Машина вражды: Иран, Израиль и системный анализ, который Роман Винокур сочтёт демагогией

О противостоянии Ирана и Израиля можно говорить по меньшей мере на трёх языках.

Первый язык, исторический, объясняет события через революции, идеологии, решения правительств и последовательность политических ошибок. До 1979 года Иран и Израиль сотрудничали, затем произошла Исламская революция, шахская монархия была уничтожена, а новая власть объявила Израиль одним из главных врагов. Причина вражды в таком изложении находится в конкретном историческом переломе.

Второй язык, геополитический, рассматривает государства как рациональных участников борьбы за безопасность, влияние и ресурсы. Иран стремится расширить стратегическую глубину, Израиль пытается не допустить появления враждебной инфраструктуры у своих границ, США защищают региональную систему союзов, Россия и Китай используют противоречия для ограничения американского влияния. Здесь конфликт объясняется не столько идеями, сколько несовместимостью интересов.

Третий язык, системный, задаёт другой вопрос. Не только почему конфликт возник, но и почему он продолжает воспроизводиться, даже когда отдельные участники пытаются его ограничить. Как действия, которые кажутся разумными каждой стороне по отдельности, складываются в разрушительный общий результат? Каким образом внешняя угроза поддерживает внутренний порядок? Почему устранение одного лидера или одной причины не обязательно прекращает сам конфликт?

Именно третий подход чаще всего объявляют демагогией.

Критики системного анализа указывают, что его сторонники любят заимствовать терминологию из физики, биологии и кибернетики. Они говорят об энтропии государства, политическом гомеостазе, точках бифуркации, контурах обратной связи и диссипативных структурах. Но политическая энтропия не измеряется в джоулях, международные отношения нельзя поместить в лабораторию, а государство не является сосудом с газом. Следовательно, заключают критики, сложные термины только создают впечатление научности и маскируют банальные рассуждения.

Такую позицию, вероятно, займёт и специалист по математической физике Роман Винокур. Он потребует строгого определения политической энтропии, единицы её измерения и формулы, связывающей внутреннее недовольство с вероятностью революции. Не получив формулы, он объявит весь анализ наукообразной метафорикой.

В этой критике есть сильная часть. Политические события действительно нельзя непосредственно выводить из законов термодинамики. Нельзя утверждать, будто шахский режим рухнул "по второму началу", а война между Ираном и Израилем является физически неизбежной. Когда метафора выдаётся за доказательство, системный язык превращается в декорацию.

Но из этого не следует, что системный подход ложен или бесполезен. Это означает только, что необходимо различать физический закон и аналитическую модель.

Политическая теория вообще не может существовать без понятий, которые нельзя измерить непосредственно. Мы говорим о легитимности власти, балансе сил, политическом капитале, общественном давлении, центре влияния и государственном аппарате. Ни один из этих объектов нельзя взвесить или измерить термометром. Тем не менее они обозначают реальные отношения между людьми, институтами и ресурсами.

Поэтому в дальнейшем системные термины будут использоваться не как доказательства, а как инструменты описания.

Под политической энтропией будет пониматься рост числа конфликтов, связей и процессов, которые управляющий центр больше не способен контролировать. Под гомеостазом, способность режима сохранять своё устройство при внешнем и внутреннем давлении. Под бифуркацией, момент, после которого система уже не может вернуться к прежнему состоянию простым восстановлением порядка. Под обратной связью, процесс, при котором последствия действия возвращаются к его источнику и усиливают либо ослабляют первоначальный импульс.

Такой язык не заменяет историю. Он позволяет увидеть в исторических событиях структуру.

До революции: совместимость двух государств

Современная вражда между Ираном и Израилем не является продолжением древнего религиозного конфликта. До Исламской революции 1979 года обе страны тесно сотрудничали.

Шахский Иран одним из первых среди мусульманских государств признал Израиль де-факто. Иран поставлял нефть, Израиль предоставлял технологии, вооружения и разведывательное сотрудничество. Обе страны были неарабскими государствами, находившимися на периферии арабского Ближнего Востока. Обе опасались арабского национализма и расширения советского влияния.

Это сотрудничество не основывалось на культурной близости или взаимной симпатии. Оно было результатом совместимости функций. Иран и Израиль сдерживали одни и те же региональные силы, поддерживали отношения с Соединёнными Штатами и были заинтересованы в сохранении существующего баланса.

В системном языке они являлись элементами одного стабилизирующего контура. Их сотрудничество ограничивало влияние арабских националистических режимов и поддерживало региональный порядок, связанный с американским присутствием.

Но этот порядок зависел от устойчивости шахского государства.

Накопление неуправляемости

Шахский Иран часто изображают как сильное государство, разрушенное внешним заговором. Такая картина соблазнительна, потому что позволяет объяснить революцию одним вмешательством. Однако внешняя сила может ускорить разрушение режима, но не способна создать из ничего массовое восстание, общенациональные забастовки и распад политической лояльности.

К концу 1970-х годов Иран переживал глубокое внутреннее противоречие. Ускоренная модернизация изменила экономику и общество, но не сопровождалась развитием политического представительства. Государство становилось богаче и технически сильнее, но одновременно зависело от двора, нефтяных доходов, армии и репрессивного аппарата.

Реформы разрушали традиционные связи быстрее, чем власть создавала новые формы общественного участия. Экономический рост сопровождался коррупцией, неравенством и демонстративным потреблением верхушки. Спецслужбы подавляли оппозицию, но вместе с ней уничтожали каналы, через которые государство могло получать достоверную информацию о состоянии общества.

Режим выглядел устойчивым именно потому, что ему перестали сообщать о его неустойчивости.

Здесь понятие политической энтропии становится полезным. Речь идёт не о беспорядке как таковом, а о росте числа процессов, которыми центр уже не способен управлять одновременно. Недовольство существовало среди духовенства, базара, интеллигенции, студентов, рабочих, либералов, националистов и левых. У каждой группы были собственные причины для протеста, но государство постепенно утратило способность разъединять эти причины и работать с ними по отдельности.

Когда протесты усилились, возникла положительная обратная связь. Забастовки сокращали государственные доходы. Ослабление государства расширяло протесты. Расширение протестов убеждало чиновников и военных, что режим может не выстоять. Их нерешительность становилась новым доказательством слабости власти.

Процесс напоминал микрофон, поднесённый к динамику. Слабый первоначальный шум возвращается в систему, усиливается и снова подаётся на вход. В какой-то момент уже невозможно отделить первоначальный звук от шума, который производит сама система.

Кто привёл Хомейни к власти

Хомейни пришёл к власти не в одиночку. Его поддерживала широкая коалиция, объединённая не общей программой, а общим отрицанием шахского режима.

Шиитское духовенство видело в нём религиозного и политического лидера. Базар поддерживал движение финансово и организационно. Либералы рассчитывали после падения шаха построить конституционное правительство. Левые и коммунистические организации воспринимали Хомейни как антиимпериалистического союзника. Студенты и интеллигенция связывали революцию с освобождением от диктатуры.

Каждая группа видела в Хомейни собственного Хомейни.

Подобные коалиции особенно эффективны при разрушении старого режима. Различия временно скрываются за общей целью. Но после победы возникает вопрос о том, кто контролирует институты, средства мобилизации и язык легитимности.

У духовенства были мечети, религиозные фонды, проповедники, связи с торговыми кругами и фигура верховного лидера. Светские участники революции предполагали, что религиозный авторитет Хомейни можно использовать для устранения шаха, а затем ограничить. На деле наиболее организованная часть коалиции присвоила результаты общего восстания и постепенно уничтожила политических союзников.

Какова была роль Запада?

Франция предоставила Хомейни убежище и возможность работать с международной прессой. Его выступления распространялись в Иране. Американская администрация колебалась между поддержкой шаха, требованиями политической либерализации, страхом перед военным переворотом и опасением, что власть захватят просоветские силы.

Запад не создал внутренний кризис Ирана, но перестал безусловно поддерживать режим в момент, когда тот особенно зависел от внешней поддержки. Контакты американских представителей с окружением Хомейни и попытки удержать армию от неконтролируемого переворота объективно облегчали переход власти.

Из этого, однако, не следует, что революция была заранее спланирована Вашингтоном. Здесь необходимо различать намерение и результат.

Более точная формула звучит так: Хомейни привело к власти массовое внутреннее движение, но его победу ускорили ошибки Запада, отказ от безусловного спасения шаха и неверная оценка будущего исламского режима.

Запад не сконструировал революцию, но в критический момент отказался удерживать старую конструкцию.

Бифуркация 1979 года

Революция стала точкой бифуркации не потому, что после неё никакое иное будущее уже не было возможно, а потому, что прежний порядок перестал восстанавливаться.

Смена правительства сама по себе ещё не обязательно меняет международное положение страны. Но в Иране изменилась политическая основа государства. Шахская монархия оправдывала себя модернизацией, древней государственностью, национальным величием и союзом с Западом. Исламская Республика строила легитимность на отрицании этих оснований.

Новой власти требовалось доказать, что революция была не просто заменой правящей группы, а полным разрывом с прежним режимом. Поэтому отношения с США и Израилем имели особое значение. Они символизировали внешнюю зависимость шаха и старый геополитический порядок.

Разрыв с Израилем был одновременно внешнеполитическим решением и актом внутреннего самоопределения.

Исламская Республика представляла себя защитником угнетённых мусульман и противником западного господства. Палестинский вопрос позволял Ирану выйти за пределы шиитского мира и обращаться непосредственно к арабским обществам. Персидский Иран претендовал на то, чтобы стать более последовательным защитником Палестины, чем сами арабские правительства.

Израиль оказался идеальным отрицательным центром новой идеологии. Он был связан с Соединёнными Штатами, находился в конфликте с палестинцами и воспринимался как часть западной региональной системы.

Так бывший партнёр превратился не просто в противника, а в элемент внутренней идентичности Исламской Республики.

Два контура безопасности

Идеология объясняет направление конфликта, но не объясняет всей его устойчивости. Для этого необходимо рассмотреть материальную структуру безопасности.

Иран опасается американского военного присутствия, санкций, ударов по своей инфраструктуре и возможной смены режима. Израиль опасается иранской ядерной программы, ракетных возможностей и вооружённых организаций, связанных с Тегераном.

Каждая сторона стремится уменьшить собственную уязвимость. Но способы, которыми она это делает, увеличивают уязвимость другой.

Иран создаёт сеть союзных политических и военных структур в Ливане, Сирии, Ираке, Йемене и палестинских территориях. Эта сеть расширяет его стратегическую глубину. Возможный противник должен учитывать, что нападение на Иран может вызвать ответ в нескольких точках региона.

Для Тегерана это оборонительный пояс.

Для Израиля тот же пояс выглядит как постепенное окружение.

Израиль отвечает ударами по военной инфраструктуре, маршрутам снабжения, командирам, специалистам и объектам, связанным с иранской программой. Для Израиля эти действия являются превентивной обороной.

Для Ирана они доказывают, что противник стремится лишить его средств сдерживания.

Возникает дилемма безопасности. Иран укрепляет союзников, потому что опасается нападения. Израиль атакует союзников Ирана, потому что опасается их усиления. Эти атаки убеждают Тегеран, что внешнюю сеть необходимо расширять. Расширение сети убеждает Израиль, что атаковать необходимо чаще и раньше.

Внешне перед нами последовательность отдельных действий. Системно перед нами контур положительной обратной связи.

Каждая сторона считает свои действия ответом на угрозу. Но каждый ответ увеличивает угрозу для другой стороны. Локальная рациональность производит общую иррациональность.

Экспорт внутреннего напряжения

Системный подход позволяет увидеть ещё один механизм: государства способны поддерживать внутренний порядок, перенося часть конфликтов и издержек во внешнее пространство.

Здесь допустимо осторожно использовать понятие диссипативной структуры. В физике такая структура сохраняет организацию благодаря постоянному обмену с внешней средой. В политической аналогии режим может поддерживать внутреннюю устойчивость, направляя ресурсы, агрессию, страхи и общественную мобилизацию наружу.

Иранский режим использует внешнюю угрозу для объяснения санкций, экономических трудностей и необходимости политического контроля. Протест может быть представлен не как внутренний конфликт общества с властью, а как часть внешней атаки на государство.

Израильская политическая система также существует в условиях постоянной мобилизации. Угроза со стороны Ирана и связанных с ним организаций усиливает значение вопросов безопасности, укрепляет позиции силовых институтов и позволяет правительствам требовать внутреннего единства.

Но здесь необходимо сделать важное различие. То, что выгодно режиму или отдельной политической группе, не обязательно выгодно стране и обществу.

Иранская элита может использовать противостояние для сохранения власти, в то время как население несёт экономические потери. Израильское правительство может укреплять политические позиции на фоне угрозы, в то время как общество платит за это человеческими жертвами, налогами и ухудшением международного положения.

Государство не является единым организмом с одной выгодой. Внутри него существуют конкурирующие институты, партии, корпорации и социальные группы.

Поэтому вопрос "кому выгодно?" не должен завершать анализ. Он должен его начинать. Какому участнику выгодно? На каком этапе? Какая форма напряжённости? Какие издержки переносятся на других?

Внешние игроки

Соединённые Штаты используют иранскую угрозу для укрепления союзов, сохранения военного присутствия и продажи вооружений. Опасения перед Ираном удерживают арабские монархии в американской системе безопасности и способствуют их сближению с Израилем.

Но Вашингтон не контролирует конфликт полностью. Ограниченная напряжённость может укреплять американское влияние, а большая война способна втянуть США в дорогостоящий конфликт, нарушить энергетические рынки и разрушить прежнюю систему союзов.

Россия получает выгоду, когда американские ресурсы отвлекаются от Европы или растут цены на нефть. Китай покупает иранские энергоресурсы, расширяет дипломатическое присутствие и предлагает себя в качестве посредника. Но неконтролируемая война угрожает и их интересам, транспортным маршрутам и инвестициям.

Поэтому внешние державы не просто производят хаос. Они пытаются использовать уже существующую нестабильность, ограничить её там, где она опасна, и усилить там, где она ослабляет конкурентов.

Иногда им удаётся управлять потоком. Иногда поток ломает построенную ими плотину.

Почему это не демагогия

Теперь можно вернуться к возражению Романа Винокура.

Он будет прав, если автор системного анализа заявит, что политические события буквально подчиняются законам термодинамики. Он будет прав, если слово "энтропия" заменяет конкретное описание распада институтов. Он будет прав, если "гомеостаз" используется только для придания тексту научного блеска.

Но он будет неправ, если из злоупотребления понятиями выведет бесполезность самого системного подхода.

Можно полностью отказаться от физической терминологии. Сказать не "политическая энтропия", а рост неуправляемости. Не "гомеостаз", а сохранение устойчивости режима. Не "положительная обратная связь", а взаимное усиление угроз. Не "бифуркация", а необратимый перелом.

Механизм от этого не исчезнет.

Следовательно, предметом спора является не существование структуры, а язык её описания.

Винокур совершает зеркальную ошибку тех, кого критикует. Плохой публицист превращает политическую метафору в закон физики. Физик превращает отсутствие физического закона в отсутствие политического механизма.

Первый переоценивает научный термин. Второй переоценивает границы собственной науки.

Системный анализ не обязан предсказывать точную дату войны. Его задача состоит в том, чтобы выявить условия, при которых действия участников начинают взаимно усиливаться, а конфликт становится устойчивым независимо от личных намерений.

Он не отменяет моральную ответственность. Он объясняет, почему одной смены действующих лиц может оказаться недостаточно.

Самовоспроизводящаяся вражда

Вражда Ирана и Израиля не была предопределена историей. До 1979 года обе страны сотрудничали. Следовательно, никакой вечной цивилизационной несовместимости между ними не существует.

Но за десятилетия конфликт сформировал собственную инфраструктуру. Возникли военные организации, разведывательные структуры, политические карьеры, идеологические обязательства, оборонные бюджеты, рынки вооружений, общественные страхи и память о взаимном насилии.

Эти элементы образовали зависимость от траектории. Каждое новое решение принималось уже внутри пространства, созданного предыдущими решениями.

Иран расширял внешнюю сеть, опасаясь нападения. Израиль усиливал превентивную стратегию, опасаясь этой сети. Внутренние элиты использовали угрозу для мобилизации. Внешние державы встраивали конфликт в собственные стратегии.

Ни один участник не обязан желать всей системы целиком. Достаточно, чтобы каждый продолжал выполнять свою локально рациональную функцию.

Конфликт превратился из политического решения в политический порядок.

Он может быть изменён, но для этого недостаточно доброй воли одного лидера. Необходимо перестроить механизм безопасности так, чтобы уменьшение угрозы одной стороны не выглядело как увеличение свободы нападения другой. Необходимы ограничения вооружений, дипломатические каналы, внешние гарантии и постепенное снижение внутриполитической ценности образа врага.

Иначе даже мирное соглашение останется паузой между двумя циклами эскалации.

Системный анализ не утверждает, что история подчиняется термодинамике. Он утверждает нечто более скромное и более неприятное: люди способны создать структуру, которая затем начинает направлять их действия.

Роман Винокур может потребовать измерить эту структуру в джоулях. Но такое требование свидетельствовало бы уже не столько о строгости, сколько о смешении двух разных уровней описания: физической величины и аналитической модели. Он справедливо защищает науку от плохих метафор, однако проблема начинается там, где границы физики принимаются за границы допустимого мышления вообще.

Именно здесь частный спор выводит нас к более общему вопросу.

Почему перевод геополитического анализа на язык теории систем, кибернетики и неравновесной термодинамики так часто воспринимается как демагогия?

Ответ связан не только с неудачным употреблением терминов, но и с фундаментальным разрывом между разными способами объяснять политику.

Причина заключается в фундаментальном разрыве между разными уровнями объяснения. Обычный политический рассказ строится вокруг действующих лиц, намерений и ответственности. Один лидер боится потерять власть, другой стремится уничтожить угрозу, третье государство защищает союзников, четвёртое использует конфликт в своих интересах. Системный анализ отодвигает индивидуальные мотивы на второй план и рассматривает связи, обратные реакции, устойчивые контуры поведения и ограничения, внутри которых действуют участники.

Для человеческого восприятия это непривычно. Мы легче понимаем конфликт как драму характеров, чем как результат взаимодействия институтов. Поэтому переход от фразы "правительство использует внешнего врага для мобилизации общества" к рассуждениям о стабилизации внутреннего контура сразу создаёт ощущение искусственного усложнения.

Можно выделить пять основных причин такого недоверия.

1. Потеря человеческого лица

Политика воспринимается прежде всего как область человеческих решений, страха, вины, памяти, веры и насилия. За ней стоят убитые, изгнанные, униженные и лишённые будущего люди. Когда вместо этого аналитик начинает говорить об аттракторах, диссипативных структурах и переносе энтропии, возникает впечатление, что живая трагедия подменяется безличной схемой.

Это впечатление не всегда ошибочно. Системный язык действительно способен дегуманизировать происходящее. Он показывает, каким образом конфликт воспроизводится, но сам по себе ничего не говорит о нравственной цене этого воспроизводства. Система не испытывает боли, но люди внутри неё испытывают. Поэтому системное объяснение не должно вытеснять вопрос об ответственности. Оно лишь добавляет к нему другой вопрос: почему даже после осознания последствий участники продолжают действовать прежним образом?

2. Проблема метафорического переноса

Термодинамика является точной наукой. Её понятия связаны с измеряемыми величинами, математическими моделями и воспроизводимыми закономерностями. В политике невозможно непосредственно измерить объём информационной энтропии, температуру общественного конфликта или коэффициент полезного действия регионального союза.

Поэтому перенос физической терминологии всегда связан с риском. Пока понятие помогает различить конкретный механизм, оно работает как модель. Например, обратная связь позволяет описать, как усиление одной стороны вызывает ответ другой, который затем заставляет первую сторону усиливаться ещё больше. Но когда термин используется без раскрытия механизма, он превращается в декоративную оболочку.

Именно здесь читатель начинает подозревать подмену. Он чувствует, что слова заимствованы из точной науки, но не видит ни измерения, ни доказательства. Если автор не объясняет границы аналогии, системный язык начинает выглядеть как попытка придать гуманитарному рассуждению чужой авторитет.

3. Эффект научной маскировки

Сложная терминология давно используется не только наукой. Ею пользуются политические технологи, идеологи, консультанты и откровенные шарлатаны. Избыточная сложность часто нужна для того, чтобы скрыть слабость аргумента, избежать прямого ответа или представить банальное наблюдение как интеллектуальное открытие.

Поэтому недоверие к наукообразному языку является не только признаком неподготовленности, но и разумной защитной реакцией. Когда утверждение "внешняя угроза укрепляет зависимость союзников от США" переводят на язык "регулирования периферийных подсистем посредством управления метапотоками", читатель вправе спросить, добавилось ли к мысли что-нибудь, кроме тумана.

Системный термин оправдан только тогда, когда он позволяет увидеть отношение, которое трудно выразить обычным описанием. Если сложное слово лишь переименовывает очевидное, перед нами не анализ, а стилистическая инфляция.

4. Несовпадение ожиданий от прогноза

Большинство людей оценивает политический анализ по практическому результату. Будет ли война? Кто победит? Подорожает ли нефть? Устоит ли правительство? Если аналитик не отвечает на эти вопросы, его рассуждения кажутся бесполезными.

Системный подход работает иначе. Он редко даёт точечный прогноз, потому что сложные политические системы зависят от множества переменных, случайных событий и решений, которые невозможно вычислить заранее. Вместо даты и исхода он описывает диапазоны возможного, условия устойчивости и механизмы эскалации.

Такой анализ может показать, что система движется к кризису, но не обязан назвать день, когда кризис начнётся. Он может выявить контур взаимного усиления угроз, но не определить, какое конкретное событие запустит новый виток войны.

Для читателя, ожидающего пророчества, это выглядит как уклонение. Для системного аналитика требование точной даты выглядит как непонимание природы сложных процессов. Конфликт здесь возникает не из-за одного только языка, но и из-за разных представлений о том, что вообще следует считать полезным знанием.

5. Опасность редукционизма

Самое серьёзное возражение состоит в том, что теория систем может свести уникальные исторические и культурные процессы к нескольким универсальным схемам. Шиитское богословие, память о Холокосте, колониальное наследие, палестинская катастрофа, иранская революционная традиция и внутренняя структура израильского общества не являются взаимозаменяемыми переменными.

Если системный анализ игнорирует их специфику, он перестаёт объяснять и начинает упрощать. Формально сходные контуры безопасности могут иметь совершенно разное историческое содержание. Одинаковое слово "угроза" не означает, что разные общества воспринимают её одинаково.

Поэтому системный подход не должен претендовать на роль окончательной теории. Он полезен не вместо истории, политологии, религиоведения и права, а вместе с ними. Его задача заключается в выявлении структуры связей, но содержание этих связей необходимо брать из конкретного исторического материала.

Сводить всё к системам действительно означает упрощать сложное через сложную терминологию.

Что из этого следует

Системный подход не является ни универсальным ключом, ни интеллектуальным мошенничеством. Он становится демагогией тогда, когда заимствованный термин заменяет причинный механизм, когда метафора выдаётся за физический закон и когда абстрактная схема используется для устранения человеческой ответственности.

Но он остаётся сильным аналитическим инструментом, когда позволяет увидеть то, что плохо различимо на уровне отдельных намерений: самоподдерживающиеся конфликты, положительные обратные связи, зависимость от прежних решений, перенос издержек и способность политических структур воспроизводиться вопреки желаниям отдельных участников.

Проблема, следовательно, не в сложности системного языка как таковой, а в отказе его переводить. Если аналитик говорит об энтропии, он должен показать, какие именно процессы становятся неуправляемыми. Если говорит о гомеостазе, должен объяснить, какие институты сохраняют устойчивость и за чей счёт. Если говорит о бифуркации, должен назвать решения, после которых возврат к прежнему порядку стал практически невозможен.

Без такого перевода системный анализ действительно превращает историю в ледяную схему. С ним он даёт возможность понять неприятную вещь: политический конфликт может сохраняться не потому, что все участники безумны или одинаково хотят войны, а потому, что созданная ими структура делает продолжение противостояния рациональнее и безопаснее, чем попытку из него выйти.

Люди создают системы своими решениями. Затем системы возвращают эти решения людям уже в виде ограничений, угроз и почти неизбежных ответов. В этом месте заканчивается метафора и начинается собственно политика.

После такого методологического отступления можно коротко зафиксировать, что именно даёт системный подход, затем вывести из модели несколько рискованных, но логичных гипотез.

Что показывает системный подход

Вернёмся теперь к самому конфликту и сведём системный анализ к нескольким выводам.

Вражда Ирана и Израиля не является продолжением древней и неизменной ненависти. Она возникла в результате исторического перелома 1979 года, но со временем перестала зависеть только от породивших её причин. Вокруг конфликта сформировались институты, военные стратегии, союзные сети, идеологические обязательства и внутренние группы интересов.

Каждая сторона укрепляет собственную безопасность способом, который другая сторона воспринимает как наступательный. Иран расширяет стратегическую глубину через внешних союзников. Израиль отвечает упреждающими ударами. Удары подтверждают иранские опасения, а усиление иранской сети подтверждает опасения Израиля. Так возникает положительная обратная связь, в которой защита одной стороны воспроизводит угрозу для другой.

Конфликт поддерживается не только внешней опасностью, но и внутренней политической функцией врага. Он позволяет режимам мобилизовать общество, оправдывать особые полномочия силовых институтов и переводить внутренние противоречия в язык национальной безопасности.

Внешние державы используют это противостояние, но не управляют им полностью. Они способны направлять потоки ресурсов, усиливать отдельных участников и ограничивать некоторые формы эскалации, однако сама система регулярно производит последствия, которых не желал ни один из её игроков.

Поэтому прекращение конфликта требует не только политической воли или смены руководителей. Необходимо изменить механизм, при котором ослабление одной стороны воспринимается другой как возможность для удара, а любой компромисс выглядит как отказ от безопасности.

Несколько смелых гипотез

Из этой модели следуют гипотезы, которые нельзя считать доказанными, но которые позволяют иначе посмотреть на дальнейшее развитие конфликта.

Первая гипотеза: разрушение иранской сети союзников может не снизить вероятность большой войны, а повысить её. Пока значительная часть противостояния вынесена на периферию, она выполняет функцию буфера между двумя центрами. Если этот буфер будет уничтожен, Иран может перейти от непрямого сдерживания к более прямым формам ответа. Исчезновение посредников не всегда означает исчезновение конфликта. Иногда оно означает, что противники наконец оказываются лицом к лицу.

Вторая гипотеза: наиболее опасен не момент максимальной силы одной стороны, а момент разрушения прежнего равновесия. Устойчивая система может быть жестокой, но предсказуемой. Когда один из участников решает, что противник временно ослаблен и окно возможностей скоро закроется, возникает соблазн нанести решающий удар. Поэтому резкое изменение баланса может быть опаснее продолжительного паритета.

Третья гипотеза: ограниченная вражда политически устойчивее полноценного мира и тотальной войны. Управляемая напряжённость позволяет элитам сохранять мобилизацию, получать внешнюю поддержку и избегать риска собственного уничтожения. Мир лишает их части легитимации, большая война угрожает самому режиму. Между этими крайностями возникает зона конфликта, который постоянно поддерживается, но по возможности не доводится до окончательной развязки.

Четвёртая гипотеза: серьёзная нормализация отношений может вызвать внутренний кризис раньше, чем внешнее примирение. Если образ врага встроен в политическую идентичность и систему легитимации, отказ от него создаёт идеологический вакуум. Режиму придётся объяснить обществу, зачем десятилетиями приносились жертвы и почему вчерашняя экзистенциальная угроза сегодня стала участником переговоров. Поэтому препятствием для мира может оказаться не только недоверие между государствами, но и страх перед последствиями мира внутри каждого из них.

Пятая гипотеза: внешние державы способны остановить отдельную эскалацию, но не способны завершить конфликт, пока он выполняет внутренние функции. Давление США, России, Китая или других игроков может обеспечить временное прекращение огня, обмен сигналами или ограничение ударов. Однако внешняя дипломатия воздействует прежде всего на поведение, тогда как система воспроизводится также через идеологию, институциональные интересы и внутреннюю легитимность.

Шестая гипотеза: реальная деэскалация начнётся не с большой сделки, а с постепенного разрушения положительной обратной связи. Первым признаком перемен станет не торжественный мирный договор, а ситуация, в которой одно ограниченное действие перестанет автоматически вызывать симметричный или усиленный ответ. Пока каждая пауза используется для подготовки следующего цикла, система остаётся прежней. Она начнёт меняться только тогда, когда воздержание перестанет восприниматься как слабость.

Все эти гипотезы сводятся к одному выводу. Главная опасность состоит не в том, что Иран и Израиль обязательно хотят бесконечной войны. Она состоит в том, что созданная ими система делает продолжение вражды рациональным для слишком большого числа участников, тогда как выход из неё требует от каждого принять риск раньше, чем это сделает противник.

Именно поэтому мир в подобных конфликтах начинается не с исчезновения ненависти. Он начинается с перестройки условий, при которых недоверие перестаёт приносить политическую и стратегическую прибыль.

Говоря языком акустики Винокура, мир начинается не тогда, когда источник перестаёт излучать враждебный сигнал. Источник может остаться прежним. Мир начинается тогда, когда изменены параметры системы: устранено резонансное совпадение, введено демпфирование, разорваны каналы положительной обратной связи, а подводимая энергия больше не превращается в разрушительную амплитуду.

Если противник пытается поразить объект звуковыми волнами, бессмысленно убеждать его не испытывать неприязни к цели. Необходимо перестроить систему так, чтобы прежняя частота больше не давала резонанса, воздействие рассеивалось, а затраты на его создание превышали достигаемый эффект.

В политике действует тот же принцип. Недоверие может сохраняться ещё долго, но оно перестаёт производить войну, когда мобилизация, вооружение и эскалация больше не усиливают позиции участника, а сотрудничество, ограничение удара и соблюдение договорённостей становятся для него энергетически и стратегически выгоднее.

Иначе говоря, мир требует не устранения источника сигнала, а расстройки системы, которая превращает этот сигнал в оружие.

Именно в этом состоит ценность системного подхода. Он не отменяет человеческие мотивы, идеологию, память и ответственность, но показывает, почему одних добрых намерений недостаточно. Люди могут ненавидеть друг друга и не воевать, если структура делает войну невыгодной. Они могут говорить о мире и продолжать эскалацию, если система вознаграждает недоверие.

Можно назвать такие рассуждения демагогией за использование терминов теории систем, кибернетики и термодинамики. Но тогда необходимо столь же строго назвать и противоположный способ объяснения, в котором государства превращаются в людей, народы наделяются единой волей, а войны выводятся из обид, ненависти, жадности или характера одного правителя.

Если системный анализ упрекают в том, что он слишком далёк от человека, то обывательское объяснение политики заслуживает обратного упрёка: оно подменяет структуру характером, институты намерениями, а историю психологическим анекдотом.

Это уже не классическая политология. Это бытовой политический антропоморфизм.