И сиреневыми ночами, 

когда фонари на чугунных подставках 

разливают светящуюся, сладкую субстанцию, 

что испаряется во влажных тенях дымкой мерцающей 

и становится самим воздухом с привкусом камелий и сакуры... 

 

Вот тогда, 

тайком от мужчин, 

молодые женщины 

бросают красные и голубые шары гортензий, 

как мячи, 

которые катятся, катятся, катятся 

по узким улочкам с закрытыми лавками 

и питейными заведениями, и падают в каналы, 

а оттуда доплывают до Сумидагавы 

и в океан - большими, надутыми, светящимися шарами. 

 

Это потому, что в них поселяются ёкаи, 

которые любят шары гортензий за то, что те становятся домами 

и храмами для нечистой силы, 

что в свечении синем скрывают от глаз крокодильих 

женщин молодых, 

которые по весне, все, 

становятся ведьмами. 

И они не побрезгуют 

у пьяного молодого клерка в офисном костюме 

из вискозы и полиэстра 

вырвать и съесть его ма-а-аленькое сердце. 

А душонку не трогают, 

потому что - ну, какая, право слово, 

душа в теле, что с утра до вечера 

завёрнуто в дурно скроенный полимер, 

накормлено в севен-елевен 

и напоено пивом с запахом пыльных занавесок? 

Она там задохнётся 

и умрёт. 

И молодые женщины брезгуют 

такой душой, 

да и тельцем худосочным и кровью такой; 

столкнут, бывало, пьяного с пирса мраморного 

и давай наблюдать, как барахтается и тонет 

с криком и жалобным воем 

в воде горько-солёной. 

 

И вслед ему прошепчут на колдовском языке: 

утони здесь, здесь, здесь, 

солнышко моё ясное, рыба океанская, 

и вынырни на другой стороне, 

где 

шары гортензий 

станут кораблями, а люди облаками, 

а птицы райские 

о восьми крылах и пяти головах 

будут песни петь и сказки рассказывать 

о том, как жили в костюмах цвета полевых мышей, 

там или здесь, 

и ели шнурки с соусом бешамель, 

чтобы в один день 

утонуть и исчезнуть, потому что памяти по себе не оставили 

ни у родителей, ни у друзей, 

зато уж точно здесь 

стали птицами нереальными, что выклёвывают глаза у плюшевых чертей. 

 

И каждую ночь 

на цветах, что расцветают вдоль каменных каналов, 

несущих в воздухе освежающую прохладу, 

появляются бабочки особого состава - белые с рисунком алым: 

это клерки, которые приснились сами себе, умерли, заикаясь от страха, 

и понеслись галопом по кругам реинкарнации, 

от самого первого, в котором стали насекомыми, 

до последнего, в котором их, как тараканов, потравили дихлофосом. 

И всё спали и умирали, потому что не понимали, где сон, а где явь, 

как жить и ради чего умирать. 

 

И лишь крокодилы, 

которые и есть настоящие мужчины, 

молча наблюдали за этим цирком со стороны; 

сидя за столиками, пили пиво 

и размышляли по-крокодильи: 

когда критическая масса дураков схлынет, 

кто под поезд, кто на верёвку, кто с ядом, кто с крыш, 

можно, наконец, спокойно 

девок жрать по заугольям, и шептать в надкусанное ушко - малыш; 

а чувство социальной вины за геноцид двуногих 

снова списать на клерков рогоносных, 

пусть продолжают суицидальные марафоны, 

и уже придумают себе такое прекрасное самоубийство, 

которое по эн-эйч-кей покажут в утреннем выпуске. 

А мы будем поедать женщин и запивать саке, 

а старух будем топить в реке, 

а из крови детской наделаем сладкого гематогена 

и настанет, наконец, рай для нас на земле. 

 

И сиреневыми ночами 

город снова умирал и оживал, 

стекая с цветущих деревьев и влажной листвы 

туманом жемчужно-белым и неоновыми кляксами с витрин, 

а вокруг тенями чёрными неведомые чудовища бродили, 

что вздыхали громко и топотали по гранитным плитам, 

а девы юные смотрели в глаза крокодильи 

и тянулись к ним, 

и тянулись к ним.