В прежние годы Петровна не понимала и осуждала целыми днями сидевших возле
подъезда старух, словно бы и делать им было нечего, кроме как лясы точить да
перемывать косточки соседям. Сама она крутилась по дому как пчелка, обшивая и
обстирывая семью поздно женившегося сына. Поначалу только Андрея со снохой
Татьяной. Позже, когда родился внук, успевала обихаживать всех троих. Тем
более, что сноха-фифочка, студентка вечная, по дому чего сделать палец о палец
не ударит. Типаж не тот. Зато до учебы жадная. Когда с Андреем познакомилась,
так уже третий институт заканчивала, словно дипломы солить собиралась. Хотя
теперь Петровна думает, что Татьяна себе жениха поудобнее подыскивала, а не
головенку знаниями забивала. Собственно в институте они с Андреем и
познакомились. Сын у Петровны был хоть и единственный, но гордости старуха за
него испытывала, - троим хватит. Здоровьем его Бог, правда, обидел, врожденный
порок сердца врачи признали, зато башковитый был, не чета многим. В тридцать
два года доктором наук стал. В тридцать шесть стал преподавать в одном из самых
престижных вузов. Там сорокапятилетнего холостяка и окрутила смазливая
студенточка, на восемнадцать лет моложе. Не лежала душа у Петровны к этому
браку, хотя она ни разу об этом и не сказала вслух. Андрей - мужик не глупый,
пусть сам решает. Да и хорошо все у них все заладилось поначалу, и Петровна не
раз укорила себя за напраслину на молодую сноху. А через пару лет родился
долгожданный внук и Петровна совсем оставила прежние страхи. Татьяна себя как
будто честно держала, хвостом от мужа не крутила. От Игорька, мальчонки
большеглазого и некрикливого, до года не отходила. Потом охладела как-то разом,
снова к учебе вернулась и дома целыми днями не появлялась. Так что у Петровны,
можно сказать, двое сыновей было, обоих на своих руках выпестовала.
Первые признаки беспокойства за Игорька Петровна стала испытывать, когда тому
три годика исполнилось. Мальчонка почти не разговаривал, мало двигался и целыми
днями молча смотрел в одну точку за окном, изредка смаргивая крупными
глазенками. Немым не был, когда нужно было, требовал к себе внимания настойчиво.
Иногда с неожиданными от беспричинности психозами, выражавшимися в необузданном
разбрасывании вещей и игрушек.
Впрочем, происходило это не часто и не длилось подолгу. Но взгляд у внучка при
этом был такой, что у старухи мурашки по спине бегали. Петровна пошла по врачам
в надежде уяснить, что неладного происходит с мальчонкой, и первый же диагноз
обескуражил настолько, что верить в него не хотелось до тоскливого воя. Надеясь
на ошибку, Петровна пошла к лучшим специалистам, а потом и в Москву поехала к
светилам психиатрии... Там-то ее и добили окончательно, категорически
посоветовав не тратить больше денег на консультации и смириться с неизбежным.
Игорьку врачи предрекли пожизненную умственную неполноценность. Название
мудреной болезни Петровна так и не запомнила, только одно поняла, - неизлечимо...
Жизнь Андрея с Татьяной рухнула как-то враз, в течение одной недели. После трех
суток отлучки сноха пришла домой холодная, сосредоточенно-равнодушно собрала
свои вещички, и только после этого соизволила объяснить мужу, что она полюбила
другого и уходит. От сына Татьяна отказалась добровольно. Зато отсудила себе
недавно купленную Андреем "Волгу" последней модели и размен полнометражной
трехкомнатной квартиры. Судья человеком оказался с понятием, и, припечатав
прямо на заседании сволочную бабу откровенным словом (чего девушка-секретарь
в протокол тактично заносить не стала), присудил ей с третьего захода небольшую
комнатушку в коммуналке. Татьяна полезла обжаловать в Верховный суд, но там
судья попался еще более откровенный и такое сказал бывшей снохе Петровны про
брошенного сына и ее притязания, что у той и желание пропало отвоевывать "свои"
метры. Тем более, что комнатка как раз и соответствовала необходимым нормам из
расчета на одного человека. Впрочем, как узнала Петровна в дальнейшем, сношенька
исхитрилась "сделать" себе однокомнатную с доплатой, поменяв "Волгу" на
скромные "Жигули"...
Все это Петровна пересказывала сидючи у подъезда в который уже раз, добавляя
все новые и новые подробности. Товарки сочувственно вздыхали и кивали головами,
кто искренне, кто фальшиво, пряча ехидную ухмылочку и мысленно радуясь, что не
только ей тяжело приходится, бывает и похуже у людей. Петровна теперь уже
никого из сидящих не осуждала, сама почти целыми днями находилась возле
подъезда на лавочке, наблюдая за уже десятилетним Игорьком, которого то и дело
по-ребячьи зло дразнили пацаны, если и принимавшие в свои игры, то только на
самые неблагодарные роли, от которых "нормальные" мальчишки отказывались
наотрез.
- Ох, девоньки, и хлебнула же я лиха. А как Андрюша-то мой помер, царствие ему
небесное, и вовсе места себе не нахожу. Врачи говорят от сердечной
недостаточности. А я так думаю, - сучонка эта его подкосила. Ведь любил же он
ее, вертихвостку. Четыре года после развода чернее тучи ходил. А в гробу лежал
светлый, чистый, словно рад был, что отмучился. И ведь какая стервоза, еще и
сорока дней не справили, а она тут как тут, подавай ей обратно сыночка.
Соскучилась она, как же. Не она с ним ночей не спала, не она в спецшколе билась,
не она и слезы утирала парнишке, когда злым словом обижали. Все мне досталось.
Знает, проб...ь, что помру - Игорька оставить не на кого, вот и вьется. Не он
ей нужен, а квартира да добро нажитое. И ведь отсудит, что я, старуха, сделаю?
Был бы жив Андрюшка, он бы не позволил. А так за нас, сиротинок, и
заступиться-то некому. Ведь добилась же, чтобы разрешили с Игорьком
встречаться...
Прервавшись, Петровна пронзительно закричала игравшему в глубине двора внуку:
- Игорь... Игоре-ек!
Тот нехотя подбежал, постукивая себе по ноге веточкой березы, недовольно
пробурчал с нотками гордости:
- Я - Гарик! Меня мальчишки так зовут.
- Гарик, Гарик, - певуче пробормотала Петровна, поправляя ему сбившуюся
рубашонку. - Что же ты, Гарик-сухарик, расхристался-то так, а? Нынче же
суббота, мамка твоя вот-вот подъедет, а ты как босяк. Ну ка, давай высморкаемся.
От так... от так. Вот умничка. А вот и мамка, легка на помине. Ну, беги, внучек,
поздоровайся...
И уже когда мальчонка вприпрыжку отбежал, сердито добавила:
- У-у-у, стервоза. Выставила буркалы-то свои бесстыжие, даже "здрасьте" не
подойдет сказать. Да с хахалем...
Татьяна, глядя из машины на бегущего сына, нервно прикурила и зло сверкнула
глазами на бывшую свекровь:
- Старая перечница! Хоть бы сдохла скорее, что ли. Тогда уж никакой суд мне не
откажет пацана забрать.
Лысоватый Сергей, уже второй муж Татьяны после Андрея, поморщился:
- Да тише ты, парнишка услышит.
- А ты помолчи! - перенесла Татьяна раздражение на мужа. - Пусть слышит. Чего
он поймет? Ты-то вот должен понимать, что за ним квартира остается
двухкомнатная, да у Андрея счет в банке был приличный. Даже если только
опекунство оформлю...
- Какая-то ты, Таня... - Сергей снова недовольно поморщился. - Меркантильная.
Сын же он тебе все-таки.
Женщина вспыхнула, словно не замечая подбежавшего Игорька:
- Помолчал бы, пенек! Живешь в моей квартире, на моей машине ездишь, - не
говоришь о меркантильности. Сам бы зарабатывал...
- А он-то нам?..
- Не твое дело. Интернаты есть...
Сменив тон, Татьяна обняла через опущенное стекло голову сына и слащаво
расцеловала:
- Ух ты мой сладкий... Ух ты мой роднулька. Садись назад. Сейчас в кино пойдем,
в зоопарк. Любишь зоопарк? Поздоровайся с дядей Сережей.
Когда машина тронулась с места, Татьяна еще раз недобро смерила взглядом
Петровну и процедила сквозь зубы:
- Хоть бы сдохла скорее... Хоть бы под машину попала, хоть бы кипятком
обварилась.
- Тише ты, - урезонил Сергей. - Игорь же слышит.
- Пусть! Пусть знает, что между нами стоит...
Гарик задумчиво пялился в окно, сфокусировав взгляд в одной точке и изредка
смаргивая по-совиному круглыми глазами...
В воскресенье Петровна затеяла большую стирку, и, как на грех, отключили
горячую воду. Выждав с час, Петровна достирывала, грея воду на плите. Гарик
по случаю дождя сидел дома перед телевизором, время от времени лениво
переключая с канала на канал. В ненастные дни он всегда становился еще более
замкнутым и раздражительным, теряя аппетит и сон. В такие дни Петровне против
воли приходилось поить внука таблетками, чтоб сгладить депрессии. Иногда она,
пока грелась очередная кастрюлька с водой, выходила в зал, прислонялась плечом
к дверному косяку и, подперев щеку морщинистой рукой, жалостливо смотрела на
внука, что-то негромко бормоча под нос.
Закончив со стиркой, Петровна решила заодно и искупаться. Прихватив в ванную
горячей воды, еще одну кастрюльку поставила на огонь. Тщательно промыв голову,
густо намылилась и, обнаружив, что горячая вода кончилась, приоткрыла дверь и
крикнула в глубину квартиры:
- Игорек... Игорек, принеси-ка, внучек, кастрюльку с кухни. Да осторожнее,
тряпочкой прихвати. Поставишь здесь на табуреточку.
Гарик нехотя прошел в кухню, подхватил с огня прихваткой кастрюлю и, войдя в
ванную, поставив ее на табуретку. Петровна что-то негромко напевала за
бледно-зеленой пластиковой шторкой, шаркая мочалкой по морщинистому телу.
Несколько секунд Гарик отупело стоял на одном месте, низко опустив голову и
морща лоб от какой-то навязчивой мысли. Потом глупо улыбнулся, сверкнув
помутневшими глазами, отдернул шторку, и, прежде, чем Петровна успела
что-нибудь сказать, резко выплеснул на нее еще пузырящуюся воду. Дико завизжав,
обваренная крутым кипятком Петровна попыталась вскочить на ноги, обдирая
скрюченными пальцами шторку, но поскользнулась на выпавшем мыле и рухнула вниз,
больно ударившись грудью о край ванны и еще сильнее взвыв от резкой боли в
левой ноге, чувствовавшейся даже сквозь ужасающее жжение обваренной кожи.
Гарик глупо ухмылялся, глядя на исходящую воплями старуху, засунув палец в нос
и склонив на бок голову...
Когда на вопли старухи прибежала соседка, кожа на лице и туловище Петровны
пузырилась огромными красными волдырями, а кое-где полопалась и свисала
лохмотьями. Петровна даже не вопила уже, а хрипела, закатывая белки глаз и шаря
рукой по краю ванной. Гарик спокойно сидел перед телевизором, равнодушно глядя
на экран и никак не реагируя на страдания бабки. Впрочем, она скоро и вовсе
перестала подавать признаки жизни, потеряв сознание от болевого шока. Врач с
приехавшей "неотложки" обнаружил у нее перелом голени и, предварительно, ожоги
2 и 3 степени примерно 60 процентов кожи. В бессознательном состоянии старуху
поместили в реанимационное отделение, где она тихо и скончалась сутки спустя,
так и не приходя в сознание.
Через три месяца по ходатайству РОНО и отдела соцобеспечения районной
администрации суд восстановил Татьяну в материнских правах, как единственную
родственницу несовершеннолетнего Гарика, закрепив за ней юридическое право на
квартиру и депозитный счет в банке. А еще через месяц Гарика определили в
интернат для умственно неполноценных детей. Там он еще больше замкнулся, почти
не разговаривал, временами пугая вспышками беспричинного гнева видавших виды
воспитателей и нянек. В основном же часами сидел возле окна, сосредоточенно
глядя круглыми глазами в одну точку, покачиваясь взад-вперед и негромко напевая
на мотив детской песенки про бабушку и серенького козлика, тупо повторяя одну
и ту же строчку: