Энтомология брака

I

Говорят, всякое живое существо ждёт финала, достойного своего эго. Мы воображаем себе нечто грандиозное небесный огонь, вселенский потоп или хотя бы торжественную тишину некролога. Но истина всегда прозаичнее и грязнее. Моя личная история завершилась не под грохот ядерного взрыва.

Алтухова Анастасия | @nakoli.nst | иллюстрация к гл. I

Мой конец пришёл в образе мокрой рваной кухонной тряпки, пахнущей прокисшим молоком, хлоркой и чужой бытовой тоской.

Секунда в моём восприятии это вечность. Именно поэтому я видела свою смерть в замедленной съёмке.

Анна, чьё лицо обычно напоминало безупречную фарфоровую маску, вдруг изменилась до неузнаваемости. Вся её светская манерность осыпалась, как дешёвая штукатурка. Она вскочила, и в этом яростном броске не осталось ничего от идеальной жены, которую женщина прилежно играла последние тринадцать лет. Это был дикий первобытный порыв. Брови сошлись у переносицы, превращая лоб в поле битвы, а губы скривились в оскале, обнажая не столько дорогие виниры, сколько всю ту злобу и ложь, что годами копились у неё внутри. Эта бессердечная особа била не меня она пыталась уничтожить свидетеля.

Тряпка взметнулась вверх, перекрывая тусклый свет кухонной люстры. Для меня этот кусок ткани падал со скоростью падающего неба, но траектория была неотвратима. Воздух вокруг застыл.

Я рванулась вправо, крылья заложили крутой вираж, пытаясь спастись, но тяжёлая волна воздуха от летящего снаряда уже подмяла меня под себя, лишая опоры.

Ну получай же, сука! этот выкрик был хлёстким.

Удар.

Он не просто смял моё тело он расколол весь мой мир на тысячи слепых осколков. Обои встретили меня равнодушной шероховатой твердью.

Я прилипла к обоям вот и весь финал. Мои останки размазаны по выцветшему цветочному орнаменту уродливое пятно, напоминающее овсяную кашу, которую нерадивый школьник размазывает по тарелке в бессильном протесте против родителей. Одна лапка перебита, другая и вовсе отвалилась. Крылья мой единственный инструмент свободы больше не поднимут меня в воздух. Они лишь беспомощно судорожно вибрируют, издавая жалкий натужный скрежет. Так звучит стартер разбитой машины на ночной трассе, который всё ещё пытается завести мёртвый двигатель.

Анна тяжело, прерывисто дышит внизу, глядя на стену с пустым, глупым торжеством и думая о том, что избавилась от назойливого насекомого, портившего интерьер. К сожалению, эта дамочка не понимает, что я лишь первая капля той грязи, которая скоро прорвёт плотину их фальшивого благополучия.

Алтухова Анастасия | @nakoli.nst | иллюстрация к гл. I

Так что да. Давайте без красивых слов. Я не просто ранена. Моё время вышло. Я труп. Но перед тем, как окончательно исчезнуть, я заставлю вас прокрутить эту плёнку назад. К самому началу.

II

Всего десять минут назад я ощущала себя в полной безопасности, сидя, словно в первом ряду кинотеатра, я наблюдала за этими странными двуногими персонажами и при этом наслаждалась отличным ужином. Я слизывала липкую, сладкую каплю колы и смаковала крошечный кусочек рыбы, который чудесным образом оказался прямо на краю стола. А может, это всё было не случайностью? Может, этот кусочек был приманкой, частью её коварного плана?.. Ладно, теперь уже слишком поздно об этом думать.

Тогда, перебирая хрупкими лапками по элегантной мраморной столешнице, тихонько наблюдая, как ужинает эта идеальная пара, я видела, как Анна неестественно улыбается этому, как она его называла, Вовочке. Как этот так называемый Вовочка с замызганным подбородком котораый сплошь и рядом был в каких-то крошках и в пене от пива, которое он пил, кривил свою улыбку и приговаривал:

Дорогая моя, какая прекрасная рыба у тебя получилась, всё идеально пропеклось! М-м-м... Вкуснотища!

Врунишка. Даже для меня, мухи, которой в принципе всё равно, что есть гниль или отходы с помойки, эта рыба показалась отвратительной. Недосоленная, холодная, она совершенно не пропеклась. Вместо нежного мяса внутри была просто сырая, склизкая масса. Наблюдая за тем, как Анна готовила эту рыбу, я даже удивилась, как её вообще можно было съесть и как Вовочку ещё не тошнит.

Во время готовки образцовая хозяйка постоянно отвлекалась на свой телефон. Ежеминутно ей приходилось отвечать на сообщения. Кого именно я не разглядела, но это точно был какой-то мужчина. И это был не Вовочка. Вовочка у неё записан как Любимый Муж и снабжён эмодзи-сердцем, там всё было чинно. А этот другой заставлял её нервно кусать губы. Но Вовочке, видите ли, всё нравится.

А на самом деле его тошнит. Тошнит от этой недожаренной рыбы, от вечно злого и лицемерного лица своей жены Анны, но он просто не хочет очередного скандала. У него уже нет на это сил всё-таки возраст берёт своё. Юношеские протесты уходят, а на их место приходит молчаливое лицемерие. Поэтому он предпочитает лживо улыбаться и говорить, что ему всё нравится и всё прекрасно, лишь бы не было ссоры, ор и криков.

Я перевела свои фасеточные глазки на Анну.

На здоровье, милый, сказала она кристально чистым голосом.

Но её глаза метали молнии. Под столом пальцы впились в бумажную салфетку, так что та затрещала и порвалась. Ей было физически омерзительно смотреть на его физиономию и слушать этот чавкающий рот, а ему, очевидно, было абсолютно плевать на её стряпню.

Они сидели в метре друг от друга, но между ними была пропасть, заполненная ложью.

III

Вспоминая, как началось это утро, я сидела прямо в их комнате, на розовой шторе, почти под самым потолком, и неспешно потирала передние лапки о свои антенны, очищая их от ночной пыли. Мои глаза-линзы были направлены вниз, на их постель. На ней лежала одна лишь Анна, которая сжалась в позе эмбриона. Она постоянно так спала, будто пыталась спрятаться от этого мира в самой себе.

Алтухова Анастасия | @nakoli.nst | иллюстрация к гл. III

А её благоверный уже встал. Он тяжело поднялся, почесал своё волосатое, обвисшее пузо, а потом бесцеремонно засунул правую руку в трусы. Почесав своё достоинство, он поднёс эти пальцы к носу и сделал глубокий вдох, будто проверяя на вкус собственную немытость. Мерзкий он тип.

Пока глава семьи стоял у крана, умывался, громко харкал и чистил зубы, приводя себя в какой-то божеский вид, Анна проснулась. Её разбудил этот шум воды, бьющей о керамическую раковину. Она открыла глаза, и на её потрёпанном лице, по мятым щекам и спутанным волосам я прочитала чистую, беспримесную ненависть.

Да, прямо с самого утра. Эта ненависть копилась в ней годами. Она ведь не хочет здесь находиться, и уж тем более засыпать и просыпаться в этой постели. Я видела, что происходит по вечерам, когда Вовочка закрывается у себя в кабинете, а Анна включает свои фильмы и, глядя на экранные семейные отношения, шепчет себе под нос:

Вот это жизнь... Вот она любовь, романтика. Не то что у меня. Ни ласки, ни тепла, один лишь его противный храп, от которого стены дрожат. Хоть беруши надевай всё равно челюсти сводит.

Засыпая, Анна каждый раз мечтала очутиться в одном из таких фильмов. В каком-нибудь светлом американском доме, в огромной постели с красавцем-актёром. Чтобы поутру он приносил ей на подносе свежий кофе и жареную яичницу с хрустящим беконом. Чтобы он постоянно ласкал её, перебирал её волосы, вдыхал их запах и шептал комплименты о том, как она невероятно красива в лучах утреннего солнца.

Она ждала сказки, но реальность врывалась в её уши грубым голосом Вовочки:

Дорогая, сколько ещё валяться будешь? Мне на работу пора, иди сделай мне пожрать!

Хозяйка кухни спешно вставала, натягивая на лицо маску покорности и пряча ту самую ненависть, которую я видела на её лице всего секунду назад, и шла на кухню, чтобы приготовить ему завтрак. И натереть специями ту, роковую для меня рыбу.

IV

Идя по своему немаленькому дому а для меня, такой крошечной, это вообще целая планета, Анна на мгновение остановилась в коридоре. Она посмотрела направо, громко, со свистом вздохнула и пошла дальше по коридору, прямо на кухню. Я, чтобы оставаться незамеченной, летела чуть поодаль, держась поближе к теням под потолком. Мне стало жутко любопытно: чего это моя создательница вдруг замерла? И как только Анна скрылась на кухне, я подлетела поближе, чтобы разглядеть, что же такое висело на стене.

Там были их старые совместные фотографии.

Алтухова Анастасия | @nakoli.nst | иллюстрация к гл. IV

На первой фотографии, той, что висела ближе всего к спальне, я увидела их целующимися. Они были совсем молодыми, почти детьми. Молодой, симпатичный парень обнимал белокурую красавицу за узкую, невероятно красивую талию в обтягивающем платье. Она же в ответ своей тоненькой, изящной рукой бережно прикасалась к начисто выбритому, гладкому лицу её любимого Вовочки. Пухлые, накрашенные красной помадой губы нежно прижимались к его губам. А в их глазах... Даже я, простое насекомое, почуяла там искренность. Настоящую, настолько чистую любовь, какую чувствует разве что мать, прижимающая к груди своего новорождённого дитя.

Я перелетела чуть ближе к кухне, где висел небольшой ряд снимков из их совместных путешествий. И все эти кадры тех лет тоже были буквально пропитаны любовью. На каждой старой фотографии Вовочка смотрел на Анну такими влюблёнными, преданными глазами, а Анна отвечала ему полной взаимностью.

Но чем ближе эти рамки висели к кухонной двери, тем сильнее менялась атмосфера на снимках.

На фотографиях пятилетней давности Вовочка уже перестал бриться, его лицо обзавелось той самой неряшливой щетиной, которая позже превратится в замызганную бороду. А Анна... Анна на этих снимках уже не смотрела на него. Её взгляд на более свежих фото был направлен куда-то мимо его плеча, словно она пыталась разглядеть на горизонте кого-то другого. Или она смотрела как будто сквозь него будто видела его насквозь.

На самых последних снимках уже не было той прежней страсти и искры. На них Вовочка лишь слегка, словно по привычке или из чувства долга, приобнимал уже не такую узкую талию Анны.

Как же они так долго продержались? спрашивала я себя, зависая напротив потускневшего глянца. Почему у людей так происходит? В молодости, когда они встречают друг друга, между ними образуется толстая, крепкая нить. Но с каждым годом она надрывается и надрывается, истончается под грузом взаимных обид и бытовой серости. Но почему нельзя сразу порвать эту нить, если что-то идёт не так?

Хотя... если рвать сразу, то сколько тогда останется семей? Конечно, мало. Сохранить эту связь годами это тоже своего рода тяжёлый, изматывающий труд. Терпеть человека рядом, принимать все его минусы и редкие плюсы, стараться обходить острые углы, чтобы не пораниться самой. Создавать своё наследие, воспитывать детей... Воспитывать правильно, чтобы они не выросли такими же лжецами. Неужели вся их жизнь это и есть бесконечная, изнурительная борьба за эту надорванную нить? Как быть столько лет вместе и не испытывать симпатии к другому? Или как эту симпатию подавить, чтобы не уйти? Наверное, моя скромная жизнь слишком коротка, чтобы до конца понять эти сложные, запутанные взаимоотношения людей. У нас, мух, конечно, всё намного проще. Мне всего несколько недель, а я уже заигрывала с девятью самцами. Зззууу... зузузу.

Мои философские мысли прервались внезапно.

Я резко почувствовала, как воздух вокруг меня превратился в бурю. Это было похоже на миниатюрное цунами мощный поток ветра пошатнул меня, сбивая с курса. Через мгновение на меня сверху обрушилась огромная, волосатая рука.

Я среагировала мгновенно. Резко оттолкнувшись всеми парами лапок от гладкой поверхности рамки, я доверилась своим крыльям. Они подняли меня в воздух за долю секунды до того, как пальцы этого огромного мужчины впечатались в то место, где я только что сидела. Стекло на фотографии жалобно звякнуло.

Я успела скрыться от удара, взмыв под самый потолок. И только вдогонку мне донёсся тяжёлый, хриплый голос громилы:

В следующий раз я тебя точно прибью, мразь...

V

Я сидела на потолке, вцепившись лапками в неровности побелки, и, как говорят у вас, людей, переводила дух. Сердце, если оно у нас вообще есть в том виде, как вы думаете, колотилось где-то в районе брюшка. Ну и ну! Что я вообще сделала этому бешеному мужику? Сижу себе тихонько, смотрю на него молодого, восхищаюсь его старыми кудрями. Знаешь, Вовочка, будь ты мухой, я бы, может, даже позволила тебе за мной приударить... А ты, подлец, своей ручищей сразу бить! Наотмашь, без предупреждения.

Пока я отводила дух, мои сенсиллы тончайшие волоски на теле уловили мощный сигнал. С кухни донёсся густой, жирный запах только что поджаренной яичницы и шкварчащего бекона. Воздух стал плотным, съедобным. Хоть бы... хоть бы этот изверг что-то не доел.

Я пролетела через длинный коридор, стараясь держаться под самым потолком, подальше от траектории его ладоней. Вовочка ел завтрак настолько небрежно, что за ним было больно наблюдать. Ярко-оранжевый желток стекал по его противной бороде, путаясь в волосках, и засыхал там так быстро, что это становилось похоже на какую-то экзотическую плесень. Всё это он деловито запивал кефиром, оставляя над губой белые усы, которые перемешивались с остатками завтрака. Зрелище не для слабонервных.

Анна стояла рядом, прислонившись к столешнице. Она делала себе чай, но чашка была лишь прикрытием. Её взгляд постоянно соскальзывал в экран телефона. Она периодически быстро что-то печатала, отвечая на чьи-то сообщения, и её пальцы порхали по стеклу так легко, словно она играла на скрипке.

Какие планы на день? небрежно бросил Вовочка, громко причмокивая жареным беконом.

Анна даже не вздрогнула. Она убрала телефон в карман халата и повернулась к нему:

Сейчас соберусь и поеду по делам. Сначала на лечебные процедуры, потом встречусь с подругой, с Верой... А на вечер она сделала паузу, её голос стал мягким и игривым я думаю приготовить нам с тобой рыбку на ужин. Посидим романтично, как в старые добрые времена, вина выпьем...

Довольный мужчина громко хмыкнул, не замечая, как в этот момент глаза его дорогой супруги стали холодными, как арктический лёд. Какая Вера? Какие процедуры? Я-то видела экран её телефона. Не было никакой Веры, это был какой-то новый мужичок.

Доев свой завтрак, Вовочка тяжело встал, отчего стул жалобно скрипнул по плитке. Он подошёл к крану, шумно ополоснул своё толстое рыло, даже не потрудившись воспользоваться полотенцем просто вытер мокрые руки об штанины и направился к Анне.

Затем последовал поцелуй. Мне, наблюдавшей за этим сверху, он показался не просто противным, а каким-то механическим, совершенно неискренним. Они оба выпятили губы с таким видом, будто им приходится прикасаться к чему-то бесконечно отвратительному вроде склизкой медузы или протухшей губки для мытья посуды. Этот мгновенный, сухой чмок на секунду заполонил всю комнату своим фальшивым звуком и тут же испарился, не оставив после себя ни тепла, ни нежности.

Спасибо, дорогая, бросил Вовочка уже на ходу.

На здоровье, ответила ему вдогонку Анна, даже не подняв глаз от телефона.

Вовочка прошёл по коридору и свернул налево, в прихожую. Я слышала, как он кряхтит, натягивая свои кожаные туфли и новый весенний джемпер, который явно был ему тесноват в районе того самого волосатого пуза. Он замер перед громадным зеркалом от пола до потолка. Глядя на своё отражение и приглаживая остатки волос на макушке, тихо, почти благоговейно, прошептал сам себе:

Ну-у... красавец же. Посмотрим, как сегодня Ира будет отводить глазки.

С этими словами он вышел, с силой захлопнув за собой дверь, так что стены вздрогнули. В тишине дома отчётливо прозвучали два сухих оборота ключа в нижнем замке.

Щёлк-щёлк.

В это время белокурая мадам, наконец-то оставшись одна, полностью погрузилась в телефон. У неё в браузере висели две открытые вкладки, которые я успела разглядеть, зависнув на люстре прямо над её головой. Первая кулинарный сайт с запросом: На сколько ставить красную рыбу в духовку. А вторая чат с мужчиной.

Алтухова Анастасия | @nakoli.nst | иллюстрация к гл. V

Имя я прочитать не успела, но это точно был не муж. Когда она в очередной раз отвлеклась на новое сообщение, экран вспыхнул фотографией, которую Тот Самый прислал ей буквально секунду назад. Он был явно моложе Вовочки, лет на десять-пятнадцать. У него была густая чёрная борода, ухоженная, с ровно подстриженными кончиками. Острый, волевой нос и светло-карие глаза, в которых была видна горячая, свежая кровь. Ну да, красавчик, ничего не скажешь. Совсем другой калибр.

Анна смотрела на это фото, и её лицо преображалось. Исчезла та маска покорности, которую она носила за завтраком. В её глазах появился блеск, который я видела только на тех старых фотографиях в коридоре.

Забыв про открытый рецепт рыбы, Анна быстро выбежала из кухни. Её тяжёлые шаги гулко отдавались в длинном коридоре, заставляя меня едва удерживаться на потолке от вибрации стен. Забежав в свою комнату, она первым делом схватила расчёску, ярко-красную помаду и тонкий карандаш для бровей.

Она подошла к зеркалу. С какой-то болезненной решимостью и явным трудом она принялась расчёсывать свои спутанные волосы настоящие лохмы, как я их назвала про себя. Я видела, как зубья расчёски нещадно рвут пряди, оставляя на щётке целые клочья её некогда густых волос. Анна лишь поморщилась, не обращая внимания на эту потерю.

Затем она обвела свои полные губы кричаще-красной помадой. Цвет был настолько агрессивным, что мне он напомнил свежую кровь. Она сложила губы гармошкой, издала громкий, чёткий чмок и принялась за брови. Тонким карандашом она лихорадочно исправляла последствия своих нервных выщипываний. Правой брови она добавила столько длины и объёма, что та стала похожа на взлетающее крыло птицы.

Закончив с фасадом, она несколько минут кокетливо рассматривала себя в зеркале, кривляясь и меняя выражения лица, как это часто делают дамы её типа, когда пытаются найти тот самый ракурс.

Наконец, она взяла телефон. Открыла камеру. Взгляд мгновенно изменился стал игривым. Она слегка надула губки и, зафиксировавшись в этой неестественной позе, нажала на кнопку.

Щелчок...

Анна расслабилась, её лицо на миг снова стало усталым и серым, но она тут же опустила глаза в экран. В галерее она начала рассматривать это свежее произведение искусства.

Довольно-таки неплохо, задумчиво шепнула она.

Зайдя в диалог, Анна уже была готова отправить снимок, но на секунду замерла, её лицо осветила хитрая, почти коварная улыбка.

Ну нет, так не пойдёт, игриво произнесла она в пустоту комнаты.

Она снова открыла камеру, отойдя дальше: чуть приспустила воротник своего халатика, оголяя плечо и давая камере возможность запечатлеть пышную грудь. Снова этот приторно-игривый взгляд, снова надутые губки.

Щелчок...

Готово, радостно выдохнула соблазнительница. Теперь-то можно и отправлять. Пусть он немного позабавится, раззадорится, так сказать.

И она отправила эту пикантную фотографию тому самому бородатому молодому человеку.

Ответ пришёл через пару минут. Анна была в ванной, смывала с рук остатки мыла, когда услышала это короткое, резкое дзынь. Звук, который для неё сейчас значил больше, чем любой голос в этом доме. Она, едва вытерев руки о полотенце, почти побежала в комнату. В каждом её движении читалось волнение, граничащее с паникой.

Я видела её лицо вблизи это был страх. Она ведь тоже переживала, я чувствовала это по запаху её пота, ставшему вдруг острым и тревожным. Она понимала, что этот бородатый красавчик гораздо моложе и, чего греха таить, красивее её. А у неё... у неё уже была та самая помятая утренняя кожа, мелкая сеточка морщинок у глаз и волосы, которые уже не сияли так, как на тех старых фото в коридоре. И если говорить честно, как это умеем мы, мухи: её грудь слегка обвисла, а лишний вес она тщательно скрыла на фотографии за продуманной позой и дорогим утягивающим бельём.

В ожидании ответа, красавица замерла, вцепившись в телефон так сильно, будто это был спасательный круг. Экран вспыхнул, отразившись в её глазах, и на её лице появилось то самое выражение, которое люди называют счастьем. Хотя я бы назвала это скорее лихорадочным возбуждением наркомана-пациента, получившего дозу наркотиков.

Ох... выдохнула она. В этом звуке было столько облегчения, будто она только что сбросила с плеч огромный, неподъёмный груз страха быть отвергнутой.

Тут уже включилось моё мушиное любопытство. Что же этот бородач ей такого написал, раз она так радостно и почти по-детски вздохнула? Я оттолкнулась всеми тремя парами лапок от поверхности большого чёрного телевизора, запустила крылья на полную мощность и в один рывок преодолела расстояние до экрана. Мои фасеточные глаза жадно впились в пиксели.

Какая ты шикарная, Хочу тебя здесь и сейчас вот и всё, что там было.

Да уж... Это выглядело банально, глупо и до тошноты предсказуемо. Даже у нас, мух, всё проходит гораздо интереснее и, если хотите, романтичнее: мы хотя бы исполняем сложные танцы в воздухе и жужжим в правильной тональности, прежде чем приступить к делу. Но люди... Им достаточно нескольких букв на стекле, чтобы забыть о гордости и начать задыхаться от восторга.

Анна прижала телефон к груди и зажмурилась. Она отчаянно хотела раствориться в собственных мыслях, полностью погрузиться в ту картинку, которую нарисовало ей воображение. В этом представлении она и этот брутальный красавчик были центром вселенной. Она грезила о том, как его ухаживания и слова возвращают ей утраченные силы, как они смывают с неё слой за слоем прожитые годы, возвращая молодость.

В этих фантазиях Анна наконец-то забывала о рутине, о Вовочке, о бесконечном домашнем быте, который оседал на её душе слоем пыли. Она представляла, как любовник целует её, как гладит её кожу, как они сливаются в безумном круговороте страсти.

Но признаться себе в том, что эта сиюминутная страсть закончится так же внезапно, как и вспыхнула, Анна не планировала. В её сценарии не было места финалу, где этот красавчик, пару раз воспользовавшись ею, бросает её раздавленную, растоптанную, забытую, словно случайный муравей на тротуаре.

Я смотрела на всю эту картину со своей люстры и гадала: верит ли она сама в искренность этого юноши или просто азартно играет в эту мерзкую игру, стараясь не думать о правилах?

Быть может, это и хорошо. Быть может, такие интрижки это единственный способ, чтобы не сойти с ума, почувствовать, что она ещё жива, красива и способна вызывать желание. Во всяком случае, я, глядя на неё, искренне на это надеялась. Ведь если отнять эту иллюзию, что тогда останется?

VI

Если вы полагаете, будто я явилась в этот дом извне, ведомая примитивным поиском пропитания или инстинктом размножения, вы глубоко заблуждаетесь. Я здесь не гость. Я здесь рождена.

Моё рождение произошло в месте, которое идеально иллюстрирует устройство этой семьи. Моё зарождение и развитие начались в гниющем куске говядины, педантично завернутом в салфетку и спрятанном за батареей в гостиной. Как этот артефакт там оказался загадка даже для моих фасеток. Но мои личные предположения рисуют вполне ясную картину: Вовочка, в попытке избежать очередного кухонного скандала, решил утилизировать результат кулинарного мастерства своей благоверной супруги самым трусливым способом.

Гипотетически, это был очередной семейный ужин. Анна приготовила говядину настолько восхитительно, что Вовочка предпочёл спрятать её за радиатор, подальше от глаз и желудка, пообещав себе выбросить её позже и, разумеется, забыл. Так что мой первый приют, моя колыбель это недосоленный, жёсткий кусок плоти, ставший несъедобным даже для такого всеядного существа, как Вовочка.

Я дитя их взаимного пренебрежения и тотальной лживости. Я полностью соткана из молекул того недоеденного куска мяса, который стал идеальным символом их союза: спрятанный с глаз, подпорченный изнутри, но внешне выглядящий как вполне съедобный продукт.

Когда я впервые расправила свои ещё влажные, неокрепшие крылья, мир вокруг показался мне пугающе огромным. Мой первый полёт был лишён грации: я неуверенно билась о холодный кафель, который пах хлоркой и тем специфическим прелым запахом, что всегда сопровождает человеческое увядание.

Было раннее утро. Солнце бесцеремонно врывалось в дом, пробиваясь сквозь щели жалюзи и плотную ткань штор. В те первые минуты мир поразил меня своей чистотой. Дом казался храмом порядка: на полу ни соринки, на кухне посуда сияла так, будто её никогда не касалась еда, стаканы стояли в ряд, один к одному. Это было моё первое столкновение с человеческим бытом.

Тогда, впервые влетев в их спальню, я увидела их спящими. Эти спящие двуногие показались мне богами. Громадные существа с белоснежной кожей, от которых исходил сложный, пьянящий коктейль запахов (лишь позже я узнала, что этот аромат не божественная эманация, а парфюм).

Я долго сидела на спинке их огромной двуспальной кровати, заворожённая мерным, тяжёлым движением их грудных клеток. С высоты моего роста это казалось содроганием самой земли настолько ритмичным и мощным был этот процесс. Тогда, в силу своей младенческой наивности, ещё не понимая, что у богов бывает одышка курильщика и старческий храп, я не подозревала, что их божественные тела могут быть испещрены сеткой лопнувших сосудов, а рты источать тяжёлый, удушливый перегар, пахнущий вчерашней безнадёжностью и спиртом.

Движимая молодым любопытством, я решила рассмотреть своих творцов поближе.

Оттолкнувшись окрепшими лапками, я взмыла в воздух. Кружась над их головами в поисках места для посадки, я вдруг попала в зону турбулентности. Мощный поток горячего, влажного ветра едва не швырнул меня на стену это был храп одного из моих создателей. В тот момент я усвоила первый урок: на головы этих существ лучше не приземляться, если не хочешь быть сдутой в небытие.

Заметив голое правое плечо, торчащее из-под коричневого одеяла, я медленными, осторожными шагами начала своё восхождение по этой бескрайней человеческой плоти. Именно тогда я впервые увидела его бороду вблизи. Это была не деталь имиджа, а дикие, неухоженные джунгли. Я едва не угодила в них, как в липкую ловушку паука там застряли крошки, частички омертвевшей кожи и какой-то сладковатый налёт.

Я перебегала с плеча на ключицу, ощущая под лапками жар его тела. Вдруг волосатый гигант шевельнулся. Мне показалось, что именно топот моих крошечных ног заставил его очнуться. Громоподобный храп мгновенно превратился в нечленораздельное, утробное мычание.

Не открывая глаз, Вовочка запустил левую руку под одеяло, с остервенением почесал свою волосатую ляжку и издал звук... звук, в котором не было ни капли той небесной поэзии, которую я так надеялась услышать от высшего существа.

Я отпрянула, чувствуя, как внутри всё сжимается от первобытного ужаса и брезгливости. Мои новорождённые иллюзии рассыпались в прах, хрупкие и никчёмные, словно хитиновый покров под тяжёлым колесом реальности. Меня поразил этот звук и этот запах, которые говорили о том, что мои создатели не являлись божественными.

Пришло горькое озарение: передо мной были не демиурги и не властители мира, а всего лишь громоздкие, увядающие млекопитающие. Они казались пленниками в собственных постелях, запертыми в клетках из своих физиологических нужд и несвежего белья, которое за ночь успело впитать их страхи, пот и бессилие.

Но моему любопытству на тот момент не было предела. Инстинкт исследователя оказался сильнее тошноты. Я развернулась и увидела на другом краю этого бескрайнего хлопкового ландшафта ещё одну живую гору. Там, в ореоле спутанных белых волос, напоминающих заснеженную вершину, покоилась Анна.

Один взмах крыльев и я на шёлковом склоне её подушки. Приземлившись, я мгновенно ощутила контраст. Если пространство Вовочки было пропитано кислым духом перегара и органическим смрадом пота, то здесь господствовала холодная, почти хирургическая стерильность. Но эта чистота была фальшивой. Не чистота утренней росы или горного воздуха, а напыщенная, тяжёлая стерильность гримёрной, оставшаяся после вечернего сеанса самообмана перед сном.

Блондинка спала, плотно сжав губы, будто даже во сне боялась выпустить на волю хоть одно честное слово. Между бровей пролегла глубокая складка ров, вырытый годами скрытого недовольства. Я подобралась к самому её уху. Сквозь почти пергаментную, прозрачную кожу я видела, как подёргивается вена тонкий сосуд, по которому лениво текла кровь. И я услышала это. Гулкое, механическое биение сердца:

ТУК ТУК ТУК...

В её ушах тускло поблёскивали золотые кольца серёг вероятно, она забыла снять их перед сном, и теперь они казались мне двумя застывшими капканами для света. Сама Анна была одета в нежно-кремовую ночную сорочку в мелкий горошек. Этот наряд удивительно шёл ей, подчёркивая мягкую женственность силуэта, хотя от самой её кожи по-прежнему веяло арктическим холодом, не поддающимся никакому утреннему солнцу.

Но в этот миг мерное, механическое спокойствие её дыхания было разорвано в клочья. Раздался звонок. Под подушкой ожил телефон.

Для меня это не было просто звуком это было тетаническое землетрясение. Вибрация передалась сквозь шёлк подушки прямо в мои лапки, парализуя и оглушая. Я в ужасе взмахнула крыльями, пытаясь разглядеть источник этого рёва, и на долю секунды мои фасетки зафиксировали светящийся прямоугольник.

10:34

Лицо её, только что бывшее безжизненной маской, исказилось от паники и страха. Схватив телефон, как вор хватает случайную добычу, она, словно угорелая, бросилась прочь из комнаты в сторону уборной.

Сейчас, оглядываясь назад, я прекрасно понимаю, кто был на том конце провода. Но тогда, в мой первый день, мне было просто безумно интересно: что же будет дальше? Следом за Анной, почти мгновенно, пробудился и Вовочка. Он тяжело свесил ноги, упершись ступнями в пол, и замер на краю кровати. Его зев был подобен извержению вулкана: затяжной, утробный звук А-а-а-о-о-о-х-х-х заполнил комнату, вытесняя остатки тишины. Посидев так пару минут в полудрёме и щурясь от безжалостного света, он медленно поднялся и тогда я увидела его во весь рост.

Теперь я окончательно убедилась: никакой божественности в нём нет и в помине. Его тонкие, поросшие редким волосом ноги с трудом удерживали грузное туловище с животом, который выглядел так, будто он проглотил целиком огромный спелый арбуз (лакомство, за которое я бы отдала все свои шесть лапок). Эта нелепая конструкция пришла в движение и направилась к двери уборной.

Вовочка накрыл позолоченную рукоятку своей сальной после ночи ладонью. Механизм должен был поддаться, открыть ему путь, но ручка замерла намертво, словно вросшая в косяк.

Здесь занято! Даже в туалет не дашь нормально сходить! донёсся из-за двери резкий, надрывный крик Анны.

Мужчина в ответ ударил кулаком по дереву. Удар был такой силы, что я, сидевшая на стене неподалёку, ощутила вибрацию всем своим телом.

Думаешь, я не слышал звонка? Думаешь, я дурак и не знаю, что ты там прячешь, от кого скрываешься? проорал он, едва не ломая зубы от ярости.

Тишина...

Мне позвонила мама. Я просто не хотела тебя будить, вот и ушла в уборную. Чего ты разорался? голос Анны из-за двери зазвучал пугающе спокойно, почти безразлично.

Мама... конечно, мама, Отступая, он заговорил едва шёпотом, обращённым в пустоту коридора, и в этом шёпоте было больше желчи, чем в его крике: И вчера тебе по вечерам строчила мама... И позавчера ты два часа с кем-то говорила, пока я смотрел телевизор...

Он побрёл прочь, волоча ноги в сторону лестницы. Его почти лысая макушка и сгорбленная спина выражали такое глубокое, безнадёжное поражение, что даже мне, существу, рождённому из гнили, на миг стало не по себе. Мне стало по-человечески жаль этого бедолагу, которому и без слов было всё понятно. Обманутый муж осознавал, что его дорогая жёнушка изменяет ему, что нагло врёт прям в лицо. Ему стало невыносимо больно от того, что тринадцать с лишним лет живёт в несчастном браке, в котором нет ни детей, ни семейного уюта, ни счастья.

Эти тонкие, волосатые ноги несли его к уборной на первом этаже. Его лицо теперь выражало не злость, а искреннее, выматывающее сожаление. Я летела за ним тихо, аккуратно, вдоль самого потолка. После вибрации телефона и резкости Анны я всё ещё побаивалась подлетать слишком близко.

Вовочка проходил мимо стены с их фотографиями и на мгновение замер у кадра, где они, совсем молодые, стояли в обнимку на каком-то курорте. Снизу была подпись: Таиланд 2009. Глядя на этот призрак прошлого, он с горькой улыбкой произнёс:

Жена, что же с нами произошло? Где мы свернули не туда? Почему не разошлись вовремя, чтобы не мучить друг друга?

После затянувшейся паузы он двинулся дальше и скрылся в уборной. Я, немного поразмыслив, скользнула за ним благо, там была щель, в которую, будучи ещё совсем крохотулей, пролезла без труда.

Разумеется, соблюдая границы приличия: пока Вовочка занимался своими делами, я целомудренно прикрывала фасеточные глаза передними лапками. Согласна, подглядывать не стоило, но детское любопытство возобладало над моралью. Когда шум воды смолк, я открыла глаза. Вовочка, обёрнутый в белое полотенце, стоял у зеркала. Он чистил зубы и плакал. Да, именно плакал молча, глядя на своё отражение, пока пена смешивалась с солёными каплями, катившимися по его щекам.

Я опустилась на влажную шторку душа и, мерно потирая лапки, наблюдала эту меланхоличную картину. Крупный, глубоко несчастный мужчина плакал, ведя практически беззвучный и мучительный диалог со своим отражением в зеркале:

Аня, супруга моя... Мы с тобой тринадцать лет в браке. И ещё два года до этого просто дружили и притирались друг к другу. За это время было всё: мы колесили по миру, ловили каждый момент, занимались любовью так, будто завтра не наступит. Я помню, как гладил твои нежные белокурые волосы своими вечно грубыми руками... И мы ведь были счастливы, Аня, по-настоящему. Но последние два года нас словно подменили.

Вовочка запнулся. Тяжёлая слеза, пробивая русло в его бороде, щекотала щеку. Он судорожно схватил полотенце, утёр лицо и глухо продолжил:

Эти два года прошлись по нам безжалостным тайфуном, сносящим всё на своём пути заботу, ласку, остатки уюта... И нашего сына. Мальчика, который так и не успел появиться на свет. Я знаю, именно это нас и добило. Надломило настолько, что на месте нас прежних остались лишь две чужие, холодные оболочки. Всю свою боль и обиду на эту подлую несправедливость мы стали направлять друг на друга и медленно, словно корабли в море, начали отдаляться всё дальше и дальше.

Вовочка умолк. Он мёртвой хваткой вцепился в края белой раковины и низко опустил тяжёлую голову. Сквозь свои фасетки я видела, как с его лица прямо на белую раковину хлещет настоящий проливной дождь. В этой позе он замер на несколько минут неподвижно, в тишине. Мне, признаться, стало совсем не по себе; я уже всерьёз подумывала депульпироваться через ту самую узкую дверную щель. Но тут он резко вскинул голову и продолжил, глядя на своё заплаканное отражение:

И ты правда думаешь, Аня, что я слеп? Думаешь, я не замечаю, как ты с головой уходишь в этот чёртов телефон, как прячешься по комнатам, словно мышь, не выпуская его из рук ни на секунду? Я всё знаю и всё вижу. Я ещё не окончательный олень и лопух, каким ты меня считаешь. Думаешь, я не в курсе, кто у тебя был до этого твоего нынешнего кавалера? Я знаю всё о твоих похождениях. Знаю, что ты меня презираешь, видеть не хочешь в одной постели... Так почему же ты до сих пор здесь? Что тебя держит в этом проклятом доме?!

Глаза Вовочки налились кровью и глухой яростью, лицо багровело, а губы судорожно сжались, сдерживая новый подступ бессильных рыданий.

Наступила долгая, удушливая пауза. Дождавшись, пока лицо примет относительно пристойный, спокойный вид, он умылся ледяной водой, вышел из уборной и тяжёлой походкой направился прямиком на кухню.

Я проводила его взглядом, и в моей крошечной голове промелькнуло нечто похожее на жалость. До чего же нелепые, несчастные существа эти -люди. Нам, мухам, для счастья нужна самая малость тепло, капля сладкого сиропа и кусок тухлого мяса. Мы не строим иллюзий, не врём себе и уж точно не тратим свои драгоценные дни (которых у нас и так очень мало) на то, чтобы добровольно гнить в одной клетке с тем, кто нас ненавидит. Его жизнь была куда печальнее и бессмысленнее моей.

Впрочем, чужое горе отличная декорация для чужого триумфа. Как только шаги Вовочки стихли, я одним резким движением оказалась на той самой раковине мокрой, перепачканной зубной пастой Colgate, клочьями пены для бритья и горькими Вовочкиными слезами. Именно там, посреди этого человеческого разгрома, я впервые посмотрела на своё отражение...

Сначала я подробно разглядела крохотные антеннки, которыми чую и осязаю каждый атом этого мира. Следом меня заинтересовал хоботок виртуозный инструмент, которым позже я буду жадно впитывать пищу. Я покрутилась, встала бочком, оценивая изящество перепончатых передних крыльев. Их узор был причудлив и невероятно крепок тончайшие хитиновые жилки держали форму, словно жёсткий каркас гоночного самолёта.

В полном восхищении от собственного совершенства я взмыла в воздух и, будто гоночный болид Формулы-1, сделала пять стремительных, победных кругов под потолком уборной.

 VII

Вовочка уже заварил себе утренний кофе, намазал пару печенек Юбилейное маслом и всю эту вкуснотищу накрыл сверху сыром. Подстелил под себя салфетку, чтобы крошки не падали на стол и их легче было потом собрать и выбросить. Анна маниакально любила стерильность и аккуратность в быту, в особенности на кухне.

Тогда-то он впервые со мной и заговорил.

Пока он ел своё печенье и запивал его кофе, во мне пробудилась дикая жажда. Желудок требовал своего, и я решила изучить их кухню, чтобы поискать себе что-нибудь перекусить и полизать своим новеньким хоботком. Сидя на их деревянной люстре, которая по форме напоминала морскую звезду, а светила так ярко, будто это настоящее небесное светило.

Одним толчком я прыгнула с неё в свободное падение, перед самым полом врубила на полную мощность передние и задние крылья и, словно боевой истребитель, пронеслась над линолеумом, используя его как взлётную полосу. Сделала круг над столом, за которым сидел Вовочка, облетела ещё раз, и ещё. И только на четвёртый раз он меня всё-таки заметил.

Муха, Муха-Цокотуха, откуда же ты здесь появилась? добродушно спросило моё божество с самым вкусным бутербродом в руке.

Он заговорил со мной. Поначалу я не поняла: муха-Цокотуха... Кто это вообще такая? Цокотуха... Хм, думала я, какое странное слово, что же оно может означать? Но Вовочка между тем продолжил:

Позолоченное брюхо! Муха по полю пошла, Муха денежку нашла...

Тут-то я и поняла: Вовочка решил почитать мне детские стишки. Ну что ж, весьма романтично для первой официальной встречи. И это при том, что этого добряка я вижу уже не впервые и успела застать в ванной такое, что... ладно, ладно, не буду портить момент.

Ну и чего мне делать с тобой, Цокотушка? игриво спросил Вовочка. Прихлопнуть тебя или оставить печенья с маслом полизать, а?

Он опустил голову к салфетке, усыпанной крошками, аккуратно выудил оттуда одну крупную, с маленькой долькой размазанного масла, и бережно отложил её в сторону, прямо на чистую столешницу.

Я была искренне удивлена. Надо же, какой романтик.

Спасибо, спасибо! благодарно прожужжала я у самого его уха: Зз-ззз-ззз! и спикировала навстречу первому в моей жизни лакомству.

Я увлечённо работала хоботком, дегустируя божественное трио из углеводов, жиров и Вовочкиной щедрости. Жизнь казалась прекрасной, сытой и удивительно безопасной. Однако этот кулинарный рай длился ровно до тех пор, пока в проёме кухонной двери не появилась та, от которой за версту несло дорогим парфюмом.

Она вошла, шурша шёлком халата, уже полностью собранная. Лицо было безупречно покрыто свежим слоем тонального крема, губы накрашены, а взгляд сканировал пространство с эффективностью тепловизора. Мой кормилец при её появлении мгновенно подсобрался и уставился в чашку с кофе, словно пытался разглядеть там... хоть что-то.

Тяжёлый взгляд Анны медленно скользнул по столу, миновал Вовочку и замер точно на мне. Точнее на той самой масляной крошке, которую мой новоиспечённый друг так любезно мне выделил. Её брови взлетели вверх, выражая высшую степень брезгливости, на какую только способен человек.

Это что такое? её голос прозвучал резко и грубо. Откуда в доме эта грязь? Крошки? У нас муха на столе. На чистом, мать твою, столе!

Я замерла с поднятой лапкой и про себя подумала: Я грязь?! Это я-то грязь? Ну-ну. Если это и грязь, то исключительно ваша! Я ваше дитя! Ваш плод, ваше совместное изобретение! Ой-ой, и знала бы ты, дорогая моя безупречная женщина, как я прыгала по тебе, пока ты спала!

Вовочка судорожно допил остатки кофе. Чтобы продемонстрировать свою остаточную силу и мужское достоинство, он выдавил:

Сейчас, Ань, сейчас прихлопну...

Он засуетился и, судорожно хватая со стола толстый глянцевый журнал, начал на меня замахиваться.

Алтухова Анастасия | @nakoli.nst | иллюстрация к гл. VII

Вот так романтика. Только что мы делили с ним трапезу, он практически читал мне серенады про позолоченное брюхо, а теперь замахнулся на меня тяжёлым люксовым изданием о дизайне интерьеров! Предательство. Чистой воды предательство!

Анна брезгливо отвернулась к кофемашине, бросив через плечо:

Ну, живее... Прибей же её!

Журнал взмыл в воздух, закрывая собой свет кухонной люстры. Для меня этот кусок глянцевой бумаги формата А4 выглядел как падающий метеорит, грозящий устроить моему хитину персональный палеозойский конец.

Ну уж нет, боги, сегодня не ваш день, подумала я.

В следующую секунду Вовочка с утробным рыком обрушил журнал на столешницу. Но меня там уже не было. За долю секунды до катастрофы мои фасетки просчитали траекторию, крылья выдали рекордные обороты, и я, сделав мёртвую петлю, взмыла к потолку, оставив Вовочку наедине с его промахом и яростным взглядом Анны.

Закон домашних джунглей был усвоен: верить им нельзя, даже если они подкармливают тебя печеньем.

Ну и мужик ты, конечно! с такой сокрушительной надменностью произнесла расстроенная Анна, что её второй половинке стало до содрогания неловко.

Он поспешно вскинул голову к потолку, делая вид, будто всё ещё ищет меня взглядом, но на самом деле просто пытался спрятать от неё свою вспыхнувшую обиду.

Вовочка промолчал. Перечить этой разгневанной женщине сейчас, когда он только что потерпел позорное поражение в битве с трёхмиллиметровым насекомым, у него не было сил. Он взял пустую чашку, открыл кран, плеснул на губку каплю Fairy и на редкость нежными, почти заискивающими движениями принялся смывать кофейный налёт. Словно эта пена могла смыть и его утренний позор. Затем он тщательно вытер чашку полотенцем и послушно поставил её на сушилку точно в тот ряд.

Всё, хорошего тебе дня, Аня! сказал Вовочка, целуя Анну в щёчку, как будто ничего не произошло. И уже в спину уходящему мужу крикнула:

Вовочка, сегодня пятница, ко мне вечером хочет Вера прийти поужинать, выпить бутылочку белого, как бы между прочим бросила Анна. Не хочешь сегодня с друзьями где-нибудь в баре или ресторане посидеть? Нет, если, конечно, хочешь домой то не иди. Ну а так мало ли, вдруг у тебя будет желание всё-таки немного отвлечься? Да и нам с Верой будет посвободнее. Что скажешь?

Не знаю, Аня, не знаю... Давай чуть позже тебе позвоню и скажу, глухо ответил Вовочка, утирая руки.

Хорошо, буду ждать, ответила Анна и зашла обратно вглубь кухни.

Вовочка поплёлся к выходу, а ледяная леди принялась обустраивать свой комфорт. Она заварила себе свежий кофе, плеснула сливок, затем уверенно залезла в верхний шкафчик и достала оттуда две воздушные зефирки. (Ага, вот там-то у неё и тайник, засекли мои фасетки).

Анна села за стол. Попивая кофе и смакуя каждый сладкий укус, она взяла в руки телефон и принялась лениво листать записную книжку. В какой-то момент её ухоженный палец замер на имени Андрюша. Что за Андрюша? Наверное, тот самый таинственный кавалер, про чьи похождения Вовочка поминал утром в уборной. Уткнувшись на несколько секунд в экран, Анна хищно улыбнулась, но звонить не стала перелистнула дальше.

А, вот... вот же она, Верочка, вслух произнесла Анна и нажала на вызов.

А я всё это время тихо сидела на соседнем стуле, маскируясь под элемент интерьера, и внимательно подсматривала. Гудки в динамике звучали безжизненно и монотонно:

Ту-уу... ту-уу... ту-уу...

Алло, да, привет, Вер! мгновенно включила радостный, щебечущий тон Анна.

Привет, привет, Анюта! отозвался голос.

Чем занимаешься? Как настроение? поинтересовалась Анна исключительно ради приличия.

Да всё как обычно: позавтракала, вот, поехала на работу. У тебя какие дела? ответила Вера.

Сейчас, Верусь, на громкую тебя поставлю и всё отвечу...

Спасибо, Анна, теперь мне не придётся напрягать слух, мысленно поблагодарила я.

У меня всё отлично, как всегда, впрочем, ответила Анна в динамик.

А как там с твоим этим... новым... Забыла, как его зовут? с живым любопытством спросила Вера.

Так, Вера, стой! Анна испуганно шикнула на телефон, бросив короткий взгляд на дверь. Я как раз и думала тебя сегодня позвать ко мне на ужин, чтобы всё-всё обсудить. Попросила уже своего, чтобы он свалил куда-нибудь, а мы бы с тобой посидели, поболтали. Что скажешь?

А во сколько? спросила подруга.

Ну, сейчас полдвенадцатого... Давай часиков в пять вечера? Тебе удобно? спросила Анна.

Да, вполне. Тогда позвони позже, скажи уже точно, уйдёт ли твой, и соберёмся, пообщаемся, выпьем, согласилась Вера.

Хорошо, всё, давай, обнимаю, скоро наберу! ответила Анна.

Давай, жду, попрощалась Вера.

Би-би-би-би...

Разговор прервался. На кухне снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем часов и моим кратковременным жужжанием.

VIII

Позавтракав, Анна поднялась в свою комнату, привела себя в полный порядок, надела коричневое облегающее платье и молочные туфли на толстом каблуке. Постояла у зеркала, покрутилась, оценивая фигуру в разных позах, нацепила очки, взяла ключи от машины и вышла из дома.

Дом опустел. На целых пять часов я осталась в этом двухэтажном королевстве совсем одна его единоличной, полноправной хозяйкой.

Чем занимается нормальное насекомое, когда оно дома одно и ему ничего не представляет опасности? Конечно... Конечно же, мародёрством!

Сначала я продолжила блуждать по кухне, изучая её закоулки в поисках чего-нибудь съедобного. Держа во внимании каждую деталь, я спикировала в раковину и села прямо на губку, которая валялась у самого слива. Случайным образом я наткнулась на засохшие капли этого вашего Fairy. Ну и дрянь, конечно! Мой хоботок чуть не отвалился от такой химической отравы. Закончив осмотр раковины, я перешла на столешницу. Вот там меня ожидал настоящий пир: Вовочка, когда убирал салфетку, пропустил крошечную каплю масла. Я отобедала с поистине королевским достоинством, мерно потирая лапки от удовольствия.

Затем пришло время исследовать шкафчик, из которого Анна доставала сладости. Тот самый, откуда она выудила зефирки. Протиснувшись сквозь едва заметный зазор в дверце, я оказалась в полумраке, пахнущем ванилью и корицей. Зефир лежал в открытой упаковке. Я честно попыталась откусить кусочек, но засахаренная корочка оказалась для меня слишком прочной, так что я просто жадно лизала её хоботком. Наевшись и нализавшись сладостей, я почувствовала, что меня неудержимо тянет на подвиги.

Оставшиеся три часа я провела в коридоре, оттачивая фигуры высшего пилотажа. Разгоняясь от зеркала у входной двери, я неслась вдоль потолка, закладывала вираж вокруг хрустальной люстры и на полной скорости уходила в пике над ковром. Пару раз я так увлеклась, что со всего маху врезалась головой в портрет Таиланд 2009. Ощущения были так себе, зато теперь я точно знаю: деревянные рамки куда прочнее моей головы.

Ближе к шести вечера дом погрузился в тревожное ожидание. Солнце начало садиться, отбрасывая на стены длинные, зловещие тени. Я уселась на позолоченную рукоятку входной двери. Лапки мелко дрожали то ли от усталости после полётов, то ли от дикого, распирающего меня любопытства. Вовочки всё не было. Я думала, он бы уже вернулся с работы. Значит, он всё-таки ушёл куда-то с друзьями, приняв условия игры.

Время было 17:55. Анна вернулась домой полчаса назад. Проследовав за ней, я понаблюдала, как она переоделась в шёлковый халатик. Когда она спустилась в коридор, от неё шёл безумный шлейф духов, словно она вылила на себя целое ведро туалетной воды от Dior. Она радостно и нервно ходила по кухне, раскладывала приборы, расставляла стаканы в общем, вовсю готовилась к встрече.

Тук тук тук...

Неожиданный, тяжёлый тройной стук в дверь. По ощущениям била крепкая мужская рука. Кто это мог быть? испуганно подумала я, ведь у Анны ещё ничего не было готово. Она резко побежала в прихожую, прильнула к глазку и поспешно повернула ключи, чтобы дверь отворилась.

На пороге стоял парень лет двадцати пяти в ярко-жёлтой кепке и с квадратным, таким же жёлтым рюкзаком за плечами.

Как же я могла забыть, что заказывала доставку? спросила она себя.

Он молча достал оттуда несколько прямоугольных контейнеров, большую квадратную коробку и испарился. Анна прошла на кухню, а я уловила восхитительный, ароматный шлейф горячей еды. Лишь вскоре я узнала её точное название это были суши и роллы.

Разложив все эти японские деликатесы по тарелкам, Анна быстрыми, нервными шагами подошла к зеркалу в прихожей. Она придирчиво осмотрела свой откровенный шёлковый халатик, скользнула взглядом по глубокому декольте, поправила кружевной бюстгальтер и замерла в ожидании. Внутри неё явно тикал невидимый таймер. Зачем столько пафоса для обычной подруги? Неужели Верочка была лишь дымовой завесой, и сейчас в дверь постучит тот самый Андрюша? Неужели я прямо сейчас увижу всю эту похабную мерзость подумала я.

Анна села на стул, то и дело вскидывая глаза на настенные часы. Стрелка неумолимо приближалась к семнадцати ноль-ноль... а затем перешагнула этот рубеж. Пять вечера. Половина шестого. Шесть. Напряжение в доме сгустилось до предела, воздух стал тяжёлым, как перед грозой. Ожидание плавило нервы. Даже я, затаившись на люстре, перестала шевелить лапками, боясь пропустить хоть какой-то звук.

И вот, когда на часах было уже девятнадцать часов одна минута, гробовую тишину дома разорвали два оглушительных, тяжёлых удара в дверь.

Тук-тук...

IX

Задумавшись, Анна резко вздрогнула от мощных ударов, подскочила со стула и поспешно отворила дверь.

Добрый вечер, красотка! улыбаясь и демонстрируя бутылку вина, произнесла Вера.

При-и-ивеет, дорогая! ответила Анна. Проходи, разувайся.

А куда можно сумочку и шляпку повесить? спросила Вера, ища глазами свободное место.

Давай я отнесу, ответила Анна.

Она перехватила вещи подруги и направилась в угол прихожей, к вешалке, где сиротливо кучковался их с Вовочкой повседневный гардероб кепки, шапки и перчатки. Вера осталась стоять у большого зеркала. Она неторопливо рассматривала прихожую, подмечая мелкие изменения в интерьере и послушно ожидая официального приглашения войти.

Вера, чего ты там стоишь? Проходи на кухню! по-хозяйски приветливо крикнула из глубины дома Анна.

Гостья, плавно осматривая стены, двинулась на зов. Я аккуратно следовала за ней, бесшумно перелетая от одной стены к другой, словно тень. На этой милой женщине было элегантное белое платье в горошек точь-в-точь под цвет её безупречных светлых волос. Губы и брови у неё накрашены не были, но она и без всякого грима оставалась удивительно красивой. Её глубокие голубые глаза и сияющая улыбка внушали даже мне, циничному насекомому, странное доверие и спокойствие. Настоящий белый ангел, залетевший в это застоявшееся человеческое болото.

Наконец мы добрались до кухни.

Чем-то помочь, Анют? вежливо спросила Верочка, нежно потирая ладони друг о друга с беззвучным намёком на то, что ей не мешало бы вымыть руки после дороги.

Нет-нет, дорогая моя, ты чего! Присаживайся, я пока вино открою, засуетилась Анна, что-то ища в шкавчике.

Одним мягким движением крыльев я очутилась на люстре в самом благоприятном и скрытном месте для тотальной слежки.

Зз-зз-зз...

Анна с помощью женского электрического штопора в один клик вскрыла бутылку вина, взяла два изящных бокала на тонких ножках, налила сначала Вере, потом себе и протянула один подруге.

Ну, выпьем за встречу! улыбнулась Анна.

Спасибо, что пригласила, дорогая! отозвалась Вера.

Они звонко чокнулись, хрустальный звон поплыл по кухне. Сделав по маленькому глоточку и чисто по-женски причмокнув, Анна принялась угощать гостью японскими деликатесами. Верочка по-мастерски взяла палочки, ловко зажала их между указательным и средним пальцами и филигранно подцепила первый ролл, затем, аккуратно подхватила палочками розовый лепесток имбиря и отправила его в рот, запивая всё это глотком белого и принялась за суши слегка, самым краешком окунула рыбу в соевый соус и погрузила эту кулинарную конструкцию в рот.

Красотка, ну рассказывай, как ты, что ты? Как с супругом дела? прожевав и причмокнув, как бы между прочим поинтересовалась Вера.

Издалека начала, змея. Я сверху сразу уловила этот её хитрый, продуманный взгляд.

Да что, Вер... Всё как обычно, практически ничего нового при моём-то образе жизни. Дела по дому, уборка, готовка... ответила Анна и поспешно залила свои слова вином, будто пыталась протолкнуть ком в горле. А с Вовой моим... Не знаю, Вер. Не люблю я его, как раньше. Нет у меня к нему ни ласки, ни страсти. Быть может, внутри я и понимаю, что он мой муж, что он сделал и делает для меня всё, что может... Но нет. Быть может, я уже вообще его не лю...

Анют, ну погоди, стой-стой! Вдруг это у вас просто временный кризис? Вдруг это нужно просто пережить, перетерпеть, и всё наладится? перебила её Вера.

Я с высоты своего командного пункта стала замечать, как после первого же бокала язык у Анны заметно развязался, а её бледные щёки налились кровью и стали пунцовыми. Чего не скажешь о Верочке. Было видно, что она уже слегка пьяненькая, но изо всех сил упрямо держит лицо перед подругой. Но зачем? К чему этот самоконтроль?

Кризис? Анна горько, неестественно усмехнулась, качнув бокал так, что бледно-золотая жидкость едва не плеснула на полированную столешницу. Если бы, Вер. Кризис это когда ломается что-то работающее. А у нас... у нас просто закончился клей. Знаешь, бывают такие декоративные вазы, которые треснули, но продолжают стоять на полке просто потому, что их никто не трогает? Вот наш брак с Вовой это такая ваза. Стоит нажать чуть сильнее, и она рассыплется на маленькие кусочки.

Вера не стала отвечать сразу. Она задумалась, и по её изменившемуся взгляду было понятно: она лихорадочно соображает, что сказать дальше, пытаясь собрать разрозненные мысли воедино.

Дорогая моя подруга, тихо зазвучал голос Веры, глубокий и ровный, словно приговор в зале суда. Ты ведь знаешь, что я всегда говорю тебе правду и всегда поддерживаю во всём. Так выслушай меня и сейчас, Ань. Ты несчастна не потому, что разлюбила Вову. И не потому, что он растолстел, стал меньше за тобой ухаживать и перестал читать тебе стихи, как в молодости.

Вера грустно улыбнулась и продолжила:

Дело совсем в другом. Посмотри вокруг. У тебя и так всё есть. Безупречный ремонт, светлая кухня, брендовые вещи от Dior и Chanel, да у тебя даже дорогое мыло для рук на раковине от Faberlic. В этом доме пахнет дорогой и качественной жизнью. Но знаешь, Анют, здесь совершенно не пахнет добротой, искренностью и любовью. Ты завела себе этого своего зверька, Андрюшу... И ведь не из-за большой любви. Он не сочинял тебе стихов, хоть и заворожил своей харизмой и умом. Ты сделала это просто для того, чтобы доказать огромному зеркалу в прихожей, что ты всё ещё существуешь. Что тебя всё ещё хотят какие-то новые, так называемые мужчинки.

Анна замерла. Острый кусочек имбиря так и остался зажатым в её палочках. Краска, только что прилившая к её щекам от алкоголя, стремительно сошла, оставив лицо мертвенно-бледным, почти прозрачным под резким светом кухонной люстры.

Наблюдая за этой драматической картиной с высоты своего стеклянного плафона, я окончательно убедилась в том, насколько же человеческий разум самый запутанный и пугающий лабиринт во всей вселенной. Но знаете, что я поняла совершенно точно? Брак не равен любви.

Да, у меня пока слишком мало живых примеров всего лишь Вовочка, Анна и примкнувшая к ним Вера. Однако, методично изучая человеческую природу и используя холодную фасеточную логику, я неизбежно прихожу именно к этому выводу. В браке нет ничего от того чувства, которое люди романтично именуют любовью. Брак... он изначально является сделкой, которая бывает истинно добровольной лишь в тот миг, когда её заключают. Любовь это вещь сугубо идеальная, в то время как супружество вещь грубо реальная; а путать идеальное с реальным это ментальное преступление, за которое люди потом платят годами тоски.

Пожалуй, самый удачный брак как раз таки отвергает любовь: он старается возместить её крепкой, прагматичной дружбой. Это не что иное, как упорядоченное, приятное совместное проживание в течение всей жизни, полное устойчивости, взаимного доверия и бесконечного числа общих бытовых обязательств. Но когда вместо дружбы внутри этой конструкции воцаряется пустота, как на этой кухне... сделка аннулируется.

Философские выводы моей логики были бесцеремонно прерваны сухим, металлическим стуком.

Палочки в пальцах Анны дрогнули. Она попыталась перехватить нож, которым минуту назад собиралась разрезать большую роллину, но ладонь её предательски взмокла. Прибор выскользнул, звякнул о край тарелки и с глухим стуком упал на пол, оставив на полу жирный соевый след.

Дзынь...

Лезвие замерло на полу, поблёскивая в полосе света. Лужица соевого соуса медленно расползалась по полу. Вера опустила глаза на упавший прибор, а потом мягко посмотрела на подругу.

Упал, тихо сказала она.

Алтухова Анастасия | @nakoli.nst | иллюстрация к гл. IX

Побледневшая Анна застыла. Весь её наигранный покой испарился в одну секунду, пальцы судорожно впились в край столешницы. Красная помада на бледном лице теперь выглядела слишком яркой. Вера вздохнула и осторожно накрыла её похолодевшую ладонь своей рукой.

Ань, не пугайся... Почему я тебе всё это говорю. Ты же знаешь, Андрей работает в нашем офисе. Сегодня я зашла в отдел подписать бумаги, а там сидели он и Макс. Андрей даже не заметил, что я вошла, показывал Максу в телефоне твоё фото... Ну, то самое, с приоткрытым плечом. Знаешь, я уверена, что он не со зла, просто по глупости похвастался, по-мальчишески. Но я сразу тебя узнала, дорогая моя, и у меня прямо сердце сжалось. Мне так обидно стало за тебя.

Анна с трудом сглотнула. Она смотрела на Веру ошарашенно, растеряв всю прежнюю уверенность, и смогла выдавить лишь тихий шёпот:

Зачем?..

Ань, он ещё совсем молодой, не понимает, что делает, Вера грустно улыбнулась и сочувственно сжала её пальцы. Он не стоит того, чтобы ты так рисковала. Я просто очень хотела тебя предупредить, пока Вова ничего не узнал. Ты ведь мне дорога.

Я затаилась на своей люстре, боясь издать хоть малейший звук. Всё вокруг замерло. И в эту секунду в прихожей негромко звякнули ключи. Замок дважды провернулся.

Щёлк. Щёлк...

X

Дверь тяжело скрипнула, и в прихожую вошёл Вова. Его шаги в коридоре были медленными, шаркающими. Он заглянул на кухню, стягивая на ходу джемпер. На его лице блуждала та самая фальшивая, дежурная улыбка.

О, девчонки, привет, сказал он, переводя взгляд с тарелок с суши на недопитые бокалы. У вас тут всё такое... праздничное.

Вера тут же убрала руку с ладони Анны и поднялась из-за стола. Её движения были очень быстрыми и собранными.

Привет, Вов, Вера мягко улыбнулась, стараясь загородить собой окаменевшую подругу. А мы уже всё, посидели. Я как раз домой собираюсь.

Вова удивлённо приподнял брови:

Да ладно, чего так рано? Посидели бы ещё немного.

Да нет, что ты, дел полно на завтра, надо бежать, Вера потянулась к сумочке и достала телефон, собираясь вызвать такси.

Вова тут же замахал руками:

Да ладно тебе, какое такси? Я тебя сам отвезу. Я за рулём, сегодня же ни капли не пил, и весело подмигнул гостье, так что мне вообще не сложно. Тут ехать-то всего ничего, убирай свой телефон.

Вера мельком взглянула на Анну. Та продолжала сидеть неподвижно, уставившись в одну точку на столе.

Ну... если тебе правда не трудно, то давай, согласилась Вера. Ань, я тогда побежала. Завтра наберу тебя, ладно?

Анна едва заметно, механически кивнула, так и не подняв головы.

Всё, Верочка, одевайся, я в машине, жду тебя, бросил Вова и вышел в коридор.

Через пару минут входная дверь негромко хлопнула.

Я переступила лапками на своей люстре. Анна осталась совершенно одна. Наедине со своим слишком ярким красными губами, ледяными пальцами и тёмным жирным пятном от соуса, которое продолжало медленно расплываться по полу.

Дверь захлопнулась. Замок дважды провернулся снаружи. Анна не двигалась. Сидела за столом, глядя на упавший нож. Соевое пятно на полу превратилось в тёмное чернильное озеро и расползлось до самой ножки стула. В доме стало тихо. Той самой тишиной, от которой звенит в ушах.

Она медленно подняла руку и провела пальцами по губам. Помада размазалась. Пальцы стали красными, как будто она порезалась. Анна долго смотрела на это красное пятно на пальцах и думала: Так вот как я выгляжу на самом деле.

Мысли приходили обрывками. Как будто кто-то листал в её голове старый альбом быстро, страницу за страницей. Вот Андрей показывает её фото Максу и смеётся. Максиму также стало смешно. Значит, и другим он показывал. Значит, весь офис теперь знает, как выглядит её плечо. Как выглядят её глаза, когда она пытается казаться моложе. Как выглядит её попытка снова быть красивой. Она встала, подошла к раковине, открыла кран.

Какое-то время Анна стояла и смотрела, как вода уходит в чёрное отверстие. Внутри поднималось что-то холодное, но это были не слёзы. Ей казалось, что она давно разучилась плакать. Это было что-то тяжёлое, как чугунная плита. Тринадцать лет... Тринадцать лет она вылизывала этот дом, гладила скатерти, покупала дорогие шторы, улыбалась правильной улыбкой. И всё это ради чего? Чтобы в один вечер узнать, что она предмет для мальчишеских шуток в чужом офисе? Она посмотрела в окно и увидела, как их машина уезжает вдаль.

Вова повёз Веру домой Мысль прозвучала внутри спокойно, почти буднично. И следом вторая: А если он не вернётся? Анна прижала руку к груди. Сердце билось ровно.

Слишком ровно.

И это было страшнее любой паники, потому что она поняла: ей всё равно. По-настоящему всё равно. Если муж сейчас не вернётся, если поедет к любовнице, если бросит её здесь одну, то она даже не заплачет, не позвонит, не станет искать. Просто уберёт эти суши, помоет полы и ляжет спать. И вот от этого всё равно стало по-настоящему страшно. Она подошла к холодильнику. Взгляд зацепился за магнитик из Таиланда, висевший на дверце. Она сняла его, повертела в руках, вспоминая этот замечательный 2009 год. На фотографии она, молодая, загорелая, счастливая. Она с огромной нежностью и любовью обнимает Вову, у которого ещё нет пуза, а у неё ещё нет этих ужасных морщин у глаз.

Куда же ты делась? прошептала Анна фотографии. Молодая Анна с магнитика улыбалась, молчала и ничего не отвечала. Повертев магнитик в руках, Анна вернула его на место.

Прошла в гостиную. Опустилась на диван в темноте. В темноте всё было проще. В темноте не видно ни идеального ремонта, ни дорогих штор, ни фарфоровых сервизов за стеклом. В темноте она была просто женщиной, которой сорок два года, у которой нет детей, нет любви, нет мечты. У которой есть только этот дом. И даже он не её. Она подумала об Андрее. О том, как он завтра проснётся и, может быть, даже не вспомнит, что она есть. А если и вспомнит, то отправит какое-нибудь дежурное доброе утро, красотка и пойдёт по своим делам. А она весь день будет ждать. Смотреть в телефон. Придумывать оправдания. И ненавидеть себя за это ожидание.

Господи, подумала Анна. Что я делаю?. Она сказала это не Богу, она в него уже не верила. Просто в пустоту. Просто вслух, чтобы хоть что-то услышать в этой квартире, кроме собственного дыхания и мыслей. И тут вдруг вспомнила Веру. Её мягкий голос: Ты ведь мне дорога. Впервые за много лет кто-то сказал ей такие слова не потому, что хотел от неё чего-то, а просто так. Потому что правда. И только в этот момент что-то дрогнуло... Не в груди, а где-то ниже, в животе. Мелкий, почти незаметный всхлип. Первый за много лет. Анна закрыла лицо руками. И заплакала тихо, без звука, как плачут женщины, которые слишком долго держали всё в себе. Она плакала не о муже и не об Андрее. Она плакала о той девочке с фотографии. О той, которая давно молчит внутри. О той, которую сегодня впервые за тринадцать лет кто-то наконец назвал дорогой.

Тяжелая капля сорвалась с ресницы Анны и разбилась о гладкую поверхность стола.

Кап.

XI

Я сидела на потолке, когда в квартире наконец стало тихо.

После того как Вовочка и Вера уехали, Анна долго не двигалась. Сначала она сидела за столом, потом перебралась на диван и застыла там, глядя в темноту. Люди иногда становятся очень похожи на мебель, особенно когда им больше нечего сказать.

Я наблюдала за ней с верхнего угла стены. Оттуда была видна почти вся гостиная: диван, журнальный столик, телевизор с чёрным экраном, шкаф с фарфоровыми фигурками и узкая полоска света из кухни. В этой квартире всё имело своё место. Даже вещи, которыми давно никто не пользовался.

Анна сидела неподвижно, но внутри у неё всё ещё продолжалось. Это было заметно по тому, как время от времени вздрагивали её пальцы, как она поджимала губы и как смотрела в одну точку, будто надеялась найти там ответ.

Телефон на столике засветился. Анна вздрогнула, посмотрела на экран и сразу отвела взгляд. Потом снова посмотрела.

Это был Андрей.

Я не знала Андрея, но по его сообщениям в телефоне сделала вывод, что этот молодой человек считал себя самым умным и красивым. К сожалению, молодые люди вообще часто путают возраст с умом.

На экране было написано: Красотка, ты куда пропала? Муж дома? Освободишься напиши, скучаю.

Анна читала сообщение несколько секунд. Ещё недавно после таких слов она бы улыбнулась, поправила волосы, подкрасила помаду, посмотрела на себя в зеркало с разных сторон. Потом ответила бы не сразу, чтобы Андрей не подумал, будто она ждала его сообщения весь вечер. Люди очень много сил тратят на то, чтобы казаться равнодушными тем, от кого зависят.

Теперь Анна просто смотрела на экран. В её лице не было ни радости, ни волнения только отчётливо читалась усталость.

Шёпотом, произнеся слова Веры: Весь офис знает, она закрыла глаза.

Я не знала, что именно ей привиделось в этот момент. Может быть, Андрей, показывающий её фотографии кому-то ещё. Может быть, лица мужчин, которые смеялись над ней. Может быть, собственное отражение в чужом телефоне. Эти странные двуногие способны годами не замечать очевидного. Даже мне, обычной мухе, понятно, что правда может разрушить красивую ложь. Но стоит кому-нибудь произнести её вслух, и всё становится видно сразу. Даже то, что раньше было спрятано за дорогими шторами и правильными улыбками.

Анна взяла телефон, открыла переписку и стала медленно прокручивать сообщения. Там были фотографии, голосовые, короткие фразы, сердечки и обещания встретиться. Андрей писал ей утром, днём и поздно вечером. Влюблённая женщина хранила всё это, потому что думала: если человек пишет так много и так часто, значит, ты занимаешь важное место в его жизни.

Она листала переписку дальше. На первый взгляд это были почти красивые слова, которые, как правило, не требуют никаких действий и удобны именно поэтому.

Несмотря на дрожь в руках, она начала печатать. Я приготовилась к длинному сообщению, но Анна набрала всего несколько слов: Больше мне не пиши. Она долго смотрела на фразу, а потом отправила.

Ответ пришёл почти сразу.

Эй, ты чего? Опять муж телефон проверял? Ладно тебе, не дуйся. Давай завтра в обед пересечёмся, я соскучился по твоим плечикам.

Я посмотрела на Анну. Теперь всё стало понятно. Она могла плакать, злиться, мечтать, ждать, а он всё равно видел в ней удобную женщину, которая рано или поздно снова ответит.

Анна перечитала последнее сообщение. Особенно долго смотрела на слова по твоим плечикам. В них больше не было ни нежности, ни желания только чужой смех. Ей даже показалось, что она слышит его. Это был смех не только Андрея, а всего офиса, где её фотография переходила из рук в руки.

Она открыла галерею и нажала удалить все до единой фотографии, которые могли напомнить ей хоть что-то об этом человеке.

Телефон зазвонил. На экране высветился незнакомый номер. Она не взяла трубку. Звонок прекратился и почти сразу повторился. Андрей, должно быть, понял, что его заблокировали. Люди не любят, когда перед ними закрывают дверь, особенно если до этого они считали её своей.

Анна сбросила вызов, заблокировала номер и выключила телефон.

Облокотившись на спинку дивана и закрыв глаза, женщина не почувствовала облегчения, которое показывают в фильмах. Было ощущение, будто она долго держала в руках что-то гадкое, неприятное, а потом наконец выбросила. Но руки всё равно оставались грязными.

Я спустилась ниже, на стену, поближе к ней.

Анна плакала беззвучно. Слёзы текли по щекам, но она не вытирала их. Она плакала о своих фотографиях, которые теперь существовали только в чужой памяти. О своей глупости. О том, что снова поверила словам. О том, что ей было сорок два года, а она всё ещё ждала сообщения от мужчины, который называл её красоткой, но не считал нужным помнить о её достоинстве.

Я могла бы сказать, что она была красивой. Но мы, мухи, плохо разбираемся в человеческой красоте. И в этом, наверное, наше главное преимущество.

Люди живут в мире, который сами же придумали. Они делят всё на прекрасное и отвратительное, на достойное восхищения и заслуживающее уничтожения. Они возводят в культ бабочек и с паническим ужасом давят тараканов, называя это эстетикой. Но мне всегда казалось, что их эстетика лишь блестящая обёртка для страха. Они боятся не тараканов. Они боятся того, что напоминает им об их собственной уязвимости: о смерти, о хаосе, о том, что они сами всего лишь живые существа, такие же хрупкие, как мы.

Человек называет себя истинным ценителем красоты, но его красота кончается там, где появляется зеркало его же страхов. Он восхваляет бабочку, потому что она не напоминает ему о тлене, но уничтожает муху или таракана, потому что та слишком похожа на него самого настойчивый, живучий, готовый выживать в любой грязи.

Для нас, мух, каждое живое существо прекрасно по-своему. Мы не делим мир на бабочек и тараканов мы просто живём в нём. И когда я смотрела на Анну, я видела не её морщины, не её обвисшую грудь, не её потускневшие волосы. Я видела живое существо, которое страдает, которое боится, которое пытается выжить. И это было прекрасно. Истинно прекрасно. Потому что это было правдой.

Анна не двигалась. Сидела в темноте, глядя на свои красные от помады пальцы. Она больше не думала об Андрее. Не думала о Вере. Она думала о том, что тринадцать лет прожила в этом доме, а сейчас не знает, кто она без своей лжи. Как будто сняла маску и обнаружила под ней пустоту. Но я-то знала: пустота это тоже форма жизни. Это место, куда можно что-то положить. И если она сейчас не сбежит от этой пустоты, не заполнит её новой ложью, а просто останется с ней возможно, это и будет её настоящее лицо.

Она долго сидела в темноте.

Потом в коридоре послышался щелчок ключа.

XII

Вовочка вошёл очень тихо, почти беззвучно. В темноте гостиной угадывался лишь его сгорбленный профиль какой-то сжавшийся, растерявший всю прежнюю силу мужчина. Он прошёл на кухню, остановился у стола, посмотрел на упавший нож и грязную посуду. Потом его взгляд, тяжёлый и быстрый, метнулся в угол за батарею. Я сразу поняла: он вспомнил о причине моего появления. На секунду в его голове мелькнула мысль, что завтра надо бы всё прибрать, но он тут же, привычно и лениво, отмахнулся от неё решил, что забудет, закрутится, сделает вид, что не до того. Он соврал сам себе, даже не заметив этого. И это были самые честные мысли в его голове за последнее время. Потому что признаться себе в собственном бессилии и нежелании что-то менять это тоже своего рода честность.

Ничего исправлять он не собирался.

Как и во всём остальном в их жизни.

Он замер, постоял в темноте, ожидая, что Анна что-то скажет, но она молчала. В этом молчании было больше смысла, чем в любом разговоре. Вовочка тяжело вздохнул и ушёл в спальню. В два часа ночи Анна зашла туда и легла на самый край кровати. Я наблюдала за ними с верхушки шкафа. Лежать в одной постели, когда между вами пропасть, это особенное искусство. Они не двигались, боясь задеть друг друга. Анна думала о своей свободе. Я знала, о чём она думала: люди очень любят размышлять о новой жизни в четыре утра, когда логика спит, а страх бодрствует. Она перебирала варианты: уйти к матери, снять комнату, стать свободной... Но я-то видела, как она цепляется за этот матрас. Я бы сравнила её с домашним животным, которого слишком долго держали в клетке. Если сейчас открыть дверь и выпустить её наружу, она не побежит, а просто замрёт на пороге. Анна боялась не Вовочку, она боялась пустоты, которая начнётся сразу за дверью. Я отлично понимала, что она никуда не уйдёт и похоронит себя в этой рутине, среди дорогих вещей и сервизов. А он будет терпеть её холодность и похождения с другими. На мой взгляд, они были идеальной парой той, что научилась притворяться живой. Притворяться, существовать в этом комфортном некомфорте стало для них всей жизнью. Просыпаться и засыпать, зная и чувствуя, что твой партнёр тебя не любит, не хочет, это и есть истинный брак в человеческом роде. Подавлять в себе отвращение к тому, от кого безумно противно, за его образ жизни, за предательства, за измены это называется сохранить брак.

Я смотрела на них и думала: сколько ещё они смогут так? Сколько же таких же семей, которые живут точно также, только ещене имея денег, такого жилья. Сколько они терпят? До старости? До смерти одного из партнера? А после только начинают спокойно жить Не знаю, я всего лишь

Утром всё снова стало на свои места. Анна приготовила завтрак. Вовочка, попробовав яичницу, сказал, что вкусно. Люди часто говорят "вкусно", когда не хотят объяснять, что именно им не нравится в блюде. Иногда это касается яичницы, но иногда брака.

Алтухова Анастасия | @nakoli.nst | иллюстрация к гл. XII

На здоровье, ответила Анна. Она не смотрела на него. Она смотрела на стену...Анна заметила меня на стене. Я сидела рядом с маленьким тёмным пятном, почти незаметным, если не знать, куда смотреть. Как и всё остальное в этом доме. Когда-то Вовочка спрятал за батареей кусок мяса и сказал, что потом его выбросит, но, как всегда, он соврал, скорее всего, не со зла, а просто не хотел ссоры. Не хотел объяснять, почему не смог съесть то, что она приготовила.  Так я и появилась из мяса, которое выбросили тайком, и из слов, которым никто не поверил.  Я прожила здесь всю свою жизнь. Видела, как они врали друг другу, чтобы остаться вместе. Видела, как оставались вместе, потому что уже слишком долго врали друг другу.  Они давно перестали быть счастливыми, но так и не стали свободными. Между ними оставалось слишком многое: общая кухня, общая кровать, старые фотографии, привычка покупать что-то на двоих.

Даже их молчание было общим.

Наверное, браки продолжаются именно так. Не потому, что в них остаётся любовь, а потому, что после её гибели люди ещё долго не знают, куда деть свою жизнь. И остаются рядом не от нежности, а от привычки, страха и памяти о том времени, когда всё было иначе.

Когда Анна подняла тряпку, я могла улететь. Могла сбежать прочь. Стена была рядом с окном, а окно было настеж открыто. За ним был двор и целый мир, которому не было до меня никакого дела. Но я не улетела. Не потому, что не могла, а просто потому, что родилась здесь. Из их маленькой лжи, из спрятанного мяса, из всего, что они не захотели сказать друг другу. Я была частью их общей жизни такой же ненужной, как тот запах за батареей, и такой же привычной.

Я была их браком. Я была тем, от чего они оба хотели избавиться, выбросить в помойку, но не могли. Я была их общей тайной, который они не решались произнести вслух.

Анна смотрела на меня несколько секунд. В её лице ещё оставалась та самая фарфоровая неподвижность, которую она надевала для Вовочки, для друзей, для самой себя. Но маска неожиданно дрогнула. На мгновение мне показалось, что она колеблется. Её пальцы на мгновение ослабили хватку. Но потом она сжала тряпку сильнее и замахнулась.

Тряпка взметнулась вверх, перекрывая тусклый свет кухонной люстры. Для меня этот кусок ткани падал со скоростью падающего неба, но траектория была неотвратима. Воздух вокруг застыл. Я рванулась вправо, крылья заложили крутой вираж, пытаясь спастись, но тяжёлая волна воздуха от летящего удара уже подмяла меня под себя, лишая опоры.

Ну получай же, сука! этот выкрик был хлёстким.

Удар.

Алтухова Анастасия | @nakoli.nst | иллюстрация к гл. XII

На мгновение я увидела комнату целиком: Вовочкин стул, чашку на краю стола, белоснежную занавеску... и Анну. Всё было на своих местах. Потом удар пришёлся по стене, и моё тело расплющило о выцветший цветочный орнамент.

Последнее, что я услышала, был тихий звук, будто в глубине дома что-то разомкнулось. Но ничего не изменилось. Всё оставалось на своих местах. Даже за батареей всё ещё оставался слабый запах протухшего мяса. Они оба его чувствовали, но ни один не стал устранять причину этого запаха.

На стене осталось маленькое тёмное пятно. Анна прошла мимо него, даже не взглянув. Вовочка тоже ничего не заметил. Или сделал вид, что не заметил.

Утром, когда Анна мыла посуду и краем глаза зацепилась за это пятно. Она замерла на секунду, потом взяла губку, провела по стене пятно не оттиралось. Оно въелось в обои, как въедается запах, как въедается жизнь. Она не стала тереть сильнее. Просто повесила на это место календарь. Теперь никто не видел пятна, но оно было там под картинкой с котёнком.

И они продолжили так жить. Потому что даже то, что давно сгнило, иногда ещё очень долго остаётся общим.