Одноглазого лиса, рыжего и хитрого,
что притворялся то зверем, то человеком, добрые хели жалели,
когда никого не ели и не пили в зарослях дикой малины.
И только этого рыжего, который умел потешно тявкать
и чихать своим мокрым носом пимпочкой, да трясти ушками с кисточками,
хели кормили мясом и ягодами, и нектаром цветочным поили,
и веточку брошенную приносить говорили, и по голове гладили,
и пели весёлые песни.
А когда его не было рядом с ними,
когда он ходил мальчонкой рыжим по вепсской деревне
пел да всякое клянчил у местных, притворяясь блаженным,
вот тогда хели злились и говорили птицам и прочему зверю:
вот только попадётся в руки - тут же будет за озорство своё съеден.
Но приказывали его не трогать медведю, если в личине юродивого деда
будет ходить с клюкою по лесу,
потому что мог проклясть и забыть, что зверя, что человека,
и майся потом по болотам и оврагам, низинам и топям,
рогатым лешим или кикиморой, или лихом - всё одно сгинешь,
мхом седым станешь или травою дурною, что по обочинам растёт
да волчьей ягодой зовётся,
не жить тебе если лис-оборотень проклянёт, денешься и не найдёшься.
Как и не было тебя, и не стало и больше не будет
ко́лда ве́рхал су́рмал.
А вот зачем такое было - мало кто знал, а ещё меньше - понимал,
чтобы зверю лесному, пусть и хитрому, человеком становиться или рыбой, или птицей,
чтобы ходить-бродить по старым тропинкам в лесу и в деревни скрытые забредать,
а там петь и плясать, просить да брать, и бежать потом, ох, бежать,
когда Йон из могилы бороду покажет и по дереву заскребёт когтистой лапой,
и с шёпотом хриплым по мхам седым поползет туманом белым
слово вепсское
и песня хели:
Съели всякую чисть и не́чисть, честь почести,
до последней сахарной косточки съели! Не сердитесь братики и сестрички,
что оголодали мы да медведя споймали, да до Ижоры-Ингрии его гнали.
Да били батогами, да рогатинами его под рёбра кололи,
да в реку сбросили, и там не отставали, палками и кольями толкали
да до самой Суоми,
где отведав морошки и запив росою
вырвали сердце медведю, а оно оказалось головою девки из худой деревни,
что любимого в лес завела, одарила да взяла, к дереву привязала и отдала хели,
чтобы с песнями съели, а ей бы подарили ребёночка ма́хонького,
рыженького, как лисёнок
с пушистым хвостиком, с белым кончиком.
А чтобы впредь никто не мог ему зла сделать, а он бы кому захочет - запросто,
отдала девка и себя, и его глаз, как ягодки в жертвенные дары и подношения,
мина вен лахьян минум алтариле - сладкие, медовые, спелые, наливные,
ешьте, дескать, господа мои, хели, веселитесь, пейте
и пожалейте сыночка моего ещё не рождённого, но уже вам обещанного
на всякое доброе для него
и врагам его на всякое злое и смертельное.
А старый Йон скоро обратно в могилу забрался,
а хели ввысь улетели, где сосны и ели подпирали небо,
и облака тамотко на лоскуты рвались и оседали туманами белыми
и дождями серебряными
на цветы, что колокольцами в тиши звенели, будто цветочная песня,
что сползала в зелёную темень,
где родник из рыжей земли и белых каменьев
золотой песок гнал, а лис рядом спал, свернувшись клубочком,
и снилось ему над лесом бескрайним в зените золотое солнце.