Один миллион один... Один миллион два... Один миллион три... Человек в тюремной робе привычно неспешно измерял шагами небольшое расстояние камеры, от решетки перед железной дверью до стены с небольшим зарешеченным окном под самым потолком. Туда и обратно - неустанно ведя счет утекающей бесконечности. Так считают секунды, которым нет счета. Стрелка на циферблате быстро закончит свой круг и привычно начнет новый. Её движение не окончится никогда, до тех пор, пока не встанут часы. Так и срок пожизненного заключения - может закончится только со смертью своего хозяина.
 Когда-то давным-давно один российский философ и общественный деятель написал: 'Цель наказания не мщение, а исправление". Ах, как же сильно он тогда ошибался, рассуждая о неотъемлемых реалиях действительности! Потому что ещё ни одно заключение человека в каменно-бетонный ад или заключение человека за железные прутья, уподобляющее его дикому бешеному зверю, погружающее его в атмосферу отчуждения и постоянной ненависти, не смогло его исправить и перевоспитать. Да и разве нуждается общество, от которого специально изолировали этого самого человека, в его исправлении? Тем более, если этот человек осужден вечно скитаться среди каменных стен.
 Он существовал взаперти этих стен уже 5 лет. Именно не жил, а существовал, просто числясь в рядах живущих на этом свете, подтверждая биением сердца внутри своего тела и сокращением легких тот факт, что он все ещё жив. Не более того... Полноценной человеческой жизнью это вряд ли можно было назвать.
 Из всех пяти лет, проведенных в заключении здесь, этот мужчина прекрасно помнил только самый первый свой день, когда попал в камеру. Его долго вели какими-то холодными коридорами и лестницами в положении тела, согнутом вперед. Руки за спиной, поднятые вверх, ломило нещадно, а черная повязка, закрывающая глаза, погружала в беспомощную тьму. Позади злобно захлебывался в бешеном лае сторожевой пёс, как будто порываясь сорваться со своего поводка и разорвать глотку ненавистному пришельцу, посмевшему появиться во вверенных ему под охрану владениях. По бокам гулко раздавались шаги надзирателей, сжимавших клещами его руки и шею. Эхо их шагов и бряцанье связок железных ключей на солдатских ремнях, казалось ему тогда громче бешеного лая. Неожиданно резко дернули за рукав, толкнули в спину, и он ударился вспотевшим лбом в поверхность ледяной стены, с глаз сняли повязку и приказали войти в камеру. Закрыв за спиной дверь из сваренных прутьев, от него потребовали высунуть руки в небольшое окошко, находящееся на уровне пояса и расстегнули за спиной наручники. Он открыл глаза в тот самый момент, когда позади него с гулким ударом закрылась вторая дверь. Именно тогда он вдруг осознал, что это всё... Это всё, что ему предстоит теперь видеть перед собой всю его оставшуюся жизнь. Это всё, из чего теперь будет состоять окружающий его мир. Это был первый его день в тюрьме, именуемой в России 'Безмолвным монахом'.
 Все остальные дни впрочем не особо отличались от этого. Подъем в 6 утра, умывание, уборка в камере, в которой вроде бы и нет нужды отбывающему наказание одному, проверка надзирателей, затем прогулка во внутреннем дворе, на которую выводят все с теми же наручниками и повязкой на глазах, обед, несколько часов работает радио. Только из информации диктора он все еще узнавал, какой сейчас день, месяц и год. В 18.00 ужин, вновь проверка надзирателей и отбой, после которого заключенным разрешается прилечь. Описание дня отбывающего наказание в тюрьме укладывается всего в несколько строк, однако на самом деле весь этот день неминуемо растягивается в целую вечность, которая все же заканчивается с наступлением темноты где-то там за решетчатым окном - чтобы на утро начаться вновь.
 С первого своего дня пребывания в этой одиночной камере он начал осознавать, что здесь все не так. Непостижимая уму магия закрытого пространства была всесильна над течением времени. Она останавливала его, будто превращая бурный поток вольной реки в ледяное зеркало. Она путала человеческое восприятие, заставляя разум теряться в догадках - какое сейчас за стенами время дня и ночи? Эта без сомнения черная магия высасывала из людских тел здоровье, надежду, здравый рассудок, а порою даже забирала и их человеческий облик, превращая тела в серые бездушные тени. Он был в этом почти уверен, хотя ему никогда не доводилось видеть других обитателей соседних камер. Это строго запрещалось уставом тюрьмы.
 Сперва он постоянно убеждал себя, что он не один отбывает наказание в этих стенах, что такого не может быть. Он даже пытался заговорить с охранниками и позвать кого-то из соседей, стуча по стене. За что был немедленно жестоко избит и отправлен в ШИЗО. Там он почувствовал себя очнувшимся в гробу мертвецом, не увидев даже солнечного света. Постоянная сырость под босыми ногами и струи воды, льющиеся ему зашиворот с потолка, окончательно сломали его психику.
 По возвращению обратно в свою камеру, он начал ощущать себя мухой, угодившей в кокон, свитый из паутины гигантского паука. Этот мир переставал быть реальным. О том, что все это не кошмар, напоминали ему только железный стол, прикрученный к полу, откидывающиеся к стене нары, да старый облезлый умывальник с холодной водой. Ежедневные утренние полуторачасовые прогулки в бетонном боксе, потолок который заменяли все те же железные решетки, через которые за ним безустально надзирала охрана, напоминали ему о том, что он все еще здесь. В этом мире. Вот только измерение времени здесь длится теперь не красочными буднями, а черно-белыми отрезками воспоминаний сумасшедшего. Бесконечное ожидание непонятно чего. И каждая клетка тела беззвучно кричит тревогой, пытаясь разорваться на молекулы, разлетевшись в пыль по всей камере.
 В первые же дни он начал занимать себя от скуки тем, что вспоминал всю свою жизнь от моментов, которые начинал помнить с самого раннего детства, до момента, как попал сюда. Он прокручивал в голове всю эту кинопленку тысячи раз, нашептывая что-то себе под нос. Пока ему не начинало казаться, что он вот-вот может сойти с ума. Тогда он вскакивал и начинал мерить камеру шагами, считая про себя. Туда-сюда, взад и вперед. Его счет доходил до миллиона, он сбивался столько же раз, но начинал считать вновь и вновь. Ведь в его процессе главное было не точность, а результат - просто абстрагироваться от всего и попытаться, только попытаться, окончательно не свихнуться.
 Спустя месяцы он заметил, что сам начинает путаться в своих воспоминаниях. Настолько часто он повторял их про себя, что это казалось невозможным! Но это было так! Он то излишне идеализировал отдельные моменты, то наоборот пытался выбросить из своей головы то, что ему мешало и хотелось забыть. Он уже сам, черт подери, не понимал, что в его жизни случилось на самом деле, что он сам себе выдумал, а что попросту забыл, хотя и силился вспомнить.
 Постоянно пытаясь себя убедить, что он ещё не окончательно сходит с ума, он вновь начинал мерить скудное пространство, отведенное ему государством, шагами. Пока спустя примерно год он не начал ощущать, что находится в камере не один. И тогда он понял, что убеждать себя уже бесполезно. Он всё-таки свихнулся!
 В бесконечных прогулках от стены к стене краем глаза он всё чаще замечал чьё-то присутствие у себя за спиной. Каждый раз, когда пытался резко обернуться - он не замечал никого позади себя. Но как только начинал идти вновь, его нечеткие видения и ощущения повторялись. Ещё через несколько месяцев он начал едва слышно разговаривать то сам с собой, то рассуждать о себе во множественном числе. 'Мы с тобой сами... Но ведь мы же не сумасшедшие!'
 Спустя полгода таинственный незнакомец из его камеры внезапно ушел, но началось другое - гораздо его пугающее явление. Он начал СЛЫШАТЬ...
 Сначала это был звук лампочки. Конечно, нет ничего удивительного в том, что спираль лампы накаливания иногда издает звуки под нагревом от электричества. Гораздо более странным было другое - он слышал этот звук на расстоянии и так отчётливо и громко, что порой даже не мог заставить себя уснуть после отбоя. Затем он начал различать, как плачут заключенные в другом конце коридора, через толщу могучих стен и железных дверей, что в принципе было не возможным. Затем он начал понимать, как изредка переговариваются между собой его надзиратели. Всё это было так странно, неожиданно и пугающе - здесь, в 'Безмолвном монахе', слышать хоть какие-то звуки людского присутствия тогда, когда тебе их слышать было не положено. Видимо так дух Безмолвного монаха благодарил людей за долгие годы терпения, проведенные в застенках темницы, прозванной в его честь. Забирал часть рассудка и способность людского общения, но давал взамен дар слышать, хоть и награждая при этом сомнительным счастьем гордого одиночества.

 "Четвертый Ангел вострубил, и поражена была третья часть солнца и третья часть луны и третья часть звезд, так что затмилась третья часть их, и третья часть дня не светла была - так, как и ночи.
 И видел я и слышал одного Ангела, летящего посреди неба и говорящего громким голосом: горе, горе, горе живущим на земле от остальных трубных голосов трех Ангелов, которые будут трубить!
 Пятый Ангел вострубил, и я увидел звезду, падшую с неба на землю, и дан был ей ключ от кладязя бездны.
 Она отворила кладязь бездны, и вышел дым из кладязя, как дым из большой печи; и помрачилось солнце и воздух от дыма из кладязя.
 И из дыма вышла саранча на землю, и дана была ей власть, какую имеют земные скорпионы.
 И сказано было ей, чтобы не делала вреда траве земной, и никакой зелени, и никакому дереву, а только одним людям, которые не имеют печати Божией на челах своих.
 И дано ей не убивать их, а только мучить пять месяцев; и мучение от нее подобно мучению от скорпиона, когда ужалит человека.
 В те дни люди будут искать смерти, но не найдут ее; пожелают умереть, но смерть убежит от них."

 - Ну-ну, - хмыкнул про себя Михалыч. - Не видал я что-то на этом свете ни одного, кто убежал бы от смерти...