Совсем скоро на Землю придёт Новый год, и хочется верить, что будет клёво.
Прежде всего - что выпадет нормальный, не слишком сухой и не слишком влажный, пушистый снег; что скроет он всю накопившуюся грязь и прочую гадость, а всех, да, всех, всех-всех заранее изготовившихся посыпáть его реагентами - сметёт внезапно налетевшим ураганом, и на их место вернутся нормальные люди с нормальными лопатами, а также - на случай если потребуется принять меры против гололедицы - с нормальным, химически инертным охристого цвета песочком.
Хочется верить, что в продаже будут нормальные абхазские мандарины, а не та апельсиноподобная хренота, что в последние годы так и норовят впарить подслеповатому потребителю вместо знакомого и любимого с самого раннего детства ностальгического чуда! Чтобы были, как им и полагается, нормальной приплюснутой формы - со вмятинкой на одной стороне и с зелёной пимпочкой на другой; чтобы легко чистились, а вкус имели - не сладкий (чур меня, чур), какие бесы внушили вам, что мандарины должны быть сладкими! - а едва сладковатый, с этакой озорной кислинкой...
Хочется верить, что народ сделает правильный выбор, что бы это ни значило.
Хочется верить...
А на дворе всё тает и, по слухам (темно, и подслеповатый потребитель нифига не видит), идёт дождь. В воздухе носятся бактерии, новые штаммы гриппа рыщут по супермаркетам, двуногие животные чихают и кашляют, не прикрывая рта, брызги летят во все стороны, и нет тебе спасения от очередной надвигающейся пандемии, ослабленный городской человек.
Впрочем, болезнь неизменно идёт тебе на пользу: все новые и новые очки набираешь ты в негласном конкурсе на самого несчастного. (Участие по умолчанию принимают все живущие, и это не обсуждается, ребята.) Уже и забыл ты, когда в последний раз не ломило твои члены, не крутило суставы, не раскалывалась голова... Что ж, - удовлетворённо говоришь ты себе, - конечно, мне пока далеко до тех, кому собирают по соцсетям на пересадку костного мозга, однако надежда войти в первую сотню... или нет, пожалуй, в первую тысячу: нужно быть реалистом... короче, надежда есть, есть... Главное - верить!
Верить в определённую логику происходящего, в наличие чётко прописанных в истории твоей жизни причинно-следственных связей, в неумолимый закон... Тот самый, по которому ты должен получать 'по заслугам', а не по капризу жребия.
Иначе не чувствуется обратной связи с реальностью, и, дезориентированный, ты постепенно теряешь последние крохи рассудка, а его у тебя было не густо и ранее...
Начинает казаться, что гирлянды на деревьях развешаны лишь ради того, чтобы против фамилии какого-нибудь ответственного за распил средств чиновника префектуры поставили очередную галочку; что музыка, несущаяся из динамиков, не музыка вовсе, а экспериментальный шум, транслируемый с целью уточнения актуального на сегодняшний день уровня нашей с вами неприхотливости; что даты изготовления на всех без исключения продуктах питания были подделаны не однажды, а два, три, четыре раза... но ведь это же не так!
Вот что бывает, когда утрачиваешь веру: подозрение уже не оставляет тебя, заполняет изнутри, разрастается, как опухоль... Ну! Разве ж это дело? Разве можно так жить?!
Нет... Поэтому - хочется верить.
Что в будущем году нас ждёт одно лишь хорошее. А плохое не ждёт, оно приходит само и без приглашения разваливается в нашем кресле, положив на такое же чистое, светлого бархата сиденье кресла напротив копыта в заскорузлых носках, источающие аромат сыра, слишком долго добиравшегося до нас из Неверландов через братскую Велорусь. И с этим ничего не поделаешь.
Но есть календарь на следующий год, 'с собачками'. Есть мосол, припасённый для варки студня. Есть неиссякаемый источник оптимизма: собственные, индивидуальные грёзы, получаемые из общественных мифов путём возгонки и последующей конденсации.
Есть ёлка, в конце концов!
И хочется верить, что ещё до истечения декабря на ближайшей барахолке... пардон, дико извиняюсь, на ярмарке-выходного-дня - я каким-то чудом умудрюсь разжиться той самой архаичной затычкой для ванны, которая диаметром не сорок пять, а сорок миллиметров!
Чтобы примерно за полчаса до этих опостылевших курантов мирно набрать воды, поставить на стиралку рядом блюдо с загодя раздобытыми именно абхазскими, а не какими-либо ещё... Чтобы открыть 'Саяны', долженствующие символизировать для несчастного абстинента это ваше пошлое шампанское, погрузиться в тёплое, почти горячее... и - провожать, провожа-ать...
Без веры никак, вера горы двигает. Хотя, в сущности, уверенным можно быть лишь в одном: Новый год действительно очень скоро наступит!
И вот... когда это наконец произойдёт, ты, сквозь усталость и хмарь утренних сумерек, почувствуешь себя последним идиотом из-за того, что в очередной раз купился на это вот всё... Но будет слишком поздно.
Вернее, слишком рано.
16 декабря 2017 г.
... Короче, всё дело-то в том, что в декабре 2017 года подцепил ОРВИ; вынужденная праздность, как известно, выматывает почище любой хвори - поэтому, вволю намаявшись, с горя принялся писать нечто вроде прозаической зарисовки: просто чтобы занять время, ничего кроме! Написал и... принялся за следующую. Затем за следующую после той... потом ещё за одну... И вот так потихоньку-полегоньку за две недели накопился ворох довольно специфических, прямо скажем, вещиц - которые решил вот предложить вашему вниманию: почему нет, в конце-то концов! (Хотя так-то, вообще-то, по жизни-то я художник.)
КАТАРСИС
Дочь соседки бабушки сказала на днях: 'Слово материально'. Я не понял, говорю, что, мол, его и потрогать можно, что ли? - а она только рассмеялась и ушла по своим делам. (Это когда я в садик не хотел и канючил на лестнице, пока мама дверь запирала, что пусть я лучше умру!)
И вот прошла неделя. Вечером мы поужинали, меня уложили спать, выключили свет и ушли на кухню обсуждать международную политику. Я сразу же перевернулся на живот: на животе сны интереснее. И вот, поворочавшись немного, уснул. Смотрю, что это? Бензозаправочная станция! Хотя машины у меня нет и быть не может (я ещё маленький), только игрушечные, но это не в счёт... Стою, значит, рядом с колонкой и беседую с каким-то дяденькой в комбинезоне, который сетует (не комбинезон, а дяденька), что с девяносто вторым вечные перебои, к тому же семьдесят шестой каждый третий норовит по поддельному талону залить. А я краем глаза замечаю, что сбоку что-то вроде шевелится. Поворачиваюсь, вижу: на въезде, на островке безопасности, стоит самый настоящий улей... и оттуда - прямо на нас, шевелясь и расползаясь в воздухе, словно клуб чёрного дыма, надвигается рой! Пчёлы!
А, надо сказать, пчёл я с раннего детства боюсь, ещё лет с трёх: мы с дедушкой гуляли по парку аттракционов, и вдруг меня ужалила эта самая... Как будто шарик огня под кожу запихали и он там расти стал, увеличиваться... Я заплакал, но дедушка сказал: 'Веди себя как мужчина, ну!' - потом не спеша достал перочинный ножик, очинил спичку и этой самой спичкой, заострённым концом, начал доставать жало - что было ещё страшнее...
В общем, ясно, что с пчёлами лучше лишний раз не связываться. А тут такое: целая прорва! Я бежать... но разве от них убежишь! Нагнали в два счёта, и я почувствовал, как они об меня ударяются: неожиданно твёрдые, тяжёленькие такие... А потом облепили всего, обняли, будто одеяло, я споткнулся, упал... и лежу. Глаза от страха зажмурил, пошевелиться боюсь. Жду, когда тот дядька на помощь подоспеет, но он небось тоже не дурак дожидаться, чтоб и ему перепало, - убежал, должно быть...
И вот чувствую, что-то не то: ждал боли, а её нет! Зато стало жарко, мокро и липко. И по рукам, ногам, спине, голове... везде, особенно по ушам (они у меня торчат, как их шапкой ни прижимай и казеиновым клеем ни приклеивай, в садике многие смеются, особенно Аля) ... в общем, будто мурашки - но большие, огромные - быстро-быстро шур-шур-шур... Ну, тут уж я совсем дыхание затаил. А когда оттаи́л обратно, оказалось, пошевелиться и не получается. Будто одеяло то подоткнули сильно со всех сторон. И глаза не открыть. И дышать душно.
Язык высунул - что-то мешается. На вкус сладкое...
Жду. Всё тихо. Никто не спешит на помощь, будто я один на свете и никому во всём Советском Союзе нет дела до того, что тут хороший (если не считать ерунды всяческой) мальчик пропадает ни за что ни про что!
Пытаюсь орать, а выходит лишь мычание: рот-то почти замурован... Только и удалось, что пролизать дырочку возле ноздрей. Сразу бензинчиком запахло. И немного полынью.
...Вот здо́рово! Ни вставать теперь не надо, ни одеваться, ни зубы чистить. Ни кашей этой противной давиться. Ни ковылять по серой улице под сереющим небом в надоевший хуже смерти сад, в эту унылую приготовительную группу... Ничего можно не делать!
И, главное, аргумент есть железный: я помогаю пчёлам давать стране мёд. Мёд! - о лечебных свойствах которого знает каждый! пользу которого трудно переоценить и... и оставьте человека в покое, пожалуйста. Считайте, что меня больше нету.
Одно беспокоит: как быть, если захочется по-большому, а? - или хотя б по-маленькому...
Впрочем, мы решим и эту проблему, уверен. Вместе: я - и моя страна. Все, сколько их есть на Земле, люди доброй воли.
Потому что большому кораблю - большое плаванье!
5 декабря 2017 г.
КАК КУСОЧЕК СМАЛЬЦА В МОЗАИКЕ
...Трудно было предполагать нечто подобное в таком уголке, как этот: на подступах - пыли по щиколотку, в черте посёлка - непролазная грязь на единственной улице, даже в удушающую августовскую жару, и... тонкие кресты над коростой соломенных кровель. (А у нас - только снарядный ящик, используемый вечно испуганным капелланом как передвижной алтарь.)
Я был как кусочек смальца в мозаике этого чуда самоорганизации: изнурительно скудного, но - безупречного в своей выверенной сбалансированности. Повседневный распорядок у всех и каждого автохтона был подчинён ритму посещений поселкового костёла, каковые посещения, хотя и регулярные, но, судя по всему, казавшиеся общине всё же недостаточно частыми, чередовались с уже почти ежеминутной молитвой, совершаемой - как немедленное следствие спонтанно возникающей надобности - в любом, самом, казалось, неподходящем месте: на узком высоком крылечке - по ходу кормления курей; в чудовищном нужнике возле кузни, по стенам какового нужника, сплетённым из ивовой лозы, ползали, обвивая прутья, изящные белые черви; во мраке прохладного хлева - посреди суетливого принятия родов у неправдоподобно исхудалой коровёнки... Визиты в церковь были как несущие опоры и балки, но пустоты между ними заполняла теряющаяся в собственном многообразии Молитва, она была - стены и свод величественного здания, имя которому Уклад Жизни...
И лишь я раненой в голову цаплей беспорядочно метался в 'приличном обществе', от ячейки к ячейке его, разнося предписания и повестки, запинаясь и отводя взгляд, умоляя неприступных матрон и гениальных семейных трагиков непременно сдать излишки в срок ('Иначе, сами понимаете...'), всем мешая и всех отпугивая, пока где-то в штабе решалась моя, не стоящая бумаги, на которой будет записана, нищенская судьба.
Скользкий и липкий, заполнял я собой все те места, где мною справедливо гнушались, однако всюду, где был позарез нужен, меня вечно не оказывалось на месте! Судьба. Или слабая пьеса - испещряемая, к тому же, по ходу представления всё новыми и новыми ремарками.
Наконец некий видавший виды вестовой, ведя в поводу самого жалкого буцефала из всех, что мне и моим боевым товарищам когда-либо доводилось видеть ('А то не ровён час падёт'), доставил депешу, где, помимо прочего, содержались порочащие меня как сознательного борца сведения, после чего взял за руку нашу отрядную заведующую культмассовым сектором и меланхолично увлёк в разверстое нутро упразднённого за низкой посещаемостью клуба.
Я же был вызван пред светлы очи и без экивоков проинформирован, что поскольку на такого заморыша патрона жалко, то, если я ещё хоть словом, хоть делом подорву доверие к сакральности молодой власти, меня просто и мило утопят в лошадиной поилке. После чего - отряжён помогать местному гению: скульптору, работавшему в манере, как он сам её называл, 'вольного классицизма'.
Вольность в данном случае сводилась к упорному использованию буколических мотивов с преобладанием самой разнузданной эротики, из классического же я усмотрел лишь используемый в работе материал: красную глину, в изобилии водившуюся в овраге позади поселковой мельницы.
Сейчас маэстро трудился над композицией 'Возвращение блудного фабричного к евонным корням': обнажённый мужик, бугрящийся мускулами, обнимает соблазнительную юницу типично 'рубенсовского' типа комплекции.
О примерных размерах группы можно судить по её высоте, которая равнялась примерно десяти метрам, громада нешуточная! Поэтому работали не покладая рук - от нежной, едва нарождающейся прозелени на востоке, там, где всего через час проклюнется солнечный цыплёнок, и до теряющихся в мантии сумерек фиолетовых пролежней заката. Я копал глину ржавым совком, нагружал скрипучую тачку и подвозил материал томящемуся в безвестности родену, а он... он - творил. В перерывах изводя меня всеми доступными ему способами.
Истосковавшийся по признанию и обозлённый безысходным отсутствием оного, этот угрюмый человек средних лет сперва обрадовался, что ему прислали ассистента ('Хоть будет с кем перемолвиться!') - однако, быстро разобравшись во мне, уже через день побежал к нашим умолять, чтобы 'дали другого'.
- Из образованных, - пояснил он. - Больно много о себе понимает.
- Ничего, ничего, - прикрикнули на него с брички, собираясь ехать в район и не имея времени на всестороннее обсасывание пустяковин. - Ты ему, глан-дело, спуску не давай, а там уж стружка снимется и - золото будет, а не парень!
Совет был дельным и, что важнее лично для меня, более или менее осуществимым на практике: уж что-что, а стружку снимать мастер умел. Имев неосторожность лишь раз обнародовать при Парамоне, так его звали, непрошеное суждение (что-то по поводу целесообразности искажения реальных пропорций), я получил в награду неутомимого и изобретательного критика моих умственных способностей, моральных устоев, эстетических предпочтений, а также чисто физических качеств.
За пять с половиной месяцев каторги я узнал о себе много нового: что я не отличу идеологически верного произведения искусства от огородного пугала, даже если сунуть мне их под нос и на каждом повесить пояснительную табличку; что как яркий представитель вырождающегося класса нытиков и прилипал я, безусловно, обречён быть повешенным первым же гайдамаком, у которого найдётся минутка времени, чтобы меня выслушать; что, должно быть, мама моя сослепу забрела в стадо баранов и там наощупь выбрала себе подходящего мужа, а мне отца; что голос мой пискляв настолько, что любая девчонка-недоросток с готовностью признает меня своей подружкой; что моё мнение значит для него, Парамона Архипыча, меньше, чем осенняя муха на стене его хаты; что... Да всего теперь и не вспомнить.
Попутно Парамон Архипыч изнурял меня импровизированными лекциями, касающимися тайн его ремесла, с непременными практическими занятиями... Да, размачивая, промывая, процеживая, меся и разминая, я закалялся и мужал. Формируя из получающихся в результате неподъёмных овоидов первоначальные 'гули', части целого, заготовки, от которых впоследствии Парамоном отсекались и отщипывались первые 'шматки' (дабы наметить пока лишь самые приблизительные контуры) - крепчал физически и твердел духом. Но хуже смертной муки была для меня необходимость быть послушным инструментом в его руках - когда, например, руководимый и понукаемый, взбирался я по 'лесам' к циклопическим бёдрам галатеи, где формировал из мягких длинных змей, каждая толщиной с палец, шапку растительности для выпуклого лобка, или чертил краем шпателя борозды, символизирующие ресницы вокруг томных глаз радостного голема. Всё это было настолько невозможно, невообразимо уродливо, что, помноженное на масштабы, воспринималось как чуть ли не пароксизм Прекрасного! - однако морок брезжил и улетучивался... а статуя торчала на помосте как ни в чём не бывало и лишь день ото дня увеличивалась в объёме.
По вечерам Парамон меня кормил. 'Кулеш', который он ел наравне со мной, содержал большое количество картофельных очистков, и это, пожалуй, всё, что можно сказать об этой бурде; но ещё он отрезал нам обоим по ломтю вкуснейшего хлеба, за которым по утрам посылал меня к жене мельника, и наслаждение, испытываемое мной от поглощения лакомства, было сравнимо с самыми изысканными удовольствиями, известными пресыщенному человечеству. Ещё один такой же ломоть я получал утром - вместе с целой кринкой ('Чтоб не жаловался потом!') козьего молока - отчего на протяжении дня у меня то и дело крутило кишечник.
Будучи столпом не только местной культуры, но и духовной жизни (играл на органе во время месс), мой цербер пользовался несомненным уважением, несколько умаляемым за счёт скептического отношения граждан к чересчур яркой стилистике его творений - и всё же достаточным для того, чтобы ежедневно чуть ли не полтора десятка очередных любопытствующих толклись у подножия приобретающего всё более законченные очертания массива, то и дело помогая своими замечаниями моим действиям. (Парамон Архипович быстро обленился и давно уже ограничивался ревнивым наблюдением, иногда прерываемым раздражёнными указаниями, а чаще и просто пассивным присутствием.)
Подошёл срок Сдачи... Накануне, уже в сумерках, явилась комиссия, члены мельком оглядели сплётшихся 'болванов', со значением кивнули и... попросили 'прикрыть этот срам холстиной, что ли: завтра открывать будем, завтра! чтобы торжественно!'...
Утро выдалось ясным, петухи наперебой брали особенно невозможные ноты, жаворонки выводили в небе свои нехитрые фиоритуры, свиньи, как в последний раз, кидались в аппетитную жижу луж, а по направлению к подворью моего мучителя (я хорошо видел это сверху: наводил последний блеск на жизнерадостные рожи наших детищ) валом валил народ. Здесь были все: и почтенные патриархи с бесстрастными лицами, окаймлёнными серыми волосяными змейками, в малахаях, затмевавших зонтики великовозрастных дочерей; и многодетные мамаши, для верности связавшие весь выводок бечёвкой, пропустив её у каждого под мышками, а конец закрепившие у себя на поясе, между связкой ключей и фамильной табакеркой с мятными конфетами; и молодые книжники, бледные от непрестанных занятий, с юркими глазами, матово отсвечивающими не хуже отборных маслин, и быстрыми движениями карманников... И потупившееся, но пока не умеющее спрятать осанку и поступь, дворянство, и надменное по въевшейся в кровь и плоть привычке духовенство, и до поры до времени торжествующее купечество... Лекпом; пожилой учитель словесности; бывшая декадентка, а ныне владелица единственного в городе розария, дебелая, в шляпке-горшке... А вот наконец и колонна наших, во главе которой упруго и подтянуто марширует, почти выплясывает образцовый духовой оркестр, выцарапанный по такому случаю из губреввоенсоветского резерва.
Едва успев опять набросить на головы фигур отвёрнутый край покрова, я слез как раз вовремя, чтобы угодить в неожиданные объятья: са́м, в полинялой кожанке и хлопающих парусами галифе, мял меня своими, некогда пекарскими, а потому страшной силищи лапами и щекотал рыжей щетиной. 'Соскучились мы по тебе, браток! - огорошил он. - Были не правы: разъяснилось, поклёп на тебя отметён как необоснованное брехалово, виновные наказаны... Зато и ты, вижу, времени даром не терял!' - он с уважением запрокинул голову.
Всё новые и новые люди (многих я, казалось, видел впервые, но они улыбались мне и здоровались, как старые знакомые) подходили пожать руку, всё новые и новые лица вплывали в поле моего зрения и показывали зубы, испорченные дармовыми сладостями во время бессчётных реквизиций. Я был как кусочек смальца в их пёстрой, но от этого не менее монолитной мозаике, склизкий и вёрткий... и вот внезапно очнулся равным среди равных, и жеребчик, принадлежавший самому командиру особой тройки, доверчиво хлестнул меня расчёсанным хвостом, проплыв мимо.
Словно по взмаху невидимой дирижёрской палочки воцарилась тишина, стих даже неумолчный шум массового лузганья в задних рядах - чтобы через миг возобновиться, да, но уже пиано: из уважения к заслугам земляка-ваятеля.
Парамон Архипович выступил вперед и произнес небольшую речь, общий смысл которой сводился к тому, что, если бы не эта обуза (кивок на меня), он успел бы к празднику.
...Солнышко скрылось за тучками, тут и там замелькали редкие пока снежинки, налетел ветер, и 'батя' решил, что пора переходить к главному.
- Парамоша, - сказал он, - прошу, как брата: не надо крошить батон на мальца, показывай.
Тот обиженно хмыкнул, но подчинился. Важно неся брюхо, он приблизился к монументу.
Разумеется, нам негде было взять такой огромный кусок холста, чтобы укрыть всё, с холстом в то время вообще было плохо, однако - наскоро приметав один к другому дюжину кусков нашедшейся в хозяйстве мешковины - мы получили в итоге некоторое подобие приемлемого варианта, достаточного для того, чтобы прикрыть хотя бы самое главное... И теперь, неловко подпрыгнув и поймав край дерюги, Парамон одним уверенным движением сдёрнул её с нашего общего произведения.
Минута или две прошли в общем молчании. Вдруг, как порох, вспыхнул чей-то смешок, потом второй... И вскоре уже все вокруг реготали. Багровый, подступил, крутя маузером, к Парамону тот, кто первый был ему всегда потатчик и заступник, до настоящей минуты, будь она неладна совсем...
- Ты что ж это, а? - он задыхался от бешенства. - Мы тебе место выделили, орла вон доверили, паёк усиленный, птичье молоко, луну с неба, если надо... а ты мою наружность на голый вымысел лепить?! Да еще и Катьку нашу культмассовую рядом поставил! Это Катьку-то! - которую только ленивый не это самое... Ну, всё, пёс.
Раздались три выстрела, три или четыре, я не запомнил точно, и грузная туша Парамона Архипыча, постояв ещё секунду, вдруг разом подогнула колени, села на землю и завалилась набок.
...Я был - как кусочек смальца в мозаике.
Я был зол - и горд тем, что зол.
Я был молод, жив и полон желания выжить.
Я - был...
12 декабря 2017 г.
НЕОКОНЧЕННАЯ ИСТОРИЯ
Алинпиада веточек мятущихся
Под ветром у меня над головой:
Всё прыгает, колышется.. а тучи все
Пусты! и чисто тряпкой половой
Поэтому-то каждая и кажется!
А ничего: набрякнут - и стремглав
Оттуда хлынет ледяная кашица,
Ну-прям-кинó...
А доктор-то Стренджлав
Десницей, полон чаяний надмирных, на
Пульт управления уж указал...
Но - не волнуйтесь так, Алина Дмитриевна!
Я ваш защитник! рыцарь! дон Сезар! -
На бережок,
Не медля ни минуточки,
Вас отвезу: туда, где вся тропа
Ушла в песок - и крякают, как уточки,
В апофеозе Света
Черепá
...
Пластилиновый Гоша (прозвали так оттого, что, как бы ни швыряли на татами, ему было пофиг) был в пути уже долго: то карабкаясь каменистой тропой там, где начинались вечные снега, то спрыгивая с высоты нескольких десятков бигфутов в вязкую грязь, немного напоминающую мёд, в котором развели пару ложек дёгтя, то - выбравшись на плато и чуть обсушившись - вразвалочку, с чуть отстоящими от корпуса и, как у всех перекачанных, висящими чуть на отлёте руками, преодолевал обширные пустоши. Костра он не разводил.
С утра першило в горле, да и колени ломило, но Георгий обращать внимание на подобные вещи не привык и привыкать не собирался, а посему дневную норму, назначенную себе ещё в самом начале перехода, постановил выполнить и сегодня. Да не просто выполнить, а с довеском: позавчерашняя потеря ножа, лихорадочные поиски оного и, когда бесполезность их стала очевидна, изготовление замены из подвернувшегося кстати хорошего, большого кремня (без оружия в нашем мире никуда!) поломали весь график.
...Да, утрата была невосполнимая: старый нож подарил отец (аккурат накануне своего исчезновения - вместе со всеми сбережениями трибы), память, что ни говори... но и новый сойдёт. Он вышел на славу, новый-то: гладкий, вытянутый, с ладно скруглёнными режущими кромочками...
Гоша улыбнулся: уже давно он ни о чём не думал с такой нежностью, даже странно... Хотя, может, и нет ничего странного: приоритеты меняются. На многие вещи начинаешь смотреть иначе, когда...
Тут его размышления прервал еле слышный шорох. Рефлекс, как и полагается, сработал безупречно: сделав резкий перекат вбок, путник исчез за ближайшим камнем и там, упав ничком, затаился. Выждал минуты три. Звуков больше не было. То есть нет, конечно, по-прежнему ревел водопад, и ветер гудел в Ведьмином Горле на несколько уровней выше, но всё это были звуки привычные, знакомые по многочисленным странствиям ещё с детства.
Осторожно высунув кудлатую голову, герой огляделся и... увидел Последнего, сидящего на краю придорожной пропасти. Спиной к дао, к зарослям, к нависающему склону... Беспечно, как будто мир был ещё тем... прежним.
Собственно, потому они и носили титул Последних: застали Прежнее... А застав - теперь никак не могли привыкнуть к изменившимся обстоятельствам. (Точнее, к Реалиям, как их раз и навсегда нарёк Любимый Вождь.) Ведут себя как дети несмышлёные, честное слово! Отказываются есть мясо, например, - хотя им, Последним, по традиции всегда лучший кусок предлагают: из бедра или бицепс... Уклоняются от участия в кампаниях по возвращению Исконных Территорий (как будто мы не для всех стараемся! - и для них тоже ведь) ... Поклоняться Великим Столбам - и то отказываются, а уж, казалось бы, что может быть проще: ну, не веришь ты, мир с тобой, но - притворись: хотя бы из уважения к чужому мнению! Да и умы юной поросли смущать не стоило бы: ещё нам тут сомнений не хватало... Сомнения, они разобщают, а нам вместе держаться нужно: время такое.
Гоша вскочил, в три прыжка преодолел расстояние, отделяющее его от отказника (другое прозвище стариков, не столь уважительное, но - ведь заслужили же!) и положил тому на плечо лапу в форменной, подкласса 'Е', рукавице.
'Внимание! - произнёс как можно более строго и внушительно. - Провожу гражданский арест. Встаньте и просуньте руки спереди между ногами. Вы не имеете права находиться так далеко от стойбища без специального разрешения старшего презумпция. Если таковое у вас имеется, медленно, не делая резких движений, достаньте его из места хранения, чтобы я имел возможность...'
- А у вас оно есть? - перебил наглый дед.
- У меня... - Гошка даже растерялся от такого нахальства. - Конечно!
- Можно мне с ним ознакомиться? - Веки старика, испещрённые мелкими, но глубокими морщинками, насмешливо моргали: будто бабочки, розовые с голубым, били крыльями на не по возрасту гладком лице. - А то ведь... сами понимаете...
Чуть помедлив, Гоша достал из широких своих штанов заветный обрывок с жирным отпечатком большого пальца (в момент выдачи документа презумпций ел заднюю часть одной из умерших накануне рабынь) и протянул Последнему. Тот повертел берёсту в руках и вернул со словами:
- Честно призна́юсь, у меня нет ничего похожего. Кажется, было когда-то... Но потерял.
- Ха! Все вы так говорите. - От возмущения Георгия покинули последние остатки вежливости. - А ну встать! И руки в землю!
Отказник неторопливо поднялся, но, как бы оправдывая название, принимать требуемую позу не спешил.
- Вы, молодой человек, - заявил он, по-прежнему улыбаясь, но и нахмурившись, - не пылите так. Давайте сядем, и я расскажу, как было дело... А касаемо вашего выпада (к слову, неподобающего официальному лицу, коим вы, как я понимаю, являетесь) могу сказать лишь одно: не 'все вы́', а 'все мы́' время от времени хоть что-нибудь, да теряем...
Вспомнив о ноже, Гоша промолчал.
Сели. Дед вынул из набрюшника индивидуальную карточку покупателя, протянул. Коротко поблагодарив, молодой стал вычищать из рифлёных подошв и из складок брючного брезента скопившуюся глину, хоть и сказано: 'Не принимай из рук непонятного человека ни миски с едой, ни плошки с водой, ни козы его, ни жены его, ни кошмы его, ни багра его, ни ведра, ни малой щепочки, ибо каково тебе после этого будет убивать его, если окажется недругом!'... Ладно, что сделано, то сделано, почистил пёрышки, теперь сиди и не рыпайся.
Вернув Последнему прямоугольник драгоценного пластика (наличие которого у гражданина Обновлённого Мира само по себе означало столь высокий социальный статус, что приходилось, пожалуй, серьёзно задуматься о последствиях бесцеремонного обращения с 'нелегалом'), Гоша угрюмо ждал. Последний, бесспорно, уловив перемену Гошиного настроения, лучился ехидным дружелюбием.
- Итак, юноша смуглый со взглядом юлящим, вот тебе завязка. Или если угодно посылка. Были некогда смелые люди, агоранавты. Главного звали Ясень, и неспроста, потому что был он и вправду ясен, как горный поток, как даль на заре, как взор девушки в тот миг, когда она перестаёт быть ею... Короче, чёткий был пацан. - Последнее слово Гоше знакомо не было, но и без него всё пока было более или менее ясно. - Был у Ясеня и команды его корабль... ну, огромная лодка, трирема. После того как они сплавали в одно место (тогда вообще много плавали: было где) и привезли оттуда довольно невзрачную овчину, делать им было особо нечего; в итоге все разбрелись кто куда, а сам Ясень остался жить на корабле - предварительно оттащив его с помощью грузчиков на значительное расстояние от моря... Чёрт, да ты же не знаешь, что такое море! Окей, проехали. В общем, та трирема стала ему домом. Один бакланский режиссёр даже фильм об этом снял, ну, картинки такие движущиеся... Эх, ничего-то вы не видели в жизни!
А мне в ту пору годочков было примерно, как тебе, даже поменее, и был я на том корабле кем-то вроде юнги... ну, знаешь, принеси-подай, и контрольный пульт ежедневно метанолом хоть как, а вымой... и ещё панели в рубке, и раму главного окна, панорамного, а окно - это... Не, ну как тут рассказывать, когда ты ничего не знаешь!
Дед замолчал. Извлёк (из того же пояса безопасности - явно таившего в себе ещё много сюрпризов) шмат первосортного жевательного пластилина марки 'Экстра'. Разломив надвое, бо́льшую часть протянул Гоше. Тот ('Была не была!') взял, отщипнул кусочек поменьше и, сунув в рот, начал осторожно перекатывать языком, постепенно нагревая до нужной температуры. Старый пройдоха последовал его примеру.
- В общем, это, считай, первое разъяснение моё тебе сейчас было... Резюмирую: славные дни позади, предводитель живёт в медленно ветшающем судне, а овчинка, прибитая четырьмя костылями, мирно висит на стене кают-компании. Никого нет. (Только вертится под ногами тот режиссёр: съёмки заканчивает.) В общем, идёт нормальная, размеренная, тягомотная жизнь на покое. А точнее, смерть заживо, потому что для героя такое существование - это не жизнь.
И вот однажды потерял я нож. - Вздрогнув от неожиданности, Гоша, успевший уже погрузиться в некую полудрёму, снова внутренне подобрался и стал ловить каждое слово, несмотря на то что непонятных меж ними становилось больше и больше. - А как на Бакланах без оружия! Сам понимаешь... Делать нечего, по своим же следам возвращаюсь к 'Агоре' (так корабль назывался), поднимаюсь на борт и спрашиваю у Ясеня, не находил ли он моего любезного Дюральдана...
Не успел Гоша подумать, что неплохо бы дать имя и своему ножику, как сверху зашелестело и через секунду на дорогу в паре бильярдов от сидящих рухнул обломок дикорастущего кварца величиной с задницу взрослого изюбробозона. Синхронно задрав головы, Гоша и дед вперились в громоздящийся над ними скальный массив, но разглядеть что-либо определённое в тумане заведомо нереально (это знают даже Последние, не то что преуспевающий систерций в расцвете лет).
- Уходить надо. - Старикан уже стоял и выжидательно глядел на Георгия. - Спалили место, теперь покоя не дадут.
- Кто?
- Горные евнухи, вот кто. Племя кочевое, без определённого места жительства, неужели не в курсе? Я-то думал, ты жизнь изучил досконально, потому и подорожные проверяешь...
Гоша насупился, но спустил деду и этот выпад: начнёшь оспаривать - вопросы станет задавать, поймает на несоответствии, позору не оберёшься. Поэтому он попросту дёрнул всем корпусом вверх и... в следующий миг уже стоял на одной руке, помахивая над головой босыми ступнями (ботинки сбросил чуть раньше: пусть проветрятся, неизвестно, когда возможность подвернётся в следующий раз). Потом столь же техничным движением подкинул себя вверх, кувырок... и вот уже снова стоит на своих двоих, насвистывает, независимо глядя мимо. Знай наших!
- Силё-он. - Последний одобрительно крякнул, хотя глаза его, Гоша чуял даже не глядя, по-прежнему смеялись. - Ну что, двинули?
- Куда?
- А куда ты шёл?
- Я... - Гоша замялся. Как-то неправильно рассказывать случайному знакомцу, что тебя отрядили на поиски Зимних Угодий, а ты вместо этого решил самовольно заглянуть за Великую Грань и теперь сама возможность твоего возвращения домой под большим вопросом... Только и оставалось в данной ситуации, что процедить: - Это секретная миссия.
- Понимаю. - (Старик откровенно глумится, факт, но ведь формально корректен, не подкопаешься.) - Однако в каком направлении планируешь ты следовать намеченному? Хотя бы примерно, а?
Систерций (пожалуй, теперь уже смело можно считать себя бывшим!) неопределённо махнул рукой вперёд, туда, где скальная поверхность делала резкий поворот в Неведомое.
- Ну, вот в эту сторону и пойдём. - Последний ухмыльнулся. - Если, конечно, благородный скиталец не имеет ничего против общества такого надоедливого попутчика, как я! Впрочем... Поскольку ты, сынок, меня арестовал, у тебя - как у представителя власти в этом букой забытом месте - просто нет иного выхода, кроме как доставить меня в своё стойбище. Ну, или отпустить с миром: в случае если окажется, что я нахожусь здесь на законных основаниях... А для этого тебе необходимо меня выслушать, так?
Гоша только рукой махнул.
- Вот и ладушки. Тогда что же... Пошли?
...Шли они недолго: миновав очередной изгиб дао, упёрлись в завал: препятствие, спору нет, вполне преодолимое, но лучше подобные преграды штурмовать с утра, когда и сил побольше, и внимание не рассеяно... Вдвоём настелили перину из пуха ползучего дисциплинариуса, тут и там пробивавшегося на поверхность сухой в это время года почвы (но дисциплинариусу всё нипочём, на то он и дисциплинариус), и залегли на ночлег. Георгий, не любивший быть в долгу, молча вручил Последнему добрую треть личного запаса пластилина (дoма, впрочем, выдавали куда менее качественный, 'Катарина Секунда', третий сорт), так что в течение некоторого времени благословенная тишина не была нарушаема ничем, кроме сосредоточенного чавканья да умиротворяющего уханья сумеречного алконоста.
Но всему на свете когда-нибудь приходит конец, настало время и старику прожевать свою порцию... хмыкнуть, поперхнуться, откашляться и:
- На чём мы остановились? А, ну да, спрашиваю я у него, значит... и тут, заметь себе, начинается разъяснение номер два. Входит тот бакланец, а с ним толпа ассистентов, операторов и прочего персонала. Источенная жучками нижняя палуба не выдерживает веса толпы, и мы, всем кагалом, значит, проваливаемся в машинное отделение, причём на меня падает какая-то мадам в тёмных очках и зелёном козырьке. Падает не как-нибудь, а прямо мне на грудь всем своим весом, и я вполне ожидаемо вырубаюсь... А когда прихожу в себя - выясняется, что, во-первых, все ушли, во-вторых, явно сколько-то рёбер сломано (чуть шевельнусь, сразу как молния пронзает) ... а в-третьих, не ясно, как выбираться: тьма тьмущая! И ни звука.
И тут... в полном беззвучии - гулкое такое бряк, совсем рядом. Рукой пощупал - вот глупость-то! - лежит возле ноги мой ненаглядный... ну, ножик-то, который я никак найти не мог! - из кармана выпал: не из того, где я всегда его держал, а из другого, куда и не клал никогда (почему и не пришло в голову проверить там за всё время поисков!) ... В общем, зря только Ясеня побеспокоил...
Нож убрал в карман (тот, в котором его, ножа, самое место), поднялся кое-как, шатаюсь... Тем временем глаза привыкли, что-то различать начал в темноте, трап увидел... Но ведь попробуй ещё воспользуйся тем трапом, когда у тебя рёбра сломаны! Дело и небыстрое, и малоприятное...
Гоша соскучился. Надоело ждать, пока в буреломе ненужных подробностей забрезжит выход к концу истории или хотя бы отдалённая надежда его дождаться!
...Небо посылало вниз ночное сияние, яркие краски играли на стене склона, и - нет, не было, не угадывалось в этом мире места монотонному бормотанию!
Выхватив своего Долбодёра (да, вот именно так отныне и будет зваться собственный Гошин ножичек), он полоснул старика по щетинистому горлу и с удовлетворением услыхал удивлённое восклицание, а затем и спазматический хрип. Подождав, пока звуки затихнут, несколькими ловкими похлопываниями обыскал тело, снял с него пояс, вывалил содержимое себе в випмешок (завтра разберёмся, что у него там) и, оттащив труп к обрыву, спихнул вниз. Невольно задержался у края, чтобы услышать, как долетит снизу тихий всплеск, неизбежно завершающий любое падение... но так и не дождался.
А на рассвете - продолжил идти. Вскоре дымка тумана превратилась в непроницаемую для глаз пелену. Каждый шаг таил опасность, и Пластилиновый, так ему больше нравилось себя идентифицировать (а то всё 'Гоша', 'Гоша'), изо всех сил старался не спороть какую-нибудь фигню (что-что, а это он умел: время от времени её спарывать-то) - однако всё же не уследил: в том месте, где хрустальный ручей, вольно бегущий откуда-то из невидимой выси, размыл осадочную породу, целый пласт её внезапно просел под ногой, и Георгий почувствовал, как, оцепенев на огромном коме и тем не менее, вот парадокс, убыстряясь к каждым следующим мгновением, едет вниз. Между тем ком накренился, и одинокий путник ухнул в ледяную пустоту...
Приземлиться на лапы шансов, естественно, не было (да и что толку, когда с такой верхотуры!) - поэтому молодой наскоро крутанул перед внутренним взором барабан отходной мантры и приготовился погибать... Но не тут-то было!
Да, удары неровностей почвы, следовавшие один за другим, были страшны, однако острия скал, и лоскутами, и длинными лентами сдиравшие кожу пополам с одеждой, раз за разом умудрялись при этом оставлять кости (да и жизненно важные органы тоже) нетронутыми, а потом... оглушительный бульк - и парень с головой ушёл под воду...
Очнулся на берегу. Позади расстилалась бескрайняя пустыня. А впереди, полузанесённое песком, возвышалось Оно. Судно легендарных огромавтов (или как их там).
Наскоро перекусив подвернувшимся гетероцефалом, систерций приблизился и почтительно замер перед величественным кораблём, до неузнаваемости изуродованным обстоятельствами и средой, но всё ещё поражающим воображение своими масштабами (по одним им, однако, и можно было понять, что это именно он, ТОТ САМЫЙ: просто других вариантов не было). Кося лиловым глазом, намалёванным рукой неизвестного гения, трирема косо стояла, по ватерлинию погружённая, казалось, не в песок, а в саму воплощённую Вечность; телепаемый ветерком, приглашающе свисал трап...
Гоша поднялся по нему, уверенно отыскал кают-компанию (старик рассказывал до того паскудно детализированно, что теперь перед глазами будто стояла подробная схема судна), прошёл внутрь... Нигде ни души. На стене - неровный прямоугольник овечьей шкуры...
Когда при помощи найденного в стеклянной витрине за дверью (стеклянной? по всей видимости!) увесистого багра Гоша выбивал последний костыль, он услышал отдалённый, но быстро приближающийся грохот - размеренный, слаженный... Поднявшись на мостик, увидел, как 'Агору' окружает целая пульчинелла отборных гвардии Его сверкания боевых эпителиев с полной выкладкой (действительно, на Бакланах без оружия никуда) ... Через четыре минуты беглец был пойман, схвачен, скручен и зафиксирован. Возглавлявший отряд эпидермис лениво, двумя пальцами, потянул к себе випмешок Георгия, и оттуда посыпалось... Буке мой, чего там только не было!
И теллурийские трафальгарии, и цитайские неточки, и даже один перфорированный шуршик со спензией... Ещё брикет того самого пластилина, да если б только он! А то ведь и запрещённые машеромчики, и контрабандные солёные огурчики, и совсем уж ни в какие ворота не лезущий сероводомёд в ампулах (всё это Гоша узнавал в режиме реального времени - со слов секретаря, ведущего и одновременно зачитывающего протокол) ... Тут набега́ло на три, на пять полновесных пожизненных, но эпидермис почему-то молчал... Молчал, тупо глядя на маленький ножик, из тех, что в далёкие-далёкие советские времена называли перочинными.
- Эт чего? - наконец просипел он, почти прошептал на выдохе.
- Нож. Не видите?
- Говорю, откуда он у т-тя? - Тяжело подойдя, офицер так двинул Гошу по печени, что тот прямо опешил: не, ну нормально?
- От отца достался. Наследство папочкино...
- То есть, я так понимаю, - загремел, прорезавшись, дискант эпидермиса, - досточтимый Последний, тайный воин Неместной Канцелярии нашего горячо Любимого, Единого и Неделимого, факторий первой степени Михаил Альбертович Большой-Змей - твой отец? Что-то не верится... А знаешь, почему? - Голос сорвался на визг. - Потому что у него был и есть лишь один сын. И это - я!
...Хочешь, расскажу тебе, как всё было? Накануне девятых межплеменных соревнований по айкидо Любимому стало известно, что в когорту верных борцов затесался сын вора и изменника! Поскольку сведения были и неточными, и неконкретными (информатору не удалось выяснить даже, к какой трибе принадлежит отщепенец, он располагал лишь его презренным прозвищем), Вождь послал на поиски вернейшего из цепных волков своих... и тот вышел на тебя! - Визг перешёл в ультразвук.
- Да ну не так всё было! - Отчаянно напрягая воображение, Гоша пытался импровизировать. - Я просто шёл... Смотрю, набрюшник... то есть пояс безопасности. Лежит, и рядом никого. Покричал, никто не отозвался. Ну, я и взял то, что в нём было, себе: сами понимаете, время щас такое...
- Как твоё имя?
- Георгий.
- Есть у вас, в вашем стойбище, некто, отзывающийся на погремуху Пластилиновый?
Георгий похолодел, и...
И в это время корабль, издав утробный треск, нехорошо дёрнулся.
Все, кто был внутри, едва успели выбежать на верхнюю палубу, чтобы, перевесившись через фальшборт, увидеть, как махина, плавно поворачиваясь и одновременно будто опрокидываясь, уходит в зыбучую массу.
Некоторые спрыгнули вниз - и тут же оказались затянутыми образовавшейся воронкой, остальные стояли и, разом утратив волю к осмысленным действиям, смотрели... смотрели. Покуда
не ушли. Все, скока было.
Мож где-то там, глубоко внизу, сломалась под тяжестью коллективного разума какая-то внутренняя переборка и заполнилась в результате онтологическая карстовая пустота. А мож ещё чё.
6 декабря 2017 г.
ЧУДЕСА
Зимой на селе то и дело чудеса происходят. То у деда Салима бесследно потеряется кадушка, то у рыжей Хафизы колодезный ворот заклинит, так что и здоровый мужик не может провернуть... А то ещё у бабушки Айгюль заместо калачей румяных палачи в горнице окажутся. Тоже румяные, с мороза, читают постановление: так и так, дескать, с тебя, старая, причитается...
Сказано - сделано: раз причитается, начинает Айгюль Бадретдиновна причитать, но экзекуторы неумолимы: с шутками-прибаутками снимают они со стены ковёр с оленем, да памятную тарелку с Парижской выставки, да ещё вещицу малую, оберег заветный, сине-голубенький глаз джинна, привезённый с турецкого берега кумой... Всё, из-за стены слышно, как они хлопают дверью.
Роман и Алина расслабляются и снова падают на подушки. Постель разобрана, но на ребятах валенки, ватные штаны и на все пуговицы застёгнутые телогрейки. И шапки (мохнатые уши крепко стянуты на подбородках завязочками: не май-месяц).
Скоро праздники, много... Пора чудес, и надежд, и... внезапных признаний, конечно же. Однако им-то, Роме с Алиночкой, не в чем уже друг дружке признаваться: они и так уже...
И вот. В результате сняли комнату. В такой невообразимой глуши, что никакая Любка их тут не отыщет, - правда, Ромочка? Правда, сокол?
Ромка доволен. Во-первых, тепло (а в условиях, когда сутки тепла обходится в полкуба дров, которые ещё поди надыбай, каждый лишний градус воспринимается как маленькая победа), во-вторых, мягко (перина у бабки просто атас), в-третьих, сытно (только что вечеряли гороховой кашей, каждому досталось по черпаку, объедение). Три кита, на которых стоит мир! - да-с... Остальное - от лукавого.
У Алины другое мнение, но она держит его при себе: не время... Хотя, вообще-то, можно бы сходить на разведку в соседнее сельцо Усть-Козлы: там, бабушка сказывала, клуб есть, действующий. У них же, (уже 'у них') в Дальнеорловицком, хоть и зажиточнее оно, и больше, - одно ТВ. А Новый год между тем не за горами, пора подумать, как и где отмечать...
Позвать бы Яхонтовых (бабушку всегда упросить можно, она гостям рада). Потом ещё можно Фирузу, Гюзель... Алсу (если захочет Лейла, а так - лучше без неё обойтись было бы: вечно на нервах, только зря негатив привлекает) ... Парасия Писуховича - это обязательно, как же не позвать! Ну, ещё Карюпиных, Ильиных, Сноповаленко... Вопрос - где! Сколько, например, возьмут за отдельный кабинет в клубе? И чтоб нормально накрытый стол был... Нужно уже выяснять, а Ромка не чешется. А пора бы...
Старая Айгюль, уперев сбитые в кровь кулаки в сухие щёчки, задумчиво смотрит в окно. Насилу догнала супостатов (на людях-то нельзя было: свидетели, - дождалась пока за околицу выйдут и в лес углубятся). Сперва хоронилась за деревьями, чуть позади и сбоку, снег хотя и глубок, да наст уже крепок, почти и не проваливаешься, а уж потом, когда обоз забуксовал у Семистокловой балки, ты, обогнув их спереди, вышла и - па-апёрла прямо на головного верблюда, далее везде...
Которых брала за полу халата и, выдирая из седла, опрокидывала в снег, а которых пришлось и похлеще... Когда не понимают по-хорошему! Говорила же, нельзя: память батюшкина, а они всё равно, чисто саранча неразумная... Ничего, отстояла. И ковёр, и тарелочку, - вот только глазок синенький, как упал в сугроб, так потом и не сыскать было, в суматохе-то...
Полно, старая: чудом дышишь ещё этим воздухом, чудом, только чудом жива осталась! - а туда же: скорбеть по несбыточному... Будь довольна тем, что есть. А то, чего больше нет, оставь бездне забвения.
Вокруг столько чудес! Синие белки тенями мечутся по льду замёрзшей речки, хрустальные зайцы сталагмитами замерли на ветвях могучих лип в аллее графского парка, павлины прошлогодних папоротников гордо распушили свои ломкие бурые хвосты...
Ровно стоят дымы в морозном воздухе: безветренно - как обычно и бывает в вёдро. Лишь едва заметно вибрируют еловые лапы на опушке леса, и снежные комья то и дело падают с них, оставляя на корке наста причудливые литеры... Мерно вздрагивают, ритмично; всё сильнее и ближе слаженный топот: то идёт уже, спешит на помощь карательная кавалерия, поднятая по тревоге, после того как долетел, принёс весть горькую, недобрую посланный из последних сил государевыми людьми белоснежный почтарь...
Ой же, бабушка Айгюль свет Бадретдиновна, знать, не в добрый час решила, горемычная, ты поднять во гневе рученьку тяжёлую на чужих людей, сафьяновыми ремнями препоясанных-то! То не вороги заморские нагрянули, то не воры-лиходеи рыщут по двору, то ведь были лица важные, законные (называют их ещё официальными). Налетят, как тёмный вихорь, добры молодцы, ох, растопчут они стары твои косточки, раскатают и избу твою по брёвнышку (а ребятушек-жильцов - убьют не глядючи). Впредь не будешь ты препятствовать отъёму-то лишних ценностей у люда-населения! - оскорблять уж не позволят тебе действием эту доблестную рать при исполнении!
...Снег лежит пуховым одеялом. Всё спит под ним. Последние минуты... последние часы (дни? месяцы?) ... Из последних сил пытаясь удержать милые, светлые грёзы.
Как думаете, выйдет?
Я вот тоже думаю, что стоит надеяться. Ведь под Новый год у нас, на селе, сплошные чудеса творятся!
Всё вокруг дышит, полнится и - да-да, живёт! - только им, мои милые, исключительно им.
Одним на всех, общим Чудом.
11 декабря 2017 г.
КНИЖКИ-ФУФЛЫЖКИ
Ульфат с детства любил читать! Ещё с той благословенной поры, когда и читать-то не умел, зато бабушка ему читала... Такие специальные книжки были, в каждой страниц по двадцать от силы, зато формата огромного и каждая буква - как чёткий такой муравьишка из басни (там, где он стрекозу наказывает): симпатичный, ладный, легко запоминающийся... А самого текста мало, зато какой текст! - то про Буратино, то про Карлсона, то про Емелю... Все они такие симпатичные ребята, всё у них выходит, всё само собой в руки даётся, и хочется быть похожим на всех них и каждого! От этого любая те́кстинка отпечатывается в голове не хуже символа какой-нибудь веры, потому что... ну, здесь ведь мудрость: кто имеет ум, тот не может не заметить закономерности в завидном постоянстве, с которым в этих упоительных историях главный приз (царевна, театр или банка варенья, не важно) достаётся самому... самому.
Самому - какому именно, этого Ульфат пока не мог для себя сформулировать.
Самому умному? Да что-то не похоже... При всём уважении, ни Емелю, ни тем более Буратино, ни Карлсона самым умным не назовёшь, правда ведь? (Да и просто умным-то вряд ли.)
Самому честному? Ну нет, какое там... Это просто смешно.
Самому сильному, смелому? Вот тут уже сложнее... Определённо, что-то в этом духе у ребят было. Именно оно, кстати, и объединяло их чем-то таким, что, по сути, и являлось залогом их торжества! Только...
Только вот назвать это смелостью как-то язык не поворачивался. Тем более силой. Нет, тут другое...
Пока суд да дело, бабушка принималась звать на второй завтрак (ребёнок должен хорошо питаться). На стол водружалась любимая белая с синим узорчиком пластмассовая подставка для варёного яйца, с брызгающей маслом сковороды соскакивала пара сырничков, наливался чай, и ребёнок начинал хавать... Так прошла жизнь.
(Ой, ну не ловите на слове: да, и не только (и не столько) ТАК, и - не прошла ещё... Ну, окей, окей, не прошла, так пройдёт, делов-то... Речь не об этом. Просто... так прошла жизнь.)
Ульфат теперь поступает совершенно иначе: жрать и читать почти перестал. Вместо этого он - тяжёлый, неповоротливый - затемно, пока все спят, бочком-бочком выбирается в своём синем грузчицком халате на промозглую улицу и отправляется шакалить по раёну... Нет, не по району, это у вас район, а именно по раёну: по вот этому вот всему...
У хозяйственного Ульфата хозяйственная же сумка на колёсах: не какая-то там, прости господи... а - мощщщная! надёжная! и - вместительная... Потому что никогда не знаешь, какие бонусы встретишь именно сегодня и что придется запихивать.
Начинает он, Ульфат, свой обход с контейнеров сбора бытовых отходов (только вот не надо слов 'мусор', 'мусорный', давайте учиться обходиться без ярлыков!) - и, как правило, не уходит с пустыми руками, в смысле - без добычи. Прежде всего, старая одежда: вычищенная, выглаженная и заштопанная, она ещё и детям послужит! - правда, детей нет, но это даже к лучшему: никто не мешает заниматься делом... добиваться своего, самореализовываться, к успеху идти... Обувь реже, и она почти всегда безнадёжно убитая, не стоит руки марать. (Хотя и тут случаются приятные неожиданности.)
...Ого, нечаянная радость! - целый телевизор... Но нет, остынь, будь реалистом: исправный на помойку никто не потащит (скорее уж, купив новый, отдадут рухлядь бедным родственникам, как это принято: типа, подарок от всего сердца), а в неисправный нужно вкладываться, проводить диагностику, искать нужные детали, паять, монтировать... чтобы что? Ну! Подумай: зачем он тебе? Ну-ка, брось каку. Лучше сосредоточься на поисках чего-нибудь действительно полезного.
Например, некоторые имеют глупость матрасы пружинные выбрасывать... Ладно, не глупость, просто они 'могут себе позволить'. А ты не можешь. Поэтому, как увидишь такой матрас, бросай всё, сумку прячь в кусты, чтоб руки освободить, потом вернёшься за ней, а матрас - бери и тащи домой: это же фактически кровать, только без ножек! полноценное спальное место! Либо - если спать есть где - прекрасная звукоизоляция. Пара таких матрасов, вертикально прислонённых к стене впритык один к другому, а потом прижатых платяным шкафом, и ты уже не слышишь, как соседи по вечерам трахаются.
...Жаль, сегодня опять не повезло, придётся пока послушать... Не страшно, нужно учиться принимать от жизни те удовольствия, которые она вам предлагает. Например, вот. Старые книги. Что тут у нас? Полное собрание сочинений Григоровича в двенадцати томах, дореволюционное... Так, это можно снести в букинистический, отлично. 'Серебряные коньки'? Нет, это для детей. Для подростков. Отличная книга, но её время ушло. Подростков больше нет, кругом одни тинэйджеры, а тинэйджеры такое читать не станут. О, а вот сразу несколько совсем новых, доктора Мясникова! Про здоровье. Взять? Хм...
Положа руку на сердце - только честно, ты действительно думаешь, что когда-либо соберёшься прочесть их? Зачем? Чтоб в очередной раз получить подтверждение, что 'всё плохо'?!
Не надо. Во многих знаниях... сам знаешь что.
Хватит рыться, пора побираться. Вниз по улице, на перекрёстке - рынок, там Зарема, там Фархад, у них есть кое-что просроченное, всегда есть, но торопись, а то... знаешь, ведь нас таких множество, на всех не хватит. Хотя конкретно вот эти двое торговцев знают и выделяют именно тебя. Книжный человек - говорят они с уважением.
Ульфату приятно считать себя достойным уважения: это единственное, что у него осталось. Возможность считать себя достойным уважения. Уверенность, что основания для этого, пусть и не вполне объективные, пускай даже эфемерные, всё-таки есть. Это греет. Почище масляного обогревателя, найденного в прошлом году на стоянке возле ТЦ.
К сожалению, с каждым годом область изысканий вынужденно сужается: сил все меньше (хоть и есть, есть ещё порох! есть!) - а ведь поиски процесс челночный: набрал порцию, отвези домой, подними на четвёртый этаж по лестнице... потом обратно, вниз... и снова шастай.
В книжках эти вопросы решаются как-то проще. Фигак - и ты Царь всея Руси. Или театр у тебя собственный (причём делa-то все на папе, а ты - символ, лицо! витрина! - тебе можно вообще ничего не делать, только, что называется, 'быть самим собой'). Ну, или какой-нибудь малыш торт подгонит со свечками, на худой конец... Как-то без этого вот всего обходятся.
И бабушки больше нет.
Ульфат не жалуется. Есть друзья. Такие же, как он, интеллектуалы, с ними всегда можно поболтать о действительно важных вещах. О геополитике, например. О национальной гордости, которая обязательно должна быть у нации, желающей выжить в современном мире глобализма, айфонов, и межмонопольных сговоров. О бабах. О давлении...
Давление Ульфат испытывает неимоверное, со всех сторон. По большей части психологическое, но не только... И очень важны в этих условиях три 'С': собранность, сообразительность и сноровка...
Потому что, когда по вечерам из той стены, что отделяет тебя от необъяснимо затихших соседей, выходят люди в чёрном, садятся без приглашения за стол и молча начинают вести свои протоколы, только полный самоконтроль (четвёртое 'с'!) способен оградить тебя от их посягательств на сложившуюся систему (пятое и шестое).
Не думай, брат, ты не один: все люди доброй воли с тобой! - мысленно, разумеется (потому что, ну ты понимаешь, у всех семьи, работа, садово-огородные хлопоты) ... но душой - они, люди, рядом. И помни об этом, дорогoй.
...Наступает вечер, самое страшное время. Воздух густеет, и корешки книг, полками с которыми заставлена вся Ульфатова конурка, наливаются тёмным соком накопленной за долгие века иронии. Склабится Кен Кизи, удивлённо приподнимает бровь Честертон, откровенно потешается Ивлин Во. Моэм пожимает плечами и отворачивается. Алексей Иванов, тот мог бы морально поддержать Ульфата, да как на грех именно сейчас у него цейтнот: пора сдавать очередную книгу... Как и Алексею Слаповскому. И Дине Рубиной. И Пелевину.
И тебе, читатель... Да-да, и тебе. Тоже пора писать свою собственную историю.
Время такое: не напишешь - не продашь. И...
И.
...Не сказать, что Ульфату нечего делать (человеку, что называется, с головой, безусловно, всегда есть чем себя занять), просто делать это категорически незачем.