И в конце сентября, ночами,
становилось страшно,
и золото с тихим шорохом
падало к ногам,
собираясь возле бордюров и в кучи,
и лодочками качаясь на чёрных лужах,
и букетами в руках;
а морщинистые, бледные пальцы с ярко-красными ногтями
судорожно сжимались,
ломая сухие кленовые кожицы
и хрустя;

и голос
из размытой тени в том месте,
где должна была быть голова
со старческим клёкотом к кому-то обращался,
но улица была пуста.
И одинокая девушка с наушниками белыми
очнулась на разметке
и смотрела большими глазами,
как перекошенное чудовище в плаще
и с кленовым букетом
запрокинуло голову и смотрело на небо,
где ещё одно, бесформенное и страшное,
зависло между серебристых облаков
и перья свои, золотистые и белые, теряло,
а они разлетались искря
по чёрному небу
и взрывались бесшумными фейерверками.

А позже
позже,
почти под утро,
в маленькой стокгольмской квартирке двое
сидели на кухне
и пили чай.
В этом городе любят кофе, - прорычало чудовище,
И кровь.
И наливают то и это в чашки тонкого фарфора,
кофе выпивая сами,
а кровь отдавая нам
за перегородки и в зауголья, на бесконечные ступени и клетки,
в пыльную темноту между человечками.

А ты,

милое дитя,
что будешь пить
кофе или чай,
или предпочитаешь, чтобы тебя?

Вот и наушник выпал
и где-то по дороге потерялся...

Но лицо девушки всё в тени оставалось,
и не отвечала она,
и не шевелилась, и не просила горького шведского кофе,
только по белой скатерти медленно расплывалось
алое и шелковистое пятно молодой крови.