Предисловие: Когда-то у берегов Нормандии пассажирский паром налетел на кашалота. Потом в газетах писали: "налетел", "столкнулся", "неожиданно оказался на пути судна", будто кашалот был каким-то плохо припаркованным грузовиком. На самом деле он просто лежал у поверхности. Грелся. Спал. Или делал вид, что спит. В этом вопросе даже специалисты не были единодушны. Удар пришелся в нижнюю часть корпуса. На нижней палубе погибла слепая женщина. Она спала в каюте и, вероятно, ничего не успела понять. Кашалота подняли на борт. Тело его было огромное, мокрое, темное, с белесыми шрамами, и, когда вода стекала с него на палубу, казалось, что море еще не решило, забирать его обратно или оставить людям. Спутник погибшей женщины, доктор биологии из Парижа, метался между ней и кашалотом.

-- Не увидел. Не услышал. Не уберег.

Он повторял это так часто, что фраза быстро потеряла человеческий смысл и стала похожа на служебный сигнал. Позже он много лет занимался системой, которая должна была предупреждать суда о китах. Ему нравилось говорить, что система различает не только звук, но и отсутствие звука. Особенно опасное отсутствие.


***

В Сиднее утром было влажно. Океан висел в воздухе, на стеклах такси, на воротнике рубашки, на моем паспорте, который пограничник только что проштамповал и вернул мне с такой улыбкой, будто пускал не в страну, а в чужую ошибку. Я плохо спал в самолете. Время перепуталось. Стрелки часов, AM и PM, день и ночь, вчера и сегодня - все шло по кругу, как две руки, которые дважды в сутки проверяют, остались ли у тебя карманы. Такси везло меня в прибрежный район. Водитель молчал. На зеркале заднего вида висел маленький пластмассовый кенгуру. От каждого поворота он подпрыгивал, ударялся лапами о стекло и снова повисал спокойно, будто так и надо. Полупансион назывался "Фиолетовый Кенгуру". Я ожидал чего-то более глупого. Вывески с мультяшным животным, фиолетовых занавесок, сувенирного юмора. Но дом оказался почти обычным: два этажа, белая штукатурка, мокрый балкон, медный колокольчик у двери. Колокольчик не зазвенел, хотя я его задел.

Хозяйка открыла сразу.

-- Вы доктор? - спросила она.

-- Да.

-- Из Парижа?

-- Да.

Она назвала свое имя, но я не удержал его в голове. За ее спиной, на лестнице, появилась девушка с полотенцами в руках.

-- Мирабель, ему лучше сначала дать ключ, - сказала она.

Имя прозвучало не для меня. Но попало в меня сразу, без стука.

-- Ми-ра-бель, - повторил я.

Девушка посмотрела чуть мимо моего лица. Ее глаза были открыты. Светлые. Неподвижные. Не пустые, нет. Просто занятые чем-то другим.

-- Это моя дочь, - сказала хозяйка. - Она поможет вам связаться с университетом после завтрака.

Мирабель стояла с полотенцами и не улыбалась.

-- Завтрак еще не готов, - сказала она. - Можете посмотреть садик.

-- Садик?

-- Внутренний. Там обычно смотрят.

Она сказала это так, будто в садике действительно полагалось смотреть, а в других местах - уже по желанию.

Садик был маленький. В центре стоял фонтан. Вода текла тонкой струей и падала в чашу без всякого торжества. По краям росли мокрые кусты. На плитках лежали рыжие листья, хотя в Австралии это казалось не совсем честным. В фонтане стояла Голая девочка из полированной меди. Маленькая, гладкая, с полудрагоценными камнями в глазах. Она держала дерево. На одной из ветвей висела табличка: "Когда кончится дождь..." И все. Я обошел фонтан. С другой стороны табличка была пустой.

-- Что дальше? - спросил я.

Мирабель стояла у входа в садик.

-- После дождя узнаете.

-- А если дождя не будет?

-- Тогда ничего.

-- Ничего тоже ответ?

-- Иногда самый честный.

Она ушла, оставив меня с девочкой, деревом и незаконченной фразой.

Пока завтрак все еще был не готов, я вышел к океану. Пляж был почти пуст. Один краб полз по песку боком, с таким видом, будто все прямые пути уже давно запрещены. Я смотрел на него и думал о кашалотах, которые ориентируются в темноте, издают щелчки, треск, скрипы, ждут ответа от воды и, наверное, тоже иногда получают вместо ответа пляжного краба. Я сел на перевернутую лодку. Закрыл глаза. Волны звучали не так, как в лаборатории. В лаборатории море послушно делится на частоты. Здесь оно просто не хотело быть понятым. Когда я вернулся в садик, Голая девочка уже не держала дерево. В ее руках было зеркало. Оно ловило солнце и било мне прямо в глаза. Я отвернулся. Потом посмотрел снова. Дерева не было. Таблички тоже. Только зеркало. Маленькое, круглое, наглое. Я хотел позвать хозяйку, но передумал. Если бы она сказала, что так и было, стало бы хуже.

В комнате я долго смотрел в зеркало над раковиной. Лицо было мое, только с выражением человека, который слишком поздно понял, что приехал не туда. Или туда, но не в тот день. Я вспомнил другую Мирабель. Она удивлялась выражению "хорошо выглядеть".

-- Что значит "выглядеть"? - спрашивала она. - У вас, зрячих, все держится на глазах, а потом вы жалуетесь, что ничего не видите.

-- А ты как видишь?

-- Звуками.

-- Это метафора?

-- Нет. Это вы слишком любите метафоры. Мне надо не врезаться в стол.

Мы были в Париже, в ресторане, где ели в полной темноте. Еду приносили слепые официанты. Зрячие посетители там сразу теряли достоинство. Роняли вилки, смеялись не туда, просили воды чужим голосом. Без слепого гида они становились мебелью, только более нервной.

-- Когда ты решила прыгать с парашютом? - спросил я тогда.

-- После этого ресторана.

-- Почему?

-- Там я поняла, что высота честнее комнаты. В комнате люди делают вид, что знают, где находятся.

-- Мирабель, ты научишь меня прыгать с закрытыми глазами?

-- Тебя сначала надо научить стоять с открытыми.

Я принял это за шутку. Позже понял, что это был диагноз, просто без медицинской вежливости.

-- А мой голос? - спросил я. - На кого он похож?

-- Отстань.

-- Скажи.

-- На большого возбужденного кашалота.

-- В каком смысле?

-- В том смысле, что ты издаешь звуки и надеешься, что мир вернется к тебе в понятной форме.

-- Между прочим, кашалоты иногда бывают глухими.

-- Вот именно.

В дверь постучали. В зеркале напротив открылась дверь, и появилась хозяйка полупансиона.

-- Из университета приедут после ланча, - сказала она.

-- Спасибо.

Она не уходила. Я спросил про девочку в фонтане.

-- Она как фиолетовый кенгуру после дождя, - сказала хозяйка.

Я ждал продолжения.

-- Во время дождя фиолетовый пигмент исчезает, - пояснила она. - Потом появляется снова, когда кожа высохнет.

-- У кенгуру?

-- У фиолетового кенгуру.

-- Такой вид неизвестен.

-- Вам - да.

-- А вам известен?

-- После дождя.

Она сказала это тоном человека, который не спорит с наукой, потому что наука все равно уедет после ланча.

-- Природа пигмента неясна, - добавила хозяйка. - Возможно, это вообще фантазия местных жителей. Но наша девочка меняет цвет глаз во время дождя.

-- Во время дождя?

-- Иногда перед.

-- А дерево?

-- Какое дерево?

Она посмотрела на меня так спокойно, что я сразу перестал хотеть доказательств.

Следующий час я провел между комнатой и садиком. Голая девочка то держала зеркало, то снова дерево, то табличку, то ничего. Один раз она стояла ко мне спиной. Потом наклонилась к воде. Потом сидела на краю фонтана, повернувшись так, будто собиралась пописать прямо в чашу. Или прямо на меня. У нее был гладкий медный животик, блестящий от воды, и выражение лица, которого у медных девочек быть не должно. На табличке появлялись разные слова. Не сразу. Как будто фраза тоже ждала погоды. "Когда кончится дождь..." Потом: "Водой фонтана смывается все, кроме пустоты". Потом ничего. Я подошел ближе и посмотрел ей в глаза. Камни были почти прозрачные. Не фиолетовые. Еще нет.

Мирабель появилась за моей спиной.

-- Она уже менялась?

-- Да.

-- Сколько раз?

-- Я не считал.

-- Зря. Зрячие любят считать, когда им страшно.

-- Мне не страшно.

-- Тогда зачем вы бегаете?

Я не ответил. Она подошла к фонтану и остановилась у края. Пальцы ее руки коснулись воздуха над водой. Не воды. Именно воздуха.

-- Сейчас она сидит, - сказала Мирабель.

-- Вы видите?

-- Нет.

-- Тогда как?

-- Вода иначе падает.

-- Из-за позы?

-- Из-за стыда.

Она сказала это совершенно серьезно.

-- Вода умеет стыдиться?

-- Вода умеет все, что вы не умеете слышать.

Я хотел рассмеяться. Не получилось.

-- Мирабель, - сказал я, - вы всегда так разговариваете?

-- Нет. Только с людьми, которые приезжают объяснять китов.

Она пошла обратно к дому, легко касаясь пальцами стены, куста, перил, как музыкант, который перед концертом проверяет инструмент.

Я остался у фонтана. Садик стал комнатой ожидания. В таких комнатах ждут не человека, а изменения диагноза. Или дождя. Или невозможного, которое задерживается из вежливости. Небо было еще светлым. Потом на плитку упала первая капля. Дождь начался почти сразу, без постепенности. Просто воздух вдруг стал водой. Я вышел из-под навеса и почувствовал капли на лице. Они попадали на лоб, на веки, на губы, за воротник. Я не видел их по отдельности и почти не слышал. Но знал, где они. Кожа знала. Рубашка знала. Волосы знали. Вода на фонтане звучала иначе. Медная девочка тоже звучала иначе, хотя это невозможно сказать человеку, который не стоял рядом с мокрой медной девочкой во внутреннем садике "Фиолетового Кенгуру". Я закрыл глаза.

Слепота оказалась не темнотой. Она была не отсутствием мира, а его слишком близким присутствием. Мир подходил вплотную и переставал объясняться. Я понял это не как ученый. Ученый во мне сразу начал бы искать формулировку, систему, механизм, защитный рефлекс. Но ничего этого не было. Была только одна простая мысль. Слепота - это когда идешь по нудистскому пляжу и тебе кажется, что пляж продолжается, а его на самом деле уже нет. Ты еще делаешь шаг. Еще сохраняешь вид человека, который знает, куда идет. Еще думаешь о приличиях, о теле, о взглядах, о том, видят ли тебя. А под ногами уже не песок.

Через несколько минут у ворот остановилась машина. Из нее вышла студентка с папкой под мышкой. Дождь сделал ее волосы темными и тяжелыми. Плащ прилип к коленям. Она посмотрела на меня, на фонтан, снова на меня.

-- Доктор? - спросила она.

-- Да.

-- Я из университета. Простите, мы задержались.

Она была похожа на русалку ровно настолько, насколько промокшая студентка с глазами морского котика может быть похожа на русалку, если мужчина плохо спал, думал о слепой женщине, смотрел на медную девочку и слишком долго слушал дождь. Я сел в машину.

-- Как вам у нас? - спросила она.

-- Где именно?

-- В Сиднее.

-- Я еще не понял.

-- А в "Фиолетовом Кенгуру"?

-- Тем более.

Она улыбнулась и включила дворники. Они пошли по стеклу: туда, сюда, туда, сюда. AM, PM. AM, PM. Время опять начало притворяться механизмом.

-- Там странное место, - сказала студентка.

-- Вы тоже так считаете?

-- Нет. Я там просто была после дождя.

-- И что?

-- Ничего. После дождя там все становится собой.

-- Разве до дождя не так?

Она не ответила. Может быть, не услышала. Может быть, ответ был слишком очевиден для местных.

В университете меня встретили несколько девушек и один молодой человек с бейджем координатора. Все говорили одновременно. Как доехал. Не устал ли. Нормально ли поселили. Как поживает система. Не нужна ли вода. Видел ли я океан. Пойду ли после дождя на нудистский пляж. Последний вопрос, возможно, мне показался. Или не вопрос. Они были очень внимательны. Слишком внимательны. Их улыбки, глаза, мокрые волосы, разноцветные плащи, тонкие руки с блокнотами - все это окружило меня так шумно, что на мгновение я почувствовал себя тем самым кашалотом, которого подняли на палубу и теперь стараются понять, пока он еще теплый.

-- Доктор, ваша система действительно может услышать спящего кита? - спросила одна из студенток.

-- Нет, - сказал я.

Они замолчали.

-- Она может услышать воду вокруг него, - добавил я.

Это прозвучало лучше, чем я хотел.

Меня провели в аудиторию. На экране уже светилось название лекции. В моей фамилии пропустили одну букву. Я заметил это сразу, но не сказал. Бывают ошибки, которые лучше не исправлять до дождя. Я разложил бумаги на кафедре. На первой странице доклада было маленькое фиолетовое пятно. Я потер его пальцем. Оно не стерлось. За окном дождь кончался. Я поднял глаза и увидел, что все ждут.

-- Однажды, - сказал я, хотя должен был начать с технического описания системы, - у берегов Нормандии кашалот лежал на поверхности океана. Его не увидели.

Я сделал паузу. В динамиках тихо шипело.

-- Потом оказалось, что это не самое страшное. Страшнее было другое: его не услышали.

В аудитории стало очень тихо. Я посмотрел на окно. За стеклом, на мокрой дорожке, стояла девушка из машины. Она не ушла. Рядом с ней, у входа в корпус, кто-то поставил маленькую декоративную фигурку кенгуру. Обычную, серую. Но солнце уже выходило, и на мокрой спине у кенгуру проступал фиолетовый цвет. Или мне показалось. Я продолжил лекцию.