Нежданный звонок. Шероховатый голос с картавинкой:
-- Привет. Это W.
-- Какая W?
Она назвала фамилию моего врага.
-- Ты звонишь довольно регулярно -- каждые семь лет. Последний раз это было вскоре после убийства отца Александра Меня...
-- Я тогда уехала в Америку.
-- А сейчас?
-- Я там живу.
-- В каком штате?
-- В Вермонте.
-- Работаешь там?
-- Нет.
-- А что делаешь?
-- Пишу. Иногда вожу экскурсии.
-- Ты вышла замуж?
-- Да.
-- А как же...
Я назвал имя своего бывшего шефа.
-- Никак.
-- Ты его оставила? У вас ведь, кажется, две дочери?
-- Они со мной. Обе в университете.
-- Последнее время, как это ни странно, я тебя вспоминал: заканчиваю роман.
-- Имена подлинные?
-- Почти.
-- Пожалуйста, измени моё имя.
-- Зачем?
-- Не хочу, чтобы все знали о тех мерзостях, которые я творила.
-- Я не знаю ни о каких твоих мерзостях. Да если бы
и знал, не стал бы их описывать.
-- Всё равно. Измени имя.
-- Хорошо.
Вот так персонаж воздействует на текст.
Эманация
Я нёс костюмы на помойку и явственно ощущал, как от меня отделялись мои прежние оболочки.
Эта книга -- моя оболочка.
И в овощном магазине в Твери на продавцов кричал, в сущности, не я: это кричали шляпа и плащ моего отца -- партийного работника.
Кровь
Детей поили рыбьим жиром. Это был кошмар нашего детства, который скрашивал гематоген -- бычья кровь.
"Там съезжаются лорды из своих резиденций посмотреть на рабочую, нашу алую кровь".
Лорды, как и буржуи, были почти неантропоморфными существами. Да ещё резиденции, в которых они жили, -- логова резидентов, то есть шпионов, где плелись сети антисоветских заговоров, клеветы и диверсий.
Кровь у них, понятное дело, была голубая.
"Я сын рабочего и старого партийца...", -- пел мой отец.
Мы с ним честно поделили этот фольклорный образ: он -- сын рабочего, я -- старого партийца.
У нас в Тамбове был культ еды. Считалось, что надо съесть как можно больше. И выпить.
Была у моего отца мечта -- город Воронеж, которая так и не осуществилась.
В культе "простого рабочего" был некий снобизм, какая-то избранность, даже, пожалуй, элитарность.
"Я сын рабочего и старого партийца. Отец любил меня и я им дорожил. Но подвела (или довела) отца проклятая больница -- туберкулёз его в могилу уложил".
Конечно, больница во всём виновата -- врачи-вредители, гнилая интеллигенция. Тут уже попахивало смертью Горького и Фрунзе. Да и Сталин: "Если б не было жидов, был бы Сталин жив-здоров". Он был популярен: гений, такой же тупой, как и все. "Ах, эта улица дала мне званье вора".
Их и называли: социально близкие. Да что там "социально"! Близкие по всем статьям: и цели, и методы те же. Терминология только была разная. А так: грабь награбленное -- вот и вся идеология.
Демагогия. Начальство очень любило это слово, обозначая им всё, что говорило не начальство.
Воронеж был для моего отца тем же, чем для меня -- Париж.
Самосознание
Мир есть поэма материи, которую пишет Бог. Единственной истинной реальностью является сознание.
Реальный мир -- "майя" индусов. Для них реальнее духовная реальность. Если удастся доказать её существование вне индивидуальной психики и вне культуры, мы решим проблему вечности.
Наше слово Бог -- лишь символ, выражающий наше отношение к абсолюту, выразить смысл которого невозможно ввиду его непостижимости. Бытие мира определяется сознанием абсолюта.
Бог в человеке раскрывает его самого -- как и ум.
Бог есть способность.
"И тьма не объяла Его" -- в трёхмерном пространстве.
Бог -- реалист. Он создал этот пейзаж и всех животных, звёзды и свет.
Ум звериный -- от Бога, человеческий -- к Богу.
Мне кажется, что Бог изобрёл тигра, чтобы показать Свою мощь. Тигр, сильный, свободный, живёт в джунглях, делает, что хочет. Как же силён и свободен должен быть Тот, Кто его создал!
Люди похожи на цветы. Запах и красота привлекают пчёл. Бытие для других -- смысл существования.
Движение изнутри вовне -- кругообразное. Так дерево обрастает кольцами лет -- лат. Оно покоряется -- покрывается корявой корой. Кора, как и скорлупа, -- засохший сок.
Корни дерева скрыты в земле. Их нельзя обнаруживать. Природа по-своему стыдлива.
У человека всё наоборот -- не как у яблони, что питается с помощью скрытых в земле корней, а цветы и плоды выставляет напоказ. И яблоки на яблоню совсем не похожи.
Побег -- и молодая ветка, и бегство (убегание) от родительского ствола. Не случайно говорят: молодой побег.
Яблоко завязывается, разворачивается изнутри наружу.
Я -- распространяется, как радиоволны.
Движение по орбите.
В себя уходят, как в воронку. Засасывающая глубина, бездна. Или пустота. Человек устроен, как земля Гераклита: его сжигает внутренний огонь и греет внешний -- Святого Духа. Отсюда возникают архетипы: овладение огнём, Прометей.
"Я" закручивается, сжимается, как часовая пружина, а затем... А затем она раскручивается!
Единственной подлинной реальностью является человек -- самосознание, личность, сам в себе и для себя. Он осуществляет миротворение, создаёт свою действительность. Образ этого -- творчество, произведения искусства и ремёсла, земледелие, садоводство, мореплавание.
Все связи искусственны, навязаны нам, как и все обязанности. Человек свободен и может поступать по своей совести. Он не связан ни прошлым, ни настоящим, ни будущим. Родовые связи так же внешни, как и любые другие. Человек отвечает только за себя.
Родовая стихия должна быть преодолена. Есть только человек. И мир реален только через человека.
Попытка коммунистов превратить "Я" в "Мы" была регрессом -- возвращением к пещерному сознанию.
Мы знали: жизнь человека ничего не стоит.
"Умри, но так, чтобы смерть твоя была с пользой для партии".
"И что б я ни делал -- пред Родиной вечно в долгу".
"Из-за таких, как ты, страна не досчитается двух кубометров газа".
"Если враг не сдаётся, его уничтожают".
"Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день идёт за них на бой".
"Даже вошь оскорбится, если сравнить её с предателем".
А я так понимал, что не только тот достоин жизни и свободы, кто каждый день идёт за них на бой, но и любой человек, каким бы ничтожным и маленьким он не был.
Мы читали о маразматических похождениях оказавшихся в оккупации профессиональных политиков, которые роковым образом доверялись именно тем людям, которым как раз и не следовало доверяться; дилетантов, взявшихся по-любительски за диверсионно-подрывную работу в тылу противника.
Была герой-девица, на свой страх и риск устраивавшая в деревне за линией фронта поджоги и пойманная русскими крестьянами.
И то ли пьяный, то ли выполнявший преступный приказ герой, заваливший вражеский пулемёт своим телом.
А чего стоил популярный в мои детские годы фильм "Звезда", где советский разведчик рванул себя вместе с врагами миной, спрятанной за пазухой, -- подняв руки вверх и дернув кольцо взрывателя зубами?
А солдату израильской армии, если он попадёт в плен, приказано выжить.
Устои
От дискомфорта немедленно к комфорту -- в этом цель цивилизованного действия. А суть -- в знании последствий.
Совершенно правилен принцип эпикурейцев: стремись к удовольствиям и избегай страданий. Иное дело, какие это удовольствия и какие страдания.
Это могут быть высокие наслаждения из сферы духа и нравственные терзания.
И принцип стоиков: стой спокойно и твёрдо в океане бедствий.
Принцип циников: всё естественное нормально.
Израильский солдат: приказано выжить.
Камикадзе: приказано умереть.
Гиперреализм
Я, как еврей, листаю книгу своей жизни справа налево -- от последних записей к первым.
Свидетель -- тот, кто рассказывает о своём опыте, о том, что он пережил сам. Всякий иной занимается распространением слухов и сплетен.
Литература -- вторая реальность.
Как это трудно и как мощно: суметь выразить любую мысль.
По закону своей совести: по Божьему закону.
Гениальный адвайтский вывод: меня нет. Есть только Бог.
Благие помыслы
Гордость соответствует достоинству. Странно, если бы червонец уподобился пятаку. И наоборот. Есть медные, серебряные, золотые монеты. И каждая имеет своё достоинство.
Христиане нередко перестают различать добро и зло из-за слишком наивно, буквально понятых заповедей любви к врагам и всепрощения. Это приводит к ценностному релятивизму и психическим аберрациям.
В "Домострое" сказано:
"Будучи послан с каким-либо делом, иди именно туда, куда тебе назначено, и выполняй порученное тебе, не взирая ни на что, не отвлекаясь ничем посторонним".
Так, идя по Божьему призыву, не глядим по сторонам и не отклоняемся, даже если нас увлекают в сторону благие помыслы.
Органопроекция
У дельфина ноздря на затылке.
У слона нос, рука и губа соединились.
Видение Маяковского:
"А рядом, с лицом, что равно годится быть и лицом, и ягодицей, задолицая полиция".
Сирано де Бержераку массу неприятностей приносил нос.
"Нос" Гоголя оторвался и вёл автономное существование.
Психоаналитики увидели в этом сексуальную символику.
Исполненным символики казался им и Мальчик-с-Пальчик.
И -- Дюймовочка Андерсена.
Пол
Пол -- та или иная сторона (человеческого существа).
Бог пола не имеет. Вместе с тем подчёркивается Его мужество: Отец.
Женская сторона Божественного существа выражена идеей Софии -- Премудрости Божией.
Богородица...
Пол (floor) как основа, базис, фундамент, берег ("об он пол Иордана"). Оберег, уберёг.
Латиняне фиксировали в термине "sex" рассечение и часть.
В славянском языке это выражено яснее и лучше: пол, половина. При их соединении востаёт цельный человек.
От тела человека исходит, излучается энергия. Излучение.
Мы говорим: пол-яблока, пол-арбуза. И не спрашиваем при этом: какой пол?
Исцеление -- восстановление. Coitus -- соединение. Gents -- мост.
Счастье -- соединение частей (полов, половин). Нераздельный человек. "Мужчину и женщину сотворил их".
Sex -- от латинского sectum. Secare: рассекать, разделять. Часть -- секция, секта. Насекомое: insect -- поделённое на части, всечённое, рассечённое, усечённое.
Усекновение. Вивисекция.
Разлука любящих сердец -- всегда вивисекция.
Ex terra
И земля, и вода суть эмблемы первовещества (материи) -- по ионийцам.
Культура -- обработанная почва (земля). Почва -- початок -- зачаток -- зачало -- начало, зачатие. Почка. Почивать. Почва почивала до обработки (культивации).
Интеллект -- вскапывание земли (in tellum).
Terra и terror -- земляное страшилище, ископаемое чудище (чудовище).
Культивация -- культура -- культ.
Памятник Магомету стоял в сквере около мечети в Твери, исламизируя пространство.
И в каждой ложке бытия таилась истина моя.
Земля и кровь
-- Я помню, назвал как-то нашего старшину антифашистом -- так он ужасно возмущался.
-- Ну да, ведь "антифашист" буквально значит -- "вместо фашиста".
-- В СССР называли немецкий нацизм фашизмом, чтобы избегать термина "национал-социализм", потому что строили социализм.
-- В Италии не было антисемитизма -- и в принципе не могло быть -- это было бы просто смешно. Попробуйте отличить итальянца от еврея!
-- Муссолини подвесили за ноги те, кто питали к нему личную неприязнь: он оскорблял людей, накачивая их, в качестве наказания, касторкой. По дороге домой они обкакивались, что и показано в фильме Феллини "Амаркорд".
-- Немцы измеряли черепа -- иначе отличить их от евреев просто невозможно. Русские смотрят на носы -- и поступают очень глупо, потому что русские должны быть именно носатыми, в отличие, например, от мордвы.
-- Взять, к примеру, украинский народ. Является он богоносцем или нет? Или он входит, как часть, в великий русский народ? Или, наоборот, русские являются частью великого украинского народа, если считать от Киевской Руси?
-- Кстати, я придумал, что делать с Черноморским флотом! Его надо отдать Крыму -- для нужд туризма.
-- Жители севера Франции и севера Германии так же схожи между собой, как жители юга Франции и юга Германии. Когда мы говорим: "Франция", имеется в виду не менее тридцати совершенно различных народов -- провансальцев, гасконцев, бургундцев, норманнов... То же самое -- Германия. И тем более Россия. А уж Англия -- слоёный пирог, ещё и горизонтально поделенный. Италия -- то же самое.
-- Да отец Александр Мень вообще говорил, что все народы Средиземноморья -- один и тот же народ.
Ночная бабочка
Симеон Новый Богослов писал:
"Сатана, с подчинёнными ему духами, приобрёл право с того времени, как при посредстве преслушания причинил человеку изгнание из рая и отлучение от Бога, невидимо колебать и ночью, и днём словесность каждого человека, одного много, другого мало, одного больше, другого меньше, и не иначе можно оградиться уму, как непрестанной памятью Божией. Когда силой креста напечатлеется в сердце память Божия, тогда он утвердит и непоколебимости словесность".
О том же: "Рцы слово твердо".
Теплота сердечная упоительна и озарительна. Она прозрение даёт -- глаза и зёрна. И сквозь времена пронзает знанием. Даёт знамения.
Теплота сердечная, радость -- Дух Божий в нас.
И вместе с тем -- детям опасно читать Ветхий Завет (масса соблазнов). Монахам -- тоже опасно.
Скорбящий демон Лермонтова, Рубинштейна, Врубеля, напевший Сарасате "Тарантеллу дьявола", -- тот же падший, к мерцанию звёздных небес стремящийся дух, который водил пером Уайльда и Бердслея.
Боже, Боже, куда деваться: жизнь -- скорбь, и смерть -- скорбь.
Мне приснилось Царство Небесное. Меня вела в него сестра -- через чистилище с добродушными уголовниками в грубых татуировках -- к дому-терему, где на пятом этаже с лоджией, увитой цветами, жила Мария Моисеевна. Нас провожали больные дети.
Проснувшись, увидел чёрную бабочку на розовой стене -- низко, над самой поверхностью рояля. Подумал: когда это она успела сюда залететь? Оказалось -- прозрачный ангел отбрасывал тень, подсвеченный коридорной лампочкой, -- "яко купина, древле горящи".
"Яко огня, да бежит мене всяк злодей, всяка страсть..."
Тянуло холодом из мглы ненастной ночи -- стоял изменчивый апрель.
Слабое, но реальное утешение: скорбящих много. Так устроен мир.
Лес и сад
Мы живём в расширяющейся вселенной. Бог продолжает Своё творчество. Он видит и чувствует мир нашими глазами, нашими органами чувств. Он мыслит в нас. Творчество всегда божественно. И хотя в нём сильнее всего проявляется личность, оно (по механизму: эвристики, вдохновения, осенения, озарения) трансперсонально, надлично. Бог есть личность, и Он творит нами и в нас. И нас. Ежеминутно. Клетки делают карьеру, становясь из клеток функционирования организма клетками головного мозга.
Бог вменил нам ум, дух, который есть движение, деятельность, действие. Его нормальное состояние -- рост, как и всего живого. Когда кончается рост, начинается распад. Это верно и для жизни духа.
Бог не меняется -- неизменно Его свойство: рост. Он растёт. И мы богословски верно произносим: "Христос раждается -- славите. Христос с небес -- срящите".
Образ Бога-Младенца: "будьте как дети". Дитя развивается и растёт, неустанно познаёт и осваивает мир. Эта способность дана нам от рождения. Кем дана? Небесным Отцом. И Сыном, Которым мы спасены. И Духом Святым, Который действует в нас.
Христос сказал: "Не бойтесь: я победил мир".
Он победил (попрал) смерть (Thanatos).
Он есть Бог-Любовь (Eros).
И здесь возникает ценностная, аксиологическая проблема. Сотериология -- учение о спасении -- предметно сопряжена с панейрологией -- учением о зле.
Мы не можем выбросить проявления зла за пределы мира, ибо мир пределов не имеет. Надо найти им соответствующее место.
Смерть -- великий отстойник, низ, подол, помойка мира. Совершается отброс, неизбежный, как и сопротивление материала, ибо мир во зле лежит. Напомню, что свалка мусора в древнем Израиле называлась геенной, и она была действительно огненной -- мусор сжигали.
Душа обязана трудиться. Как самолёт -- лететь вперёд, чтобы не упасть.
Вспоминаются слова отца кибернетики Норберта Винера:
"Человек создаёт в мире всеобщего хаоса островки порядка и системы".
Так возникает парадигма: лес и сад.
Образование -- выявление, проявление Божьего замысла о человеке. Распаковывание смыслов. Alma Mater (мать кормящая) не конструирует и не лепит, не сочиняет ребёнка, а только кормит, выкармливает его (управляет, выправляет, направляет: от "кормила" -- рулевого весла на корме -- кромке -- крае корабля). И так же, как в зародыше, а затем в ребёнке разворачивается (распаковывается) генетическая программа -- так же совершается и духовный рост. Мы только проявляем то, что заложено в человеке. Здесь происходит и духовная борьба, ибо мир духовных сил амбивалентен. Нужно вглядывание, вслушивание в личность ребёнка -- не навязывание, не натаскивание. Особенно если это дети, прошедшие катастрофу (родовая травма, генетические нарушения, стресс). Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий) говорил:
"Дьявол искажает образ Божий в человеке; мы, хирурги, его исправляем".
Та же задача, применительно к человеческой душе, решается лечебными педагогами.
Совершается контрнаступление сил тьмы. Восстание ангелов. Бунт взбесившейся твари (ангелы и демоны -- тоже тварь).
Задача сатаны -- вернуть мир из бытия в небытие, привести всё в состояние хаОса (безразличного смешения), а затем и хАоса -- зияющей пустоты, того ничего (nihil), из которого Бог сотворил всё.
Что больше всего? Ничто.
Наступает энтропия -- тепловая смерть вселенной.
Ей противостоит негэнтропия -- информация и творчество. Иерархия. Сложность и разнообразие.
Вот почему так драгоценна индивидуальность и личность, неповторимость образа всякого человека.
Вот почему так опасен застой. Возникают духовные пролежни на теле Церкви.
Сопротивление творчеству -- недоподавленный мятеж взбесившейся твари.
Как сказал поэт, "здесь остановки нет" -- есть лишь движение назад, к небытию.
Бог -- Творец, Бог -- Отец, Бог есть Дух, Бог есть Любовь.
"Где Бог, там свобода", -- не уставал повторять за апостолом Павлом отец Александр Мень.
Православие -- невероятно ёмкое понятие. И очень ясное, если отбросить всё и всяческое самозванство.
И оно не сводимо ни к одной из своих частей. И оно растёт, как всё живое. Не разбухает, а растёт -- становится зрелым, крепким, мудрым, ответственным и терпеливым.
В нём есть ядро и периферия, кора, шелуха. Но кора нужна, и она -- застывший сок, как и древесная кора.
Да не спорят корни с кроной, а крона с корой. Нам нужно всё, как кораблю -- парус, чтобы плыть, и балласт, чтобы не перевернуться. Как птице нужны и крылья, и когти. Всё -- достояние Божие и Божья слава.
Мы -- участники великой мистерии рождения и смерти Бога. Мы -- свидетели Его воскресения, ибо Он явился сердцу, в сердце каждого из нас.
Православие, конечно, фундаментально, консервативно, устойчиво, и потому оно -- крепость. Но в нём ещё есть тайна, которую знали исихасты. И она светилась в глазах Соловьёва, Флоренского, Меня.
Свидетельство религиозного опыта строго интимно и глубоко индивидуально. Оно не верифицируется и неоспоримо. Мы можем распознать своих по вере их -- и это подобно вспыхнувшей влюблённости. Нельзя навязывать любовь. Нельзя навязывать Бога.
Может быть, наиболее часто повторявшиеся Христом слова: "Не бойтесь".
Церковь -- тело Христово. Эти слова надо понимать буквально. Мы -- органы Бога. И Он живёт, мыслит и чувствует внутри каждого из нас. Я скажу вам больше. После Он-отношения (открытие Бога), Ты-отношения (молитва) возникает Я-отношение. Бог открывается нам. Он откровенен с нами. И по-настоящему, всерьёз сказать: "Я" -- может только Бог.
"Часть моя Ты еси, Господи..."
Потому так болит душа грешника. Бог томится в смрадной темнице. Ему тяжело. Дух дышит, где хочет. И покидает осквернённый храм. Приходит богооставленность, страшная, как безумие и смерть. "Смерть грешников люта...".
Грех -- это ошибка, неверно выбранный курс. Страшен, собственно, не грех, а его последствия -- как прыжок с крыла храма и падение на землю. Как поклонение сатане и последующее рабство.
Последствия наступают неуклонно -- но они отличны от причин.
Любовь -- это чувство. Но с нас спрашивают не за то, что мы чувствуем, а за то, что мы при этом делаем.
Богооставленность ведёт к духовной смерти.
Воля к смерти -- наш человечий первородный грех.
Прощение стирает грех.
Христос победил смерть.
Христиан отличает воля к бессмертию. И путь к нему -- творчество и любовь.
"Вы куплены дорогой ценой". Выкуплены.
Отец Александр Мень говорил не раз, с иронией и огорчением, даже с каким-то оттенком обиды, о тех, кто приходит в церковь ловить кайф.
Говоря о творчестве, вспоминают притчу о талантах.
И о сосуде, который не ставят под спуд. И о ветхих и новых мехах. Все эти притчи рассказывал Спаситель, и рассказывал, конечно, не зря. (Как и притчу о мудрых и глупых девах. Имущему воздастся, у неимущего отымется.)
"Стойте на страже и бодрствуйте со Мной". "Се, не воздремлет, ниже уснет храняй Израиля". Нет места духовной спячке, дремотному, блаженно-хмельному состоянию.
Растения могут жить в полусне. Мы этого себе позволить не можем -- нам многое дано.
"И в каждой ложке бытия таилась истина моя".
Духовное делание -- это непрестанный рост, это усилие -- не только деятельность Бога, но и наше усилие.
Отец Александр напоминал, как легко одному нести раненого, больного и как невозможно -- мёртвого.
"Молитва, -- говорил он, -- нужна не Богу, а нам" -- чтоб были мы в своём уме. Ибо, по слову Феодосия Печерского, "придёт враг, чтобы поколебать в человеке словесность".
И как святой скажет: "Не я живу, но живёт во мне Христос", так грешник поражён дьяволом до сокровенной сердцевины своего существа.
Революционеры совершали дело разрушения, уподобясь смерти и сатане.
Есть два лика сатаны: Ариман и Люцифер. Ариман тянет вниз, на землю, заставляя душу человека забыть о её небесной родине ("и вожделенное отечество подаждь ми, рая паки жителя мя сотворяя", -- поём мы, обращаясь к Богу). Люцифер -- князь тьмы воздушной -- провоцирует развоплощение, растворение в небытии.
С этим связана ересь манихейства -- презрение к плоти. Бог сотворил плотный, весомый, зримый мир. Воплотил в материале. Но это ещё не всё. Он воплотился Сам и ходил по земле. Дух воплощённый.
Одухотворённая плоть. Плод Духа и Матери-материи.
"Тайна сия велика есть". Тайна по гречески -- myste.
Мы -- участники этой мистерии. Потому и совершаем богослужения, чтим иконы и строим храмы, воплощая Дух, смысл.
Действие творения свободно: отворил, затворил, вытворил, растворил. Свобода амбивалентна.
И если послушание, подражание, соработа Богу-Творцу есть сотворчество с Ним, -- бунт есть апатия, лень, неделание, сопротивление Творцу.
Не зря возникла парадигма: "ленивый я лукавый раб".
Первое, что мы узнаём о Боге: "В начале сотворил..." -- ???????? ?????? ??????????? "Bereshit bara Elohim". Творчество -- первый и главный атрибут Бога. Бог есть Дух. Дух творчества.
"Bereshit bara Elohim". Пусть нас не удивляет множественное число (единственное -- "Еl" или "Eloha"). В русском переводе далее читаем: "Сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему". Множественное число в еврейском тексте Библии соответствует христианскому пониманию Бога как Святой Троицы.
Как мы говорим: "Человек" ???? (Adam), так мы говорим: "Бог" -- в единственном числе.
В случае "Elohim" филологически зафиксирован феномен трансперсональности сознания, единодушия Духа.
Жажда смерти, стремление ходить по краю пропасти и заглядывать в бездну, свойственное всякому человеку, не исключая и Иисуса Христа в Его человеческом естестве (вспомним искушение прыгнуть с крыла храма), есть томительно-зовущее чувство конца, грядущего перехода в иную бытийственность, в иномерность мира сущего.
Космические полёты -- расширение области земли. Небо -- за этим пределом, за пределом скорости света. Птолемеев мир кончался за орбитой Урана. Наше небо убегает ввысь -- в расширяющейся вселенной.
Остывание небесного огня -- замедление скоростей.
Сюжет телеологической эволюции был спародирован марксистскими "законами общественного развития".
Отсюда -- мессианство пролетариата. Отсюда -- в каннибальская этика революционаризма.
Отец Павел Флоренский рассматривал артефакты культуры, орудия и инструменты как продолжение и транскорпоральное развитие органов человеческого тела, называя это органопроекцией.
Продолжая его мысль, мы можем сказать, что компьютер есть пусть несовершенная, но всё же модель интеллекта, сознания, позволяющая судить в какой-то степени приближенности и о самом сознании, в особенности о таком его свойстве, как память. Эта модель особенно впечатляет при рассмотрении компьютерной видеокамеры, способной не только запечатлевать, но и трансформировать видимое и, подобно так называемому механизму человеческой памяти, пускать время созерцания вспять, ускорять его ход, что, как утверждают люди знающие, происходит в сознании человека в его предсмертный миг.
Человек идёт на риск, идёт навстречу опасности -- и это жажда нового, жажда познания, обретения исключительного опыта. Стремление опытным путём познать смерть, вторгнуться в её пределы, прорвав конечную, данную нам трёх-четырёхмерность мира, есть проявление пророческого, творческого начала. Здесь Эрос смыкается с Танатасом.
Смерти нет. Но разложение есть.
Отец Александр Мень любил образ подброшенного вверх камня: пока летит -- поднимается, остановился -- падает на землю, стремительно рушится вниз. Подброшенный камень был для него аллегорией души. Душа обязана трудиться, подниматься неуклонно вверх, расти. За остановкой следует падение, опрокидывание вспять, как у неосторожного скалолаза.
Мы говорим: "Elohim", "Adam", "Бог", "Человек". Жизнь в её проявлениях, Бог в Его проявлениях.
Я никогда не поверю, что нет духовности в расцветшей розе, которая -- вся -- состоит из живых клеток.
В каждой клетке -- жизнь, в каждой -- душа.
Всюду мы видим семя и принцип семени: разворачивание, развёртывание, развитие, нарастание качественных изменений, рост, трансформацию, метаморфозу, тождество того же и другого. Прозревание, зрение, зрелость. Прозябение. Росток -- побег от материнского ствола. Цветенье, плод.
Бог-Творец создал морскую звезду, снежинку и цветок сирени. Он создал птиц, способных летать и петь. Он сотворил человека, способного творить.
Гуляя в райском саду, Бог любовался Своими творениями, шедеврами, созданиями. В незнании человеком добра и зла была высокая мера совершенства, превосходная степень бытийственности, райское блаженство ("блажени нищий духом, яко тех есть Царство Небесное"), детская невинность, наивность, нетронутость тлением искушённости, когда включается время, и за вечность нужно вести жестокую, непрекращающуюся борьбу. Познав добро и зло, человек вступил в опасную игру со шкалой ценностей, где ставкой является жизнь, а победой -- бессмертие; где поражение грозит небытием. Такому не место в райском саду. Адаму открылись скалистые горизонты и море, доходящее до неба. Ребёнок вырос и вышел из рая в опасный, конкретный, до ужаса реальный мир. В нём не было безмятежности. Это был мир после мятежа -- восстания ангелов. Вулканы клокотали памятью катастрофы. В высоких травах бродили чудовищные рептилии.
Созерцая чудовищ, мы понимаем, что это -- искажённые тварные формы -- следствие катастрофы. Мир антропоморфен; по образу и подобию Божию сотворённый человек прав в своих ужасах и эмпатиях. Мы радуемся красоте божественной радостью, ибо человек есть храм Духа Святого ("часть моя Ты ecи, Господи"). Человек есть мера всех вещей. Мы созерцаем геоцентрический, антропоцентрический, христоцентрический мир.
Страх и отвращение не есть только человеческие реакции отталкивания, чурания опасных, грозных, подозрительных объектов.
Человек поднял факел, и тьма отступила.
Каин убил Авеля из ревности, зависти и мести, ибо жертва Авеля была благоприятна Богу.
Есть отходы, есть брак, неизбежный во всяком творчестве.
Неантропоморфные боги чудовищны и зловещи.
С христианской точки зрения это демоны.
И дьявол представлен как рептилия -- змей (дракон).
Ангелы-керубы в принципе антропоморфны. Крылья есть знак свободы. Как считал отец Александр Мень, сфинкс -- отдыхающий, сложивший крылья керуб.
"Поклоняются страшным богам девы-жрицы с эбеновой кожей".
Весёлый сонм антропоморфных олимпийцев -- предчувствие (предвестие) Богочеловека.
"В поте лица" -- путь искушённого сознания. А здесь возникло понятие греха и раскаяния -- кошмар всех последующих поколений.
В раю не было творчества.
И мечта о рае и золотом веке по мне сродни инфантильному желанию вернуться в чрево матери.
Адам был послан в опасную экспедицию -- как впоследствии Христос -- плоть от плоти Адама.
"...Из чрева прежде денницы родих Тя. Клятся Господь и не раскается..."
Страшный, забавный, поучительный сюжет -- жизнь всякого человека. Он творит её в соавторстве с Богом, выбирая из спектра вероятностей один луч.
Мир, лежащий во зле, совершает ракоход -- попятное движение.
И Господь Вседержитель видится мне Сизифом, вкатывающим камень мироздания на гору времени, Атлантом, держащим небо на своих плечах.
Это мир после катастрофы.
Божий план -- наращивание сложности и разнообразия. Задача сатаны -- свести бытие к небытию, опрокинуть метаисторию вспять.
Смешно сравнивать себя с Богом. "Иная слава звёздам, иная светилам". Но надо правильно и чётко понимать свою человеческую задачу.
Мень смог соединить в себе, в своём лице гениальность и святость, дав мощную культурную парадигму на будущее, на все будущие времена.
Многое осталось внутри. Исихасты-молчальники делали своё дело в тишине. Мы в точности не знаем, что говорил своим ученикам Сергий Радонежский. А слова Серафима Саровского, записанные Мотовиловым, дошли до нас и поражают не только православных христиан, но
и антропософов. То, что говорил мне Мень, я помню.
Я это складывал в своём сердце.
Eos
По утрам я любуюсь профилем моей жены. Королевский профиль ашкенази.
Оправдание бытия
Горы, сотворённые Творцом, обнаруживают небрежность Мастера.
Приятно сознавать, что мир -- это старый корабль, и ведёт его прежний Капитан -- Тот, который его и построил.
"У вас же и волосы на голове все сосчитаны".
Мы зачислены в экипаж -- сменный, потому что люди умирают и рождаются.
И опошлить, снизить, профанировать этот страшный, таинственный, странный, как деревянная лестница, как чердак и дедушкин сундук, мир -- очень и очень трудно. Царь Давид стоит на страже.
Проблем быть не должно. Проблема -- нездоровое состояние. Она должна быть уничтожена, снята, преодолена. Проблема -- что-то вроде головной боли, дырки в заборе или гвоздя в сапоге. Русская манера -- накапливать проблемы и пытаться решить их все одним махом. В Европе привыкли немедленно решать проблемы, а если их много -- разгребать, растаскивать по одной.
Предположим, вы спешили и опаздывали, заплатили много денег за такси или отменили важное дело -- и пришли к запертым дверям. Вы раздражены? Чего вам стоило прийти вовремя? Но -- не платите слишком много. Платите ровно столько, сколько это стоит, -- и вы не будете разочарованы.
Возлюбите врагов -- и борьба приобретёт пьянящий сексуальный привкус.
Конца, собственно говоря, нет, не бывает. И смерть -- это не конец -- ни для самого умершего, ни для его близких. Жизнь продолжается. Душа есть процесс. Мы никогда не можем подвести итог, черту.
У Шекспира -- горы трупов -- эффектный конец. Но реально жизнь продолжается.
Овладение временем. Время понимается как место. Прошлое -- неисчислимое множество застывших моментов (как фотокарточек), ландшафтов. Мы можем посещать исторические эпохи как разные земли.
"В жизни временней..."
"Не остави мене без удела в блаженной вечности".
Когда в мир проникло зло, включилось время. И этот хронометр будет остановлен в конце времён.
Бесы -- фауна ада.
Ад и рай -- ландшафты. Духовные ландшафты.
Ангелы -- фауна рая: "шестикрилатые животные серафимы".
Нет наблюдателя, нет наблюдаемого, есть только наблюдение.
"Этот атман есть Брахман".
Четвёртое измерение
Был, помню, такой сон. Мы с отцом Александром Менем стоим на каменной площадке высоко над морем. Какие-то цветы в гипсовых вазах, пальмы. Море сияет. Отец -- в белом подряснике, очень довольный и говорит мне:
-- А здорово мы оторвались!
И я так понимаю, что мы находимся в Царстве Небесном, а отрыв -- это наша с ним внезапная смерть и тем самым спасение от преследовавших нас врагов.
(Это ещё он был тогда жив.)
А второй сон -- уже после его смерти. Я стою во дворе дома в Ереване и вижу, что в подъезд входит отец Александр -- в длинном плаще с поднятым воротником, тёмной широкополой шляпе, с портфелем -- пришёл кого-то навестить.
Он поднимается по лестнице -- я могу видеть сквозь стену это его движение. А затем вдруг на стене, чуть сбоку от лестничного пролёта, на наружной стене появляется его светящийся, движущийся портрет вполоборота, по пояс.
Он сияет и светится, полыхает пламенем, озаряя всё вокруг!
Я падаю на колени, протягиваю к нему руки, кричу:
-- Отец, так вы живы?! -- и плачу...
Встреча
Максимилиан Волошин рассказывал о своей последней и необычайной встрече с Гумилёвым. В течение жизни они много раз встречались. Но случилось так, что, по весьма деликатному поводу (о котором говорить сейчас излишне), у них возникла ссора, которая привела к дуэли, по счастью, окончившейся без кровопролития. После этого они долгое время не виделись.
И вот однажды Волошин шёл по улице в Феодосии и увидел идущего ему навстречу Гумилёва. Лицо Гумилёва как-то особенно светилось, и весь его облик был радостным.
Волошин, забыв все прежние недоразумения и видя Гумилёва в таком хорошем настроении, с открытым сердцем, приветливо направился навстречу ему. Но тот, поравнявшись с Волошиным, вдруг исчез, как призрак.
Волошин отметил у себя дату необычной встречи -- это было 24 августа 1921 года -- день смерти Гумилёва.
Нить
Мне приснилась русская Америка. Архитектурно она была похожа на древнюю Грецию. Там стояли дворцы с колоннами -- это были различные факультеты университета, в котором я преподавал. В одной из аудиторий я оставил свою сумку и не мог вспомнить, где. В ней было что-то очень важное и дорогое для меня. Я искал её всюду и не находил. Возможно, её кто-то украл.
И я услышал голос с небес:
-- Если простую житейскую вещь, которая сегодня есть, а завтра нет, так жалко, -- кольми паче жену?
Так сказал мне Господь.
Послесловие
Удивительная книга, необычная. Без начала, без конца. Да она в этом и не нуждается. Фактически можно начать читать её с любого места. Но, раз начав, оторваться уже от неё трудно. Её фрагментарность -- это прозрачная графика, лаконичная, стремительная, летящая какая-то. Нет тяжеловесных описаний подробностей нашей жизни. Всё, что составляет её суть, схвачено энергично, живо, выразительно. И вот уже -- мы, наше время, наша жизнь, такая знакомая и всегда новая. Тут есть своя философия. Политика. Религия. Прекрасны строки об отце Александре Мене. Эпизод, несколько брошенных слов -- а перед нами Пастырь, Философ, Учёный и Человек. Человечный, во всё проникающий, несущий свет, открывающий новое дыхание человек. Может быть, потому и выстояла наша Церковь, сохранились крупицы добра в народе, что были такие, как он. Было к кому потянуться, припасть, напиться воды живой. Церковное пение -- общение простой души с небесами. Годы застоя. Всем ещё памятная житуха наша, высвеченная удивительно точными выразительными отдельными эпизодами. Житуха, ломающая каждого из нас на свой лад. И мы все, каждый на свой лад, противостоящие ей, житухе этой, и приноравливающиеся к ней! Книга жизни, бытие. Человек ужасен и прекрасен. И август 1991 года, когда что-то происходило вокруг. Запомнилось странное освещение над Москвой. Был Свет, и с нами был Бог. И всё лучшее, что было в Москве, России, потянулось к Белому дому и стало в живые цепи. Писать об этой книге трудно. Всё там своё, знакомое, надоевшее и вечно новое, волнующее. И о любви... Большая, вечная. "По утрам я любуюсь профилем моей жены"... и -- мурашки по спине. Книга, которую всё время сам дописываешь, додумываешь, дополняешь и не можешь от неё отказаться. Книга-импульс.
Мира Плющ
![[]](/img/c/chekmarew_w_a/9ch/knigawe8.jpg)
![[]](/img/c/chekmarew_w_a/9ch/gerbwe.jpg)