И снился мне радостный сон: наконец, стал я Богом!
И все повеленья мои исполнялись немедля.
Мне дорог был мир - запретил я все войны и ссоры,
И гнев запретил; лишь оставил немного досады.
О, счастлив был я, совершивший благие деянья!
(Теперь мой предшественник лопнет от зависти, право!)
Прекрасные люди пройдут по мятущимся травам.
Прекрасные люди в красивых цветных одеяньях!
Но лили дожди; наступила промозглая осень.
И были одеждой её пожелтевшие травы.
Сидели, не высунув носа, взгрустнувшие люди.
И кто-то молил: "Сгинь, безумной тоски наважденье!"
Досада закралась мне в сердце:
- О, старый раззява,
Зачем же придумал он смену сезонов и моды!
Теперь, омрачённым капризами мерзкой погоды,
Смогу ли привить этим людям я радости навык?
Как трудно им дать, если сами они - не попросят!
Как трудно у них отобрать безнадёгу-надежду!..
Опять - вот, опять! - слышу голос: "О, Боже, доколе -
Ведь время уходит!.. - бродить нам по мокрой осоке?!"
Гнев сердце мне сжал беспощадной железной рукою.
Взбурлили в душе моей - мной запрещённые! - страсти.
"Ну, что ж, выбирайте:
Вот - жизнь и тревога.
Вот - счастье!"
"Жизнь!.." - вздохом единым ответили первые двое.
"И тут ты проснулся!" - продолжил я вслед Заратустре.
Он молча кивнул, сжав руками горящие щёки.
"Раззявой назвать - и кого!..
Боже... Боже... Как стыдно!"
И всё головою качал, покраснев и нахмурясь.