(рассказанная жарким жарким жарким летом)







Вон там храм,
говорил хмурый солдат,
и пошатываясь ковылял
в полторы ноги с костылями
по песку и сосновым иголкам. - А там,
за соснами, елями и садом древним,
стоит усадьба, почерневшая от времени,
пустая и страшная.
И даже дроны над ней не летают.

А когда по этой земле ходили рогатые да чубатые,
совсем недавно,
то будто манила их чёрная усадьба,
будто мёдом им там было намазано,
всё что-то искали, во все щели заглядывали да копали,
кто-то рассказал пришлым про золотой барский клад...

Но начали вороги вдруг пропадать.
То ли ночами, говорят, то ли днями, - вот был человек,
которого видели глаза,
и вдруг исчезал, будто в воздухе таял,
а попозже его крик всю округу пронзал,
и хруст стоял такой, что жуть брала,
кости человечьи ломались, жилы рвались
и проклятия матерные так по воздуху хлестали,
что кровью по траве и по старинной кладке,
то холопы усатые познавали ярость старого барина.

И вороньё кружилось и каркало
с военными дронами по окраинам, что визжали и вязли в стае пернатой,
рассыпая по округе седые перья и кровь, и гранаты,
как яблоки из чёрных кошмаров.

Рогатых всех до одного в земле оставили,
что говорили на языке лишь чертям понятном, да танцами похабными
звали смерть из ада - и она пришла.
А кто зла желал хозяину усадьбы - он со всех спросил и к ответу призвал,
а которые живы остались - на тех клейма прямо на лбах ставил,
чтоб не забывали чья собственность и что бывает
за непослушание.

И ни могилы, ни креста, ни пригорка, - солдат смотрел на тёмную сторону,
где закатная охра по траве разливалась, и трава становилась чёрной,
а воздух лиловым, и гудел в нем низким подвздошным звоном
из церкви почерневшей да покосившейся тяжёлый колокол.

Не будет чертям покоя,
полезут ночами из земли за живыми людьми,
тут бы перепахать всё пространство от реки до реки и крестным ходом пройти...

Ладно, для того я тут и поставлен был,
чтобы всякую мертвечину вылезающую сапогом давить,
да обратно в ад отправлять - там твоё место казак,
а мы тут придумаем как к живым тебя не пускать.







(старушечья сказка)




Две немолодые женщины и с ними мальчик лет семи
внезапно были посечены
осколками, как бритвы острыми,
а заодно и куст черёмухи,
малинник, розы и пионы,
помятое ведро с водою,
теплица, где пряталась хромая колли,
забрызгав изнутри всё кровью
по пыльным прямоугольным стёклам…

“Мы живы?” - спросила с дрожью старшая из немолодых особ.

“Собаки больше с нами нет. А мы ещё потопчемся”

“Ребёнок?”

“Жив. Гляди, на брюках мокрое пятно”

“Он ранен? Что с ним?!”

“Ноет. И всего боится. Зачем таскаем за собою? Мы две сарухи, просто я тебе напомню,
желания спасаться меньше, чем желанья жить”

“Быть может… наших внуков тоже кто-нибудь укроет.
Давай представим, что спасаем принца крови”

“Тогда уж от дракона, что реет целый час над соснами?”


Но скоро
воздух зазвенел от воя новых дронов,

которые сцепились в драке
и обронили всё своё на сад,
а дамы ползали на четвереньках
от падающих тут и там гранат,

что частью повзрывались по малине,
волною по старинным яблоням,
по цветнику и снова по теплице,
закинув мёртвую собаку под ноги принцу;

и только начал тот кричать от страха,
как тут же дроны окружили разом
и сбросили на нежное дитя гранаты. Бах!
И принц растаял будто сахарная вата. 

“Мы живы?” - пробулькала кровавым ртом одна из немолодых особ
в звенящей тишине три четверти десятого.

И захлебнувшись, замолчала.