. Да еще и наблюдали, наверно, как он там трепыхается за свою никчемную, в общем-то, жизнь.
  Я понял, с чего мне начать.
  Скоро здесь соберутся прочие неприкаянные Пэбэ, выедят всех покойников и разбредутся дальше. С той стороны двери понаблюдают за этим и тоже разойдутся по своим делам: кто - спать в мягких постелях, кто - в бассейне плавать, кто - на танцполе элитный алкоголь пить. 'Одноклассники' неистребимы. 'Одноклассники' неистребимы?
  Я достал из одного из ящиков стола лист бумаги формата А4, обнаружил там же набор маркеров и, выбрав красный, написал: 'Сергей Владиленович ждет всех вас'. Показав надпись всем камерам, которые только сумел обнаружить, я принялся ждать.
   - Он умер! - с потолка неожиданно прилетел голос. - Падаль!
  'Поэтому и ждет', - снова написал я, а потом добавил: 'Меня слышно?'
  Теперь слышно, - после нескольких щелчков ответил голос. - Ты кто?
   'Неважно', - написал я. - 'Важно, что вы все умрете. И весьма скоро'.
  Ха-ха, - невозможно было понять, то ли это смех, то ли сарказм. - Надо же, монстр эволюционировал.
  Я решил, что много камер, нацеленных на меня - это лишнее. Поэтому, ухватившись за дуло автомата, я принялся сносить один видео окуляр за другим. С той стороны бронированной двери очень негодовали каждому моему удару. На меня сыпались оскорбления и обещания кар - одна страшнее другой.
  Мне легко удалось из всех камер оставить только одну, притом обозревающую выход из лифта. Незачем им рассматривать меня со всех сторон, ну, как заметят что-то, чем они сумеют воспользоваться в нежелательных для меня целях?
  Люди с убежища перестали говорить мне что-то вразумительное. Да и набор невразумительных ругательств иссяк. Они явно совещались. Возможно, у них был способ связаться с кем-нибудь более крутым, нежели 'Одноклассники'. У всех этих социальных сетей, ныне образовавшихся в одноименные государства, должен был быть какой-то управляющий. Ну, типа бога.
  Выйти на бога со своими проблемами также сложно, как это было во времена, когда Бог был эфемерной сущностью: если и помогал, то так хитро, что и не понять. Но этому богу до того Бога, как до китайской столицы в определенном стиле. Не может того не заинтересовать нынешний искусственный упадок в одном из подконтрольных Их божественности урочищ. Все непонятное таит в себе угрозу.
  Ты главному сообщи, - предложил я вслух. - Проект 'Миллиард'.
  Уже сообщили. Скоро к нам придет помощь.
  Выходит, они могли меня слышать? Хотя - вряд ли. Камеры приспособлены для наблюдения, никак не для передачи звуков. Тогда возникает вариант, у них появилась альтернативная связь?
  Ну, конечно, какой же я глупый! Если стоит на столе компьютер, значит им можно дистанционно управлять и использовать, как вздумается. Оги же мне об этом сказали!
  Я немедленно сбил последнюю камеру, досадуя на себя за некоторую негибкость мысли. Какая же тут возможна сообразительность, когда одеревенел от всего творящегося рядом.
  Помощь им, конечно, может, и обещана. Но торопиться с ней никто не будет. Но и затягивать в определенных обстоятельствах тоже не станут. А эти обстоятельства я намеревался устроить в самом близком будущем.
  Мне бы с ним переговорить. Есть такая возможность?
  Тогда к компьютеру подойди, - с той стороны кто-то выразил заинтересованность в моем разговоре с их божеством.
  Жду, - согласился я и чуть было не посмотрел на свои часы 'Citizen', упрятанные под грязным рукавом моего очень грязного балахона.
  Монитор от компьютера я повернул на 180 градусов, чтобы не оказаться на том месте, где меня ожидала беседа. Мало ли они какое оружие задействуют, на это самое место пристрелянное или заточенное. Пусть, конечно, для них я неуязвимый восставший мертвец, но мой организм в моем естественном положении очень даже уязвим. Паранойя в нынешней действительности лишней не бывает.
  Возникла пауза. Я уж думал, что у них связь сломалась. С потолка не прилетело ни звука. Стало слышно, как чавкает Пэбэ и откуда-то через лестницу доносятся горестные вопли и стоны. Идиллическая картина Ада. Почти по Босху.
  Но не прошло и четверти часа, как на меня довольно громко обрушился другой голос, который говорил на другом языке. Я не удивился. Забредшие сюда еще несколько Пэбэ - тоже. Они принялись за свою тошнотворную трапезу. Я посмотрел на монитор, нисколько не удивляясь картинке и тоже заговорил.
  Привет, Билл, - я перешел на тот, другой язык.
  
  22. Конец 'Одноклассникам'.
  Моя способность удивляться, видимо, осталась в прошлой моей жизни. Мою тюрьму разбомбили - пофиг. Я встретил Пэбэ - ну, день так сложился. Каратели уничтожают людей, переживших разрушение цивилизации - суровая правда жизни. На меня свалились Ухэ - мрачная действительность.
  А сейчас я был намерен общаться с одним из самых могущественных людей заката человеческой цивилизации, архитектора этого заката и идейного, так сказать, вдохновителя. Ни капли трепета, ни доли авторитета - просто контакт.
  На мониторе клубилось нечто маловразумительное. То ли дым отечества, то ли туман будущего. Из него временами проступал человеческий нос, временами поблескивали стекла очков, временами - тонкие губы в подобии улыбки.
  Красивое, - оценил я.
  Так и ты в капюшоне, - ответил мне монитор.
  Ну, я, по крайней мере, поздоровался, - я пожал плечами.
  Ну, здравствуй, - тонкие губы вытянулись в ниточку. - Может, ручкой помашешь?
  Обязательно, - согласился я и отошел от монитора.
  Пэбэ обгладывали Рому, я приблизился к ним. Мой могучий топорик, укрытый от любопытных глаз, монстры почувствовали и чуть отпрянули по сторонам. Я ухватился за руку мертвого мента и дернул ее на себя. Она, видимо уже перегрызенная в сухожилиях и прочих креплениях, послушно оторвалась.
  Ею я и помахал монитору, вернувшись на свое место. Туман мгновенно сжался в одну точку, принявшуюся пульсировать. Неужели страшно? Я отбросил руку обратно к Пэбэ.
  Как-то очень буквально ты воспринимаешь, - опять из тумана сказал Билл.
  Думаю, тебе не привыкать, - ответил я. - Может, хватит этих дешевых трюков из репертуара Гудвина, Великого и Ужасного?
  Может быть, - согласился Билл. - Но я не знаю, кто ты такой.
  Да я и сам не знаю, - вздохнул я.
  Наверно, это я зря так сказал. Нельзя делиться информацией с человеком безграничных возможностей. Эта характеристика, помноженная на очевидное сумасшествие, делает его чудовищно опасным и непредсказуемым.
  Признаю, не видеть собеседника в лицо - напрягает. Особенно, когда такая возможность существует, - проговорил туман.
  Я откинул свой капюшон. В принципе, мне от этого ни холодно, ни жарко. Вряд ли я был какой-то всемирно известной личностью. Мое лицо было черным от грязи, мои глаза были красными от недосыпания. Я бы сам себя не узнал в этот момент.
  О, так ты живой! - поделился со мной туман, который начал медленно рассеиваться, являя лик, известный с разных таблоидов и иных средств информации. Да, если это не ИИ-графика, то человек, беседующий со мной, вполне походил на старого недоброго Билла Гейтса.
  Неужели такой прагматик представлял, что нежить способна на общение с тобой?
  Но ведь ты каким-то образом эту нежить контролируешь? - среагировал Билл. - Каким?
  Мне нечего было сказать в ответ. Своими догадками и практическим опытом делиться я был не намерен.
  Скажу при личной встрече, - проговорил я.
  И как ты ее себе представляешь?
  Да очень просто: тебя будут живьем поедать мертвецы, а я при этом буду присутствовать.
  На этот раз задумался Билл. Нет, он нисколько не испугался, его гениальный мозг начал просчитывать ситуации со мной, выискивая для себя преимущества. Люди, уверовавшие в свое бессмертие, не могут воспринимать вред или уничтожение себя самого. Россиянские пыни и американские трумпы - тому подтверждение.
  Угроза, поступившая от заурядного уголовника, словно бы комплимент. Значит, все я делаю правильно, как всегда, - наконец, прервал молчание Билл. - Рекомендую сотрудничать.
  Ну, что же, какую-то информацию они про меня уже все же нашли. Система распознавания лиц, фильтры и всякое такое. Вряд ли со мной ею поделятся, но это все равно доказывает, что я не возник из ничего, будучи под перевернутой тюремной ванной.
  Мы будем сотрудничать, - согласился я. - Если тебя не убьет твое окружение до нашей встречи.
  Если раньше всемогущий Билл с большой долей скепсиса относился к доходившим до него сообщениям о появлении разного рода нежити на Земле, некогда подчиненной сугубо материальным законам физики и химии, то теперь, как близкий к научным кругам человек, заинтересовался этим делом. Он хотел найти пути взаимодействия с чуждым его мировоззрению нематериальным почти сказочным проявлениям природы.
  Конечно, с течением времени, жертвуя людьми в больших количествах, он и его прислуга обнаружат возможности не только избегать монстров, но и противостоять им. Пока не придут другие чудовища.
  Я нисколько не сомневался, что, уничтожив большую часть населения за короткий промежуток времени, они выбили табурет из-под ног человечества, чья голова уже давным-давно была засунута в петлю-удавку. Жизнь пока еще теплится, но это уже конвульсии. Проект 'Миллиард', замышляемый, как способ разгрузить планету от 'ненужных' людей приводит к логическому концу другого проекта, который назывался 'Человечество'.
  Мне нужно твое согласие на предоставление всей информации о нежити, среди которой ты выживал ближайший год, - сказал Билл.
  Ты готов сотрудничать с уголовником, как ты меня назвал, - усмехнулся я. - Только прежде мне бы хотелось, чтобы ты прояснил для меня кое-какие детали, касающиеся непосредственно меня.
  Ну, не так быстро, мой друг. Мы, конечно, все про тебя узнаем, а то, что известно сейчас - тоже весьма любопытно. Вся наша информация в обмен на твой опыт. Такая вот сделка.
  И как мне доверять вашим россказням? Доказательств-то правдивости никаких, - я начал торговаться, хотя для себя уже давно все решил: что буду делать, как и, соответственно, зачем.
  Ну, вот тебе маленькая толика из того, что пока удалось узнать, - с тоном самодовольства сказал Билл. - Со временем мы про тебя узнаем все.
  Весь внимание, - поклонился я.
  За моей спиной Пэбэ зашевелились. Мне не следовало долго оставаться, отвернувшись. Без капюшона мой вид мог ввести кого-нибудь из них в соблазн откусить мне голову. Моя обеспокоенность не могла остаться незамеченной, но мой собеседник ничего на это не сказал. Он весь проникся вниманием, досадуя, наверно, про себя, что полный его обзор донельзя статичен. Пэбэ видеоаппаратурой не фиксировались, поэтому Биллу оставалось только догадываться в меру своего воображения.
  Наверно, я здорово разочаровал 'одноклассников', которые всерьез воспринимали меня, как некоего эволюционировавшего мертвеца, которого и на камерах видно, и разум у него имеется. Значит, можно договариваться, обманывать, прельщать обещаниями. А я - всего лишь человек, хотя и добившийся места под этим солнцем. Или, правильнее будет заметить, под этим северным сиянием.
  Пара Пэбэ дуром пошла на меня, выставив руки с растопыренными пальцами. Я замешкался с вытаскиванием своего боевого топора, и это чуть не стоило мне укуса в руку. Черт его знает, до чего эти твари могут докусаться. Судя по информации из фильмов в прошлой жизни - укусы очень заразны и стоят перевоплощения в такого же зомби. Однако здесь безобразничали только попы с того света, покойников другой профессии мне пока не наблюдалось.
  Некогда было заниматься исследованиями, я схватил ближайший стул и огрел им цапнувшего мой рукав чудовище. Он был уже вполне материален, то есть, много человечины пожрал, поэтому принял стул, как должное: отшатнулся к стене, влекомый моим ударом. Я пошел на него и полностью вышел из обзора Билла.
  Кого ты бьешь стулом? - не удержался тот от вопроса. - Их можно стульями, то есть, деревом отгонять? Какой породы дерево? Или особая конфигурация?
  Мне удалось достать свое оружие, и я тут же всадил лезвие топора в голову нисколько неунывающего от моего удара Пэбэ. Тут он, конечно, приуныл и растекся грязью по полу.
  Стул, дерево, форма здесь ни причем, - сказал я все еще вне картинки. - Волшебное слово Мерлина - вот оно, спасение.
  Какое слово? - немедленно спросил Билл и осекся. Он был умным человеком и понимал, что я просто валяю дурака.
  Кто же я?
  Да никто - не лицо с шрамом, не лицо без шрама. Не политик, не ученый, не спортсмен и не актер. Уголовник с водопроводной трубой.
  А имя-то у меня есть?
  Пока нету у тебя имени, - вздохнул Билл. - Только преступник с трубой, забивший представителя государства, когда самого тебя это государство приговорило к высылке из Европы, как вредного элемента.
  Ну, нельзя было отметить, что я разочаровался. Может быть, если бы я потомился в ожидании информации пару-тройку лет, ну, или, сутки, в конце-концов, тогда - да. Мое разочарование не знало бы тогда границ. А так - пофиг.
  Для приличия я начал махать руками, как мельница, приседать, хвататься за стол и стулья. Билл с интересом глядел на меня. Прочие Пэбэ, утратившие всякий интерес ко мне после полной кончины коллеги, даже ухом не повели. Очень хотелось разбить к чертовой матери этот монитор, но я решил сдержать себя. Таким вот образом сдержать.
  Наседают? - участливо поинтересовался мой собеседник.
  Да, вообще, никакой жизни от этих мертвецов, - ответил я.
  Ну, что же, мой контакт с убийцей человечества меня совсем не порадовал. Ему, конечно, нужна практическая информация, которой я располагаю. Мне тоже хотелось бы много чего узнать. Но не факт, что он мне не соврет. Поэтому, пожалуй, пришла пора заканчивать наше общение.
  Билл с интересом наблюдал за мной, а я достал из кармана завернутую в несколько слоев фольги пластиковую мыльницу. Внутри нее в рыхлом уже льду покоился палец Упоротого херувима. Еще сутки, и он примется оттаивать и портиться.
  Я думаю, что эра 'Одноклассников' подошла к концу, - сказал я. - В твоем миллиарде появляется значительная брешь. Как думаешь, если все руководство 'Одноклассников' разом исчезнет, прочие адепты этой секты, которые где-то еще обустроились, не разбегутся, кто куда?
  Что ты имеешь ввиду? - почему-то заулыбался Билл.
  Ну, сейчас я уничтожу этот бункер, тебя это не волнует нисколько?
  Меня волнует лишь то, чтобы другие сообщества об этом никогда не узнали, - честно ответил мой собеседник. - Ты только не отключайся, пожалуйста - очень хочется посмотреть, как ты примешься преодолевать стальную дверь такой толщины, что ей не страшна никакая взрывная волна.
  Тогда устраивайся поудобнее, - пожал плечами я. - И помни: ты передо мной в ответе. Я за тобой когда-нибудь обязательно приду.
  Билл что-то хотел сказать, но передумал.
  Если у меня не получится задуманное, то я буду выглядеть очень глупо. А потом дверь отопрут вооруженные люди и переведут меня в обыденный для этого мира статус 'мертвец'. Ну, наступает критическая точка, суммирующая все мое спасение, выживание и процесс уничтожения 'Одноклассников', как таковых.
  Я вытряхнул из футляра палец херувима. Он немедленно упал под стол. Пришлось встать на колени, чтобы достать его оттуда.
  Чертов карел! - сказал Билл.
  Ну, в культуре подобные сравнения касались шотландцев, гасконцев и прочих сицилийцев. Моя принадлежность к 'карелам' несла лишь характеристику национальности, вероятно, подразумевая упрямство и упорство. Ладно, я не против.
  Когда я вылез из-под стола в помещении не наблюдалось ни одного Пэбэ - их как ветром сдуло. Зато стоял во всей своей красе Ухэ, некогда травмированный мною. Тот же черный костюм, черные очки, разве что поврежденная кисть руки в кармане. Оттаял после нашей с ним последней встречи. Стремительность его появления не поддавалась моему воображению. Вихрем свалился с небес, кубарем преодолел все лестницы в бункере, разметал по углам подвернувшихся Пэбэ. Стоит: из ноздрей дым идет, из глаз - искры. Возмущенный донельзя.
  Возвращаю палец для фака владельцу, - сказал я. - Мощи, так сказать, на родину.
  Херувим протянул руку, чтобы принять столь дорогую ему часть себя, но я снова зажал палец в кулак.
  Ты и тебе подобные в библейские времена города уничтожали, - поспешно проговорил я. - Сожги к едрене-фене весь этот бункер, а особенно то, что за этой дверью. Огненным мечом - и все такое.
  И для убедительности я показал ему 'фак' своей свободной рукой, а потом ею же указал на запертую солидную дверь.
  Ты с кем говоришь? - взволновался Билл с той стороны экрана. - Причем здесь 'фак'?
  Я проигнорировал его вопросы, поставил совершенно размороженный средний палец на стол и на несколько шагов отошел назад.
  Ухэ теперь почему-то больше не выглядел взбешенным, нежели при своем появлении. Он перехватил свой палец, подбросил его в воздухе, ловко поймал на лету - и все, он врос на пустующее место, как родной. Впрочем, родным он, безусловно, и был.
  Ухэ несколько раз показал мне 'фак', словно проверяя дееспособность пальца. Я даже захотел показать ему тот же жест в ответ, но он от меня отвернулся.
  Что происходит? - не унимался Билли.
  Да, дружок, ты же ничего не видишь, только мои ужимки и прыжки. На долю секунды мне захотелось сказать что-то, типа: 'а в людей в черном ты веришь?' Но это были уже понты.
  Я знал, что вся верхушка 'Одноклассников', что укрылась в бункере за стальной дверью, обречена. Также я нисколько не сомневался, что вся скверна, что оккупировала некогда святой архипелаг, скоро сгинет без следа. Где-то будут выживать рядовые 'одноклассники', предоставленные сами себе. В тайных ли они резервациях, в лагерях с режимом ГУЛАГа? Я об этом не буду задумываться. Мне нужно выбираться отсюда.
  Ухэ начал сближать ладони и крутить ими, словно делая снежный ком. Я двинулся к лестнице, но на секунду задержался, обернувшись.
  У херувима в руках образовался ярчайший меч, похожий на клинок джедая из 'Звездных войн'. Острием он уперся в закрытую дверь, и та начала меняться в цвете, очевидно раскаляясь.
  Дальше я смотреть не стал, у меня и так живое воображение, так что смогу придумать зрелище в стиле последнего дня Помпеи. Пока же следовало валить отсюда как можно быстрее и как можно дальше.
  Я бежал из бункера, отмечая про себя, что все Пэбэ куда-то подевались. А моя фантазия принялась рисовать в воображении безрадостные минуты краха неприступной цитадели со всеми ее обитателями.
  Сначала в бункерном зале выйдут из строя все кондиционеры, не способные больше понижать температуру воздуха. Потом заорет противопожарная сигнализация, потому что датчики, установленные в самых верхних точках помещений, определят: пожар начинается. Люди примутся бегать из угла в угол, не отдавая себе отчета в действиях. А затем резко все воспламенится: и живое, и неживое, и воздух. Никто их прежних властителей судеб, переживших катастрофу, и не заметит, как его не станет.
  Спустя четверть часа, ломая хлипкий замок лодочного сарая, краем глаза я заметил, как выстрелил ввысь Ухэ, насладившись испепелению, подобному каре Содома и Гоморры. За моей спиной бункер начал полыхать.
  Так уж сложились звезды, мне удалось выполнить то, о чем я думал долгими зимними вечерами, укрывшись в своей маленькой избушке под самым боком могущественной организации, переродившейся из ментовской социальной сети. Билл ничего из происшедшего не поймет. Он поймет лишь то, что все это случилось не само по себе, что неведомый уголовник-карел сумел разрушить бункер и уничтожить чертову кучу всяких разных людей.
  Также он поймет, что отныне не может быть в безопасности. Если таковое произошло с 'Одноклассниками', то почему не может повториться с 'Инстаграммом', 'Фейсбуком' или даже с ним самим?
  Я нисколько не приблизился к познанию самого себя. Разве что национальность свою узнал. То, что я был уголовник - вот уж новость! Таких достаточно много в тюрьмах. Даже политических заключенных по последней моде всюду начали переквалифицировать по уголовным статьям. Общество давным-давно разделилось на тех, кто работает на государство и тех, кто государство не приемлет. Последних было не так уж и мало, даже несмотря на то, что каждый из них имел в кармане тот или иной паспорт с государственной принадлежностью.
  Жертвою пасть в борьбе - это бессмысленность. Не поддерживать античеловеческие меры, которые любое государство внедряет в жизнь - это хорошее мировоззрение. Подчиняться по принуждению этим мерам - вовсе не означает их уважать и соблюдать. Чем больше недоверия и скрытого отторжения их - тем меньше они прослужат на государственном уровне. Фанатичная вера - вот основное оружие государства. Отсутствие таковой - тоже оружие. Только с другой стороны.
  
   Эпилог.
  Над землей бушуют травы,
  Облака плывут кудрявы.
  И одно - вон, то, что справа - это я.
  Это я, и нам не надо славы.
  Мне и тем, плывущим рядом.
  Нам бы жить - и вся награда.
  Но нельзя.
  После гибели в огне и взрывах культурного наследия архипелага Валаам, а также мрачного свидетельства ужасающей пынинской эпохи я перешел на осадное положение. Должны были подтянуться ходоки с разбросанных поблизости хозяйств 'одноклассников', чтобы выяснить, отчего же начальство перестало выходить на связь.
  Действительно, приплыла по Ладоге пара нелепых лодок, словно бы найденных на берегу в бесхозных рыбацких дворах мертвых населенных пунктов. Одна лодка причалила к берегу, другая осталась качаться на ладожской зыби метрах в десяти от нее. Наверно, одни были разведчиками, а другие прикрывали на случай опасности.
  Я следил за ними через свой телескоп и держал все имеющееся стрелковое вооружение наготове. На мой берег они не обращали никакого внимания. Вероятно, знали, что с этой стороны сплошные пустоши, не заселенные новыми людьми.
  Потом разведчики вернулись, и они принялись увлеченно стрелять друг в друга. Те, что были на высадке, попытались уплыть прочь, но им в лодку бросили гранату. Они взорвались, правда, перед этим тоже бросили взрывчатое вещество своим коллегам. Чайки с хохотом снялись с валаамского берега, радуясь такому повороту дел.
  Обе лодки утонули, да и люди все перетопли один за другим. Высокие у них были между собой отношения. Даже, я бы сказал, несколько загадочные.
  Другим днем я услышал звуки задронов в небе. Пара штук летала над архипелагом, дергаясь, как паралитики. Ими на мой взгляд управляли настоящие специалисты своего дела. В конце концов они столкнулись друг с дружкой и завалились за камни, откуда немедленно потянуло жидким черным дымком. Кончились задроны, не успев начаться.
  До середины лета я ждал новых визитов, но, похоже, у всех интерес к бункеру архипелага Валаам совершенно пропал. Я подозревал, что гуманист Билл выполнил свою установку: любую информацию о сгинувшей верхушке 'Одноклассников' он закрыл и предотвратил любые попытки распространения домыслов и слухов. Вероятно, заявленный миллиард сделался меньше на количество, которое я не мог себе представить, какие бы расчеты не проводил.
  Если верить журналам, которые мне попались, после пынинских войн население Россиянии сократилось до семидесяти миллионов. Сколько процентов из этого количества спаслись в 'Одноклассниках' - я не знал. Существовало еще государство 'Вконтакте', может быть 'Мах' какой-то, другие милипиздрические неунывающие социальные сети. Россияния была страной-загадкой, словно я здесь никогда не жил, а если и жил, то очень давно.
  Грозной силой по человеческим ресурсам был Китай, Индия, Америки, конечно. Вероятно, большая доля от миллиарда выпала им. Африка, как я прочитал в самых последних листовках об апокалипсисе, была расчеловечена полностью. Все население ее было стерто с лица Земли. Уничтожение лишних людей совсем не ориентировалось на цвет кожи или религию. Все упиралось в принадлежность к той или иной социальной сети.
  Я жил в своей избушке, но понимал, что долго так существовать не смогу. Никакие паспорта и визы не препятствовали моему путешествию. Единственное - я не мог придумать маршрут.
  Вроде бы цель у меня была: узнать, кто же я такой. Думаю, что есть и человек, который знает (или совсем скоро узнает) обо мне все. Только вот несколько проблематично для меня получить желаемую информацию и при этом остаться в относительной безопасности.
  Билл, как и все сильные мира того, не отличался честностью. Ложь была способом их существования, которая породила мифическую рукотворную эпидемию корововируса, родила пыней и трумпов, разрушила идею дэмократиии, как таковой. Пес-то с этим всем, да уж очень болезненно это ударило по мне. Ну, и по всему погибшему миру, конечно.
  Исходя из реальности добиваться встречи с Биллом - пустое занятие. Любой недорезанный 'вконтактник', либо 'инстаграмщик', или иной выживший человек скорее прислушается к своим чувствам, нежели к долгу. Идея сохранить меня для встречи с божественным Биллом - сложная идея для веры в нее. Простая идея - в расход.
  Значит, надо, чтобы бог и кумир всех людей сам захотел встречи со мной и активно бы ее искал. Это тоже так себе вариант, но определенные телодвижения можно совершить. Ведь у меня в распоряжении весь этот мир, познанный и нет, все время мира, пока я физически здоров, и полная свобода действий.
  Я никогда не принадлежал к социальным сектам. Почему-то в этом я был почти уверен. Так что яд социальных сетей в меня не проник. У меня были союзники: попо-бесы и упоротые херувимы. Они еще об этом не догадываются, ну, так поставлю их в свое время перед фактом.
  Не страшно двигаться вперед. Страшно делать первый шаг. Ну, так я его уже сделал, превратив Валаам с гнездом 'одноклассников' в пустынь. Буду двигаться дальше.
   Конец книги.
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"