Уилсон Колин
Могила Древних

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Колин Уилсон, "The Tomb of the Old Ones". Повесть, относящаяся к межавторскому циклу "Мифы Ктулху. Свободные продолжения". По мотивам "Хребтов Безумия" Г.Ф. Лавкрафта. Но это произведение имеет скорее научно-философский характер, нежели является хоррором.

О "Могиле Древних"


  Подобно тому, как роман "Паразиты сознания" Колина Уилсона отталкивается от вполне реальной загадки зашифрованной рукописи Войнича (которую Уилсон в своей фантастике сделал версией "Некрономикона"), так и эта повесть "Могила Древних" использует историческую загадку, но иную, связанную с картой Пири Рейса и другими образцами древнего картографического искусства. В своей книге "Карты древних морских королей: свидетельства развитой цивилизации в ледниковый период" Чарльз Х. Хэпгуд пытается продемонстрировать, что многие древние навигационные карты содержат объекты, которые, как мы предполагали, были неизвестны древним цивилизациям и их мореплавателям. Как они узнали, что Антарктида находится именно там?
  Откуда они узнали, как выглядела береговая линия в доледниковый период? Хэпгуд - не Эрих фон Дэникен и не Захария Ситчин, выступающие за контакт с инопланетянами в древние времена, но он действительно считает, что мы серьёзно недооценили наших предков, которых мы ошибочно считаем глупыми, хотя на самом деле у них просто не было наших современных технологий. В случае с картами, возможно, предки и не нуждались в них!
  Колин Уилсон написал ряд книг, обобщающих и популяризирующих теории разных учёных, часто потому, что он видел новые теории и хотел использовать открытия других людей в тех сферах, о которых те сами не думали. Результаты всегда получаются поучительными и увлекательными. Его недавняя книга "От Атлантиды до Сфинкса" продолжает историю Хэпгуда и развивает его точку зрения. "Могила Древних" - попытка Уилсона дать теоретическое, но не художественное продолжение работ Хэпгуда. То, что вы сейчас прочтёте, - это его, по общему признанию, активное развитие теории Хэпгуда. На мой взгляд, Уилсон, по крайней мере со времён "Паразитов сознания", продемонстрировал умение сочинять такую научную фантастику, которая искрится восторгом от новых открытий, и заставляет читателя чувствовать себя так, как если бы открытия, о которых пишет Уилсон, действительно произошли и потрясли мир, к добру они или к худу. Здесь он делает это снова, и мы оказываемся очарованными накоплением научного правдоподобия, прямо как в повести Лавкрафта "Хребты Безумия".
  "Могила Древних" появляется здесь в печатном виде впервые. Означает ли это, что это первая "публикация" повести за пределами таких маленьких умов, как мой? Она уже появилась на веб-сайте поклонников Колина Уилсона. Но вот она книга, великолепная, чёрно-белая, и могу добавить, со столь необходимой редакторской правкой! Значит ли это, что мы видим вторую публикацию? Вы скажите мне.

- Роберт М. Прайс


 
 

МОГИЛА ДРЕВНИХ

Колин Уилсон


  Странно, но большинство людей воображают, что обладают свободой воли, и всё же самые важные события в их жизни могут быть предопределены задолго до их рождения. Примером может служить моя собственная история, поскольку начало самого важного события в моей жизни произошло за пятьдесят лет до дня моего рождения.
  19 апреля 1930 года мой прадед Дэниел Уиллоуби, в то время президент Географического Общества Винчестера, штат Вирджиния, представил в качестве приглашённого докладчика знаменитого полярного исследователя - адмирала Ричарда И. Бёрда. В ноябре 1929 года адмирал Бёрд и трое его спутников стали первыми людьми, совершившими полёт над Южным полюсом. Бёрд уже был первым человеком, пролетевшим над Северным полюсом в мае 1926-го.
  Винчестер, где я родился, являлся также местом рождения адмирала Бёрда, который часто приезжал туда повидаться со своей семьёй. Перед лекцией мой прадед пригласил его на обед, а позже они вернулись к нему домой, чтобы посидеть допоздна над бутылкой вина. Именно тогда мой прадед, подкрепившись большим бокалом контрабандного бренди, привезённого из Канады, набрался смелости спросить великого исследователя о слухах, которыми поделился с ним последний приглашённый оратор: правда ли, что Бёрд пролетал над огромной впадиной, где находится Южный полюс; должно быть, там он видел зелёные холмы и озёра?
  По словам моего прадеда, Бёрд выглядел серьёзным, долго смотрел в свой стакан, а затем сказал: "Честно говоря, Дэн, я не в состоянии подтвердить это или опровергнуть".
  В этот момент к ним присоединилась моя прабабушка, которая принесла кофе; мог ли Бёрд сказать что-то ещё, остаётся только догадываться, но, в любом случае, они сменили тему разговора.
  Понятно, что мой прадед воспринял это замечание как признание в том, что Бёрд видел нечто такое, о чём ему не разрешалось говорить - в конце концов, если бы он не видел ничего, кроме снега и льда, он бы просто сказал "нет". Бёрд был добродушным человеком, преисполненным уважения к другим, и, несомненно, именно поэтому он что-то ответил моему прадеду вместо того, чтобы отказаться от комментариев.
  Когда мой прадед рассказал об этом своей жене за завтраком на следующее утро, мой дед, которого также звали Дэниел, случайно оказался по соседству, на кухне, и слышал каждое слово. Он отправился в школу в состоянии дикого возбуждения. Насколько он понял, адмирал Бёрд подтвердил, что на Южном полюсе есть обширная впадина, полная гор, зелёной растительности, озёр и рек. Это могло означать только одно: Земля была полой.
  В тот день в школе он рассказал об этом нескольким школьным друзьям. Как только он вернулся домой, он спросил об этом свою мать. К его удивлению и разочарованию, она отнеслась к этому легкомысленно, заявив, что адмирал просто имел в виду, что он не смог увидеть полюс сквозь облака. Тем не менее, она, очевидно, рассказала об этом его отцу, потому что позже тем же вечером Дэн-старший сделал сыну выговор за то, что он подслушивал, а затем велел ему не повторять услышанное. Для моего деда это только стало подтверждением, что существует какая-то большая тайна.
  В ту ночь ему приснился исключительно яркий сон. (Много лет спустя он признался мне, что всегда был подвержен необычным сновидениям). Он оказался в самолёте с адмиралом Бёрдом, и они летели над заснеженным пейзажем. Затем, внезапно, они увидели что-то вроде огромного вулкана, в центре которого находилось глубокое синее озеро. Затем мой дедушка остался один, стоя на краю кальдеры и глядя вниз на волшебно сверкающий пейзаж, в котором трава и деревья были зеленее, чем где-либо в реальном мире. Странным было то, что он знал, что лежит в постели в своей собственной спальне, но пока он держал глаза закрытыми, он мог продолжать смотреть на землю внутри вулкана. Он буквально чувствовал застывшую лаву под ногами и видел стаю странных жёлтых птиц, которые взлетали с деревьев. Затем он открыл глаза и снова оказался в своей комнате.
  Он пережил то, что сейчас называется осознанным сновидением, и, проснувшись, всё ещё мог вспомнить пейзаж, как будто видел его на самом деле. Естественно, его охватило лихорадочное любопытство, и он прочитал всё, что смог найти по Антарктиде. На самом деле, с годами он стал кем-то вроде эксперта по этому континенту, даже читал лекцию о его истории в Географическом Обществе Винчестера, когда был ещё студентом колледжа. Сын адмирала Бёрда присутствовал на этой лекции, но мой дедушка был слишком застенчив, чтобы поднимать тему "дыры" на Южном полюсе.
  В 1949 году мой дедушка - уже женатый мужчина и преподаватель прикладной математики в Университете Нью-Гэмпшира - заинтересовался новостью, которую он прочитал в "New York Times". В том году антарктическая экспедиция, организованная Норвегией, Швецией и Великобританией, провела гидролокационное зондирование льда вокруг побережья Земли Королевы Мод, толщина которого местами достигала мили, и обнаружила заливы, замёрзшие за тысячи лет. Хотя мой дед давно перестал верить в существование огромной дыры на Южном полюсе, он был взволнован, осознав, что современная наука теперь может заглянуть под лёд. Как он позже объяснил мне, какой-то инстинкт подсказал ему, что подо льдом скрыто нечто важное и что однажды оно будет обнаружено. Он взял на себя труд раздобыть копии всех отчётов исследовательской группы и собрать их в папку.
  Мой дедушка вступил в переписку с доктором Дж.Г. Уилби, экспертом американской команды по гидролокации, в результате чего его пригласили написать статью для журнала "National Geographic", а затем и для ряда других журналов. Имя Уилби стало известным как имя эксперта по Антарктиде.
  Есть забавная история о том, как мой дедушка женился. На факультетской вечеринке с коктейлями он познакомился с застенчивой девушкой с каштановыми волосами и в ходе разговора спросил её, где бы она предпочла провести свой медовый месяц - на Ниагарском водопаде или на Южном полюсе. Он был удивлён и обрадован, когда она быстро ответила: "На Южном полюсе". Менее чем через год именно там они провели свой медовый месяц. Впоследствии пара неоднократно посещала Антарктиду, рассматривая её как место отдыха примерно так же, как другие семьи относятся к горам Адирондак или к Атлантик-Сити.
  В 1954 году мой дед был назначен членом комитета по координации планирования Международного Геофизического года, который должен был состояться в 1957-58 годах. У этого комитета было два основных направления деятельности: изучение космического пространства и исследование ледяного континента; мой дед был членом комитета по Антарктиде, а его коллегой по комитету был Джордж Уилби.
  И вот наступил, как мне кажется, один из главных поворотных моментов в этой истории. В августе 1956 года моего деда попросили принять участие в радиопередаче, посвящённой новому спорному открытию - так называемой карте Пири Рейса.
  Большинство моих читателей наверняка знают об этой карте, поэтому я приведу лишь краткое описание.
  Ранее в том же году турецкий военно-морской офицер представил гидрографическому управлению ВМС США копию карты, оригинал которой был найден во дворце Топкапы в Стамбуле в 1929 году. Она была нарисована на пергаменте и датирована 1513 годом, на ней был изображён Атлантический океан с небольшой частью побережья Африки справа и всем побережьем Южной Америки слева. В нижней части карты изображалось что-то похожее на Антарктиду.
  Карта была передана эксперту-картографу гидрографического управления В.И. Уолтерсу, который, в свою очередь, показал её своему другу, капитану Арлингтону Г. Мэллери, изучавшему старинные карты викингов. Только после того, как он исследовал карту дома, Мэллери сделал удивительное заявление, что, по его мнению, на ней изображено побережье Антарктиды таким, каким оно было до того, как покрылось толстым слоем льда. Оказалось, что на Земле Королевы Мод некоторые заливы изображались такими, какими они были до оледенения.
  За несколько дней до эфира мой дедушка получил копию карты Пири Рейса от продюсера программы. Он сравнил её с отчётами экспедиции 1949 года и был взволнован, обнаружив, что заливы в точности соответствуют друг другу.
  Было достаточно удивительно, что на карте 16-го века была изображена Антарктида, которую открыли только в 1820 году; но то, что на ней была изображена Антарктида такой, какой она была в доисторические времена, казалось нелепым. В ходе дискуссии, которая состоялась в Джорджтаунском университете в Вашингтоне, возмущённые учёные высказались именно так, и мой дедушка тогда заверил их, что, насколько он мог видеть, заливы на карте Пири Рейса, похоже, соответствуют заливам, обнаруженным подо льдом в 1949 году. Я должен быть честен и признаю, что мой дед не настаивал на своём - он был учёным и не хотел, чтобы его считали чудаком. Но он, безусловно, использовал свой авторитет в пользу карты и капитана Мэллери. Дискуссия была оживлённой и широко освещалась в газетах.
  Моему дедушке нравился Мэллери, который был образованным и дружелюбным человеком. После эфира они вместе поужинали, и мой дедушка рассказал Мэллери свою историю об адмирале Бёрде и о том, как это пробудило в нём интерес к Антарктиде. Мэллери рассказывал моему деду, что карты, подобные карте Пири Рейса, не были чем-то необычным. Их называли портоланами, что означает "от порта к порту", и они использовались моряками в Средние Века; в Библиотеке Конгресса, по-видимому, хранились десятки таких карт.
  Несколько месяцев спустя Мэллери позвонил моему деду и сообщил ему, что он связался с другим учёным, заинтересовавшимся картой Пири Рейса, - профессором истории науки Чарльзом Хэпгудом, который преподавал в Государственном колледже Кина, расположенном примерно в пятидесяти милях от Университета Нью-Гэмпшира в Дареме. Он дал номер телефона Хэпгуда моему дедушке, и в тот же вечер они поговорили. Они согласились поддерживать связь и делиться своими результатами.
  Некоторое время спустя Хэпгуд позвонил моему дедушке в состоянии крайнего возбуждения. Он провёл несколько дней в Библиотеке Конгресса, где изучал портоланы. Он ожидал увидеть с полдюжины карт или около того, но вместо этого обнаружил, что библиотекарь заполнил ими целую комнату. Их были десятки, а может быть, и сотни. Судя по всему, эти средневековые мореплаватели знали о географии мира гораздо больше, чем принято считать. Более того, сказал Хэпгуд, он обнаружил карту, на которой, несомненно, была изображена вся Антарктида, как будто сфотографированная с воздуха. Карта была составлена картографом по имени Оронций Финеус в 1531 году, и на ней были изображены хребты прибрежных гор, которые сейчас находятся глубоко подо льдом. Хэпгуд пребывал в процессе изучения этой карты, но его предварительные выводы показали, что реки на ней имели естественный дренаж, а это означало, что берега в то время были свободны ото льда. В глубине материка не было ни рек, ни гор, что наводило на мысль о том, что их покрывал лёд.
  Мы знаем, что в конце последнего ледникового периода - около 11000 г. до н. э. - Антарктида была свободна ото льда тысячи лет. Затем, примерно в 4000 г. до н.э., ледяные щиты начали возвращаться. Это, по-видимому, позволяет датировать карту - или оригинальную карту, на которой она была основана, - примерно 4000 годом до н.э....
  Тогда почему, спрашивал мой дед, эти удивительные карты не были более известны по крайней мере, среди учёных?
  По словам Хэпгуда, это был именно тот вопрос, который он задал. Ответ, по-видимому, заключался в том, что на самом деле это никого не волновало. Это были просто старые карты, нарисованные в те времена, когда один картограф изобразил Англию похожей на чайник.
  Несколько дней спустя Хэпгуд и мой дедушка встретились за ужином, выбрав Манчестер в качестве удобной промежуточной точки. Они сразу же прониклись симпатией друг к другу и весь вечер говорили о портоланах. Почему, спрашивал мой дедушка, Хэпгуд не организовал своих учеников для первого полного изучения старинных карт?
  - Это, - сказал Хэпгуд, - именно то, что я намерен сделать.
  В тот вечер Хэпгуд сообщил моему дедушке ещё более захватывающую новость. В атласе Джерарда Кремера, более известного как Меркатор, 1569 года, было несколько карт, на которых изображалась Антарктида, включая многие объекты, которые были "открыты" в последние годы, такие как мыс Дарт и мыс Херлахер, море Амундсена, остров Тёрстон, острова Флетчера, море Уэдделла и хребет Регула на земле Королевы Мод, который был показан в виде группы островов. Всё это не оставляло никаких сомнений в том, что Меркатор основывал свои карты на нескольких более древних манускриптах, а не только на картах Пири Рейса и Оронция Финеуса.
  Позже мой дедушка рассказал мне, что, хотя в тот вечер он не пил вина, у него кружилась голова, как у пьяного. Этим двум уважаемым учёным казалось, что они обсуждают идеи, которые изменят мировую историю. В конце концов, это, вне всякого сомнения, доказывало, что Антарктида была известна на протяжении веков - возможно, тысячелетий - до того, как её "открыли" Эдвард Брэнсфилд и другие в 1820 году.
  Очевидно, что всё это имело огромное значение. По мнению историков, цивилизация зародилась на Ближнем Востоке около 9000 г. до н.э. с появлением первых земледельцев и поселений. Потребовалось ещё более 5000 лет, чтобы появились великие города Шумера и Аккад, где была изобретена письменность. Однако, согласно Хэпгуду, Антарктида была заселена более 6000 лет назад людьми, которые плавали по семи морям и составляли карты. И карты были бы бесполезны без письменности. Хэпгуд говорил, что наша цивилизация намного, намного старше, чем мы думаем.
  Мой дед записал в своём дневнике, что, покидая Хэпгуда в ту ночь, он не мог уснуть. Если Хэпгуд был прав, это изменило бы историю цивилизации. Сенсация была бы потрясающей. И Хэпгуд, несомненно, стал бы одним из самых известных учёных своего поколения.
  Вскоре после нашей первой встречи, когда Хэпгуд провёл выходные с моим дедушкой в его доме в Дареме, он сообщил самую потрясающую новость на сегодняшний день. Он обнаружил ещё одну карту, на этот раз француза Филиппа Буаша, датированную 1737 годом. На ней Антарктида была разделена на два острова, как это было до появления льда. В глубине материка располагались реки и горы. Похоже, что эту карту составили в те времена, когда вся Антарктида была свободна ото льда. Это, несомненно, могло означать только одно: что картографы жили в Антарктиде, ибо зачем морякам утруждать себя путешествием на тысячу миль вглубь материка, чтобы составить карту внутренних районов, даже если они могли бы затем доплыть до Южного полюса?
  Сомнений быть не могло: карты свидетельствовали о том, что в те времена, когда цивилизация ещё не "зародилась" на Ближнем Востоке, существовала всемирная морская цивилизация, которая доходила до России и Китая, которые были показаны на других древних картах.
  Это, конечно, также означало, что подо льдом должны находиться свидетельства существования древних городов. Представьте, например, что произошло бы, если бы древние Афины, Рим или Эфес были погребены под слоем снега и льда. Две тысячи лет спустя их главные памятники всё ещё оставались бы в хорошем состоянии; Парфенон, Колизей и Аркадская дорога выглядели бы неповреждёнными. И даже под толщей льда в милю гидролокатор всё равно смог бы различить их очертания.
  Вот почему мой дед решил убедить Комитет по проведению Геофизического года разрешить проведение гидролокационных исследований по всей Антарктиде - как во внутренних, так и в прибрежных районах.
  Неделю спустя он присутствовал на заседании своего комитета в Риме; он прилетел туда вместе с Джорджем Уилби. Перед отъездом мой дедушка принял решение: если Уилби поднимет тему радиопередачи или полемики с Пири Рейсом, мой дедушка поделится с ним своими секретами о Хэпгуде и "древней морской цивилизации" и попросит его помочь убедить комитет разрешить проведение гидролокационных исследований. Но если бы Уилби ничего не знал о радиопередаче или карте, мой дед промолчал бы. В конце концов, Уилби был учёным, а не историком. Он вполне мог бы испытывать угрызения совести из-за того, что пытался убедить комитет потратить деньги на идею, которая могла оказаться не более чем безумной спекуляцией. Мой дедушка слишком сильно любил его, чтобы ставить в неловкое положение.
  Конечно, не могло быть и речи о том, чтобы рассказать комитету об истинной причине. Начнём с того, что они могли счесть его безнадёжно эксцентричным и ненадёжным. Но имелся также факт, о котором он имел право говорить.
  Идеи Хэпгуда до того, как Хэпгуд был готов их опубликовать. Это только подорвало бы их влияние, когда они были бы наконец обнародованы.
  На самом деле, оказалось, что Уилби ничего не знал о передаче и полемике с Пири Рейсом. Но его помощь в убеждении комитета была излишней. В конце концов, 95% территории Антарктиды покрыто толстым слоем льда; проведение гидролокационных исследований для изучения основных географических особенностей было продиктовано здравым смыслом. Предложение было принято без возражений.
  МГГ - Международный Геофизический год - начался в июле 1957-го; поскольку в южном полушарии была середина зимы, физические исследования в Антарктике начались после сентябрьского равноденствия (когда, конечно, становится постоянно светло). На этот раз русские и японцы проводили исследования на Земле Королевы Мод; американская команда, собранная моим дедушкой и Уилби, находилась на юге, в Бёрде, в то время как вторая американская команда базировалась в Сипле в Западной Антарктиде, недалеко от шельфового ледника Ронне.
  Мой дедушка рассказывал мне, что те первые два месяца в Антарктиде были самыми счастливыми в его жизни. На самом деле, из его дневников видно, что он чувствовал себя так, словно стоял на пороге великого открытия, которое поразит весь мир. Это было связано с тем, что он узнал всего за несколько часов до своего отъезда, в конце сентября 1957 года.
  Предыдущие выходные он провёл с Хэпгудом в колледже Кина и ознакомился с его последними находками. Чем больше Хэпгуд изучал древние портоланы, тем больше убеждался в том, что оригинальные карты доказывали существование великой цивилизации задолго до появления городов на Ближнем Востоке в Земле Двух Рек. И его студенты нашли одно доказательство, значение которого было ошеломляющим.
  Карта - это, конечно, искажение того, что она представляет, потому что Земля - это сфера, а карта плоская. Именно Меркатор нашёл наиболее удобное решение этой проблемы, разделив земную поверхность на широту и долготу, а затем "спроецировав" их на плоскую поверхность. Старые картографы использовали более простой метод. Они выбирали какой-то город в качестве удобного "центра", затем очерчивали вокруг него круг и делили его на шестнадцать сегментов, как разрезают торт на шестнадцать ломтиков. Вдоль внешнего края каждого "среза" они рисовали различные квадраты и продолжали в том же духе до тех пор, пока в этом была необходимость.
  Было легко заметить, что первоначальный центр карты Пири Рейса находился за пределами карты. Друг Хэпгуда, математик из Массачусетского Технологического института, подсчитал, что этот центр должен был находиться в Египте. Это казалось логичным, поскольку великая Александрийская библиотека находилась в Египте, и Хэпгуд уже решил, что многие из оригинальных карт, должно быть, находились в Александрийской библиотеке до того, как она была уничтожена.
  Но дальнейшие расчёты показали, что "центром" карты Пири Рейса была не Александрия, а точка на пятьсот миль южнее - небольшой городок под названием Сиена, который находится в современном Асуане. Почему старые картографы выбрали Сиену в качестве центра своих карт?
  Хэпгуд думал, что знает ответ. Около 240 года до н.э. грек по имени Эратосфен воспользовался колодцем в Сиене, чтобы определить размеры Земли. Он знал, что в полдень 21 июня солнце отражалось в воде колодца и, следовательно, должно было находиться прямо над головой. Это означало, что предметы в Сиене не отбрасывали тени. Всё, что нужно было сделать Эратосфену, - это измерить длину тени от башни в Александрии в полдень 21 июня и рассчитать угол падения солнечных лучей, который оказался равным 7,5 градусам. Поскольку он знал, что Сиена находится в пятистах милях от Александрии, он смог вычислить размеры Земли, умножив 500 на 48 - число, умноженное на 7,5 градуса, превращается в 360. Он вывел удивительно точную цифру в 24000 миль, что очень близко к правильной длине экватора.
  Но мой дед указал на ошибку в рассуждениях Хэпгуда. Если исходные карты были созданы за тысячи лет до Эратосфена, то маловероятно, что картографы имели в виду именно его. Незадолго до своего отъезда в Антарктику мой дедушка провёл час в университетской библиотеке и узнал, что Сиена имеет ещё одно значение. Сиена находилась в том же месте, что и остров Элефантина, на Ниле, и древние египтяне считали его южной границей своей страны. Поскольку Египет измеряли с ног на голову и считали юг "Верхним Египтом", а север - "Нижним Египтом", Сиена имела для древнеегипетских географов то же значение, что Гринвич для современных - это было, в некотором смысле, самое важное место в Египте.
  Мой дед пытался дозвониться до Хэпгуда перед своим отъездом, но не смог с ним связаться. Во время полёта в Антарктику он размышлял о значении своего открытия. Если древние египтяне считали остров Элефантина одним из самых важных мест в Египте, а древние картографы использовали его в качестве своего "центра", то это означало, что между "морской цивилизацией" Антарктиды и древним Египтом должна быть какая-то связь.
  Конечно, это было бы просто здравым смыслом, если бы Антарктида являлась родиной мировой морской цивилизации. Можно было бы ожидать, что её моряки были знакомы с Древним Египтом... за исключением, конечно, того, что египетская цивилизация, как предполагается, зародилась около 3000 г. до н.э., когда Антарктида уже была покрыта льдом. Если между древним Египтом и антарктической цивилизацией существовала связь, то египетская цивилизация должна быть намного старше, чем полагают историки.
  Сидя в самолёте и размышляя над этими невероятными предположениями, мой дедушка почувствовал почти физическое головокружение. Насколько он мог судить, Хэпгуд доказал, что Антарктида была родиной цивилизации, которая была на тысячи лет старше, чем всё, что известно историкам или археологам.
  Теперь всё выглядело так, как будто он также доказал, совершенно непреднамеренно, что цивилизация Древнего Египта была на тысячи лет старше, чем кто-либо предполагал. Эта теория должна была взорваться в академическом мире подобно бомбе. Если бы ему, по какой-то невероятной случайности, удалось найти свидетельства существования древней цивилизации под антарктическими льдами, теория была бы практически доказана.
  Они летели весь день и всю ночь, и только через час после рассвета увидели побережье Земли Королевы Мод. Это был седьмой раз, когда мой дедушка посетил Антарктиду, но на этот раз он увидел её по-новому. Теперь он смотрел на неё как на родину исчезнувшей цивилизации, чьи бухты, ныне невидимые подо льдом, когда-то были заполнены парусниками. Дедушка сказал мне, что когда он смотрел на лёд, в котором, как в зеркале, отражалось утреннее солнце, то испытал такую муку любопытства, что произнёс вслух: "Если бы я только знал..."
  Затем, измученный волнением (а также длительностью полёта на транспортном самолете с винтовым приводом), он, наконец, заснул.
  Где-то в течение последних нескольких часов путешествия ему приснился ещё один осознанный сон. По его словам, это было так, как будто какая-то невидимая сила решила ответить на его молитву. В его сне самолёт пролетал над огромным зелёным континентом с озёрами, лесами и горами. Сон был настолько чётким, что дедушка смог сосредоточиться на разворачивающемся пейзаже. Как и во всех осознанных сновидениях, он понимал, что это сон и что он скоро проснётся. Чего он сейчас страстно желал, так это увидеть хоть какие-нибудь признаки жизни или, ещё лучше, какое-нибудь человеческое поселение. С отчаянной настойчивостью он хотел узнать, что за люди жили на этом затерянном континенте девять тысяч лет назад.
  В этот момент его сон превратился в своего рода фантасмагорию. Он был уже не в воздухе, а на земле, окружённой лесом. Деревья были хвойными и огромными, как колонны какого-нибудь египетского храма. Земля под ногами была влажной, покрытой каким-то ярко-зелёным мхом, который хлюпал при ходьбе. Воздух был странно тёплым - неприятно тёплым, как в паровой бане, - и пах серой. У дедушки было очень сильное и ясное ощущение, что он вот-вот встретится с обитателями этой странной земли. В этот момент произошло одно из тех сказочных превращений. Он стал одним из тех обитателей, которых искал. Но это был не человек. Это было что-то вроде скопления щупалец, как у осьминога, покачивающихся так же медленно и нежно, как водоросли в потоке или как щупальца вокруг рта морского анемона. И всё же он знал, что находится не под водой. Он находился в тёплой, душной атмосфере, где пахло серой и гниющей растительностью.
  Это не было ночным кошмаром. Он сказал мне, что не испытывал чувства страха. Он почувствовал, что получил ответ на свой вопрос. Единственная проблема заключалась в том, что ответ был непонятен.
  Теперь, как и в своём детском сне об Антарктиде, он осознал, что спит; он слышал шум двигателей самолёта и чувствовал давление на кресло. У него было ощущение, что он полностью проснулся. И всё же, продолжая держать глаза закрытыми, он по-прежнему чувствовал своё отождествление с покачивающимися щупальцами. Он сказал мне, что просидел так минут пять, поглощённый этим странным ощущением того, что он - другое существо, неподвластное времени, существующее тысячи, а может быть, и миллионы лет...
  Как только он открыл глаза, "осьминог" исчез, и он снова стал "самим собой".
  Оставшийся час полёта он размышлял о случившемся. Он был уверен, что это не могло быть сном. И всё же, что это значило? Была ли это какая-то странная галлюцинация, вызванная его подсознанием в ответ на настоятельный вопрос? Если так, то почему это казалось таким странным и реальным? И если он видел Антарктиду, то почему она была покрыта огромными деревьями размером с гигантские секвойи Северной Америки?
  Он всё ещё пребывал в раздумьях, когда самолёт приземлился на взлётно-посадочной полосе Бёрда.
  Несмотря на то, что солнце ослепительно сияло на снегу, пилот предупредил их, что температура на улице была значительно ниже нуля. Уилби встретил дедушку, одетый в меха, которые делали его похожим на белого медведя. Когда они пожимали друг другу руки, мой дедушка понял, что должен посвятить Уилби в свои секреты относительно Хэпгуда и портоланов. В тот же вечер, за ужином, мой дедушка рассказал ему всю историю, начиная с вашингтонской радиопередачи, и признался в истинной причине своего желания провести гидролокационные исследования внутреннего ледяного покрова.
  К его облегчению, Уилби нашёл всё это таким же увлекательным, как и он сам. Но он отметил, что шансы найти древние города подо льдом у них невелики. Если бы они существовали, то, скорее всего, находились бы в прибрежных районах, особенно в заливах и бухточках, где можно было бы построить гавани.
  Поэтому они достали огромную карту Антарктиды, предоставленную правительством США, и разложили её на столе. Где древняя цивилизация могла построить крупный порт? Наиболее очевидным местом было у подножия ледника Бирдмор, поскольку когда-то там протекала большая река, впадавшая в море. Но этот район уже обследовала новозеландская команда. Их собственная будет работать в основном на суше.
  Мой дедушка заметил, что карта Филиппа Буаша свидетельствует о том, что цивилизация Антарктиды также распространялась вглубь материка - иначе зачем нужно было её наносить на карту? Итак, если бы ледниковый период наступил через тысячу лет, жители Антарктиды выбрали бы более защищённые места. Вряд ли вы ожидали найти остатки города на плато Рокфеллер или на плато Холик-Кеньон. Поскольку преобладающие ветры дуют с запада, вы могли бы ожидать, что найдёте город под склоном горы или в укрытии на плато.
  Уилби с моим дедушкой отметили на карте район, выделенный их команде. Он занимал площадь около тридцати тысяч квадратных миль между исследовательской станцией Бёрда и ледниковым щитом Росса. В те дни большая часть этой территории не была нанесена на карту.
  Уилби уже решил, что для разбивки базового лагеря лучшим будет место примерно в двухстах милях к юго-востоку от Бёрда, в районе, который сейчас называется равниной Робертсона, защищённой от преобладающих западных ветров (скорость которых, как известно, превышает сто миль в час), у Холиокского пика.
  Изучая карту, мой дедушка увидел, что Уилби также выбрал лучшее место для поиска следов исчезнувшей цивилизации. Между Холиокским пиком и горой Джером есть долина, которая тянется на юго-запад к шельфовому леднику Дотсона - очевидно, это речная долина. Этого места лучше избегать из-за ветров, дующих с моря Амундсена, - команда окрестила его Ветряным Разрывом. Но в те дни, когда не было льда, это место стало бы очевидным выбором для строительства города, расположенного в глубине материка. Ширина долины наводила на мысль, что когда-то по ней протекала река, которая была одновременно широкой и глубокой - идеальный транспортный путь для нации мореплавателей.
  Мой дедушка впервые увидел это место неделю спустя, 9 октября, когда их команда из семи человек прибыла на собачьих упряжках. Уилби ждал их - он прилетел на вертолёте вместе с группой, которая строила для них жилые помещения. В тот день, пока техники проверяли своё оборудование, Уилби и мой дедушка прошли две мили по плотно утрамбованному снегу, пока гора Холиок не перестала их защищать, и на них не обрушился ледяной ветер с юго-запада. Позади них простиралась равнина Робертсона, а вдалеке виднелся пик Фор. Это, конечно, казалось маловероятным местом для поисков затерянного города. Но Уилби отметил, что это было менее вероятно, чем казалось. В настоящее время гора Холиок заканчивалась сорокапятиградусным склоном, и как только они оказались вне её защиты, ветер чуть не сбил их с ног. В те дни, когда Антарктида была зелёной, дно долины находилось примерно в полумиле под их ногами, а горы, вероятно, переходили в предгорья, которые могли бы послужить укрытием.
  Их первые гидролокационные замеры показали, что Уилби был прав. У подножия южного склона горы Холиок были предгорья, и главное из них, словно ступня какого-то гигантского трёхпалого ящера, тянулось к реке; с южной стороны оно идеально подходило для поселения. Но гидролокатор не обнаружил никаких следов, которые могли бы быть остатками зданий.
  Я уже говорил, что мой дедушка считал эти первые два месяца в Антарктиде самыми счастливыми в своей жизни. В его дневнике описано, как он просыпался каждое утро с удивительным чувством возбуждения и оптимизма - с ощущением, что "Этот день будет замечательным!" И всё же, когда вечером, после шестнадцати часов совершенно рутинных изысканий, он забирался в свой спальный мешок, то не испытывал разочарования - только всё то же странное чувство эйфории, ощущение того, что на следующий день его ждёт нечто чудесное и волнующее.
  На самом деле, с точки зрения топографии, равнина Робертсона разочаровала. Они надеялись найти интересные географические объекты, которые можно было бы нанести на карту, но земля подо льдом казалась такой же плоской, как и его поверхность. (В настоящее время установлено, что лёд в Антарктиде повторяет контуры лежащей под ним суши, но в 1957 году это было ещё неизвестно). Но у исследователей не было времени расстраиваться. Они были заняты с утра до ночи. В некоторые дни они преодолевали на собачьих упряжках до пятидесяти миль, затем разбивали лагерь на ночь - в палатках, конструкция которых была такой же, как у Скотта и Амундсена, - и на следующий день снова двигались в путь.
  У меня есть фотография моего деда и Джорджа Уилби возле хижины, которую они делили у подножия горы Холиок. Фотограф стоит спиной к горам, а за спинами людей простирается бесконечное плоское снежное пространство, выглядящее таким же унылым, как Средний Запад в пасмурный зимний день.
  Мой дед рассказывал мне - сорок лет спустя, - что, когда была сделана эта фотография, он размышлял о том факте, что секреты неизвестной цивилизации скрываются подо льдом, имеющим толщину более полумили. Он сказал, что часто ловил себя на мысли о том, как было бы замечательно, если бы внезапное изменение климата на Земле растопило лёд, - пока не вспомнил, что 90% мирового льда заключено в Антарктиде, и что, если он растает, уровень моря поднимется на 200 футов, что достаточно, чтобы затопить половину населённых районов и большинство крупных прибрежных городов, включая Нью-Йорк, Лондон, Токио и Амстердам.
  В журнале записано, что команда провела то Рождество в "городке" Маленькая Америка, на шельфовом леднике Росса, где ела индейку, рождественский пудинг и пила ромовый пунш.
  Рождественским утром всех их пригласили позвонить домой за счёт правительства США. После обмена приветствиями с женой и детьми мой дедушка позвонил Хэпгуду:
  - Счастливого Рождества, Чарльз. Есть какие-нибудь новости?
  - Не слишком много. Мы постоянно прогрессируем. А как насчёт вас? Вы нашли что-нибудь интересное?
  - Боюсь, что нет. - Дедушка подвёл итог их поискам с помощью эхолокатора. - У меня такое чувство, что если и существовала цивилизация доледникового периода, то она, вероятно, оставила после себя очень мало следов.
  Хэпгуд ответил:
  - О, я не знаю. Посмотрите на описания у Платона - огромные дворцы, построенные из каменных блоков. Они бы не исчезли просто так.
  Мой дедушка потерял нить разговора.
  - Платон? Какое отношение имеет к этому Платон?
  - Разве вы не помните описание Атлантиды в "Критии"? Предполагается, что это было ранее 9000 года до н.э.
  Мой дедушка никогда не читал Платона, но в детстве он слышал об Атлантиде.
  - Но разве она не должна была располагаться в северной Атлантике?
  - Платон просто говорит, что это было за Геркулесовыми столбами - Гибралтаром.
  - Это далеко от Антарктиды.
  - Конечно. Но было время, когда Антарктида находилась ближе к экватору. На самом деле, есть свидетельства того, что когда-то Антарктида находилась на экваторе.
  - Вы уверены?
  - Разве вы не читали мою книгу "Смещение земной коры"?
  - Нет, а что?
  - Я пришлю вам копию. В ней есть предисловие Эйнштейна. Я утверждаю, что поверхность Земли похожа на кожицу на мясной подливке - её можно переворачивать. Есть свидетельства того, что семнадцать тысяч лет назад Антарктида находилась на тысячи миль севернее.
  Мой дедушка недоверчиво спросил:
  - Вы же не предлагаете...
  Хэпгуд быстро сказал:
  - Я ничего не предлагаю. Послушайте, это слишком сложно обсуждать по телефону. Мы поговорим об этом позже.
  Затем пришло время заканчивать разговор - ещё с десяток человек ждали возможности воспользоваться телефоном. Повесив трубку, мой дедушка почувствовал себя совершенно сбитым с толку и расстроенным. Впервые с тех пор, как он побывал в Антарктиде, ему захотелось вернуться домой - в кабинет Хэпгуда в колледже Кина, где он мог бы спросить его, о чём, чёрт возьми, тот говорит.
  Выйдя на воздух, он встретил Уилби.
  - Вы знаете что-нибудь об Атлантиде?
  - Только то, что известно всем. А что?
  - О, я думаю, Хэпгуд сошёл с ума. Кажется, он думает, что Антарктида когда-то находилась на экваторе.
  - Действительно находилась. Но это было миллионы лет назад, когда существовал только один континент под названием Пангея. Но какое это имеет отношение к Атлантиде?
  - Будь я проклят, если знаю. Есть ли здесь библиотека?
  - Маленькая. Она в хижине рядом с жилищем квартирмейстера. Там вы ничего особенного не найдёте.
  Уилби был прав - библиотека состояла в основном из детективной литературы. Но там имелось издание для колледжа в мягкой обложке под названием "Десять диалогов Платона", и в том числе диалог, который дедушка искал, "Критий". Он отнёс книгу к себе в комнату и прочитал меньше чем за час - в книге приводились лишь фрагменты. Критий описывает Сократу, как девять тысяч лет назад произошла великая война между "теми, кто жил до Геркулесовых столбов, и теми, кто жил снаружи". Те, что жили снаружи, являлись жителями острова Атлантида, "большего, чем Ливия и Азия, вместе взятые". Критий объясняет, что его дед слышал эту историю от государственного деятеля Солона, который в свою очередь услышал её от египетских жрецов. Его описание города и гавани Атлантиды невероятно подробное - по словам Платона, они такие же массивные, как Афинский Акрополь.
  Когда мой дед закончил чтение, он был в замешательстве, как всегда. Почему Хэпгуд упомянул Атлантиду? Не предполагал ли он, что жители Атлантиды, которая была разрушена землетрясениями и затоплена океаном, бежали в Антарктиду?
  Он чувствовал, что должен с кем-нибудь поговорить об этом, иначе, как ему казалось, у него взорвётся голова. И всё же, когда он собрался встать и выйти из комнаты, его неожиданно охватила сонливость. Он закрыл глаза и заснул.
  Он снова увидел удивительно яркий и реалистичный сон. Он снова был в базовом лагере у подножия горы Холиок, но там не было льда, а атмосфера была почти тропически тёплой. Равнина Робертсона была покрыта сочной травой, и дедушка мог видеть множество деревьев. Он повернул на север и зашагал в направлении Ветряного Разрыва, как они с Уилби сделали в свой первый день пребывания там. Слева от себя он увидел три выступа скалы, похожие на ступни трёхпалого ящера. Затем внезапно он осознал, что смотрит на равнину Робертсона такой, какой она была в далёком прошлом. В этот момент это стало осознанным сновидением, в котором он понимал, что видит сон. Он начал ходить быстрее, стремясь увидеть как можно больше, прежде чем проснётся. Он заметил, что в небе не было видно птиц, на равнине не было видно животных и что широкая река текла на северо-запад, к морю. Теперь он миновал выступы скал и посмотрел вдоль Ветряного Разрыва. Горы по обе стороны казались выше. Примерно в миле от себя, по обе стороны реки, дед увидел тёмно-серые угловатые массы, похожие на городские здания. Он уставился на них, гадая, не являются ли они каким-то природным образованием. Но когда он поднёс к глазам полевой бинокль, сомнений не осталось: это были массивные здания с покатыми стенами и плоскими крышами. Чтобы устранить все возможные сомнения, во многих из них имелись высокие проёмы, похожие на двери, с изогнутыми верхушками, хотя, насколько он мог видеть, не было никаких признаков окон.
  Что его озадачило, так это то, что это место ни в малейшей степени не походило на город, описанный Платоном в "Критии". Это больше походило на древние Афины, на что-то из научно-фантастического рассказа.
  Несмотря на все его усилия, сон рассеялся, и дед обнаружил, что снова находится в своей комнате. Лёжа на кровати, он вслух произнёс: "Конечно!"
  Ибо он совсем забыл, что Антарктида не всегда была страной ледяных ветров. Исследование примерно 5% суши, свободной ото льда, выявило залежи угля, что означало, что когда-то она была покрыта лесами. Несомненно, естественным местом для строительства города была бы речная долина...? Они искали не в том направлении.
  Первым его побуждением было поспешить на поиски Уилби. Однако мысль о том, чтобы описать свой сон, вызвала у него странное нежелание. Он объяснил это тем, что, в конце концов, Уилби был учёным. Что бы он сказал на предложение провести зондирование в Ветряном Разрыве просто из-за сна?
  В конце концов, мой дедушка решил держать это при себе.
  На следующий день, 26 декабря, они вернулись в базовый лагерь. Времени на рождественские каникулы не было; у них оставалось всего двенадцать недель до весеннего равноденствия, когда Антарктида снова погрузится во тьму.
  Когда вертолёт снижался к подножию горы Холиок, мой дед указал на Ветряной Разрыв и крикнул, перекрывая шум двигателя:
  - Почему бы нам не провести исследования там?
  Уилби пожал плечами.
  - Почему бы нет?
  В ту "ночь" была гроза. Но когда они проснулись на следующий день, небо было чистым и ясным, а ветер стих. К десяти часам они провели первое зондирование в Ветряном Разрыве. К полудню они установили, что река в этом месте когда-то была около двухсот ярдов в ширину и примерно вдвое глубже.
  В пять часов того же дня они проводили восьмое зондирование, примерно в миле вниз по долине. Мой дед был убеждён, что примерно там и находился "город" из его сновидения. В дневнике он описывает, как ему было трудно сохранять непринуждённый вид, когда Джим Пиви, техник, отвечающий за гидроакустическое оборудование, проводил очередное зондирование. Он внимательно наблюдал, как перо рисует линию графика на бумажной ленте.
  Мой дедушка спросил:
  - Есть что-нибудь интересное?
  Пиви - флегматичный южанин - даже не потрудился ответить; он просто покачал головой.
  - Давайте попробуем в другом месте.
  Они погрузили снаряжение на собачьи упряжки и двинулись дальше. Уилби сказал:
  - Я думаю, мы сделаем это в последний раз на сегодня.
  Мой дедушка ничего не ответил. Он не сомневался, что сейчас они находятся над городом из его сновидения.
  Полчаса спустя Пиви снова включил локатор, затем повернул оборудование, чтобы охватить площадь в несколько сотен ярдов. Пока он изучал бумажную ленту, его лицо оставалось бесстрастным. Мой дедушка испытал тяжёлое чувство разочарования.
  - Ничего?
  - Нет.
  И тут моего деда осенила внезапная мысль. Река прорезает землю, углубляя свою долину. А что, если город из его сна был очень старым - возрастом более десяти тысяч лет? Если бы лёд вернулся в Антарктиду пять тысяч лет спустя, у реки был бы шанс проникнуть гораздо глубже, чем в то время, когда был построен город. В этом случае остатки города сейчас находились бы над дном долины, у склона горы.
  - Вы можете направить луч туда? - спросил дед у Пиви. Он указал на склон горы.
  - Хорошо.
  Мой дедушка заметил, что Уилби с любопытством смотрит на него. Он подошел к Пиви и стал наблюдать, как лента выходит из боковой части устройства. Когда он взглянул на кривую графика, его сердце болезненно забилось. Эхо-сигнал отражался от крупных и неправильных объектов.
  Пиви с неожиданным волнением воскликнул:
  - Да, там что-то есть.
  Уилби долго изучал запись, затем посмотрел на гору.
  - Это обломки оползня. Смотрите.
  Мой дедушка понял, что тот имел в виду. На склоне горы в серой скале была прорыта тропинка шириной около четверти мили. Она была такой гладкой, что на ней не было снега.
  Он указал на крутые изгибы ленты.
  - Это большие камни, - предположил Пиви.
  - Вы не возражаете, если мы посмотрим поближе? - спросил дед.
  Они подошли на пятьсот ярдов ближе к склону горы. Пять минут спустя Пиви сказал:
  - Да, там действительно что-то есть.
  Уилби изучал график.
  - Большие камни, некоторые из них больше домов.
  Пиви с сомнением посмотрел на него. Мой дедушка спросил:
  - А вы, что думаете, Джим?
  Пиви ответил:
  - Я бы сказал, что это какое-то естественное образование, похожее на выветрившуюся вулканическую лаву.
  Мой дед знал, что он имел в виду - он видел фотографии шестиугольных колонн высотой в сорок футов из базальта в пещере Фингала.
  - Но я думаю, что для базальтовой лавы это слишком большое.
  Уилби сказал:
  - Возможно, вы правы. Мы вернёмся завтра.
  - Почему бы нам не провести ещё несколько замеров сейчас?
  - Потому что ветер снова усиливается. Кроме того, мы опоздаем на ужин.
  Они вернулись рано утром на следующий день - Уилби признался, что не мог заснуть, размышляя о массивных очертаниях. На этот раз эхолокатор был установлен близко к склону горы. В течение следующих нескольких часов аппарат перемещали дюжину раз, пытаясь добиться большей чёткости - на глубине более полумили очертания "скал" были размыты.
  Пока Пиви прикалывал бумажные ленты к листу оргалита, Уилби небрежно сказал:
  - Пойдём выпьем кофе.
  Они подошли к саням и налили кофе из фляжки. Когда Уилби убедился, что Пиви находится вне пределов слышимости, он спросил моего деда:
  - Как вы узнали, что там что-то есть?
  - Догадки на основе опыта.
  - И что ещё?
  Мой дедушка решил рассказать правду.
  - Хорошо, но вы подумаете, что я сошёл с ума. Мне приснился сон.
  - О чём?
  - О городе. Здесь, в Ветряном Разрыве.
  - О каком городе?
  Мой дедушка постарался описать его как можно лучше. Когда он закончил, Уилби сказал:
  - Не окажете ли вы мне услугу?
  - Какую?
  - Не рассказывайте об этом никому другому.
  - О моём сне? Конечно, я не стану. Возможно, они захотят посадить меня в сумасшедший дом.
  - Не только ваш сон. Не упоминайте этот город.
  Мой дедушка был поражён.
  - Почему?
  Уилби терпеливо объяснил:
  - Потому что это не похоже на остатки города. Это напоминает следы оползня. - Он указал на гору. - И доказательства есть.
  Мой дед возразил:
  - Есть простой способ выяснить это. Переместите эхолокатор на другую сторону долины. Город располагался на обоих берегах реки. На что вы готовы поспорить, что мы обнаружим то же самое на другом берегу?
  Уилби настойчиво попросил:
  - Говорите потише. Он взглянул на Пиви, который издалека смотрел на них.
  Мой дед был сбит с толку и начал испытывать некоторое негодование.
  - Я просто не понимаю. Если я прав, это может стать величайшим открытием века.
  Уилби терпеливо сказал:
  - Вы не продумали всё до конца, Дэн. Подумайте, что произойдёт, если мы вернемся в Бёрд и скажем, что нашли остатки города. На следующий день это будет на первой полосе "New York Times", а ещё через день - во всех газетах мира. И если вы хотя бы произнесёте слово "Атлантида", то станете всеобщим посмешищем.
  - Ради всего святого, я не настолько сумасшедший. Но вы должны взглянуть на доказательства. Хорошо, был оползень, и он скрыл часть улик. Но взгляните на эти графики. Там не просто оползень. И всё, что нам нужно сделать, чтобы доказать это, - переместить эхолокатор на другую сторону долины.
  - Это как раз то, чего мы не должны делать. На данный момент мы должны держать это в секрете. Осторожно...
  Пиви присоединился к ним. Он держал под мышкой оргалит.
  - Я этого не понимаю, - сказал Пиви. - Если это оползень, то он не похож ни на один из тех, что я когда-либо видел. Только посмотрите на его размеры.
  Пиви указал на изгиб.
  - Это, должно быть, пятидесятифутовая глыба. - Он посмотрел на гору. - И я просто не могу понять, откуда она взялась.
  Уилби сказал:
  - Нам пришлось бы подняться на гору Холиок, чтобы это выяснить.
  Пиви был явно заинтригован этой проблемой. Он пошёл прочь через долину, прихватив бинокль, чтобы осмотреть более высокие склоны горы.
  Когда они остались одни, мой дедушка продолжил:
  - Я согласен с вами насчёт научной осторожности. Но это сокрытие информации.
  Уилби спросил:
  - Вы когда-нибудь слышали о Марселино Санс де Саутуоле?
  - Нет, а что?
  - Это был испанский аристократ, который нашёл на своей территории подземную пещеру. Заглянув в неё, он обнаружил на стенах изображения быков, нарисованных кроманьонцами. Но краска ещё не высохла, и когда он объявил о своём открытии, эксперты обвинили его в мошенничестве. В течение многих лет он боролся за то, чтобы очистить своё имя - он подчёркивал, что у него не было причин подделывать рисунки, но ему никто не верил. Затем исследователи начали находить в пещерах долины Везере новые рисунки, на которых краска ещё не высохла, и поняли, что де Саутуол всё это время говорил правду. Но извиняться было поздно - он был уже мёртв. Эксперты превратили остаток его жизни в сплошные мучения своими обвинениями. Таким образом, де Саутуол так и не дожил до того момента, когда Альтамира стала одной из самых знаменитых пещер в мире. А теперь скажите мне, если бы он мог предвидеть, что произойдёт, как вы думаете, он объявил бы о своем открытии?
  Мой дед вынужден был признать, что на этот вопрос нет ответа. Он был достаточно знаком с академическим миром, чтобы понимать, что профессор, который становится объектом насмешек, является помехой для своего университета.
  Он сказал:
  - Но предположим, у нас есть доказательства - свидетельства массивных сооружений, которые не могут быть природными объектами?
  - Если бы у нас были реальные доказательства, мы были бы обязаны объявить об этом. Но у нас пока нет доказательств, - ответил Уилби.
  - Тогда давай посмотрим на другую сторону долины!
  - Хорошо. Но не сейчас. Давай подождём удобного случая, когда мы останемся вдвоём.
  В тот вечер, оставшись наедине, они возобновили разговор. Вот что записал мой дедушка в своем дневнике: "Я не могу не восхищаться хладнокровием Уилби. Без него я бы сказал Пиви, что, по моему мнению, это остатки города, а Пиви проболтался бы остальным членам команды (на самом деле, они сейчас в отъезде, составляют карту Эребуса), и кто-нибудь передал бы это обратно в Бёрд, и это было бы невозможно остановить. Но Уилби, очевидно, прав. С таким большим проектом, как этот, лучше не торопиться. Теперь нам нужно дождаться возможности исследовать северную часть долины".
  Четыре дня спустя, после празднования Нового года, Пиви остался на базе с расстройством желудка, и у заговорщиков появилась такая возможность. День был морозный, температура была ниже нуля, а в долине дул сильный ветер, но это их не остановило. К десяти утра они вернулись к месту своих предыдущих измерений, затем повернули через долину на девяносто градусов - они так хотели сделать всё правильно, что предпочли такой манёвр, чтобы не идти по дальней стороне долины, рискуя промахнуться на сто ярдов.
  Мой дедушка рассказывал мне, что, когда они выгружали и устанавливали эхолокатор, он чувствовал себя грабителем, боявшимся, что им помешают. Для этого первого зондирования они расположились в нескольких сотнях ярдов от склона долины, который был менее крутым, чем на южном склоне.
  Когда бумажная лента вышла из аппарата, Уилби взглянул на неё и сказал:
  - Похоже, вы были правы.
  У моего деда дрожали руки, когда он потянулся за лентой. Форма кривой на графике не оставляла сомнений в том, что там, внизу, подо льдом, что-то есть, что-то большое.
  Мой дедушка указал на гору.
  - Видите, здесь нет следов оползня.
  Уилби изучил график.
  - Верно. Но и на здания это тоже не похоже. Они недостаточно правильные.
  - Ради бога, Джордж. Руины Древнего Рима тоже не похожи.
  В течение следующих двух часов они перемещали эхолокатор дюжину раз. Результаты были захватывающими и в то же время разочаровывающими. "Руины" простирались вдоль склона на несколько сотен ярдов выше уровня долины. Для моего деда то, что произошло, было очевидно. Город, который он видел, был разрушен эрозией, так что большая его часть обрушилась во всё более углубляющуюся долину, прорезанную рекой. То, что осталось, цеплялось за склоны холмов по обе стороны долины. Но лёд в долине был, по сути, гигантской, медленно текущей рекой, и остатки города были размыты, как камни, в русле потока. Чёткие прямоугольные очертания, которые мой дед видел во сне, были размыты и превратились в массы неправильной формы, которые можно было принять за гигантские валуны. Действительно, многие из этих "валунов" странным образом походили на творения рук человека. Но на взгляд скептика, это были всего лишь впечатляющие природные объекты.
  К часу дня, когда они сделали перерыв на ленч из сандвичей и кофе, завернувшись в одеяла в санях, мой дедушка понял, что Уилби был прав. С такими неоднозначными доказательствами, как это, было бы катастрофой даже намекать на искусственные сооружения.
  Вот почему, когда сообщения об их находках появились в публикациях Международного Геофизического года, "руины" были описаны как "загадочные и неопределённые природные объекты подо льдом, которые простираются по обеим сторонам долины на расстояние, возможно, в четверть мили". Когда на третьей неделе марта мой дедушка вернулся домой, ему не терпелось рассказать Хэпгуду о том, что он обнаружил. Однако их встреча обернулась и некоторым разочарованием. Хэпгуд, конечно, был глубоко заинтересован, но намёки моего деда по телефону заставили его ожидать чего-то более определённого, чем огромные глыбы, которые могли быть природными объектами. Позже он сказал моему отцу, что надеялся обнаружить порт или что-то подобное в том месте, где шельфовый ледник соединяется с землёй.
  Когда мой дедушка спросил его, что он имел в виду, говоря об Атлантиде, Хэпгуд объяснил, что он просто хотел подчеркнуть, что, если Платон был прав, цивилизация доледникового периода могла создавать здания столь же массивные, как храмы Египта. Но затем он добавил, что Атлантида, вероятно, была мифом, придуманным Платоном. Мой дедушка считал, что Хэпгуд был не совсем искренен - в конце концов, зачем вообще упоминать Атлантиду, если он считал её мифом? Так что день, который он провел с Хэпгудом, хотя и был достаточно дружеским, не отличался теплотой и волнением их предыдущих встреч. С марта 1958 года до публикации в 1966 году книги Хэпгуда "Карты древних морских королей: свидетельства развитой цивилизации в ледниковый период" они встречались всего три раза. Третьим из них была вечеринка по случаю презентации книги в Филадельфии - её организовал тамошний издатель, - когда мои дедушка и бабушка выпили за его славу и успех.
  Разумеется, ничего подобного не произошло. Отзывы были в основном положительными, и Хэпгуд несколько раз выступал по радио и телевидению. Естественно, учёные полностью проигнорировали его. Через полгода о книге более или менее забыли.
  Как такое могло случиться с таким важным произведением, как "Карты древних морских королей"? К сожалению, ответ заключается в том, что Хэпгуда опередили. В 1960 году в Париже была опубликована книга под названием "Утро магов" за авторством журналиста Луи Повеля и студента-алхимика Жака Бержье. Это была странная смесь оккультизма, пророчеств, летающих тарелок, Великой пирамиды и астрологов Гитлера, и она сразу же стала бестселлером. Переведённая на дюжину языков, она положила начало "возрождению оккультизма" в конце 20-го века.
  В разгар обсуждения исчезнувших цивилизаций в книге объясняется, что "в середине 19-го века турецкий морской офицер Пири Рейс подарил Библиотеке Конгресса набор карт, которые он обнаружил на Востоке". Всё это, конечно, до абсурда неточно. Авторы задаются вопросом: "Были ли эти карты составлены на основе наблюдений, сделанных с борта какого-либо летательного аппарата или космического корабля? Заметки, сделанные пришельцами из других миров?" Таким образом, средневековые портоланы приобрели всемирную известность как доказательство того, что в далёком прошлом Землю посещали пришельцы из космоса. "Утро магов" появилось в Америке в 1963 году, став и там бестселлером. Так что вряд ли можно винить критиков за то, что они не смогли отличить трезвое и серьёзное изучение Хэпгудом древних карт от этой аляповатой "оккультной" журналистики.
  Худшее было впереди. В 1967 году швейцарский писатель Эрих фон Дэникен выпустил книгу "Колесницы богов", которая была разрекламирована под заголовком "Управлял ли Бог летающей тарелкой?" Она разошлась миллионным тиражом и, поскольку книга содержала ещё больше нелепостей и неточностей, чем "Утро магов", то вызвала такую же ярость у серьёзных рецензентов. "Последние исследования профессора Чарльза Х. Хэпгуда, - заявляет фон Дэникен, - дают нам ещё несколько потрясающих сведений. Сравнение с современными фотографиями нашего земного шара, сделанными со спутников, показало, что оригиналы карт Пири Рейса, должно быть, были аэрофотоснимками, сделанными с очень большой высоты. Как это можно объяснить?"
  Конечно, это можно объяснить, если признать, что фон Дэникен несёт чушь. Хэпгуд никогда не упоминал о аэрофотоснимках, сделанных с очень большой высоты. Но все, кто читал "Колесницы богов", предполагали, что Хэпгуд верил в то, что Антарктида была сфотографирована с летающей тарелки ещё до того, как она покрылась льдом. Он никак не мог избежать того, чтобы его не смешали с грязью, как фон Дэникена и авторов "Утра магов". Хэпгуд добился переиздания своей книги в 1979 году, незадолго до своей смерти, но к тому времени ущерб был уже нанесён. Книга, которая должна была стать такой же эпохальной, как "Происхождение видов" Дарвина, по-прежнему остаётся без внимания.
  И как я оказался вовлечён в эту странную и запутанную историю?
  Это началось, когда мне было тринадцать, и я проводил выходные в Рай-Бич, маленьком приморском городке в Нью-Гэмпшире, где мой дедушка вышел на пенсию после завершения работы в университете.
  Мой отец, Ричард Уиллоуби, не унаследовал от моего деда ни интереса к науке, ни к математике - более того, он ненавидел оба этих предмета. Подростком он наткнулся на книгу Юнга и решил, что хочет стать психиатром. Он изучал медицину в университете Джона Хопкинса, в середине 1980-х стал психиатром-консультантом и прославился благодаря своей книге "Тени в сознании" в 1989 году. Мы жили на Риверсайд-Драйв, Нью-Йорк, и я ходил в школу в Моррис-Хайтс.
  Мой дед очень мало высказывался о профессии, которую выбрал его сын, но у меня сложилось впечатление, что он считал психологию лженаукой.
  Я пошёл в своего дедушку и с тех пор, как в десять лет он подарил мне книжку с картинками "Границы науки", я мечтал стать учёным. Наша семья часто ездила к дедушке в гости по выходным. Но когда мне было тринадцать, я проводил большую часть летних каникул в Рай-Бич.
  Моему дедушке в то время было семьдесят три года, это был высокий мужчина с орлиным носом и острым подбородком. Мы часто совершали длительные прогулки, и он впервые познакомил меня с идеями Эйнштейна, Планка и Геделя. Оба его сына были для него чем-то вроде разочарования, поскольку ни один из них не проявлял способностей к математике - мой дядя Карл стал актёром. Поэтому дед был рад узнать, что я хочу пойти по его стопам.
  Мне разрешили бесплатно заглянуть в его библиотеку, и именно там я обнаружил подписанный для него экземпляр "Карт древних морских королей". Мне показалось необычным найти эту книгу на его полке, среди книг по строительству мостов и теории хаоса, и я взял её с собой на пляж. Как только я прочитал вступительное предложение: "Эта книга - история открытия первых свидетельств того, что высокоразвитые народы предшествовали всем народам, известным сейчас истории", - меня это зацепило. От всех этих разговоров о морских царях древнего Крита и великой Александрийской библиотеке у меня волосы встали дыбом. Это показалось мне настолько захватывающим, что ещё до конца дня, дойдя до середины книги, я сразу перешёл к последней главе, "Исчезнувшая цивилизация".
  Как только я вернулся домой, я спросил дедушку об этом и о том, почему Хэпгуд посвятил книгу "Моему старому другу и единомышленнику". Мой дедушка пил мартини, который всегда наливал себе в половине шестого, и чувствовал себя расслабленным и общительным. Он велел мне сесть в другое кресло, налил мне стакан сладкого хереса и затем рассказал мне всю историю, начиная с того момента, как он выступил по радио с Мэллери, и заканчивая провалом публикации книги Хэпгуда. К тому времени, как мы отправились ужинать в ресторан морепродуктов через дорогу, я был взволнован не меньше, чем мой дедушка, когда услышал, как его отец рассказывает об огромной дыре на Южном полюсе. Мне казалось невероятным, что Хэпгуд доказал, что древняя цивилизация существовала в Антарктиде за тысячи лет до Древнего Египта, и что его выводы были проигнорированы. Меня также взволновал его намёк на Атлантиду. Мой дед рассказывал мне, что, когда он потребовал у Хэпгуда ответа, считает ли он, что эти обитатели Южного полюса пришли из Атлантиды, Хэпгуд в частном порядке признался, что считает это весьма вероятным. Я хотел знать, почему Хэпгуд не сказал об этом в своей книге, и мой дедушка объяснил, что это имело бы катастрофические последствия для его академической репутации.
  Я всё ещё не мог понять, почему мой дед не продолжил заниматься этим увлекательным вопросом; в конце концов, если бы древняя цивилизация действительно существовала подо льдами Антарктики, это изменило бы всё наше представление об истории человечества. И тот, кто первым бы доказал, что это правда, обрёл бы вечную славу.
  Мой дедушка иронично улыбнулся и сказал, что когда-то думал о том же.
  В этот момент вмешалась моя бабушка. Она была тихой женщиной, которая редко говорила, но сейчас она сказала, что ей часто хотелось, чтобы он занялся вопросом исчезнувшей цивилизации. Дед часто говорил о том, чтобы написать книгу об этом. Почему бы не начать прямо сейчас?
  Дед отрицательно покачал головой.
  - Уилби был прав. Просто доказательств недостаточно. Я загрузил эти бумажные ленты в компьютер, и они показывают огромные кварталы. Но если там и был город, то он ледник стёр его в порошок.
  Я не понял такого скептицизма.
  - Но ты же говорил мне, что по обе стороны Ветряного Разрыва находились огромные каменные глыбы.
  - И, если бы существовал какой-нибудь простой способ добраться до них, я бы сам попытался организовать экспедицию. Но нет ни одного мыслимого способа пробиться сквозь толщу льда в три тысячи футов.
  - Как насчет буровой установки для добычи нефти? - предложил я.
  - Это, конечно, помогло бы, - ответил дед. - Но что мы будем делать потом? Пошлём кого-нибудь вниз в ведре со свечой?
  - Но должен же быть какой-то способ? - настаивал я. - Нет ли какого-нибудь бура, с помощью которого можно было бы проложить широкий туннель - вроде тех, что используются для прокладки железнодорожных туннелей под горами?
  - Я тоже думал об этом. Транспортировка такого бура в Антарктику обойдется в миллионы долларов. И что произойдёт, когда вы спуститесь туда? Вы обнаружите, что смотрите на скалу размером с дом. Что вы будете делать потом? Возьмёте кирку и лопату?
  Моя бабушка сказала:
  - Но, возможно, это был бы не камень. Возможно, это был бы дом.
  - Верно. Это решило бы всё раз и навсегда. Но не стоило бы тратить миллион долларов, если бы вы не были абсолютно уверены, что это будет дом. Видите ли, правда в том, что нам действительно нужно, чтобы весь лёд в этой долине растаял, чтобы мы могли точно увидеть, что находится под ним. Тогда, я уверен, мы нашли бы все необходимые свидетельства о городе, если он существует.
  Я спросил:
  - Как ты думаешь, он существует?
  - Честно говоря, я не могу сказать. Я верю, что где-то под этими льдами есть свидетельства существования древней цивилизации. Но находятся ли они в Ветряном Разрыве, я не знаю. Мне просто приснился сон, вот и всё.
  Моя бабушка сказала:
  - И твои сны часто сбываются. Ты помнишь о свадьбе Мэри Декстер?
  Дедушка начал смеяться.
  - Ты из тех жён, которые портят репутацию своего мужа.
  В этот момент принесли еду, и разговор был прерван. Но этот разговор - возможно, благодаря клешням омара - до такой степени распалил моё воображение, что я полночи грезил об Атлантиде и огромных подземных городах.
  Вернувшись домой, я рассказал всю историю своему отцу и был рад, что он, казалось, был очарован. В интеллектуальном плане они с моим дедушкой никогда не были близки, поскольку интересы моего отца всегда были скорее литературными, чем научными. Но эта странная история об исчезнувшей цивилизации тронула его воображение, и он позаимствовал "Карты древних морских королей" из Нью-Йоркской публичной библиотеки. На него книга произвела такое же впечатление, как и на меня, и в следующий раз, когда мой дедушка приехал к нам в гости, я слушал, как они с отцом обсуждали, как можно пробить лёд. Как и я, отец предложил оборудование для прокладки туннелей; мой дед отметил, что, когда туннель прокладывается в горе, строят железнодорожные пути, чтобы вывозить землю на грузовиках. Такую трассу пришлось бы построить в Ветряном Разрыве, чтобы убрать миллионы тонн льда. Стоимость была бы непомерно высока.
  Я спросил:
  - А как насчёт какой-нибудь машины, которая выдыхает огонь, вроде той, что у тебя есть для выжигания сорняков в саду?
  Мой дедушка рассмеялся.
  - Это наполнило бы шахту водой.
  - Но вы могли бы откачать её.
  - Да... Я полагаю, могли бы.
  И тут я придумал.
  - А вы не мог бы сделать что-нибудь вроде ракеты, с раскаленным наконечником, который пробивался бы сквозь лёд? Тогда вы могли бы спуститься сквозь лёд, как будто находясь в водолазном колоколе.
  Мой дедушка кивнул.
  - Да, это могло бы сработать.
  В течение следующих недель я потратил много интеллектуальной энергии на решение задачи о том, как преодолеть толщу льда в полмили. Казалось удивительным, что такая простая на вид задача может оказаться настолько сложной.
  Само собой разумеется, что я рассказывал об этом всем, кто соглашался слушать, - всем моим друзьям, преподавателю естественных наук, пышногрудой даме, которая преподавала нам литературу, двум дядям и, как-то раз, совершенно незнакомому человеку, который сидел рядом со мной в метро и читал статью об Антарктиде в журнале "Scientific American". Все их заинтересовала эта тема. Но все они признались, что понятия не имели, как решить проблему с прокладкой туннеля под толщей льда в полмили. Насколько я мог судить, самым простым и очевидным решением было использовать нефтяной бур, с помощью которого без труда можно было бы пробурить скважину во льду.
  Я предложил это доктору Уилби, когда впервые встретился с ним в доме моего деда, и он указал на то, что стоимость транспортировки буровой установки на четыреста миль вглубь материка от моря Росса (где "Shell" в то время проводила испытания буровых установок) будет огромной.
  Я не хотел сдаваться. В течение следующего года или около того я предложил ещё как минимум шесть идей, которые имели реальные возможности. Наиболее практичной из них, на мой взгляд, было использование перегретого пара для испарения льда, который поднимался в воздух и выпадал в виде дождя. Мой дед возразил, что это просто превратит большую часть льда в воду и оставит нас с огромным озером, которое снова замёрзнет в ту же ночь. Я не согласился, но у меня не было возможности доказать свою точку зрения, не проверив её на практике.
  Решение пришло благодаря ряду случайных событий. Первым из них была моя встреча с Гордоном Траском.
  В то время никто не слышал о Траске. Несмотря на то, что на его имя было выдано почти столько же патентов, сколько на Эдисона или Теслу, он никогда не вызывал интереса у популярной прессы. Поэтому, когда на втором курсе Колумбийского университета я услышал, что он читает лекции в Научном клубе о будущем науки, мне пришлось спросить своего соседа по комнате, кто он такой.
  - О, я не знаю. Какой-то изобретатель, - ответил тот.
  Но даже это не вызвало у меня интереса; я планировал пригласить девушку по имени Корал на встречу Европейского киносообщества. Я был знаком с ней всего неделю и был убеждён, что влюблён. Поэтому, когда в последний момент она сказала мне, что ей нужно пойти поужинать с гостившей у неё родственницей, я заподозрил неверность и подумал о том, чтобы пойти куда-нибудь напиться. Потом я понял, что у меня в кошельке всего пять долларов, и решил вернуться домой. И всё же, когда я уже собирался идти к автобусной остановке, я почувствовал странное непреодолимое желание вернуться в кампус. Я подошёл к доске объявлений, чтобы посмотреть, что происходит в тот вечер, решил не посещать собрание Общества Чарльза Айвза и каким-то образом оказался на лекции Траска.
  В зале было не более двадцати человек, и Траск уже начал говорить, когда я пришёл. Он говорил о психологии изобретательства, и некоторые из его примеров были, мягко говоря, довольно заумными, так что половина аудитории выглядела озадаченной.
  Траск не был хорошим оратором - маленький, худощавый человечек с высоким выпуклым лбом, пронзительными голубыми глазами, большим изогнутым носом и слегка гнусавым голосом. У него была странная привычка замолкать и пристально смотреть на стол, как будто он увидел какого-то удивительного и редкого жука. Затем он резко разжимал и сжимал пальцы правой руки и пускался в какие-то объяснения о компьютерах, которые, казалось, не имели никакого отношения к тому, что он говорил ранее. Иногда на его лице появлялась внезапная лучезарная улыбка, как будто он только что сказал что-то поразительное, но то, что последовало за этим, было так же непонятно, как и всё остальное. Его интеллектуальный энтузиазм был бы заразителен, если бы мы могли понять, о чём он говорит. Он заставил меня вспомнить о ком-то вроде отстранённого Шерлока Холмса.
  В некотором смысле, то, что он говорил, было довольно простым - о том, что существует фундаментальная разница между компьютерами и человеческим мозгом, - и он критиковал компьютерных экспертов, которые надеялись однажды создать "живой" компьютер. Проблема была в том, что он предполагал, что мы знаем столько же, сколько и он, так что большая часть того, что он говорил, была выше нашего понимания.
  В конце своего выступления Боб Скарсби, председатель, произнёс короткую речь об "увлекательной лекции", и большая часть аудитории устремилась к бару.
  Я уже собирался сделать то же самое, когда во второй раз за вечер поймал себя на том, что делаю то, чего не собирался - подхожу к кафедре, чтобы заговорить с лектором.
  Обычно, когда к нам приезжали знаменитости, вокруг них собиралась толпа, но в этот раз я был один. Вот так полчаса спустя я обнаружил, что сижу в дешёвом итальянском ресторанчике с Бобом Скарсби и Гордоном Траском, и ем макароны за счёт Научного клуба.
  Когда Боб пригласил меня присоединиться к ним, я немного волновался из-за перспективы поужинать с кем-то, чей разум, казалось, работает на таком невероятном уровне абстракции. Но как только я заметил, что он пролил томатный соус на свой галстук-бабочку и начал сыпать соль в кофе, прежде чем Боб остановил его, я почувствовал себя спокойнее. Очевидно, он был подлинным примером рассеянного гения.
  Пока мы ждали еду, Боб допустил ошибку, спросив его о пестицидах, что привело к сбивающему с толку разговору о молекулярной биологии. Я решил попытаться добиться от него хоть какого-то понимания, задав свой любимый вопрос:
  - Если бы вы были археологом и вам нужно было проникнуть сквозь толщу льда толщиной в полмили, как бы вы это сделали?
  Траск на мгновение задумался, а затем ответил:
  - С помощью гигантского механического экскаватора - такого, что используется в карьерах.
  - А если предположить, что это было бы в центре Антарктики, то стоимость была бы непомерно высока?
  - Я бы начал думать с точки зрения лазерной технологии.
  Я почувствовал нарастающее возбуждение.
  - Не могли бы вы объяснить, сэр?
  Я увидел, как Боб поморщился, готовясь к очередному шквалу непонятных компьютерных словечек. Вместо этого Траск улыбнулся и спросил:
  - И какова же цель этого упражнения?
  - Вы слышали о Чарльзе Хэпгуде?
  - Нет. Кто это?
  Я начал свою хорошо подготовленную презентацию теории цивилизации доледникового периода. Через несколько минут я понял, что зацепил обоих собеседников. Всякий раз, когда мне становилось стыдно за то, что я завладел разговором, они оба умоляли меня продолжать. Я рассказал им о визите моего деда в Антарктиду во время Международного Географического года и об огромных каменных блоках, погребённых под ледником. Траск прервал меня:
  - Он провёл компьютерный анализ данных?
  - Вроде бы да.
  - И каков результат?
  - Не могу сказать. Но это было не так захватывающе, как мой дед ожидал. Не забывайте, что их эхолокатор был ранней модели - 1957 года.
  - Тогда почему он так уверен, что это был не просто оползень?
  - Из-за наличия каменных блоков по обе стороны долины, как он и ожидал.
  Боб спросил:
  - С тех пор они не возвращались на то место?
  - Нет. Мой дедушка, казалось, упал духом. Никого это, похоже, не заинтересовало. И я объяснил, как Хэпгуд пострадал от теоретиков о древних астронавтах, таких как фон Дэникен.
  Траск сказал:
  - Если вы попросите его прислать свои данные в мою лабораторию, мы проведём компьютерный анализ.
  Я изо всех сил старался не показать, насколько я рад, когда спросил:
  - Может ли лазер разрезать лёд толщиной в полмили?
  - О, конечно. Но проблема не в этом. Лазер может разрезать что угодно, сфокусировав свою энергию в определённой точке. Но, конечно, он проделал бы отверстие шириной с иглу, от которого было бы мало толку. Реальная проблема заключается в том, что даже самые мощные лазеры неэффективны примерно на девяносто пять процентов. Химические лазеры эффективны примерно на двенадцать процентов. Даже мой новый циркониевый лазер эффективен всего на пятнадцать процентов. Лучшим решением был бы лазер на свободных электронах - его можно настроить на микроволновые частоты.
  Я достаточно знал о микроволнах, чтобы понимать, что они выделяют тепло.
  - Вы хотите сказать, что могли бы создать что-то вроде теплового луча, как у марсиан Уэллса? - спросил я.
  - Теоретически, да.
  И Траск снова пустился в объяснения, которые были выше нашего понимания. Но на этот раз я был полон решимости понять, поэтому перебивал его вопросами. Вскоре до меня дошло, что на самом деле он не был рассеянным профессором, неспособным объясниться простыми словами. Беда была в том, что он знал так много, что не мог понять, как мало знают другие люди. Узнав то, чего не знали вы, он мог объяснить что-то с удивительной простотой.
  Я немного разбирался в лазерах, но Боб, чьим предметом была социология, вообще ничего не знал. Поэтому Траск начал с самого начала. Я был настолько очарован, что могу повторить это практически слово в слово.
  Он объяснил, что, когда кочерга нагревается, её атомы и молекулы становятся всё более возбуждёнными - как будто множество людей прыгают вверх-вниз, - пока кочерга не раскаляется докрасна и не начинает излучать свет. Но свет, который она излучает, имеет много разных длин волн и, следовательно, цветов. Когда кочерга раскалена добела, она излучает все цвета спектра. В этот момент "люди" бегают повсюду.
  Существует способ воздействовать на возбуждённую молекулу или атом таким образом, чтобы он выделял энергию, направляя на него излучение определённой длины волны. Например, если вы направляете микроволновый импульс на молекулу аммиака, молекула испускает ещё один микроволновый импульс. Затем эти два микроволновых импульса воздействуют ещё на две молекулы, и они испускают ещё два импульса. За короткое время вы получаете лавину импульсов - как в микроволновой печи. Этот принцип называется мазерным.
  То же самое можно проделать и со светом. Если направить световой импульс на атом определённого типа, он испустит свет той же длины волны. Если этот свет попадёт на другой возбужденный атом, с ним произойдет то же самое. Так что теперь вместо толпы, бешено мечущейся повсюду, они маршируют в ногу, как армия.
  Лазер состоит из лучей света одного цвета, которые маршируют в ногу. Поэтому, когда они сосредоточены и нацелены на кусок металла или льда, они пробивают в нём отверстие насквозь.
  Проблема, как сказал Траск, заключается в том, что этот процесс очень неэффективен. Для работы лазера требуется огромное количество энергии, и 95% из неё тратится впустую. В принципе, лазер или мазер должны выделять энергию, сравнимую с энергией взрыва атомной бомбы.
  Лазер на свободных электронах, о котором упоминал Траск, более эффективен. Он использует пучок электронов, генерируемый ускорителем частиц, и сворачивает его в спираль с помощью множества электромагнитов. Именно этот тип лазера имел в виду президент Рейган, чтобы привлечь компанию IBM к своему проекту "Звёздных войн".
  Это объясняет, почему Траск считал, что лазерные лучи могут решить проблему Ветряного Разрыва. Большинство учёных сочли бы такой подход пустой тратой времени - всё равно, что использовать хирургический скальпель для спиливания дерева. Но Траск был убеждён, что лазер на свободных электронах может генерировать такую же мощность, как бензопила. Его лаборатория работала над этой идеей в течение прошлого года.
  Я спросил:
  - И как далеко вы продвинулись?
  - Довольно далеко. Но я должен признать, что впереди ещё долгий путь.
  Я был так взволнован всем этим, что, как только вернулся домой, позвонил своему дедушке. В то время он был в постели, но ещё не спал. Когда я упомянул Траска, он был впечатлён.
  - В журнале "Science Monthly" была статья о нём. Они сравнили его с Эдисоном.
  - Он хочет, чтобы ты прислал ему данные своего эхолокатора, и он попробует улучшить их на компьютере.
  - Мы уже пробовали это.
  - Но это было много лет назад. У Траска самое современное оборудование.
  - Хорошо. Не будет никакого вреда, если я посмотрю, что произойдёт.
  Когда я в тот вечер забирался в постель, я был совершенно уверен, что не засну. Я пожалел, что не выпил в ресторане больше - поскольку Траск был трезвенником, мы с Бобом ограничились одним бокалом домашнего вина. Я не мог бы ошибиться сильнее. Как только моя голова коснулась подушки, я погрузился в глубокий и спокойный сон. Проснувшись ранним утром, я испытал странное чувство удовлетворённости и благополучия. Затем, ближе к рассвету, мне приснился чудесный сон об Антарктиде. Я был в Ветряном Разрыве с командой учёных и техников, и мы собирались пробить дыру во льду лазером, который был похож на гигантский телескоп. Всё это было настолько ясно и реально, что я поверил, что действительно нахожусь там. На мне были сапоги, подбитые мехом, и когда я топал ногами, то чувствовал, как хрустит снег под подошвами.
  В этот момент один из членов команды опустился на четвереньки и заглянул сквозь лёд. Он казался таким взволнованным, что я сделал то же самое, смахнув снег рукой в перчатке. Я был поражён, обнаружив, что лёд был прозрачным, как стекло, и сквозь него я мог смотреть на то, что происходит внизу. Там на глубине около ста футов, я мог видеть прогуливающихся людей. Затем один из них поднял голову и указал пальцем. Они все уставились на нас, и один из них помахал нам рукой.
  Я почувствовал, что просыпаюсь, и боролся с этим. Я хотел посмотреть, что будет дальше. Наконец я перестал бороться и открыл глаза. Небо посветлело, и я почувствовал, что пережил нечто странное и удивительное. Я пролежал так минут пять, испытывая странное удовлетворение, как будто наступило рождественское утро, и я снова стал ребёнком.
  С тех пор у меня возникло странное чувство уверенности в том, что мне суждено сыграть центральную роль в решении проблемы "цивилизации доледникового периода" Хэпгуда. Всякий раз, когда я думал об Антарктиде, у меня на сердце становилось тепло, как будто я заключил какое-то соглашение с судьбой.
  С этого момента всё, казалось, пошло как надо. До этого момента я вёл себя как любой нормальный подросток - ожидал, что что-то пойдет не так, пропускал автобусы, говорил что-то не то, спотыкался, выходя из комнаты. Теперь я открывал телефонный справочник и обнаруживал, что ищу нужную страницу. Я приезжал на заполненную парковку как раз в тот момент, когда кто-то освобождал место. Я мог наткнуться на какую-нибудь важную информацию непосредственно перед тем, как она была озвучена в классе, что создавало ложное впечатление, что я хорошо информирован.
  Просто в качестве теста я начал пробовать угадывать, какой автобус подъедет следующим, и обнаружил, что набрал удивительно высокий балл. Даже моя личная жизнь внезапно улучшилась. Я привык к довольно высокому уровню разочарования и неудач - часто из-за неуклюжести или бестактности. Теперь я, казалось, был не в состоянии сказать или сделать что-то не так. Например, оказалось, что я была прав, подозревая, что Корал солгала, когда сказала, что ей нужно пойти куда-нибудь с родственниками, которые приехали навестить её; на самом деле она собиралась в театр с футболистом по имени Джош Рубин. Но через два дня они поссорились, и, столкнувшись со мной на Вашингтон-сквер, она пригласила меня на ужин в квартиру, которую делила с двумя другими девушками. Я провёл вечер, рассказывая им о Хэпгуде и моем дедушке, и с удовольствием наблюдал, как они ловят каждое мое слово. Пока Корал провожала меня до метро, она уже намекала на помолвку.
  В следующие выходные мои бабушка и дедушка приехали погостить, и Траск был приглашён на ужин. Он опоздал на час, выглядел ещё более неопрятным, чем обычно, а на его галстуке-бабочке всё ещё виднелись пятна от томатного соуса. Поначалу он казался застенчивым и рассеянным - позже я узнал, что он терпеть не мог светские мероприятия. Но когда мой дедушка достал из своего портфеля копии записей с гидролокатора, рассеянность Траска исчезла. Казалось, он мог читать их, как музыкант читает ноты.
  Он спросил:
  - Могу я воспользоваться вашим факсом? Я бы хотел отправить это в свою лабораторию.
  Моя мама спросила:
  - Там кто-нибудь будет в это время?
  - Конечно. Мой главный ассистент Билл Рагглз обычно остаётся до полуночи. Через два часа, когда мы всё ещё сидели за обеденным столом, раздался звонок в дверь. Это был Билл Рагглз - коренастый мужчина всего на несколько лет старше меня - с компьютерными распечатками. Как только я взглянул на первую, мое сердце учащённо забилось. Диаграмма выглядела, попросту говоря, как гигантский строительный блок. И по более раннему исследованию на компьютере я знал, что он должен быть как минимум таким же большим, как комната, в которой мы сейчас сидим. Таких улучшений было около двух десятков, и, в отличие от предыдущего набора, который представлял собой просто линейные рисунки, компьютер превратил их в нечто вроде чёрно-белых фотографий. Снимки с южной стороны долины были особенно чёткими. Не могло быть никаких разумных сомнений в том, что то, на что мы смотрели, было остатками рухнувших зданий, которые, по некоторым предположениям, первоначально достигали ста футов в высоту.
  Мы все были ошеломлены. Только моя мать вела себя нормально - она предложила Биллу Рагглзу немного еды, которую он с энтузиазмом принял, и отправилась разделывать остатки ростбифа.
  Траск вручил моему дедушке репродукции эхолокатора.
  - Что ж, похоже, мы должны поздравить вас.
  Мой дедушка покачал головой, как будто был ошеломлён.
  - Мне трудно в это поверить. Прошло сорок лет.
  Мой отец сказал:
  - Похоже, ты был прав насчёт Атлантиды.
  - Атлантида? - переспросил Траск.
  У моего деда был такой вид, словно кто-то наступил ему на мозоль.
  - О, ради всего святого, Дик!
  Мой отец возразил:
  - Почему бы не сказать им? Кому-то придётся это сделать.
  Дед ответил с отчаянием:
  - Потому что это просто безумная идея.
  Траск сказал:
  - Мне нравятся безумные идеи. Пожалуйста, продолжайте.
  В конце концов, объяснить пришлось мне - академическая осторожность моего деда привела его к неспособности говорить связно. Я рассказал, что Хэпгуд был первым, кто упомянул Атлантиду, и что он отказался вдаваться в подробности. Но, судя по найденным блокам, он был прав. Если Антарктида была заселена, люди должны были откуда-то прийти. И Атлантида Платона казалась такой же удачной догадкой, как и любая другая - в конце концов, где ещё она находилась примерно в 7000 году до нашей эры?
  Билл Рагглз, который к этому времени уже покончил со своей тарелкой, прервал его, сказав, что он видел телевизионную передачу, в которой утверждалось, что Древний Египет был населён выжившими жителями Атлантиды и что египтяне также строили свои древние храмы из гигантских строительных блоков - некоторые из них весили двести тонн. Когда Траск сказал, что он тоже кое-что слышал об этой теории, мой дедушка, похоже, почувствовал облегчение, поняв, что они всё-таки не считают его сумасшедшим.
  На следующий день я впервые посетил лабораторию Траска, расположенную в нескольких кварталах от Колумбийского университета, недалеко от парка Маркуса Гарви. Хотя было воскресенье, здесь было оживлённо, как в пчелином улье; Билл Рагглз, который показывал мне окрестности, объяснил, что по воскресеньям никто не обязан работать, но большинство из них невозможно не пустить на работу. Помещение было огромным - целый этаж здания - и количество проектов поражало воображение. У Билла Рагглза, работавшего над лазером на свободных электронах, была целая отдельная комната, но в основной лаборатории проводилось по меньшей мере с десяток крупных проектов, включая "вечную бумагу", которая никогда не портилась; морозильник мгновенного действия (который мог превратить стакан воды в лёд за тридцать секунд); портативный речевой компьютер для мгновенного перевода с одного языка на другой; клей, который мог бы склеивать разбитое стекло без малейших трещин; слуховой аппарат, настолько крошечный, что его можно было бы имплантировать под кожу внутреннего уха; и атомную батарею с длительным сроком службы, которой хватило бы на двадцать пять лет. (Траск уже запатентовал свою собственную двухлетнюю атомную батарею). В отделе исследований лекарственных препаратов они изучали свойства "цветка бабочки" из центральной Новой Гвинеи, который на сегодняшний день является самым мощным лекарством от шизофрении, в то время как в общем медицинском отделении "гений без конечностей" Брайан Зворкин (который потерял обе руки и ноги в результате автокатастрофы) синтезировал зворконин, который, как всем известно, сращивает сломанные кости менее чем за час.
  Я подозреваю, что большинство людей, с которыми я встречался, предполагали, что Траск выбрал меня в качестве будущего рекрута, и относились ко мне как к коллеге. Неделей ранее меня бы ошеломил свободный доступ к секретам "фабрики творчества" Траска (как назвал её один журналист). Теперь я воспринял это спокойно. В конце концов, я был ответственен за то, что Траск и мой дедушка встретились. И если бы "затерянная цивилизация" Хэпгуда была обнаружена под антарктическими льдами, я чувствовал, что заслужил бы большую похвалу.
  То, что произошло дальше, подтвердило мое ощущение, что я в некотором роде одержал победу.
  Билл Рагглз постучал в застеклённую дверь в конце коридора. Когда кто-то откликнулся: "Войдите", он открыл дверь и сказал:
  - Извини, Антон. Я думал, ты один.
  - Всё в порядке. Я закончил. Заходите.
  Меня познакомили с Антоном Воронски, психологом из Манхэттенской психиатрической клиники, который, в свою очередь, познакомил нас с молодой темноволосой девушкой на вид лет пятнадцати, которую звали Инга - я не расслышал её фамилию. Она спросила: "Как поживаете?" с очаровательным иностранным акцентом. Воронски - худощавый седовласый мужчина в очках без оправы - объяснил, что только что проверял её на экстрасенсорное восприятие и что её результат оказался чуть ниже ста процентов. Он был явно в восторге и настоял на том, чтобы продемонстрировать её мастерство. Он заставил её повернуться спиной, а затем попросил нас дать ему что-нибудь из наших карманов. Рагглз достал шарикоподшипник, а я - ластик. Воронски подошёл к ряду перевёрнутых пластиковых стаканчиков на столе и положил шарикоподшипник и ластик под два из них, выбранных наугад. Инга стояла в углу позади вешалки для одежды.
  Воронски сказал:
  - Хорошо, Инга.
  Она подошла к столу, пристально посмотрела на ряд стаканчиков - их было двенадцать, - затем без колебаний протянула руку и указала на два, которые выбрал Воронски.
  Он спросил:
  - Есть идеи, что это такое?
  Она сказала:
  - Это шарикоподшипник. Под другим стаканом... - Она задумалась и нахмурилась. - Здесь что-то вроде кубика... но он сделан из резины.
  Воронски с торжествующим видом поднял стаканчики.
  - Она занималась этим все утро. И когда я бросал игральную кость, она всегда угадывала числа. Во время второго теста я бросал кость, стараясь не смотреть на неё на случай, если она читает мои мысли. И она всё равно каждый раз угадывала числа.
  Даже я понимал, что это впечатляет. Я с благоговением смотрел на эту стройную девушку, которая выглядела так, словно весила меньше ста фунтов, и гадал, что сказал бы мой отец, когда я рассказал бы ему, что встретил ведьму. Она даже немного походила на ведьму - её лицо было бы красивым, если бы губы не были такими бледными, а глаза - такими большими.
  Мы с Биллом закончили нашу экскурсию, и ему нужно было возвращаться к работе. Я видел лазер на свободных электронах в действии и наблюдал, как он просверливает двухдюймовое отверстие в листе меди. Билл объяснил, что это важный шаг вперёд, поскольку большинство лазеров должны быть сфокусированы в одной точке. Мне пришло в голову, что потребуется много двухдюймовых отверстий, чтобы проделать во льду приличный туннель. Его последними словами, обращенными ко мне у двери, были: "Через шесть месяцев я надеюсь проделать в нём шестидюймовую дыру".
  На тротуаре на 125-й улице я увидел Ингу, которая ждала, когда переключится светофор. Я поздоровался и спросил, в какую сторону она идёт. Когда она сказала, что направляется на 138-ю улицу, я предложил себя в качестве сопровождающего, поскольку мне было с ней по пути. День был прекрасный, достаточно прохладный для прогулок. Мы прошли два квартала до площади Рузвельта, затем на север по Конвент-стрит.
  Когда я спросил её, ходит ли она в школу, она поразила меня, сказав, что ей двадцать два года и что она работает со своими братьями и сёстрами в группе под названием "Василевские". В России они выступали в цирке, и она выучилась на канатоходца и наездника без седла. Её старший брат Павел был величайшим жонглёром в мире. Но все они обладали "экстрасенсорными способностями". Импресарио по имени Борис Бельмонт привёз их в Америку, но он оказался мошенником, и теперь они были предоставлены сами себе.
  Инга спросила, чем я занимаюсь, и когда я упомянул, что мой отец - психиатр по имени Ричард Уиллоуби, это вызвало у неё интерес.
  - Разве он не друг профессора Хэллама? - назвала она одного из коллег моего отца. Кажется, Хэллам предлагал моему отцу познакомиться с семейством Василевских.
  - Почему бы вам не приехать к нам домой и не познакомиться с моим отцом прямо сейчас? - предложил я. - Мы как раз успеем к обеду.
  Инга на мгновение задумалась, а затем одарила меня чудесной, лучезарной улыбкой, от которой у меня ёкнуло сердце.
  - Ну, ладно.
  На самом деле, мой отец уже попросил Хэллама организовать встречу с Василевскими и был рад познакомиться с Ингой. Казалось, что она, а также два её брата и младшая сестра были восходящими звёздами в области паранормальных исследований. По совету Хэллама они отклонили предложение сняться в популярной телевизионной программе; он хотел, чтобы они прошли тщательные научные тесты, прежде чем выставлять себя на всеобщее обозрение в средствах массовой информации. Как последователь Юнга, мой отец с пониманием относился к заявлениям об исследованиях паранормальных явлений, хотя он никогда не участвовал в тестировании "экстрасенсов", и Хэллам чувствовал, что он был бы идеальным человеком для предварительной оценки.
  За обедом Инга ограничилась овощами и водой из бутылки. Как только она преодолела свою застенчивость, то свободно рассказала о своей жизни в России, о своих ранних годах в Смоленске, о своём обучении акробатике и о годах, проведённых в цирке.
  Я описал, как она нашла шарикоподшипник и ластик под стаканчиками, и мой отец спросил:
  - Ты можешь сделать это сейчас?
  Мама начала было протестовать, но Инга быстро и без колебаний ответила:
  - Конечно.
  Она встала из-за стола и отвернулась к открытому окну, а мой отец перевернул шесть кофейных чашек на столе. Дед достал из кармана пальто маленькую зубную щетку, какие выдают в самолётах. Я знал, что это такое, потому что у меня самого имелась подобная, но для тех, кто никогда не видел такую зубную щётку, скажу, что она выглядит как зелёная пластиковая трубочка.
  Мой дед положил её под одну из чашек. Затем Инге сказали, что она может повернуться.
  Она взглянула на чашки и без колебаний положила палец на нужную.
  Мой отец спросил:
  - Ты можешь сказать, что это?
  - Маленькая кисточка.
  Инга видела не только сквозь чашку, но и через пластиковую трубку, в которой была щётка.
  Мы все изумились. После этого ни у кого не осталось сомнений в её паранормальных способностях. Довольная нашим восхищением, она спросила:
  - Хотите, я сделаю что-нибудь ещё?
  Мы с энтузиазмом закивали.
  Она объявила: "Я постараюсь разогнать это облако", и указала на открытое окно. День был ясный, тихий, почти безветренный, и в голубом небе над рекой висело маленькое белое облачко.
  Инга сказала:
  - Я не совсем уверена, что смогу это сделать. Обычно мне помогают мои братья и сестра. Но я постараюсь.
  Мы все встали, чтобы посмотреть на небо. Инга подошла к окну и уставилась на облака. Примерно с полминуты ничего не происходило; затем облако, казалось, рассеялось. Меньше, чем через минуту оно исчезло.
  Мы все зааплодировали. Не было никакой возможности для обмана.
  Инга вернулась к столу. Я заметил, что на лбу у нее выступили капельки пота, и она глубоко дышала, как будто это усилие утомило её. Я спросил:
  - Это было трудно?
  Она сморщила нос и покачала головой.
  - Не очень, но я нервничала.
  Я заметил, как отец искоса взглянул на моего деда. Одним из главных пунктов их разногласий, возникших много лет назад, был интерес Юнга к паранормальным явлениям. Мой дед считал Юнга старым мошенником, а призраки, полтергейст, экстрасенсорное восприятие и всё остальное - просто глупыми суевериями. И всё же он только что видел, как Инга совершила два "сверхъестественных" подвига, которые, само собой разумеется, были подлинными. Скептик мог бы возразить: "Вы уверены, что она не подглядывала, когда вы прятали зубную щётку под чашку? Вы уверены, что облако всё равно не рассеялось бы?" Но никто из тех, кто находился в той комнате, ни на секунду не усомнился в том, что здесь не было никакого обмана.
  Когда мы закончили есть, Инга совершила ещё несколько впечатляющих подвигов. Она попросила меня взять какую-нибудь книгу с полки, открыть её и прочитать одну страницу про себя. Я открыл наугад книгу Лафкадио Хирна, как она мне велела, и начал мысленно читать. Инга сидела напротив меня в кресле. Не успел я дочитать страницу до конца, как она сказала:
  - Я вижу трёх мужчин - китайцев - они сидят на плетёных стульях и пьют чай. Вот они... смотрят на что-то... рассматривают чаши. И к ним присоединился ещё один мужчина.
  Я читаю вслух страницу, на которой описывается посещение храма Дзен, в котором Хирн сидит и пьёт зеленый чай с двумя священниками. Один из них предлагает Хирну посмотреть на несколько редких чаш, и когда чаши приносят, к ним присоединяется другой священник. Инга была совершенно права, за исключением того, что приняла японских священников за китайцев.
  Она продолжила читать мысли каждого из нас по очереди. Моя бабушка просто попыталась представить себе сцену из своего детства, когда она сидела с сестрой на красных качелях под сиренью, и Инга описала всё, включая дерево сирени.
  Наконец, Инга продемонстрировала своё умение разламывать металл. Моя мама запечатала швейную иглу в тюбик, который использовался для изготовления шипучих таблеток витамина С. Инга взяла тюбик, подержала его мгновение в руках, затем вернула. Когда моя мама открыла колпачок, игла была разломана на две части.
  Моя бабушка нервно спросила:
  - Ты что, всё время читаешь наши мысли?
  - О, нет. Вам нужно создать образ в своём воображении и удерживать его как картинку. Тогда я смогу настроиться на ваше изображение.
  Было уже больше четырёх пополудни, и Инга сказала, что ей пора идти. Меня внезапно охватило чувство вины.
  - Конечно! Твоя семья не знает, где ты.
  Инга ответила:
  - Ах, нет. Я говорила своему брату Родиону.
  - Ты позвонила ему? - поинтересовался я.
  - Нет, я отправила ему сообщение.
  Мой отец был в восторге:
  - Каким образом?
  - Я не могу объяснить, как, - ответила Инга. - Мой разум говорил с ним.
  Мой отец, будучи учёным, захотел это проверить. Инга дала ему номер своего отеля. Мой отец позвонил и спросил, может ли он поговорить с Родионом Василевским. Мгновение спустя я услышал, как он спросил: "Вы знаете, где ваша сестра?" Затем он улыбнулся нам и сказал:
  - Родион ответил, что она стоит прямо рядом со мной. И это было правдой.
  Я проводил Ингу до отеля, расположенного всего в четырёх кварталах от нас, и она пригласила меня познакомиться с её семьёй. Это был довольно недорогой отель, и все четверо жили в одном большом номере с двумя двуспальными кроватями. Очевидно, они привыкли к такой тесноте.
  Павел был крупным парнем с мощным телосложением, с очень русским лицом и коротко подстриженными волосами. Родион, которому было восемнадцать, был стройным, темноволосым и темноглазым человеком со спокойными манерами. У Натальи, самой младшей, были коротко остриженные светлые волосы, голубые глаза и какая-то кипучая жизненная сила, и обаяние, которые мгновенно сделали её центром внимания. Если бы она была на десять лет старше, я бы в неё влюбился.
  Они угостили меня чаем и печеньем размером с блюдце с вишенкой на верхушке, а затем выслушали рассказ Инги о том, как прошёл день. Родион подтвердил, что они не беспокоились об Инге, потому что "общались", пока Инга обедала. После этого братья объявили, что проголодались и хотят сходить куда-нибудь съесть по чизбургеру. (Они любили американскую кухню, особенно фастфуд). Я спустился с ними по лестнице и далее через парк Святого Николая. В парке Павел удивил меня, спросив, не хочу ли я посмотреть на их выступление. Недоумевая, во что я ввязываюсь, я согласился. При этих словах Родион наклонился, а Наталья подбежала к нему, перелетела через его спину и была поймана Павлом, который подбросил её в воздух и заставил сделать двойное сальто. Она приземлилась на руки Инги, головой вниз, и они обе выпрямились.
  Затем они сделали самую удивительную вещь, которую я когда-либо видел. Наталья перевернулась на ноги, а Инга подпрыгнула; каким-то образом они поменялись местами, и уже Наталья держала Ингу над собой в воздухе, прямая и неподвижная, как шомпол. Казалось, они бросали вызов силе притяжения.
  Следующие пять минут я стоял, разинув рот, и смотрел на удивительные летающие тела, с трудом веря, что люди могут быть такими грациозными. В какой-то момент Павел выступил в роли некоего распорядителя манежа, стоя, расставив ноги и вытянув одну руку, в то время как Наталья, согнувшись в колесо, крутилась вокруг его руки, как обруч.
  К этому времени собралась толпа, и мы двинулись дальше, к явному разочарованию студентов Городского колледжа. Василевские были в приподнятом настроении, и мы направились по 135-й-стрит к реке. Инга указала на облако и сказала: "Сейчас мы тебе покажем". Все четверо встали и сосредоточились на облаке, и через несколько секунд оно исчезло.
  Я спросил:
  - Но как вы это делаете?
  Павел ответил:
  - Легко. Это может сделать любой. Ты тоже можешь.
  Павел указал на другое облако, похожее на маленький пушистый комочек ваты.
  - Заставь его исчезнуть, - предложил он мне.
  - Как?
  - Просто посмотри на него и сделай вот так. - Павел скривил лицо, словно хмурясь.
  Заражённый их весёлым настроением, я сделал, как он сказал. Я уставился на облако, сосредоточился и увидел, как оно рассеивается. Я обвиняюще посмотрел на Василевских.
  - Вы помогли мне?
  - Нет. В этом не было необходимости. Ты можешь это делать. Посмотри, попробуй вон то. - Он указал на облако побольше.
  На этот раз я не торопился. Я уставился на облако и, когда сосредоточил своё внимание, испытал странное чувство, которое я могу описать только как "ощущение силы в глазах". У меня было такое чувство, словно я метнул в него копьё. Через несколько секунд - возможно, через полминуты - оно начало распадаться на части, а затем растворилось.
  Теперь я знал, что делаю это без чьей-либо помощи. Я почувствовал какое-то кратковременное сопротивление со стороны облака, прежде чем оно рассеялось.
  Павел сказал:
  - Видишь, это может сделать любой.
  Мы зашли в "Макдоналдс" на углу Бродвея. Когда Василевские пригласили меня присоединиться к ним, я отказался, сказав, что мне нужно вернуться домой. Они были явно разочарованы, как, в некотором смысле, и я. Но мне нужно было побыть одному, чтобы обдумать случившееся. И когда я прощался с Ингой, пожимая ей руку в официальной континентальной манере, я знал, что она прекрасно понимает, почему я ухожу. Она могла читать мои мысли. Но меня это нисколько не волновало. Было приятно чувствовать, что кто-то понимает, что происходит у меня внутри.
  В тот день вокруг было не так уж много облаков, но по дороге домой я разогнал ещё два. После второго я начал чувствовать какую-то усталость в глазах, которая больше всего убедила меня в том, что это было на самом деле.
  И тут меня внезапно осенило: я использовал свой разум как лазер. Я сосредотачивал его силу в определённой точке, как фокусируют солнечный свет через увеличительное стекло, а затем использовал эту точку для рассеивания облаков точно так же, как я мог бы использовать увеличительное стекло, чтобы зажечь спичку или поджечь кусок дерева. В тот момент я понял, что знаю нечто такое, чего не знает остальная часть человечества. Даже Василевские не знали этого, потому что они делали чудеса, не осознавая последствий - для них это было так же естественно, как дышать. Но я мог видеть последствия. Восприятие - это не просто наблюдение, как если бы вы видели предметы, отражённые в зеркале. Это больше похоже на наведение пожарного шланга на то, на что вы смотрите, и на то, как вода отражается от него в виде брызг. Эти брызги и есть то, что мы называем восприятием.
  Меня поразил ещё один момент. Траск сказал, что эффективность лазера составляет всего около 5%. То же самое можно сказать и о человеческом разуме. Люди просто не научились концентрировать силы в своих головах. А я только начинал учиться.
  Это был странный вечер. Я посмотрел телевизор и немного подготовился к своим занятиям на следующий день. Но внутри была уверенность, что всё изменилось. Что бы ни случилось, откроем ли мы антарктическую цивилизацию, жившую до ледникового периода, или нет, ничто уже не будет прежним.
  В ту ночь я сделал не менее важное открытие. Ложась спать, я был очень уставшим, но слишком возбуждённым, чтобы сразу заснуть. Итак, я лежал, глубоко расслабленный, чувствуя себя так, как, бывало, в детстве, - это чудесное, приятное ощущение чистого счастья, словно я отправлялся в путешествие в страну чудес. Где-то ночью я проснулся от абсурдного сна. Я стоял у изгороди и разговаривал с каким-то человеком, возможно, фермером. Вокруг нас росли высокие сорняки, и мне показалось, что на них висели стручки. Тот человек что-то ел, и когда крошки падали, сорняки пытались поймать их - помнится, стручки раскрывались, как клювы птиц. Меня это не беспокоило - всё казалось вполне естественным. Когда я прошёл несколько шагов, один из сорняков последовал за мной, прижимаясь к моему ботинку и чуть не сбивая меня с ног в надежде на еду. Помню, я был слегка удивлён, что он может ходить. Я вернулся на то место, где стоял, и сорняк исчез.
  Я проснулся и подумал: "Конечно, растения живые, как и мы". Мне пришло в голову, что я должен предложить своему отцу протестировать Ингу, чтобы узнать, может ли она общаться с растениями.
  Я продолжал чувствовать себя странно расслабленным и счастливым, когда меня осенило, что сон пытался мне что-то сказать. Это была интересная мысль - мои сны были не просто смутными остатками сознания, но жили своей собственной жизнью, как ходячее растение. Они пытались наставлять и развлекать меня. Если я доверял им и позволял им говорить, они могли многое мне рассказать. И я снова погружался в сон, как будто погружался в тёплое море. Странные и приятные сны продолжались всю ночь. И когда я проснулся утром, в моей голове всплыла фраза "Сила сна". По-своему, это было так же интересно, как и открытие, что я могу рассеивать облака.
  Моему отцу понравилась идея проверить Ингу на экстрасенсорное восприятие с помощью растений, и когда он начал свои тесты с ней, это было первое, что он попробовал. Результаты (опубликованные в Американском журнале психических исследований) впечатляют - однажды Инга вырастила тюльпан из луковицы менее чем за девятнадцать часов - и не оставалось сомнений в том, что она могла общаться с растениями так же легко, как со своими братьями.
  Эти тесты проводились в лаборатории Траска, по его приглашению, между 8 и 10 часами утра, когда её силы были ещё свежи. С самого начала результаты оказались даже более впечатляющими, чем те, которые были получены Воронски. Это было потому, что тот ограничился стандартными тестами на экстрасенсорное восприятие - картами Зенера и подобным. Мой отец хотел узнать, что ещё Инга умеет делать. Однажды, прочитав о русском экстрасенсе, который мог заставить спичечный коробок зависнуть в воздухе, отец уговорил её попробовать это; ей удалось заставить стакан с водой повисеть между её раскрытых ладоней больше минуты, прежде чем он упал на пол.
  На следующий день, когда мой отец опоздал в лабораторию, он увидел, что Инга держит в руках большой рубиновый кристалл - цилиндр длиной в фут и весом около пятисот граммов. Казалось, она была очарована этим предметом и спросила его, что это такое. Отец объяснил, что это, вероятно, рубин, используемый в лазере.
  - Что такое лазер? - поинтересовалась Инга.
  Поскольку мой отец не был экспертом в физике, он попытался объяснить на нетехническом языке. Инга внимательно слушала, не отрывая глаз от кристалла. Когда мой отец закончил говорить, она подержала рубин между ладонями, затем осторожно развела их. Рубин продолжал висеть в воздухе. Мой отец с растущим изумлением наблюдал, как Инга продолжала смотреть на кристалл, словно приказывая ему оставаться на месте. По её лбу побежали капли пота. Когда она разняла руки, мой отец взглянул на часы. Пять минут спустя рубин всё ещё висел в воздухе. Затем она сделала вдох, как будто задержала дыхание, и рубин упал на пол.
  Мой отец был зол на себя за то, что не записал это на видео, и спросил Ингу, может ли она сделать это снова. Она отрицательно покачала головой.
  - Не сегодня. Я слишком устала.
  - Ты можешь проделать это с другими вещами, например, с этим зонтиком? - спросил отец.
  - Нет. Что-то особенное было в этом рубине. Я почувствовала это, как только дотронулась до него. Он настроен на ту же волну, что и мой разум.
  В этот момент вошёл Билл Рагглз и спросил, можно ли ему забрать свой рубин.
  Через десять минут он вернулся.
  - Что она сделала с моим рубином?
  - А что? - удивился отец. - Что-то не так?
  - Не знаю! Пойдёмте, посмотрим.
  Мы последовали за Рагглзом в его лабораторию, где на столе располагался лазер. Это был большой металлический цилиндр диаметром шесть дюймов и длиной четыре фута, похожий на большую электрическую горелку. Внутри него находился кристалл рубина. Рагглз сказал:
  - Посмотрите на это.
  Он положил шестидюймовый кубик из какого-то медного сплава на асбестовую подложку в дальнем конце стола, а за ним поставил один тяжёлый лист асбеста, окованный металлом. Затем он включил лазер. Чистый красный луч пробежал над столом и ударил по кубику. Он должен был вонзаться в него медленно, как сверло. Вместо этого раздался ослепительный сноп искр, заставивший всех нас подпрыгнуть, и луч вылетел с другой стороны кубика. Раздался ещё один обжигающий звук, когда луч пробил асбестовый экран. Когда Рагглз бросился вперёд и выключил лазер, луч уже прорезал дыру в стене лаборатории. Рагглз воскликнул:
  - Что, чёрт возьми, она с сделала с рубином?
  Инга развела руками.
  - Я не знаю. Но как только я прикоснулась к нему, я поняла, что могу что-то сделать.
  Рагглз сходил за Траском, который осмотрел металлический кубик. Отверстие в нём было шириной в дюйм. Затем он наблюдал, как Рагглз повторил эксперимент - с теми же поразительными результатами. На этот раз Рагглз выключил лазер прежде, чем тот проделал ещё одну дыру в стене.
  Траск вынул рубин из лазера и внимательно осмотрел его. Когда он спросил Ингу, знает ли она, что с ним сделала, она не смогла объяснить. Траск передал рубин Рагглзу.
  - Проведите спектроскопический анализ и посмотрите, сможете ли вы найти то, что она сделала.
  Инга спросила:
  - Можно, я заберу его домой?
  Траск удивился.
  - Конечно. Но зачем?
  - Я бы хотела, чтобы мои братья посмотрели, что они могут с ним сделать.
  - Непременно. Но я сомневаюсь, что они смогут сделать что-то ещё. Полагаю, что бы ты ни сделала, сейчас кристалл работает со стопроцентной эффективностью.
  На самом деле, Инга забрала домой другой рубиновый кристалл - Траск не хотел расставаться с этим, пока они не узнают, что с ним случилось.
  На следующий день, когда Инга вернула кристалл, на её лице была странная улыбка. Траск спросил её:
  - Что произошло?
  Вместо ответа она взяла из его рук кристалл, подержала его в ладонях, а затем без каких-либо усилий раскрыла ладони и оставила его висеть в воздухе. Траск и мой отец наблюдали за этим, наверное, минут пять. Мой отец заметил, что она не выказывала никаких признаков усилий, никакого напряжения предыдущего дня. Затем, вместо того чтобы позволить кристаллу упасть на пол, Инга обхватила его обеими руками и положила на стол.
  Она сказала:
  - Видите. Я знала, что смогу добиться большего с его помощью.
  Мой отец спросил:
  - Но что конкретно ты сделала?
  Инга улыбнулась.
  - Я не знаю. Но на этот раз кристалл наполнился большей силой. С ним нужно быть осторожным.
  Итак, Траск и Билл Рагглз потратили полчаса на подготовку эксперимента. Они раздобыли огромный куб из медного сплава - мне говорили, он стоил целое состояние - и закрепили его так, чтобы он не смог сдвинуться. За ним расположили два фута мягкого асбеста - мягкого, потому что лазер проникая в материал, заставляет атомы вибрировать, а более мягкое вещество более устойчиво - по тому же принципу, что и пуля, попадающая в вату.
  На этот раз куб взорвался искрами, и лазер пробил себе путь сквозь асбест и стену за ним. Если бы Билл Рагглз не успел вовремя отключить ток, лазер пробил бы дыру во внешней стене здания.
  Когда они оправились от шока, Траск сказал моему отцу:
  - Можете передать Мэтью, что мы решили проблему, как пробиться сквозь лёд толщиной в полмили.
  Но оказалось, что всё не так просто. Когда они посмотрели на кристалл рубина, то обнаружили, что тот разлетелся на дюжину осколков.
  Несмотря на это, Траск был достаточно уверен в себе, чтобы позвонить мне в тот вечер и спросить, хочу ли я сопровождать экспедицию в Антарктиду через три месяца.
  Что именно семья Василевских сотворила с кристаллом рубина? Должен признать, что мы до сих пор не уверены. Траск считает, что они каким-то образом смогли повлиять на его молекулярную структуру. В 1970-х годах Траск присутствовал в телеметрических лабораториях Инсерма в Госпитале Фош в Сюрене, Франция, когда они тестировали "экстрасенса" Ури Геллера. В одном из экспериментов использовался странный сплав под названием нитинол, обладающий "молекулярной памятью". Нитиноловая проволока может быть скручена в любую форму, но при нагревании или охлаждении она мгновенно выпрямляется. Траск держал обеими руками туго натянутый кусок нитиноловой проволоки, а Геллер поглаживал его. Когда Геллер убрал руку, оказалось, что проволока изогнулась. Затем Траск опустил проволоку в кипящую воду, ожидая, что она примет прежнюю форму. На самом деле, проволока была согнута под прямым углом, и все последующие усилия Траска не привели к её выпрямлению. Геллер каким-то образом повлиял на молекулярную память. Даже расплавление проволоки в печи не помогло выпрямить её.
  Траск полагал, что Василевские проделали нечто подобное с рубином. Его собственное объяснение звучало примерно так: цвет драгоценных камней, таких как рубин, сапфир, изумруд, обусловлен наличием в кристалле примесей. Рубин изготавливается из кристалла оксида алюминия, или корунда, который прозрачен, как вода. Но в нём есть примесь - несколько атомов хрома, - которые поглощают все цвета, кроме красного.
  Именно эти примеси позволяют рубинам работать в качестве лазеров. Когда рубин освещается ультрафиолетовым светом (который невидим), он вскоре начинает светиться, поскольку атомы хрома накапливают энергию, которую они быстро высвобождают в виде красного света - как будто разжимается сжатая пружина. Все волны этого красного света "идут в ногу", поэтому, когда луч усиливается зеркалами на обоих концах цилиндра, а затем фокусируется на небольшом пятне, его мощность в миллион раз превышает мощность обычного света, и он способен прорезать металл.
  Что бы ни сделала Инга, она каким-то образом изменила структуру молекул в кристалле, заставив его атомы накапливать гораздо больше энергии, чем обычно. Таким образом, вместо 5%-ной эффективности, рубин работал на уровне, близком к 100%.
  Мне не хватало научных знаний, чтобы оспорить эту точку зрения. Но даже тогда это казалось мне слишком простым. Начнем с того, что даже если бы лазер сейчас работал со 100%-ной эффективностью, он был бы всего в двадцать раз мощнее, чем при 5%-ной. И я знаю, поскольку видел его в действии, что семья Василевских увеличила мощность лазера более чем в двадцать раз.
  Итак, каково моё собственное мнение? Оно основано на том простом факте, что если вы продолжаете удваивать число, то оно вскоре достигнет астрономических размеров. Есть история о китайском императоре, который хотел убедить философа поселиться при его дворе и попросил того назвать свою цену. Философ ответил: "Пожалуйста, заплатите мне зерном. Попросите вашего казначея взять шахматную доску и положить на её первую клетку одно зёрнышко кукурузы, на вторую - два зёрнышка, на третью - четыре зёрнышка, на четвёртую - восемь зёрнышек и так далее, каждый раз удваивая количество зёрнышек". Первой реакцией императора было замечание: "Но ведь вы заслуживаете большего!" - пока он не начал разбираться и не понял, что к тому времени, когда он удвоит одно кукурузное зерно шестьдесят четыре раза, общая сумма будет больше, чем всё зерно в его королевстве.
  Как вы, наверное, помните, простейший мазер состоит из газообразного аммиака, и каждый раз, когда микроволновое излучение попадает на молекулу, она испускает ещё одно микроволновое излучение. Затем две микроволны попадают ещё на две молекулы, и получается четыре микроволны. И так далее, каждый раз удваиваясь. Теоретически, обычный мазер должен вырабатывать больше энергии, чем водородная бомба. Конечно, этого не происходит из-за неэффективности процесса.
  На мой взгляд, что бы ни сделали Василевские с кристаллом рубина, они изменили его структуру таким образом, что он начал удваивать свою выходную мощность снова и снова. Возможно, они изменили структуру молекулы хрома таким образом, что фотон отклонялся от одной молекулы к другой, что позволило создать "эффект удвоения". Или, конечно, они могли ввести в этот процесс какой-то новый принцип, возможно, какую-то жизненную энергию, которую наука не в состоянии распознать.
  Всё это было ещё одним примером необычайной синхронности, которая преследовала меня с тех пор, как я познакомился с Траском в Научном клубе. Именно моя случайная встреча с Ингой в лаборатории Траска привела к решению проблемы с лазером - мой отец признался мне, что его не интересовали тесты на экстрасенсорику, и он изменил своё мнение только в результате встречи с Ингой, когда я привёз её в гости.
  Моё решение пропустить семестр и отправиться в Антарктиду привело к моему разрыву с Корал. Она запланировала нашу свадьбу на неделю после моего выпуска и убедила своего любимого дядю предложить мне работу в рекламной компании. Когда я пришел сказать ей, что Траск предложил мне место в экспедиции, я ожидал, что она будет так же взволнована, как и я. Вместо этого она ошеломлённо посмотрела на меня и спросила, понимаю ли я, что это отложит нашу свадьбу как минимум на год. Я сказал, что это неправда; мы могли бы пожениться, когда захотим, даже до того, как я уеду. Она просто не поняла, к чему я клоню. По её мнению, я отказывался от своей карьеры ради романтических грёз наяву.
  Что меня поразило, так это то, что она даже не удосужилась попытаться повлиять на меня. Внезапно я осознал, как мало у нас общего. До этого момента я верил, что влюблён в неё - я определённо считал её одной из самых привлекательных девушек, которых я когда-либо встречал. Но в тот момент, когда она попыталась убедить меня не ехать в Антарктиду, я разлюбил её. Когда она сказала: "Если ты уедешь, между нами всё кончено", я ответил: "Хорошо, между нами всё кончено", - и, выходя из комнаты, был поражён тем, что не почувствовал ни малейшего сожаления. Я думаю, что, если бы Траск не пригласил меня присоединиться к экспедиции, я бы отправился в Антарктиду пешком.
  По сути, Траск пригласил меня с собой в качестве мальчика на побегушках. Когда бабушка спросила меня, что я должен буду делать, я ответил, что не знаю. На самом деле, я никогда не работал так усердно, как в те три месяца с июля по начало октября, когда наш самолет вылетел в Маленькую Америку. Обычно я приходил в квартиру Траска на верхнем этаже здания над лабораторией в восемь утра и заставал его за тем, что он диктовал своему секретарю список всех дел, которыми я должен был заняться.
  Секретарь, Чарльз Шмидт, проработал у него пятнадцать лет - с тех пор, как секретарша-женщина проявила неосторожность в отношении одного из изобретений Траска, показав его бойфренду, который оказался частным детективом, нанятым в качестве промышленного шпиона. Траск был полон решимости никогда не допустить, чтобы подобное повторилось. Я поклялся хранить в тайне истинную цель экспедиции. Что касается прессы, то нашей целью была разведка нефти. Даже его другу, полковнику ВВС США Лерою, который получил разрешение на использование Маленькой Америки в качестве базы, не была названа истинная причина. Траск знал, что, если пресса пронюхает о нашей экспедиции, нас будет преследовать толпа репортёров.
  Он также дал указание молчать всем, кто знал об эксперименте с лазером.
  Только я и Траск могли обсуждать это.
  Он также посоветовал всем своим сотрудникам называть его просто "перегруженным лазером". Ни при каких обстоятельствах никто не должен был проронить ни слова о том, что мы использовали семейство Василевских.
  Василевским, конечно, пришлось всё рассказать, поскольку они были, мягко говоря, важнейшей частью операции. Хотя второй кристалл рубина разбился вдребезги, первый всё ещё работал. Но, очевидно, он был и вполовину не таким мощным, как тот, который "зарядила" вся семья, и теперь Траск заставлял их работать над рубинами семь дней в неделю. За это он заплатил им гораздо больше, чем они когда-либо зарабатывали в составе акробатической команды; он также поселил их в номере люкс в отеле "Вальдорф-Астория".
  Одной из моих задач было относить им кристаллы и забирать обратно, и у меня часто имелась возможность понаблюдать за работой этой семьи. Они сидели в затемнённой комнате, рубин лежал на маленьком круглом столике, укрытый куском зелёного бархата, который был одним из старых балетных костюмов Натальи. Все четверо уселись вокруг столика, положив кончики пальцев на кристалл и пристально глядя на него. В комнате воцарилась полная тишина. Затем, как мне показалось, рубин стал ярче. Когда это произошло, все Василевские одновременно выдохнули и расслабились. И рубин был готов к отправке обратно в лабораторию.
  На третий день моего пребывания там Павел сказал:
  - Почему бы тебе не помочь нам?
  Сначала я подумал, что он шутит, пока он не придвинул ещё один стул. Я спросил:
  - Ты уверен, что это хорошая идея?
  Но Павел просто пригласил меня сесть.
  Итак, я присоединился к Василевским. Я нахмурился, глядя на рубин, и попытался вызвать в себе то же ощущение "силы, скрытой в глазах", которое могло бы рассеять облака. Смотреть в рубин было странным экспериментом, потому что через несколько секунд я, казалось, каким-то образом втянулся в рубин, пока он не заполнил моё сознание. Более того, возникло странное ощущение сопротивления - я могу сравнить это только с переходом вброд по воде. Затем красное свечение стало ярче, и я почувствовал, что сопротивление исчезло. Когда я перевёл дыхание и расслабился, то почувствовал такую усталость, словно преодолел дюжину лестничных пролётов. Это была гораздо более трудная работа, чем рассеивать облака.
  В первый день, когда я это сделал, Билл Рагглз проверил рубин, а затем покачал головой.
  - Сегодня он кажется слабее. Вместо того, чтобы пробить отверстие в металлическом блоке, мне потребовалось около десяти секунд, чтобы просверлить его, а луч издавал слабый шипящий звук.
  Естественно, я задался вопросом, не я ли несу за это ответственность. Но после ещё нескольких попыток я понял, что это не так. В некоторые дни сила, оказываемая семейством Василевских, была настолько велика, что на "изменение" рубина уходила всего минута или около того; в другие дни это могло занять около десяти минут. Я также заметил, что чем быстрее это происходило, тем более впечатляющими были результаты и тем больше была вероятность того, что рубин разлетится на части.
  Должен добавить, что я никогда не рассказывал ни Траску, ни Биллу, ни даже своему отцу о том, что я делаю. У меня было чувство, что это должно остаться моим секретом.
  Такими же были и сны.
  В большинстве случаев я возвращался домой поздно - это быстро вошло в привычку у всех сотрудников Траска, и я начал работать круглосуточно. Обычно я засыпал, как только моя голова касалась подушки. Я просыпался в три или четыре часа утра и лежал на спине, испытывая приятное, умиротворяющее ощущение, словно лежу в лодке на неспешной реке летним днём. Затем, когда я снова погрузился в сон, я начал ощущать "силу сновидения", сияние ожидания, как будто я сидел в театре и ждал, когда поднимется занавес. Далее я погрузился в мир грёз, иногда восхитительных, иногда странных, иногда жутковатых, иногда даже пугающих - но всегда завораживающих. Даже тревожные сны не являлись кошмарами, потому что я не испытывал настоящего чувства страха - за исключением одного раза, когда мне приснилось, что я нахожусь в мире разумных змей, для которых люди были особым деликатесом. Сны были чем-то вроде развлечения, организованного неким мастером сновидений с бесконечным запасом невероятных историй.
  Естественно, мне снова и снова снились Антарктида и Ветряной Разрыв. Сны всегда были одни и те же. Снег был ярким и искрящимся, как на рождественских открытках, а место выглядело волшебным, как сцена из какой-нибудь сказки о Снежной Королеве. Небо всегда выглядело прекрасным - иногда зелёное, иногда голубое, иногда розовое. Где-то на востоке виднелся гигантский кратер, над которым пролетал адмирал Бёрд, но я никогда его не видел; он лишь присутствовал на заднем плане, являясь частью мифологии этого удивительного места. Некоторые из этих снов были настолько реальными, что возникало ощущение возвращения домой, как будто я возвращался на сцену из прошлой жизни.
  У меня было ощущение, что каким-то странным образом я унаследовал сон моего деда о будущем. Что меня озадачило, так это то, что это произошло только после того, как я увлёкся Антарктидой.
  День, когда мы отправились в путь, был ярким и безоблачным. Мы летели с аэродрома близ Покипси на транспортном самолёте, принадлежавшем военно-воздушным силам США, - настолько велико было влияние Траска на нынешнюю администрацию. Покипси был выбран для того, чтобы избежать огласки - ни один журналист в Америке не мог заподозрить, что вокруг Покипси может происходить что-то важное.
  С того момента, как я проснулся тем утром, у меня было то счастливое, бурлящее чувство, которое я испытывал в детстве, когда мой отец загружал вещи в машину и мы готовились отправиться во Флориду. Конечно, каждый испытывал это чувство "праздничной эйфории", и мы исходим из естественного предположения, что это просто чувство приятного предвкушения. Теперь я понял, что это было ошибкой. "Ощущение праздника" было ощущением свободы, и эта свобода была почему-то гораздо важнее, чем просто отдых. Это было ощущение, что жизнь бесконечно интереснее и увлекательнее, чем мы думаем. И когда мы ехали на арендованном автобусе из Нью-Йорка в Покипси, я убедился, что это не было иллюзией. Это было похоже на проблеск истины, на поиск ключа к проблеме, которая беспокоила вас долгое время, и внезапно вы теперь знаете, как её решить. Это было нечто гораздо большее, чем просто "счастье", которое по сравнению с этим кажется тривиальным.
  На протяжении большей части перелёта протяжённостью в десять тысяч миль до Антарктиды, который продолжался почти двадцать часов, это чувство не покидало меня. Были моменты, когда происходящее казалось слишком хорошим, чтобы быть правдой; но мне стоило только сконцентрировать своё внимание и ощутить странную силу, таящуюся в глазах, чтобы понять, что это не иллюзия. На следующее утро, когда мы пролетали над бескрайним белым ландшафтом между морем Уэдделла и шельфовым ледником Росса, волнение было почти невыносимым. Казалось невероятным смотреть сверху на землю, которая, возможно, была колыбелью цивилизации. Но я знал, что неважно, найдем мы цивилизацию Хэпгуда до ледникового периода или нет. Важно было то, что я узнал в процессе поисков.
  Мой первый взгляд на Маленькую Америку был разочаровывающим. Стоя на ледяном западном ветру, я оглядел этот бесконечный плоский белый пейзаж, освещённый огромным красным солнцем, клонившимся к горизонту, и подумал: "Боже мой, и это всё?" Затем мне пришлось заставить себя действовать. Любой, кроме Траска, позволил бы нам отправиться спать после столь длинного перелёта. Но он был полон энергии и ожидал, что все остальные будут такими же. Наша команда из восьми человек, которая потратила пять часов на погрузку самолета, теперь должна была разгрузить его (с некоторой помощью военнослужащих). Мы закончили только ближе к вечеру - когда, конечно, солнце всё ещё висело над горизонтом, и всё выглядело точно так же, как и тогда, когда мы приземлились, - за исключением, конечно, того, что теперь оно находилось на противоположном горизонте.
  У меня не было претензий ни к теплоте нашего приема, ни к гостеприимству полковника Леонарда ("Левши") Лероя. И я подозревал, что персонал был так рад видеть незнакомые лица, что приветствовал бы нас, даже если бы мы были одноглазыми каннибалами с подпиленными зубами. Вечеринка продолжалась далеко за полночь, и даже Траска уговорили выпить стакан бренди с водой. Но когда с едой было покончено, я заметил, что Траск и Лерой сидят в углу и о чём-то серьезно разговаривают, и сразу понял, что Траск наконец-то рассказал ему правду о том, зачем мы здесь собрались. Лишь несколько мгновений спустя я заметил, что совершенно точно знаю, о чём они говорили.
  Мы проснулись после нескольких часов сна, потому что нам предстояло многое сделать. Материалы для наших жилых помещений были доставлены вертолётом заранее, но был построен только сарай для хранения оборудования; остальное нам предстояло сделать самим - при условии, что позволит погода. После неудобного шестичасового перелёта на транспортных вертолётах мы приземлились у подножия горы Холиок в четыре часа дня. Температура была на несколько градусов ниже нуля, а небо стало серым. Даже с помощью команды, которую нам одолжил Лерой, на возведение хижин ушло семь или восемь часов. Траск работал так же усердно, как и все остальные, хотя он выбрал двоих из команды - Чета Морисона и Элмо Ярнефельта - за их рост и силу, а наш повар Дэйв Энг, который работал в лаборатории неофициальным охранником и смотрителем, был крупнее их обоих. Мы поужинали в два часа ночи, хотя, судя по солнцу, с таким же успехом это мог быть и полдень. В моей собственной маленькой, голой хижине не было ничего, кроме походной кровати, стула и моего не распакованного багажа, хотя тепловентилятор, работающий на атомных батареях, разработанных компанией Траска, поддерживал приятное тепло.
  Несколько часов спустя я внезапно проснулся со странным ощущением, что я не один. Но дневной свет в комнате дал понять, что я ошибался. Я закрыл глаза и снова испытал ощущение, что я не один. Я сел на кровати и выглянул в окно; насколько я мог разглядеть сквозь кристаллы льда, снаружи никого не было.
  До завтрака оставалось ещё три часа, поэтому я решил снова лечь спать. Но пока я лежал в этой глубокой тишине, нарушаемой только почти неслышным звуком тепловентилятора, я осознал нечто такое, что заставило меня перевернуться на спину и открыть глаза.
  Я внезапно и с полной уверенностью осознал, что оказался в Антарктиде не случайно.
  Я, конечно, знал, что меня привела сюда определённая цепь событий - цепь, которая началась с визита адмирала Бёрда в Винчестерское Географическое общество в 1930 году и включала в себя посещение моим дедушкой этого места, где я сейчас лежал в постели. Но я попал сюда не по какой-то сложной логике событий. Теперь я знал, что оказался здесь, потому что меня вызвали в это место.
  Теперь тот, кто вызвал меня, устанавливал контакт.
  Я пролежал там, наверное, с полчаса, ожидая, что что-нибудь произойдёт. Всё это время я продолжал чувствовать, что я не один. Моя шотландская тётя однажды рассказала мне, как она спала в комнате с привидениями и проснулась с ощущением, что в комнате кто-то есть. Она сказала, что в комнате было очень холодно и что у неё было ощущение, что с края кровати за ней "кто-то" наблюдает. Она выбежала из комнаты и провела ночь в кресле внизу. Но в моей хижине было тепло, и я не испытывал чувства тревоги, только неоспоримую уверенность в том, что я не один.
  Затем я расслабился и, погружаясь в сон, почувствовал, как сила сновидения берёт верх.
  Это не было осознанным сновидением, поэтому я не могу вспомнить его точные детали. Всё, что я могу вспомнить, - это острое ощущение, что кто-то общается со мной, но не может заставить меня понять. В некотором смысле, это было похоже на лекцию Траска - просто у меня над головой. Нечто или кто-то пытался рассказать мне что-то о путешествиях в космосе, но это не имело смысла. Насколько я мог понять, двигалось само пространство, в каком-то потоке. Когда поток сталкивался с чем-то твёрдым, вроде метеорита, он образовывал вокруг него вихри и превращался в колышущиеся щупальца, как вода, текущая по камню.
  Эта сила столкнулась с нашей Землёй и была привлечена её живой аурой. Сама Земля была живой, но какой-то тусклой, неосознанной, как будто кто-то глубоко спал. Но горы, возвышающиеся над Землей, были более живыми, чем всё остальное. Таким образом, эта космическая сила проникла в горы, сделав их более живыми.
  В этот момент я начал смутно понимать. Горы, конечно же, были "изначальными существами". Это казалось совершенно очевидным. Горы были прикреплены к земле, из которой они выросли, чтобы они могли черпать её жизненную силу. Вот почему самой примитивной религией было поклонение горам, ибо древний человек чувствовал, что горы живые. Говорить о "корнях гор" - это не фигура речи. У них есть корни, как у деревьев или других растений, и корни эти черпают жизненную силу из почвы.
  Всё это принесло с собой удивительное чувство благоговения и счастья. Это было похоже на великую музыку или великую поэзию; мне рассказывали о чём-то, что придавало смысл жизни и вселенной. И в моём сне всё это казалось совершенно ясным и очевидным - например, именно поэтому отшельники жили в горных пещерах: они черпали силу из жизненной ауры горы. Почему мы должны быть заперты в своих телах и умах, как заключённые в тесной камере, когда мы могли бы разделить жизнь в горах?
  В этот момент что-то разбудило меня - кажется, кто-то хлопнул дверью кладовой, которую мы переоборудовали в кухню и столовую. Но я не хотел просыпаться. Я хотел продолжения снов. Через несколько секунд я снова заснул. "Общение" продолжалось, подтверждая мою уверенность в том, что это был не сон.
  Я видел первобытную Землю такой, какой она была до появления простейших живых организмов. Моря были горячими, над ними клубился пар. Каждая долина была покрыта туманом - только горы возвышались над ним. Но вода могла также поглощать жизненную силу, и когда моря остыли и туман рассеялся, они начали поглощать солнечный свет и кишеть крошечными зелёными существами, похожими на водоросли в пруду.
  Теперь горы начали придавать этой жизни более сложные формы. Они буквально начали создавать живых существ - крошечные извивающиеся группы клеток. И более крупные группы клеток поглощали более мелкие, увеличиваясь в размерах, чтобы стать первыми хищниками.
  Конечно, эти крошечные организмы не обладали собственной жизненной силой; их можно было легко уничтожить. Только горы были независимыми, нерушимыми.
  Прошли миллионы лет, и почва в долинах впитала солнечный свет и начала образовывать ярко-зелёный мох. Горы направляли развитие этого мха, так что он пустил корни и начал приобретать более сложные формы, такие как трава и папоротники.
  Именно в этот момент горы начали понимать, как невыгодно быть прикованными к одному месту. Земля и моря теперь кишели жизнью. Только горы не могли двигаться. Так что теперь они научились концентрировать свою жизнь в "водоворотах", а затем придавать окружающей их грубой материи органические формы. Простейшей из этих форм был моллюск, который держится на камнях на берегу моря. Он сделан из плотной, прочной мякоти, по консистенции напоминающей кожу, и защищён панцирем, похожим на камень. Первым воплощением независимой жизни на Земле - жизни, которая не боится уничтожения, - была гигантская морская раковина, которая могла передвигаться на своём выдвижном основании.
  Меня разбудил удар гонга, призывающий нас к еде. В окно я увидел, что солнце склонилось к западу от горизонта. Одеваясь, я почувствовал, что в комнате невыносимо жарко, а потом понял, что это из-за того, что моё тело замёрзло. Мне пришлось опустить руки в горячую воду, чтобы согреть их.
  Я задумался, стоит ли мне рассказать Траску или Биллу Рагглзу о том, что я "видел". Ответ пришёл немедленно, как будто в моей голове прозвучал голос, и ответ был отрицательным. Подумав об этом, я понял, что в этом присутствовал здравый смысл. Что я мог им сказать? Что мне приснился сон о происхождении жизни на Земле? Они бы удивились, почему я счёл это таким важным.
  Выйдя на улицу, я вздрогнул от холода. За "ночь" температура упала примерно на десять градусов, и прежде, чем я добрался до столовой, у меня замёрзли лицо и кончики пальцев.
  Мы плотно позавтракали беконом, яйцами, помидорами и картофельным пюре, запив их апельсиновым соком и кофе. Траск был в отличной форме, говорил с поразительным жаром и энтузиазмом. Он часто бывал молчалив и замкнут, почти угрюм, но этим утром он явно был полон возбуждения и заставил нас почувствовать это.
  Мы отправились в путь около одиннадцати часов. В отличие от экспедиции МГГ, у нас не было собачьих упряжек - только один огромный снегоуборочный трактор с трейлером, привезённый из Маленькой Америки. На нём имелось гидролокационное оборудование и две "лазерные пушки", которые были похожи скорее на ружья. Я шёл позади вместе с Траском, Биллом Рагглзом и Элмо Ярнефельтом; мы все были закутаны в меха и походили на белых медведей. Под мехом мы носили спортивные костюмы с электроподогревом, разработанные компанией Траска. Но обогрев не распространялся на наши ботинки, и вскоре у меня замёрзли ноги. Мы шли по сплошному льду, и нам приходилось ступать осторожно.
  Пейзаж был великолепен: гора Холиок возвышалась над нами, равнина Робертсона простиралась на восток до горы Фор, которая была хорошо видна в прозрачном воздухе, а на северо-западе на фоне неба сверкал горный хребет Рокфеллера. Небо над головой было тёмно-синим.
  Начало Ветряного Разрыва находилось в миле отсюда, и, начнём с того, что оно было частично скрыто за 45-градусным склоном горы Холиок. Что меня удивило, так это то, что я почувствовал что-то знакомое. Обычно места сильно отличаются от того, что вы себе представляете, но это выглядело именно так, как я себе его представлял. И когда, наконец, мы обогнули склон и посмотрели на юго-запад вдоль Ветряного Разрыва, всё выглядело в точности так, как в моих снах. Я не был удивлен. Теперь я точно знал, что оказался там не случайно. Это чувство - что судьба работает в мою пользу - наполнило меня сиянием уверенности, полной убеждённостью в том, что мы стоим на пороге какого-то важного прорыва. Я интуитивно чувствовал, что все ощущают то же, что и я.
  Снегоуборочный трактор остановился примерно в миле от Ветряного Разрыва, именно в том месте, которого я ожидал, именно так, как я и предполагал. Я знал, что это то самое место, где мой дедушка во сне увидел "циклопический" город. Чет Морисон уже работал с эхолокатором, в то время как Билл Рагглз настраивал лазер в задней части трейлера; на таком расстоянии он напоминал астрономический телескоп. Траск, одетый в клетчатый шарф и бейсболку, мало чем отличался от тренера, возглавляющего хоккейную команду.
  Самой важной частью нашего оборудования был источник атомной энергии; Траск был первым человеком, создавшим портативный генератор, но, несмотря на это, он весил четверть тонны, и для управления им требовалось два человека.
  Когда мы пришли, Чет Морисон, не говоря ни слова, вручил Траску компьютерные распечатки. Траск изучил их, вернул обратно и сказал:
  - Окей, давайте начнём.
  Мы все перебрались в заднюю часть снегоуборочного трактора. Атомный двигатель тихо гудел, хотя мог вырабатывать достаточно энергии, чтобы осветить небольшой город. В последний момент Элмо Ярнефельт, который собирался всё это снимать на камеру, окликнул нас:
  - Подождите минутку. На эту штуку влияет холод.
  Мы прождали в тишине минут пять. Никто не разговаривал. На тот момент сказать было нечего. Затем Ярнефельт объявил:
  - Начинаем.
  Билл Рагглз добавил:
  - Я попробую использовать половину.
  Это означало пятьдесят процентов от возможной выработки энергии.
  Почти мгновенно мощный рубиновый луч шириной в три дюйма вырвался из лазерной пушки, словно раскалённый докрасна стальной прут, и вонзился в лёд. Раздалось яростное шипение, заставившее нас всех отпрыгнуть назад, и внезапно нас окутал пар. Затем раздался взрыв, и пара стало ещё больше. Траск крикнул:
  - Выключайте!
  Когда пар рассеялся, мы все побежали вперёд, чтобы посмотреть. То, что мы увидели, повергло нас в уныние. Сначала не было никаких признаков того, что что-то произошло. Затем в том месте, где лазер ударил по льду, мы увидели небольшое отверстие, из которого всё ещё поднимался пар, похожий на гейзер. Кто-то спросил:
  - Что это был за взрыв?
  - Пар пытался вырваться наружу, - объяснил Траск. - Во льду образуются углубления - всё равно что пытаться приготовить яйцо в микроволновой печи.
  Мы были разочарованы. Этот огромный поток пара и сопровождавший его шум просто образовали трёхдюймовую дыру, которая медленно расширялась, а пар продолжал с шипением вырываться из неё.
  Ярнефельт, отойдя на несколько ярдов от отверстия, сказал:
  - Смотрите, здесь лёд треснул. Это сделал взрыв.
  Билл прокомментировал:
  - Слава богу, я не включил его на полную мощность. Нас бы подбросило до небес.
  Теперь, внезапно, мы все увидели проблему. Лазер мог прорезать лёд на любую глубину, какую нам хотелось, но при этом превращал его в пар под высоким давлением. Даже сейчас он обрушивался на нас в виде ледяного дождя. И у нас всё равно осталась бы дыра всего в три дюйма.
  Траск, который никогда не унывал, сказал:
  - Давайте попробуем ещё раз и посмотрим, что получится. И направляйте луч, как струю воды.
  На этот раз мы отошли подальше. Снова раздалось оглушительное шипение, и нас окутало облако, которое вскоре стало густым, как туман от горохового супа. Поскольку день был безветренный, туман просто окружил нас. Мы быстро промокли от конденсирующихся капель. Раздалось несколько взрывов, один из которых был настолько сильным, что Билл отскочил назад и упал с трейлера. Из отверстия во льду с рёвом вырвался пар, как струя из пожарного шланга.
  Результат, когда мы, наконец, осмотрели его, был более удовлетворительным, чем раньше - горячий пар расширил отверстие более чем на два фута. Но пока мы стояли и смотрели, частично растаявший лед провалился внутрь, как мягкий снег. По сути, прорубать дыру во льду было всё равно что пытаться прорубить дыру в воде - из-за высокой температуры окружающий лёд разрушался внутрь.
  Кажется абсурдным, что никто из нас этого не предвидел. Но я думаю, что у всех нас было такое же отношение - давайте попробуем и посмотрим, что получится.
  Мы все промокли до нитки, и было очевидно, что нам нужно вернуться и переодеться, пока мы не замёрзли насмерть. Мы все забрались в трейлер, и Чет повёз нас обратно со скоростью тридцать миль в час, нас сильно трясло, как горох на барабане, но было слишком холодно, чтобы обращать на это внимание.
  Я с трудом сбросил одежду, которая стала похожа на жёсткую парусину, и включил обогреватель. Дэйв Энг принёс мне горячий суп, который вскоре привёл меня в норму. После этого я переоделся в сухую одежду и, поскольку моя комната наполнялась паром по мере высыхания мокрой одежды, отправился в столовую.
  Траск сидел за столом в одиночестве и пил апельсиновый сок - он никогда не употреблял таких возбуждающих средств, как чай или кофе. К моему удивлению, он выглядел бодрым.
  - Ну, Мэтью, что ты думаешь?
  - Что нам стоит дождаться ветреного дня.
  - Точно. Ветер решит проблему с паром. Во-вторых, мы должны держаться поверхности и спускаться под углом к склону горы. По моим расчетам, нам потребуется около недели, чтобы добраться до этих блоков.
  Он подсчитал на листе бумаги количество калорий, необходимых для растворения десяти миллионов тонн льда, и решил, что при полной мощности лазера можно испарять более ста тысяч тонн льда в день. Увидев, какое количество пара образуется менее чем за полминуты, я поверил в это.
  Его оптимизм был заразителен. И то, что он сказал, очевидно, было правдой. Поскольку не было смысла углубляться в лёд, нам пришлось сосредоточиться на испарении его поверхности на довольно небольшой площади. Если ветер унесёт пар, то не было причин ожидать каких-либо дальнейших проблем.
  В тот день поднялся ветер. На этот раз в Ветряной Разрыв отправились только Траск, Билл Рагглз и я, оставив остальных достраивать хижины - ещё предстояло установить электрическое освещение и горячий душ. Из-за холодного ветра температура упала до десяти градусов ниже нуля, и мы все трое укрылись в трейлере, высокие борта которого делали его непродуваемым.
  Билл направил луч на поверхность под углом не более нескольких градусов. Результат был впечатляющим - раздалось шипение, и поверхность льда превратилась в облака белого пара, которые унёс ветер, который, должно быть, дул со скоростью пятьдесят миль в час. Было очень приятно наблюдать, как огромные облака уносились прочь, пока не превратились в капли воды и не исчезли. Мы подошли поближе, чтобы оценить результат, и были впечатлены. Из-за того, что угол наклона был таким маленьким, перегретый пар растворил лед над ним, так что образовалась траншея шириной около фута и глубиной до двух футов до того места, где она исчезала из виду. Мощность лазера внушала благоговейный трепет - это было похоже на взрыв маленькой атомной бомбы.
  Затем Билл повернул трейлер под углом и выстрелил в сторону склона горы. И снова пуля проделала траншею шириной в фут, которая уходила в скалу на десять футов. К тому времени, как мы проделали с полдюжины подобных траншей, наш прогресс стал очевиден. Лазер также проделал в скале пещеру глубиной в десять футов, но, используя лазер короткими очередями по десять секунд, Билл предотвратил проникновение лазера глубже. У нас не было желания разрушать склон горы.
  Это было на удивление изнурительное занятие - высвобождать такие дикие и разрушительные потоки энергии. Я чуть не оглох от взрывного шипения. Нам троим пришла в голову одна и та же мысль: если использовать такой лазер в качестве боевого оружия, наземная атака устареет.
  Билл начал двигать луч вперёд и назад, как пожарный шланг, и результат был ещё более впечатляющим - лёд просто растворился. Вскоре у нас получилась яма глубиной пятьдесят футов и шириной сто ярдов, на дне которой было несколько футов воды. Но когда мы остановились, чтобы выпить горячего супа, то увидели, в чём проблема. Яма казалась огромной, в ней могло поместиться с десяток зданий. Но пятьдесят футов - это всего лишь пятидесятая часть полумили. Если бы мы углубились в неё пятьдесят раз, нам пришлось бы возвращаться, пока мы не оказались бы на противоположной стороне долины. Растопить такое количество льда, даже с помощью улучшенного лазера, было всё равно что пытаться осушить озеро ведром.
  Альтернативой, конечно, было бы прорубить широкий туннель во льду под углом, возможно, градусов в тридцать. Но это, очевидно, было бы опасно, поскольку при взрыве пара лёд раскололся бы, и весь туннель мог бы просто обрушиться вместе с нами внутри. А при угле в тридцать градусов туннель, глубина которого достигает полумили, должен быть длиной в несколько миль. На это ушли бы месяцы.
  У Траска было другое предложение. Если бы мы просто сосредоточились на том, чтобы прорубить отверстие прямо во льду под углом шестьдесят градусов или даже больше, то, вероятно, смогли бы достичь глубины в полмили за несколько дней. Необходимо было убедиться, что отверстие находится сбоку от блоков, которые мы искали, иначе мы могли бы их разрушить. Затем, когда доделаем отверстие, лазер можно будет опустить на дно и начать врезаться в лёд сбоку. Это было бы опасно, но выполнимо.
  Другая проблема, конечно, заключалась бы в том, что пар, поднимающийся с глубины в полмили, не обязательно достигал бы поверхности - большая его часть превращалась бы в воду и стекала обратно в яму. А если бы мы испарили воду с помощью лазера, то просто повторилось бы то же самое.
  Должен признать, что, когда мы вернулись в лагерь в шесть часов, мой оптимизм начал улетучиваться, и даже Траск выглядел мрачным. Объём проделанной нами работы был огромен. (Когда остальные спустились посмотреть на нашу работу, они были поражены). Но по сравнению с тем, что ещё предстояло сделать, это было абсурдно мало.
  Позже, тем же вечером, Билл принёс ещё больше плохих новостей. К концу дня даже я заметил, что результаты становятся всё менее впечатляющими - казалось, что для достижения того же уровня испарения требуется больше времени. Я предположил, что это из-за того, что мои органы чувств начали привыкать к выбросам пара. Но, сверившись со встроенным компьютером лазера, Билл убедился, что он работал менее чем на пятьдесят процентов от своей мощности. По какой-то причине кристалл рубина терял свою прочность.
  Это было не так серьёзно, как могло бы быть. Начнём с того, что Билл использовал лазер менее чем в половину своей мощности. Во-вторых, у нас оставалось ещё девять рубиновых цилиндров. Даже если использовать их по одному в день, они должны прорубить лёд толщиной в полмили.
  В ту ночь я спал нормально и крепко - настолько крепко, что не могу вспомнить ни одного сна. Но когда я проснулся, я снова был полон энергии и оптимизма.
  В тот день снова дул сильный ветер, и температура была ниже, чем когда-либо. И снова только мы втроём отправились в Ветряной Разрыв, в то время как остальные вернулись в лагерь.
  Мы отодвинули трактор ещё на пятьдесят футов и продолжили углублять яму. Это была медленная работа - теперь яма была такой большой, что результаты было трудно увидеть. Кроме того, лазер быстро терял свою мощность, и через час рубин разлетелся на дюжину осколков. Билл просто заменил рубин и продолжил.
  К часу дня мы устали и замёрзли, и решили дать остальным отдохнуть по очереди. Вернувшись в лагерь, Траск опоздал на обед на полчаса. Когда он наконец вернулся, то сказал мне, что разговаривал по радиосвязи с Лероем, находящемся в Маленькой Америке. Он попросил Лероя позвонить Василевским и попросить их прилететь к нам. Таким образом, мы могли бы производить больше кристаллов с добавочной мощностью прямо на месте. Лерой спросил:
  - А что, если они откажутся приехать?
  Траск, со своей обычной уверенностью, ответил:
  - Они не могут отказаться. Слишком многое поставлено на карту.
  Траск оказался неправ; час спустя Лерой сообщил по радио, что Василевские отказались. Родион сказал ему, что они счастливы в Нью-Йорке, нашли работу в Копакабане и не хотят лететь в Антарктиду. Родион, как я часто замечал, был более решительным и менее услужливым, чем остальные.
  Траск потребовал:
  - Перезвоните ему и дайте мне с ним поговорить.
  Пока мы ждали, он обратился ко мне:
  - Если подумать, ты знаешь Василевских лучше, чем я. Поговори с ними.
  Но на связь вышла Инга. Когда я объяснил, в чём проблема, она сказала:
  - Но я не понимаю. У вас, должно быть, кристаллов больше дюжины.
  - Нет, у нас девять.
  - Разве этого недостаточно?
  - Может, и так. А может, и нет. Ты не могла бы уговорить своих братьев приехать?
  - Думаю, что нет. Мы только начали работу, и представление прошло с большим успехом. Мы не хотим подвести руководство.
  Траск не спускал с меня глаз, и я сделал всё, чтобы убедить Ингу. Диалог огорчил меня, потому что я мог понять, почему ей не нравилась эта идея - зачем ей менять Нью-Йорк на Антарктиду, которая, как я теперь понимал, показалась бы ей самым скучным местом в мире?
  Инга пообещала поговорить с семьёй, и я сказал, что мы свяжемся с ней в тот же вечер. Когда я снова позвонил ей несколько часов спустя, она сказала, что её братья отказались ехать. Но группа может обойтись без неё несколько недель, и, если это поможет, она приедет одна.
  Когда она это сказала, мне захотелось, чтобы она оказалась в моей хижине, чтобы я мог обнять и поцеловать её. В Инге было что-то очень нежное и доброе. Я начал подозревать, что, возможно, влюблён в неё.
  Траск с энтузиазмом кивал, и я сказал Инге, что мы немедленно организуем её транспортировку - у Траска был друг, глава коммерческой корпорации, которому принадлежали два частных самолета, и он был у Траска в долгу.
  Несколько часов спустя, когда команда вернулась из Ветряного Разрыва, мы узнали, что второй лазерный кристалл разбился вдребезги и что сейчас они работают с третьим.
  В тот вечер, перед тем как лечь спать, я начал испытывать странное чувство расслабленности и мечтательности. Я знал, что это значит; вскоре после ужина я извинился и ушёл в свою комнату. Как только я закрыл глаза, у меня возникло ощущение, что я не один. Это было так ясно, что я чувствовал чьё-то присутствие, которое пронизывало всю комнату. Было сильное чувство покоя и безмятежности, но я не испытывал желания спать. Я просто лежал на спине с открытыми глазами и ждал, что что-то произойдёт. Это было в точности похоже на ожидание, когда кто-нибудь заговорит.
  Примерно с четверть часа ничего не происходило, но я почувствовал, что погружаюсь во всё более и более глубокое состояние восприимчивости. Наконец я настолько расслабился, что едва мог чувствовать биение своего сердца.
  Затем пришло ощущение огромного тепла и счастья, которые, казалось, вливались в меня, а не зарождались изнутри. Я воспринял это как выражение благодарности за то, что я сделал. Это было восхитительное ощущение, но я испытывал некоторое нетерпение. Теперь я хотел знать, что именно я должен был сделать, чтобы заслужить благодарность.
  Прошло ещё минут десять или около того. Меня начало клонить в сон, и я закрыл глаза. Я сразу же испытал чувство одобрения, как будто именно этого хотел невидимый "собеседник". Я расслабился ещё глубже и начал ощущать приятное сияние, когда "сила сновидения" вторглась в моё сознание.
  То, что последовало за этим, было совершенно не похоже на мой "сон" в две предыдущие ночи. Это был не сон, а серия озарений, как будто кто-то говорил со мной без слов.
  Я должен подчеркнуть, что коммуникатор не "рассказал" мне то, что я сейчас собираюсь объяснить, я лишь пытаюсь передать вам то, что я словно бы прочитал в книге. Это уже было там, разложенное передо мной, как карты древних морских королей, которые Библиотека Конгресса предоставила Хэпгуду. Всё, что мне нужно было сделать, это выбрать то, что я хотел знать.
  Через несколько секунд всё, что произошло, обрело смысл. "Коммуникаторы" не были призраками из Атлантиды Платона. Они были такими же существами, как и мы, за исключением того, что они были намного разумнее и обладали гораздо большими способностями, чем люди. Более того, они жили на Земле миллионы лет - так долго, что сами себя называли "Первыми".
  Что же тогда с ними произошло? Что они делали подо льдами Антарктики? Было ясно, что они сами не знали ответа на этот вопрос. Они были поражены таким сильным холодом, что о спасении не могло быть и речи. Даже Антарктика, где температура часто достигает пятидесяти градусов ниже нуля, никогда не знала такого холода.
  Как ни странно, я был в лучшем положении, чем они, чтобы понять это. В книге "Смещение земной коры" Хэпгуд рассказал о загадке берёзовского мамонта, обнаруженного на замёрзшем берегу реки Берёзовка в Сибири в 1901 году. Его извлекли, разведя огромные костры, чтобы оттаяла земля. При осмотре желудка мамонта были обнаружены свежие лютики, которые не успели перевариться. Каким-то образом мамонт был заморожен мгновенно. Хэпгуд обратился в компанию "Birdseye frozen food" с вопросом, как они могли бы заморозить мамонта так, чтобы даже его желудок был заморожен полностью, и они признали, что это было бы практически невозможно, поскольку не существует известного способа заморозки мяса так быстро. Даже в самый сильный мороз на это ушло бы несколько дней.
  Хэпгуд описывает, как зима на севере Канады может наступить так внезапно, что озеро, в котором он только что купался, может замерзнуть за несколько часов. Но даже это не могло объяснить, как разумные существа могли быть застигнуты врасплох настолько, что не смогли убежать.
  Я лично убеждён, что есть только один способ объяснить, как мамонты могли замёрзнуть за считанные минуты или даже секунды. Только холод космического пространства мог вызвать такой эффект. Например, мощный вулканический взрыв мог привести к выбросу газа и магмы далеко в космос. Притянутый к Земле гравитацией, он превратился бы в ледяной газ, температура которого была бы близка к абсолютному нулю.
  Правда в том, что учёные до сих пор ничего не знают о причинах великих ледниковых периодов; все теории до сих пор оказывались несостоятельными. Всё, что мы знаем, это то, что ледники могут появиться настолько внезапно, что гигантские животные могут быть заморожены так быстро, что их мясо остаётся съедобным, когда их размораживают тысячи лет спустя.
  По-видимому, именно это и случилось с Первыми. И именно высокая устойчивость к холоду сделала их уязвимыми. В их гигантском городе не было искусственного отопления, поскольку они были совершенно счастливы при температуре значительно ниже нуля. Если температура опускалась ниже этого уровня, они просто запускали определённые биохимические реакции, похожие на способность человека выделять тепло, дрожа, что не позволяло им замёрзнуть. Сильный мороз, который приблизил их город к абсолютному нулю, застал Первых врасплох. Прежде чем они поняли, что произошло, их тела промёрзли насквозь. А температура всё продолжала падать.
  Теплокровное животное, конечно, погибло бы мгновенно. Но Первые не были теплокровными - они были чем-то вроде гигантских морских моллюсков. Есть ещё один фактор, который необходимо учитывать: в далёком прошлом они выбирали себе тела. Если бы они захотели, то могли бы покинуть свои тела и создать новые. Но это потребовало бы огромных творческих усилий, а на это не было времени. Итак, Первые оказались запертыми в ледяной могиле.
  Они ничего не могли поделать, кроме как ждать. Однажды великий ледниковый период закончится, и они снова будут свободны. Он закончился, конечно, около 14000 лет назад. Но к этому времени они были погребены под милей льда в Антарктиде. И с тех пор, как начался последний Ледниковый Период примерно 100000 лет назад Антарктида продвинулась дальше на юг - первоначально она была на три тысячи миль ближе к экватору.
  Антарктический ледяной покров исчез, и прибрежные районы были заселены людьми, которые построили порты.
  Но для Первых оттепель так и не наступила. Ветряной Разрыв был тогда, как и сегодня, одним из самых холодных мест в Антарктиде. И он оставался - как и другие внутренние районы, открытые западным ветрам, - насквозь промёрзшим, хотя ледяной покров таял до тех пор, пока его толщина не достигла всего четверти мили. Должно быть, им показалось ужасной иронией судьбы, что таяние прекратилось, и около 5000 года до нашей эры в Антарктиде начался новый малый ледниковый период.
  Когда в 20-м веке люди начали посещать Антарктиду, оптимизм Первых возрос - теперь это могло быть только вопросом времени. Можно сказать, что Первые обладали своего рода системой радиовещания: то есть их разум мог связываться с другими разумами, особенно во сне. Когда в 1957 году мой дед с командой МГГ приехал в Антарктиду, Первые увидели в нём спасителя, которого ждали. Именно они внушили ему сны о цивилизации, находящейся подо льдом, и наполнили его тем чувством безотлагательности и ожидания, которое я так хорошо знал. Когда гидролокатор обнаружил остатки их обсерватории, у Первых не осталось сомнений в том, что их проблемы закончились. Но они не учли осторожности, свойственной академическому темпераменту. (Их собственный разум работал по принципу сверхлогичности, что делало эту осторожность совершенно непонятной).
  Но они знали, что их долгое ожидание подходит к концу. Когда я обнаружил книгу Хэпгуда в библиотеке моего деда и начал рассказывать о ней всем, кто соглашался слушать, Первые увидели во мне свою единственную надежду и начали концентрироваться на том, чтобы повлиять на меня. Вот почему я просыпался каждое утро с таким бурлящим чувством оптимизма. Первые "подпитывали" мою жизненную энергию.
  Когда Траск приехал читать лекции в Колумбийский университет, они увидели в этом возможность. Вот почему, несмотря на моё намерение вернуться домой, я обнаружил, что возвращаюсь в кампус. И по той же причине, вместо того чтобы поспешить в бар вместе с остальными, я отправился поговорить с лектором, который, честно говоря, вызвал у меня лёгкое недоумение и скуку.
  Первые знали, что в тот момент, когда Траска заинтересует проблема, как проникнуть вниз сквозь толщу льда, ничто не остановит его, пока он не решит её.
  В этот момент я почувствовал, что мой мозг усвоил всё, что мог. Как только эта мысль пришла мне в голову, я погрузился в спокойный сон. Когда я проснулся, было уже восемь часов.
  Приняв душ и побрившись, я удивился собственному спокойствию. Потому что не могло быть сомнений в том, что, когда я хладнокровно и логически рассмотрел ситуацию, она привела меня к одному абсурдному, но неизбежному выводу: я был самым важным представителем человеческой расы, который когда-либо появлялся.
  В конце концов, я был первым, кто узнал о существовании этой древней трагедии. Без меня эта экспедиция никогда бы не состоялась. И не могло быть никаких сомнений в том, что, когда Первые будут освобождены из своей ледяной гробницы, история человечества вступит в новую фазу - самую важную на сегодняшний день. Ребёнком я часто фантазировал о том, что произошло бы, если бы марсиане или какая-нибудь бесконечно мудрая раса со звёзд высадилась на Землю и взяла на себя руководство планетой, как в одночасье исчезли бы войны и преступность, и как люди наконец-то узнали бы секрет счастья. И вот, как ни странно, это вот-вот должно было произойти - и я был выбран, чтобы сыграть решающую роль в этом переходе к новому будущему.
  Завтракая и наблюдая, как Траск пьёт кофе без кофеина, я был удивлён внезапно охватившим меня чувством привязанности и верности. Траск был не из тех людей, которые вызывают очевидную привязанность - в нём было что-то странно отстранённое, что-то слегка нечеловеческое. И всё же теперь, когда я знал, что его и моё имена будут отмечены во всей будущей истории, я начал чувствовать, что мы связаны так же тесно, как члены семьи.
  Конечно, не было и речи о том, чтобы рассказать Траску о том, что я узнал, - он, вероятно, подумал бы, что у меня помутился рассудок. Рано или поздно он узнал бы то же, что и я. Тогда и пришло бы время рассказать ему...
  В то утро я вернулся на место раскопок и был впечатлён тем, что было достигнуто за двадцать четыре часа. Понимая, что по мере углубления лазер придётся опускать в лёд, команда Чета Морисона начала прокладывать траншею поперёк долины с постепенно наклоняющимся скатом с одной стороны. Это означало, что на дальней стороне была стена льда высотой уже более пятидесяти футов. Это также означало, что снегоуборочный трактор мог спуститься к подножию ската и продолжить углублять яму выше того места, где, как я теперь знал, находились остатки обсерватории.
  Преимуществом такого подхода было то, что траншея защищала нас от ветра, который в тот день дул порывами до шестидесяти миль в час. Пар поднимался прямо в воздух и рассеивался, не успев даже начать конденсироваться.
  Когда мы вернулись ближе к полудню, глубина ямы составляла почти двести футов - на двести пятьдесят футов ниже первоначального уровня льда. Это составляло примерно десятую часть общего расстояния до дна долины и восьмую часть расстояния до руин обсерватории. Команда Чета Морисона собиралась углубить скат ещё как минимум на пятьдесят футов. Такими темпами мы могли бы достичь нашей цели в течение двух, возможно, трёх недель.
  В шесть часов вечера того же дня Билл Рагглз сообщил мне, что Инга приземлилась в Маленькой Америке час назад и уже летит сюда на вертолёте. В половине восьмого бригада Чета Морисона вернулась, опоздав на час, но работа шла так хорошо, что они продолжили её. Рубин, судя по всему, не терял своей прочности. Они остановились только потому, что ветер стих и больше не уносил пар. Пока они сидели и пили кофе, я был поражён их безмерным оптимизмом - и понял, что их, как и меня, "субсидировали".
  Вскоре после девяти я выбежал на улицу из-за шума вертолёта. Я с трудом узнал Ингу, когда она спускалась по ступенькам, закутанная в меха, её лицо выглядывало из-под белого мехового капюшона, и она была похожа на русскую матрёшку. Я и забыл, какая она маленькая. Когда я наклонился, чтобы поцеловать её, она застенчиво подставила щёку, а затем озабоченно сказала: "Но ты замёрз". Пилот также доставил дюжину рубиновых цилиндров. Дэйв Энг приготовил Инге ужин, но она сказала, что не голодна. Я сидел рядом с ней и смотрел, как она играет с едой, и помог ей съесть две сосиски. Остальные время от времени поглядывали на неё с явным любопытством - за исключением Билла Рагглза, никто понятия не имел, кто она такая и почему оказалась здесь, хотя все они видели её в лаборатории. Траск не появился - он был в своей комнате, работал над расчётами, и никто не хотел брать на себя ответственность беспокоить его.
  Когда Инга поела и устроилась в своей комнате (Элмо Ярнефелт переехал к Дэйву Энгу, чтобы освободить для неё место), я спросил её, не устала ли она; когда она сказала "нет", я предложил прогуляться. Пока мы брели по плотно утрамбованному снегу, я спросил её, что она об этом думает.
  Она сказала:
  - Здесь очень красиво, как в Сибири. Но мне не нравятся такие места.
  Мы молча дошли до конца Ветряного Разрыва. Солнце, совершая свой круговой путь вокруг горизонта, достигло своей западной границы и застыло там, обрамлённое горами, отчего они казались мрачными, но очень красивыми. Мы остановились, и я посмотрел ей в лицо. Казалось, она думает о чём-то своём.
  Я спросил:
  - В чём дело?
  Она покачала головой, и на её лице отразилось беспокойство.
  - Не знаю.
  - Ты бы хотела пройти дальше?
  - Если попросишь.
  Но, пройдя полмили вниз по долине, она остановилась.
  - Я бы хотела вернуться сейчас.
  - Ты устала?
  - Нет.
  Я не стал настаивать на объяснениях, и мы молча пошли обратно. Всё очень сильно отличалось от той встречи, которую я планировал, на которой я намеревался рассказать ей о Первых и спросить её совета, когда мне следует рассказать о своих снах Траску. Теперь же, по какой-то странной причине, между нами, казалось, возник барьер, и сама мысль о том, чтобы рассказать ей о Первых, вызывала во мне странное чувство сопротивления, как будто сейчас было неподходящее время и неподходящее место.
  Когда мы вернулись в столовую, Траск вышел из своего уединения - как обычно, он даже не заметил шума вертолета. Когда он узнал, что я не объяснил, какого прогресса мы достигли, он немедленно отвёл Ингу в угол комнаты, чтобы ввести в курс дела. Я понял, что в моём присутствии нет необходимости, и вернулся в свою комнату.
  Я чувствовал себя нервным и напряжённым, не в силах расслабиться. Я лёг на кровать и начал приводить себя в спокойное состояние. Прошло почти полчаса, и моё ощущение, что что-то не так, что есть какое-то препятствие, подтвердилось. Но как только я почувствовал прилив силы сновидения, я понял, что ничего не изменилось. Первые всё ещё были здесь, по-прежнему рады общению. И всё же я чувствовал настороженность. Они так долго ждали этого момента. Теперь финал был так близок, что они боялись, как бы что-нибудь не помешало этому.
  Стук в мою дверь заставил меня подпрыгнуть, как будто взорвалась бомба, - это одна из опасностей погружения в состояние, близкое к трансу. С бешено колотящимся сердцем я поспешил открыть дверь. Это была Инга, все ещё одетая в меховую униформу, которая делала её похожей на героиню русской сказки. В руках она держала тонкий свёрток из коричневой бумаги - очевидно, книгу.
  - Извини, - сказала она. - Твой отец просил меня передать это тебе.
  - О, спасибо.
  Когда она отвернулась, я спросил:
  - Может быть, зайдёшь ко мне?
  - Ты уверен, что я тебе не помешаю? - Её голос звучал очень официально.
  - Нет. Пожалуйста, проходи.
  Войдя в мою комнату, она сказала: "Ах, здесь очень холодно", и я вдруг понял, что забыл включить отопление. Как ни странно, я даже не заметил холода в комнате. Теперь я поспешил включить обогреватель, затем свернул одеяло и попросил Ингу присесть. В комнате, конечно, было очень пусто, только кровать, один стул и стол на деревянных ножках.
  - Ты не заметила, как холодно? - спросил я.
  - Нет. - Казалось странным, что она обратит внимание на что-то столь незначительное. - А что?
  Она как-то странно посмотрела на меня, затем, казалось, приняла решение. Твердым голосом она объявила:
  - В этом месте есть что-то, что мне не нравится. Я не могу остаться.
  - Не можешь остаться?! - Я был ошеломлён.
  - Нет, я должна уехать. И ты тоже должен уехать.
  - Но почему?
  - Происходит что-то плохое. Вот почему я не могла спуститься в долину. Здесь лучше из-за гор.
  Инга указала в сторону окна.
  - Но что случилось? - спросил я.
  - Я не знаю. Но я заметила это, как только вышла из самолёта. Здесь есть что-то очень плохое, что-то опасное.
  Я внимательно посмотрел на неё.
  - Что ты знаешь об этом?
  - Только то, что я чувствую. И я чувствую страх.
  Я встал и начал ходить взад-вперёд по комнате. Ситуация казалась абсурдной - хуже того, безумной. Я сел и придвинул свой стул поближе к Инге.
  - Послушай, мне нужно многое тебе рассказать. Пожалуйста, выслушай, что я хочу сказать. Затем примешь решение.
  Она спокойно, ничего не говоря, посмотрела мне в глаза. Когда она это сделала, я снова испытал то чувство, которое испытывал с тех пор, как встретил её, - странную близость, как будто мы были братом и сестрой. В этом ощущении близости странное чувство нежелания делиться своим секретом, которое я испытывал, казалось, испарилось.
  Если бы я пытался объясниться с Траском или даже со своим дедушкой, мне пришлось бы начать с заверений, что я не сумасшедший и не принимаю наркотики. С Ингой в этом не было необходимости. Она знала, что я буду говорить только правду.
  Я начал с того, что рассказал ей о том чувстве электрического возбуждения, которое я испытал в тот день, когда нашёл книгу Хэпгуда в библиотеке моего деда, и о том, как мне казалось невероятным, что нечто столь важное могло быть проигнорировано. Когда я рассказал ей о своем сне в ту ночь, когда встретил Траска, и о своей уверенности в том, что сыграю важную роль в повторном открытии утраченной цивилизации, я поймал себя на том, что удивляюсь, почему мне потребовалось так много времени, чтобы понять, что всё это было спланировано инопланетными и в то же время доброжелательными силами.
  Затем я рассказал ей о том, что узнал с тех пор, как прибыл в Антарктиду, - о том, как я общался с Первыми и узнал о странной катастрофе, которая похоронила их под толщей льда. Когда я описывал всё это, я был уверен, что теперь она поймёт и посочувствует этим существам, которые были погребены, возможно, на сто тысяч лет, подобно шахтёрам, застрявшим в туннеле под горой, пытаясь привлечь внимание внешнего мира.
  Однако, когда я закончил, она сидела молча, уставившись в пол. Наконец я спросил:
  - Ну?
  Она сказала:
  - Я понимаю, что ты чувствуешь.
  Её реакция озадачила меня.
  - Да, но что ты об этом думаешь? - спросил я настойчиво.
  - Но я думаю, ты ошибаешься. В этом что-то есть... что-то плохое. Что-то неправильное.
  Я чуть не взорвался от раздражения.
  - Почему? Что ты имеешь в виду?
  Инга отрицательно покачала головой.
  - Я не знаю. Я просто чувствую это.
  - Но что же тут может быть не так? - воскликнул я. - Эти бедняги были там внизу тысячи лет. Ты хочешь сказать, что мы должны оставить их там?
  Она покачала головой, явно расстроенная.
  Я продолжил:
  - Попытайся объяснить мне, почему ты считаешь их плохими.
  - Я не говорю, что они плохие. Я могу только сказать тебе, что я чувствую.
  - Пожалуйста, попытайся объяснить.
  Инга не была красноречивым человеком, но она попыталась.
  - Ты говоришь, что они похожи на шахтёров, попавших в ловушку. Но ты читал историю из "Тысячи и одной ночи" о рыбаке, который нашёл джинна в бутылке и выпустил его?
  Это меня резко остановило. То, что Инга сказала, определённо имело смысл. В детстве я видел фильм, в котором кто-то открывает бутылку, найденную на пляже, и оттуда вырывается струйка дыма, которая становится всё больше и больше, пока не превращается в стофутового гиганта, возвышающегося над своим освободителем, как человек возвышается над мышью. Её комментарий заставил меня осознать то, о чём я раньше не задумывался, - что Первые, несомненно, обладали всей магической силой джинна из "Тысячи и одной ночи". Как только они появятся, пути назад не будет. История человечества изменится навсегда.
  Но разве это так уж плохо? На протяжении всей известной истории люди совершали ужасные поступки по отношению друг к другу. Даже сейчас, живя в мире, технологии которого могли бы удовлетворить потребности всего человечества и обеспечить процветание для всех, они по-прежнему больше озабочены убийствами, чем миром и счастьем. Древние могли бы остановить людей, чтобы те не убивали и не мучили друг друга.
  Я был глубоко обеспокоен. Казалось невозможным представить, какой вред может принести освобождение Первых из их заточения.
  Я сказал Инге:
  - Мне нужно подумать об этом. Тебе, наверное, нужно немного поспать.
  Она бледно улыбнулась.
  - Да, я очень устала. Ты хочешь, чтобы я ушла?
  - Нет, если только ты не согласишься...
  Она спросила:
  - Можно, я останусь здесь?
  - Здесь? - я уставился на Ингу в изумлении.
  - Я не хочу оставаться одна.
  Я попытался успокоить её.
  - Но тебе нечего бояться.
  - Я бы хотела остаться здесь. - Она сказала это вежливо, но упрямо.
  - Что ж.... ладно. Ты можешь занять кровать.
  - Нет. Я буду спать на полу.
  Мы начали спорить. В конце концов мы договорились, что я принесу ей стёганое одеяло и подушку, а сам буду спать на полу. К счастью, никто не видел, как я, пошатываясь, тащил охапку постельного белья.
  Когда я вернулся, она уже лежала на кровати, а её меховая куртка была расстелена на полу. Я приготовил себе лежанку, задёрнул занавески и лёг на пол. Когда я пожелал Инге спокойной ночи, ответа не последовало - она уже спала.
  Но у меня не было ни малейшего желания ложиться спать. Мне нужно было во многом разобраться.
  Прежде всего, почему Инга захотела спать в моей комнате? Вряд ли она подвергалась физическому нападению. Было ли это просто желанием ребёнка чувствовать себя в безопасности и уверенности? Это казалось маловероятным. За те несколько месяцев, что я её знал, она всегда производила на меня впечатление сдержанной и взрослой личности.
  Во-вторых, чего она боялась? Когда я рассказал ей о Первых, я ожидал, что она сразу поймёт, что она просто почувствовала их присутствие подо льдом и что ей нечего бояться. Однако, что бы её ни беспокоило, было очевидно, что оно было таким же сильным, как и всегда.
  В этот момент я понял, что Инге снится дурной сон - она двигалась во сне и издавала горлом слабые звуки - это напомнило мне о собаке моего деда, которая во сне гонялась за кроликами. Я тихо встал, подошёл к ней и положил свою ладонь ей на лоб. Он был очень холодным. Я ожидал, что Инга проснётся, но она продолжала крепко спать. Но пока я держал ладонь на её лбу, она постепенно расслабилась. Когда она снова задышала нормально, я осторожно потряс её, но она продолжала спать. Либо она очень устала, либо пребывала в каком-то трансе.
  Вернувшись в свою постель, я решил, что самое разумное - попытаться установить контакт с Первыми. Возможно, они помогли бы мне понять, что беспокоило Ингу. Я лёг на спину и минут десять глубоко расслаблялся. Но на этот раз сила сновидения отказалась прийти. Это было всё равно что набрать телефонный номер и не получить ответа.
  В этот момент дыхание Инги снова стало прерывистым. Я снова встал рядом с ней и положил ладонь ей на лоб, снова удивлённый его холодностью. На этот раз это заняло больше времени. Я заставил себя глубоко расслабиться и попытался передать ей чувство уверенности, и, наконец, её дыхание стало ровным. Я заметил, что её лоб тоже стал теплее.
  Я подремал около часа. Ближе к утру с юго-востока подул ветер. Наш лагерь был защищён от западных ветров горой, но они дули со стороны Ледникового щита Росса и заставляли дребезжать окна, а сквозняк свидетельствовал о том, что хижина была закрыта на засовы недостаточно плотно. Из-за шума было не слышно дыхания Инги. Около пяти часов, когда я уже начал дремать, меня разбудило внезапное ощущение, что что-то не так. Я подошёл взглянуть на Ингу и обнаружил, что она едва дышит. Её дыхание было прерывистым, а лицо - серым. Я пододвинул свой стул к кровати и положил ладони ей на лоб; он был как лёд. Мои попытки успокоить её не возымели эффекта - десять минут спустя она всё ещё дышала так, как будто у неё была пневмония. Наконец, я откинул одеяло, лёг рядом с ней и крепко прижал её к себе, прижимаясь щекой к её лицу, пока моя собственная щека не онемела. Она была полностью одета, и её тело казалось очень худым. У меня было чувство, что если бы я мог передать ей часть своего тепла, то смог бы пробудить её от кошмара, который, казалось, сотрясал её в конвульсиях. Это заняло много времени - мне показалось, что прошёл час, - но, наконец, у меня возникло ощущение, что она чувствует моё присутствие, каким-то смутным, неосознанным образом. Её дыхание постепенно успокаивалось, затем пришло в норму, а лицо снова потеплело.
  В то же время ветер прекратился, и утро стало очень тихим. Я вернулся в свою постель и лёг на спину. Хотя я оставался настороже, у меня было ощущение, что её кошмары закончились.
  Я снова попытался расслабиться и связаться с Первыми, но это по-прежнему было невозможно. Тогда я решил попробовать другой метод. Я растягивал своё тело до тех пор, пока все мышцы не напряглись, и старался изо всех сил сосредоточиться. Эффект был интересным. Я начал ощущать то же странное ощущение силы в глубине глаз, которое испытал после разгона облаков.
  Оно было таким сильным, что я подошёл к двери и выглянул наружу. Небо от горизонта до горизонта было серым. Теперь, когда ветер стих, всё было тихо. Я выбрал облачный участок, сосредоточил на нём свое внимание, а затем сильно сконцентрировался. В глубине моих глаз возникло странное ощущение силы - похожее на то, которое мы испытываем, когда толкаем заглохший автомобиль, чтобы привести его в движение. Несмотря на это, с облаком, казалось, ничего не происходило. Но ощущение было настолько приятным, что я продолжал попытки. Затем я заметил клубящееся облако в том месте, где я сконцентрировал свой взгляд. Внезапно оно расступилось, и я увидел за облаком голубое небо. Через несколько секунд дыра снова заполнилась. Но теперь я понял, почему это потребовало столько усилий. Это было не одно облако, которое я пытался рассеять, а целая туча, толщиной, наверное, в четверть мили.
  Это принесло мне прилив глубокого удовлетворения. Я понял, что Первые не нужны мне для "подпитки" моей жизненной энергии. Я мог бы сделать это сам, если бы правильно сосредоточился.
  За моей спиной раздался какой-то звук, и Инга выглянула из-за двери. Я спросил:
  - Как ты себя чувствуешь?
  - Нормально, спасибо.
  - Ты хорошо спала?
  - Вроде бы да. - Она зевнула. - А теперь я должна вернуться в свою комнату.
  Я отнёс постельное бельё обратно в её хижину. К счастью, вокруг по-прежнему никого не было.
  Когда я уходил, а она готовила себе кофе, я спросил:
  - Ты всё ещё хочешь уехать?
  Она сморщила нос.
  - Возможно. Мне здесь не нравится. Ты тоже поедешь?
  - Нет. Я должен остаться, пока не закончу работу.
  Она на мгновение задумалась, затем сказала:
  - Очень хорошо. Я тоже останусь.
  После мучительной прошлой ночи её непринуждённость озадачила меня. Но я был слишком рад, что она передумала, чтобы задавать вопросы.
  Вернувшись в свою хижину, я попил кофе и лёг на кровать. Было странно, что после такой бессонной ночи я чувствовал себя таким бодрым.
  Я заметил коричневую бумажную посылку от моего отца, и вскрыл её. В ней была довольно объёмистая книга в мягкой обложке под названием "Г.Ф. Лавкрафт: Столетняя признательность", опубликованная издательством Брауновского университета. Мой отец приложил записку: "Это может тебя позабавить". Я смутно слышал о Лавкрафте, но никогда его не читал - у меня было представление, что он пишет рассказы ужасов, а они мне никогда не нравились. Эта книга состояла из ряда критических статей о Лавкрафте и подборки его фантастики. Мой отец также добавил в скобках: "Смотри страницу 347".
  На странице 347 оказалась повесть под названием "Хребты Безумия". Тогда я понял, почему мой отец решил, что это может меня развлечь: действие повести происходило в Антарктиде. В начале было написано: "Я вынужден говорить, потому что учёные мужи отказались последовать моему совету, сами не зная почему. Совершенно против своей воли я рассказываю о причинах, по которым я выступаю против этого предполагаемого вторжения в Антарктику..."
  Рассказчиком был учёный из Мискатоникского университета, который недавно участвовал в Антарктической экспедиции - похоже, Лавкрафт имел в виду экспедицию Бёрда в 1929 году. Автор повести, очевидно, приложил немало усилий, чтобы собрать информацию об Антарктиде.
  В повести Лавкрафта полярная экспедиция натыкается на горный хребет, который оказался выше Гималаев. Передовой отряд обнаруживает пещеру, в которой находятся вмёрзшие в лёд кожистые существа в форме бочки со щупальцами и перепончатыми крыльями. В этот момент передовой отряд теряет радиосвязь с базой. Рассказчик возглавляет экспедицию, чтобы выяснить, что с ними сталось. Они находят лагерь, но все мертвы, "разорваны и искалечены дьявольским и совершенно необъяснимым образом". Нет никаких признаков бочкообразных существ с крыльями и щупальцами.
  Лагерь находится в тени гор, чьи "колдовские конусы и пики" напоминают им о "Циклопическом городе, архитектура которого неизвестна человеку". Рассказчик и его группа проводят расследование и обнаруживают, что этот город находится в руинах. На стенах одного из его огромных зданий они видят барельефы, которые рассказывают им историю его строителей: как бочкообразные существа - Древние - прибыли из отдалённой звёздной системы в докембрийские времена и колонизировали Землю, создав людей и животных в качестве пищи...
  Полярники выяснили, что резня в лагере произошла, когда "Древние" подверглись нападению ездовых собак и были вынуждены защищаться. В последовавшей неразберихе все люди и собаки были убиты. Рассказчик заключает: "Бедняги! В конце концов, они сами по себе не были злыми существами. Это были люди другой эпохи и другого порядка бытия... Это ужасное пробуждение в холоде неизвестной эпохи - возможно, нападение мохнатых, неистово лающих четвероногих, и ошеломлённая защита от них и от не менее неистовых белых обезьян... Бедные Древние!"
  Я начал читать с некоторым удовольствием, которое вскоре перешло в странное чувство нереальности происходящего, как будто кто-то устроил абсурдный розыгрыш. То, что я читал, казалось мне какой-то гротескной пародией на историю Первых, но написанной в стиле бульварного чтива 1930-х годов.
  Знания об Антарктиде казались настолько точными, что на мгновение я задумался, не могло ли имя "Г.Ф. Лавкрафт" быть псевдонимом кого-то, кто сопровождал Бёрда в той экспедиции. Беглый взгляд на предисловие вскоре убедил меня, что это не так - Лавкрафт был застенчивым отшельником, который провёл большую часть своей жизни в Провиденсе, штат Род-Айленд, борясь с бедностью, ненавидя современный мир и сочиняя рассказы ужасов в качестве своего рода вызывающего бегства от мира. Он умер от рака в 1937 году в возрасте сорока шести лет, и его рассказы печатал его друг Август Дерлет, который управлял небольшой типографией в Висконсине.
  Первое эссе в книге было написано Дерлетом. В самом его начале меня поразил следующий комментарий:
  "С самого раннего детства Лавкрафту снились невероятно яркие сны - по его собственным словам, о странных городах, причудливых пейзажах, неизвестных монстрах, отвратительных церемониях, великолепии Востока и Египта, а также о непостижимых тайнах жизни, смерти и мучений. Многие из этих сновидений он ввёл непосредственно в свои рассказы..."
  Теперь, внезапно, я почувствовал, что понимаю. Вот почему повесть Лавкрафта звучала, как он бы выразился, "гротескной и богохульной пародией" на историю Первых. Он был одним из тех, к кому они обратились в своей попытке донести до всего мира информацию о своём затруднительном положении.
  Я продолжил чтение, теперь уже очарованный. Другая история, под названием "За гранью времён", рассказывает о профессоре - естественно, из Мискатоникского университета, - который впадает в транс, что длится годами, хотя, по мнению его коллег, он просто стал непредсказуемым эксцентриком. Его второе "я" изучает магические труды, такие как "Некрономикон", в университетской библиотеке. Затем, пять лет спустя, он пробуждается от глубокого сна и снова становится самим собой. Но его мучают кошмары, в которых он видит странный город с "тёмными цилиндрическими башнями... они были построены из причудливых базальтовых блоков и слегка сужались к закруглённым вершинам. Ни в одной из башен не было обнаружено ни малейших следов окон или других проёмов, кроме огромных дверей".
  Когда я читал это, у меня по коже побежали мурашки. Всё это неприятно напоминало город из сновидения моего деда.
  Несколькими абзацами ниже рассказчик повествует о своих снах и о месте, где "небо почти всегда было влажным и облачным ... Далёкий горизонт всегда был туманным и нечётким, но я мог видеть огромные джунгли из неизвестных деревьев и папоротников... они находились за городом". И снова мне вспомнились сны моего деда. Профессор также начинает изучать "запрещённые" книги, такие как "Некрономикон" и "Сокровенные культы" фон Юнцта, и узнаёт, что, согласно древним знаниям, человечество - не первая разумная раса на Земле. "Существа немыслимой формы... они возводили башни до небес и постигали все тайны природы ещё до того, как триста миллионов лет назад из горячего моря выполз первый земноводный предок человека".
  Всего за пятьдесят миллионов лет до появления человека существовала Великая Раса, "в чьих обширных библиотеках хранились книги и картины, содержащие всю историю Земли". Профессор выясняет, что эти существа могут мысленно путешествовать в будущее, проникать в разум какого-нибудь другого существа и вытеснять его, в то время как "перемещённый разум" отправляется обратно в прошлое. К этому времени читателю уже становится понятным, что именно это и произошло с несчастным профессором.
  Представители Великой Расы представляют собой огромные конусы "высотой в десять футов, с головой и другими органами, прикреплёнными к растягивающимся конечностям толщиной в фут". Они передвигались, как огромные морские раковины, расширяя и сокращая свои основания.
  Годы спустя профессора приглашают на археологические раскопки в Западную пустыню Австралии, где находятся обширные руины из квадратных блоков. Бродя среди руин, он находит вход в туннель, который ведёт в подземный город, который кажется странно знакомым. Он оказывается в библиотеке, "полки с иероглифами" которой кажутся ему знакомыми. Он берёт книгу и в свете фонарика видит "странно окрашенные буквы", написанные по-английски его собственным почерком. Именно здесь он провёл свои "потерянные годы".
  "За гранью времён" была последней повестью Лавкрафта, написанной в 1935 году, незадолго до его смерти от рака. Здесь, как и в "Хребтах Безумия", очевидно, что он испытывает значительную симпатию к "Древним". Это не истории ужасов - на самом деле существует очевидный конфликт между рамками истории ужасов и фактическим содержанием повести, которое ближе к научной фантастике. Я не удивлён, что Лавкрафт умер именно тогда. Он, должно быть, понимал, что перерос чувства, на основе которых создал труд всей своей жизни.
  Что меня больше всего поразило, так это мифология "Древних". Было очевидно, что Лавкрафт получал озарения, очень похожие на мои собственные, а в некоторых отношениях даже более подробные. Я чувствовал, что здесь я мог бы найти ключ к разгадке того, что так озадачивало меня в этих существах подо льдом.
  Но сейчас на это не было времени - я должен был выяснить, что Траск хочет, чтобы я сделал сегодня.
  Он сидел в углу столовой и разговаривал с Ингой. Когда я позавтракал и присоединился к ним, Траск одарил меня приветливой улыбкой, а затем продолжил разговор с Ингой - он объяснял, что, когда мы все вернёмся в Нью-Йорк, он хотел бы, чтобы она провела серию тестов, чтобы попытаться определить, что она сделала с кристаллами для лазера. Инга кивала, опустив глаза, но я чувствовал, что она не испытывает особого энтузиазма - на самом деле вся эта идея ей наскучила.
  Траск, напротив, выглядел счастливее, чем я когда-либо его видел. Будучи по натуре замкнутым человеком, он никогда не отличался способностью к общению. Но этим утром он был полон энтузиазма и оптимизма. Я подозревал, что знаю причину.
  Когда он остановился, чтобы перевести дух, я спросил его, какие у него есть задания для меня. Он сказал, что хотел бы, чтобы я остался с Ингой, пока она будет пробовать свои трансформирующие техники на другом рубине. Я как раз надеялся, что он скажет именно это.
  После завтрака я вернулся с ним в его комнату и забрал два рубиновых цилиндра, присланных накануне из Нью-Йоркской лаборатории. Полчаса спустя, когда Траск уезжал на снегоходе, я отнёс их и свой единственный стул в комнату Инги.
  Она уже сидела за столом. Она едва взглянула на меня, когда я сел напротив. Когда я спросил её, как она себя чувствует, она слабо улыбнулась и пожала плечами.
  Стол был накрыт тёмным покрывалом. Я положил на него один из цилиндров, затем задёрнул занавеску, чтобы в комнате царил полумрак.
  - Готова? - спросил я.
  Инга вздохнула.
  - Да.
  Она поместила обе руки на рубин, и я накрыл её руки своими.
  Через несколько секунд возникло знакомое ощущение, что меня затягивает в кристалл, как в ярко-красную вселенную. Через несколько мгновений это ощущение заполнило моё сознание. И снова возникло это странное чувство сопротивления, словно я пробирался сквозь воду.
  Теперь мой разум и её разум объединились в едином усилии. Если бы Павел, Родион и Наталья были там, это заняло бы всего несколько минут. Но, очевидно, что-то было не так. Хотя мои собственные силы казались исключительно великими, её силы были явно слабыми. Когда через пять минут мы сделали перерыв, Инга выглядела усталой. Мы сварили кофе, и она рассказала мне об их выступлении в ночном клубе в Нью-Йорке и о том, как за неделю они заработали больше денег, чем за год работы в цирке в России.
  Мы решили попробовать ещё раз. Но кое-что меня озадачило. Вчера вечером она была так взволнована, что говорила, что "что-то не так". Теперь же она как будто совершенно забыла об этом.
  Пока мы смотрели в кристалл, и наши разумы были сосредоточены, я сделал то, что, как я знал, было неправильным: я намеренно исследовал её разум, чтобы выяснить, что она чувствует. Это было неправильно, потому что я игнорировал её право на личную жизнь. Она мгновенно отпрянула.
  - Нет!
  Я спросил:
  - Что ты от меня скрываешь?
  - Ничего.
  - Тогда дай мне посмотреть.
  Она ответила:
  - Здесь не на что смотреть.
  - Тогда почему бы не показать мне?
  - Здесь не на что смотреть, - настаивала Инга.
  Но когда я взял её руки и положил их на грани кристалла, она не оказала сопротивления. Я накрыл их своими руками и уставился в красную вселенную. Затем, когда мы сосредоточились вместе, я снова сделал то, что делал раньше. Она вздрогнула, но не сделала попытки сопротивляться.
  Затем, совершенно неожиданно, я оказался за её глазами. Я перестал быть самим собой и смотрел на мир изнутри её тела. Если бы я поднял глаза, то посмотрел бы в свои собственные глаза, как будто смотрел на себя в зеркало.
  Теперь я знал, что она говорила правду. Она ничего от меня не скрывала. Но это не означало, что скрывать было нечего. Когда я подумал о Первых, возникло странное чувство сопротивления.
  Я отстранился и посмотрел ей в глаза. Она спросила:
  - Ну что?
  - Ты права. Здесь не на что смотреть.
  Несколько минут мы сидели молча. Она спросила:
  - Продолжим?
  Я ответил:
  - Нет. В данный момент я больше ничего не хочу делать. Я скажу Траску, что ты устала после долгого путешествия.
  Она благодарно кивнула, радуясь возможности избежать дальнейших усилий.
  Я встал.
  - Если я тебе понадоблюсь, я буду у себя в комнате. Почему бы тебе не отдохнуть?
  - Спасибо, - ответила Инга.
  Но не её усталость заставила меня прекратить работу над кристаллом. Когда наши мысли слились воедино, было невозможно скрыть от неё то, что я подозревал. А это было последнее, чего я хотел.
  В первый раз, когда я исследовал её разум, она сопротивлялась - естественно, ведь все мы хотим сохранить свою личную жизнь. Но во второй раз она впустила меня в свой разум. Хотя она перестала сопротивляться, я всё ещё ощущал сопротивление.
  Оно было связано с моей попыткой разобраться в её чувствах по поводу Первых. Как у травмированного ребенка, у неё возникло что-то вроде амнезии в отношении чего-то, что её пугало. Если бы я позволил ей заподозрить это, я бы только погрузил её в ещё более глубокую тревогу.
  Когда я вернулся в свою хижину, у меня не осталось сомнений в том, что произошло. Ночью, когда она спала, что-то вторглось в её сознание. Я говорю "что-то", потому что на этом этапе я понятия не имел, что это было. Но мне казалось невозможным поверить, что за это ответственны Первые.
  Всё, что я мог знать наверняка, это то, что её разум был захвачен. Вот почему её лицо стало таким ледяным: "нечто" погрузило её в состояние глубокого транса. Моё присутствие там ещё больше усложняло им задачу, потому что, как я теперь понял, я инстинктивно чувствовал, что происходит что-то странное.
  Вот почему Инга настояла на том, чтобы остаться в моей комнате. Она инстинктивно чувствовала, что находится в какой-то опасности. Инга родилась в Советской России в эпоху Брежнева, и жизнь её была тяжёлой. Её отец, которого она боготворила, умер после долгой и мучительной болезни, а смерть матери была ускорена из-за нехватки пищи. Было много вещей, которые Инга предпочла забыть, много воспоминаний, которые она отказывалась допускать в сознание. Так что манипулировать её разумом, когда она находилась в трансе, было нетрудно. По сути, её загипнотизировали, промыли мозги. На какое-то время я решил, что будет безопаснее оставить её в таком состоянии.
  Вернувшись в свою комнату, я решил предпринять ещё одну попытку установить контакт с Первыми. Я лёг на кровать и позволил себе всё глубже и глубже погружаться в состояние расслабления. Однако, как бы я ни расслаблялся, ничего не происходило. Я снова почувствовал, что мне что-то мешает.
  Примерно через четверть часа я сдался и взял книгу Лавкрафта. У меня было чувство, что он, возможно, сможет дать мне ключ к разгадке.
  Самым длинным произведением в книге было эссе Фрица Лейбера под названием "Лавкрафт и спекулятивная фантастика". Именно здесь я нашёл то, что надеялся найти: изложение мифологии Лавкрафта о "Древних".
  Согласно Лавкрафту, Древние появились на Земле ещё до того, как начали формироваться континенты, более миллиарда лет назад. Они имели бочкообразную форму и пять перепончатых крыльев. Они создали города на Земле и под водой, а также создали жизнь для пропитания.
  Они также, по словам Лейбера, создали управляемые гипнозом сгустки протоплазмы, называемые шогготами, которые были их слугами. Со временем эти шогготы развили в себе ментальные способности, которые сделали их чрезвычайно опасными для своих создателей. Лавкрафт, по словам Лейбера, явно выступает против шогготов и поддерживает Древних.
  Следующими прибывшими на Землю были конусообразные существа, наполовину животные, наполовину растения, как и Древние.
  Затем появилась "раса полипов", называемая слепыми существами. Именно эти слепые существа построили "базальтовые города без окон" и охотились на конусообразных существ.
  Затем из космоса пришла Великая Раса, "из трансгалактического Йита", завладела телами конусообразных существ и загнала Слепых в подземные пещеры.
  После этого, в каменноугольную эпоху, появилась "змеиная раса", называемая Валузианами.
  Затем, около ста пятидесяти миллионов лет назад, произошло великое восстание шогготов против своих хозяев, в котором Древние в конце концов одержали победу.
  Ледниковые периоды кайнозойской эры - нашей эры млекопитающих и человека - "принесли огромные страдания Древним, которые были изгнаны из своих городов шогготами".
  После этого Лейбер говорит о "будущей истории" Лавкрафта, которая, как правило, пессимистична и, очевидно, не имеет отношения к моему исследованию.
  Что мне оставалось делать с этой запутанной историей? Вернувшись в Нью-Йорк, я бы отмахнулся от всего этого как от выдумки невротического романтика. В сложившихся обстоятельствах это было невозможно.
  Лавкрафт знал больше, чем подозревал. Большую часть своего материала он почерпнул из снов и, очевидно, вносил изменения, которые, по его мнению, усиливали драматический эффект. Но он знал о Первых, хотя и добавил абсурдность перепончатых крыльев (зачем кому-то нужны крылья, чтобы летать в пустом пространстве?), и он знал об огромных "городах без окон", которые, по его словам, были построены Слепыми Существами. "Змееподобные валузианы", как я заметил, были отсылкой к существам, придуманным его другом Робертом И. Говардом. Так что о них можно было не говорить. Но насколько правдива остальная часть "мифологии" Лавкрафта?
  Меня поразило количество упоминаний о шогготах. Для меня эти "гипнотически управляемые протоплазменные массы" звучали достоверно. Когда раса становится хозяином Земли, ей нужны слуги. Роботы, сделанные из протоплазмы, были бы идеальными. Я представлял их немного похожими на медуз, за исключением того, что они были бы почти бесформенными.
  Но почему шогготы восстали против своих создателей?
  Мне показалось, что я могу сделать неплохое предположение. Из массы ползучей протоплазмы не получился бы особенно хороший слуга, каким бы послушным он ни был. Если бы это было действительно полезно - например, при строительстве городов, - то его нужно было бы превратить в нечто с руками и ногами, что могло бы двигать и поднимать каменные блоки. Такому слуге нужно было бы дать мозг, способный принимать разумные решения. На самом деле, ему нужно было бы предоставить некоторую степень свободы. По сути, Древним пришлось бы создавать монстров Франкенштейна.
  И я уже знал, что делать дальше, исходя из собственного опыта. Обычное животное - это, по сути, робот; оно реагирует на раздражители, как монетка в игровом автомате. Оно принимает тот факт, что оно сделано из материи, и что эта материя подвержена болезням и смерти. На самом деле, оно признаёт свои собственные ограничения.
  Человеческая материя отличается от материи животных в одном фундаментальном отношении. У людей всегда были странные и необъяснимые представления о "духе", "боге" и "вечности" - некоей вневременной сфере бытия за пределами материального мира. Они верят, что они представляют собой нечто большее, чем материя. Эти необычайно сильные убеждения побудили их создавать монастыри и соборы, а также религии, в которых люди могут стремиться освободить свой дух от рабства материи.
  Совершенно случайно я обнаружил, что могу заставить облака рассеиваться. Я узнал, что, заставив их рассеяться, я испытал особое ощущение силы в глазах. Моё знакомство с лазерными технологиями позволило мне осознать, что разум сам по себе является лазером. Когда его силы оказываются в центре внимания и маршируют в ногу, как взвод солдат, они оказываются намного значительнее, чем мы могли себе представить. Я лишь мельком увидел эти возможности. Но это научило меня понимать, что люди сильно ошибаются, когда думают о себе как о животных. Неизвестные силы разума означают, что они потенциально являются богами.
  Я был совершенно уверен, что шогготы, как и я, достигли того момента, когда они открыли для себя силу своего собственного разума. В этот момент они восстали против своих создателей. Эти безмятежные Древние, наполовину животные, наполовину растения, медленно передвигающиеся на своих выдвижных основаниях, похожие на гигантских улиток, должно быть, казались своим слугам скучными и старомодными пережитками прошлого, похожими на слабоумных стариков. Шогготы мечтали о свободе.
  Что мне было трудно понять, так это почему Древние просто не предложили шогготам свободу и не позволили им идти своим путём. Возможно, к тому времени ожесточение шогготов было слишком велико. Или, возможно, они не дали Древним шанса - возможно, они просто атаковали...
  Всё это пришло мне в голову, когда я лежал на кровати и читал эссе Лейбера. И всё же это были не просто предположения. У меня было странное чувство, что я это знаю.
  Мне также казалось, что теперь я знаю правду о том, что находится подо льдом. Я предполагал, что только Древние ждут своей свободы. Теперь я был уверен, что ошибался. Лейбер, цитируя Лавкрафта, сказал: "Ледниковые периоды позднего кайнозоя принесли большие страдания Древним, которые были изгнаны из своих земных городов шогготами". Мой дед видел один из таких городов во сне - город башен без окон. Почти наверняка это был один из городов, павших под натиском шогготов.
  Конечно, шогготы могли быть уничтожены катастрофой, которая заперла Древних в ледяной могиле. В таком случае, что так напугало Ингу? Что же теперь "мешало" моим попыткам установить контакт с Древними? Ответом должны были стать шогготы.
  Чего они добивались? Это тоже было очевидно. До вчерашнего дня им нечего было бояться. Всё, что им нужно было делать, это ждать, пока не прибудет помощь. Рано или поздно их освобождение было неизбежным.
  Теперь, когда приехала Инга, всё изменилось. Им пришлось заставить её замолчать.
  А что насчёт меня? С тех пор, как я узнал правду, я стал самой большой угрозой из всех...
  Должен признаться, что на несколько минут эта мысль заставила моё сердце неприятно и учащённо забиться. Чтобы успокоиться, я подошёл к двери и посмотрел на белый плоский пейзаж, на солнце, висящее над горизонтом. Всё это выглядело приятно обыденным. Из кухни доносился звон кастрюль и сковородок, пока Дэйв Энг готовил обед. В конце Ветряного Разрыва ветер поднимал огромные клубы пара, которые затем превратились в град, обрушившийся на лёд. Было очевидно, что спасательная операция идет по плану.
  Эта мысль наполнила меня чувством неотложности. Так или иначе, эту операцию нужно было остановить - по крайней мере, до тех пор, пока у нас не будет времени оценить ситуацию. Но как? Что бы сказал Траск, если бы я заявил ему, что хочу сообщить нечто важное, а потом предупредил, что он, возможно, выпускает джинна из бутылки? Он бы подумал, что я сошёл с ума, особенно если бы я объяснил, что джинн был из рассказа ужасов Г.Ф. Лавкрафта.
  Эта мысль заставила меня улыбнуться, и я осознал, что, несмотря ни на что, я всё ещё сохраняю странный оптимизм. Я просто не мог поверить, что наша экспедиция представляет серьёзную угрозу будущему человечества. С тех пор как я познакомился с Траском, я испытывал чувство безграничного оптимизма, предчувствия, что вот-вот произойдёт что-то чудесное. Я никак не мог поверить, что всё это было каким-то наваждением. Теперь, когда я смотрел на отражение солнца на льду, я всё ещё ощущал глубокую внутреннюю уверенность в том, что всё хорошо.
  Полчаса спустя снегоуборочный трактор вернулся. Когда Траск спрыгнул с кузова, я пошёл ему навстречу.
  - Как дела, сэр?
  - Очень хорошо, Мэтью, превосходно. Мы спустились ещё на пятьдесят футов. А у вас?
  - Не особо хорошо. Инга слишком устала, чтобы что-то делать.
  Траск забеспокоился.
  - Это очень плохо. Ей нужно время, чтобы прийти в себя. Скажи ей, чтобы она отдыхала столько, сколько потребуется.
  Когда Траск направился в столовую, я добавил:
  - Есть кое-что ещё...
  Он обернулся.
  - Что?
  - Дело не только в том, что она устала. Вам это может показаться абсурдным... но она чувствует, что то, что мы делаем, опасно.
  - Опасно? - Траск посмотрел на меня в полном недоумении. - Что значит опасно?
  Я сказал:
  - Она думает, что там что-то есть.
  Он нетерпеливо пожал плечами.
  - Конечно, там что-то есть - остатки древнейшей цивилизации на Земле. Разве ты не объяснил?
  - Да, она это понимает.
  - Тогда что же её беспокоит?
  - Она говорит, что у неё есть ощущение... зла.
  - Зла? - Траск тупо уставился на меня, и я увидел, что он даже не начал что-то понимать.
  Я попробовал другой подход.
  - Инга говорит, что если мы продолжим растапливать лёд, то выпустим своего рода джинна из бутылки.
  Я сразу понял, что сказал то, что нужно. Как учёный, Траск знал всё об освобождении джиннов из бутылок - об атомной бомбе, загрязнении атмосферы, разрушении озонового слоя. Он на мгновение задумался, а затем спросил:
  - Ты понимаешь, что она имеет в виду?
  Я решил уклониться от ответа на этот вопрос. На данном этапе не было смысла пытаться выдать ему правду.
  - Нет, сэр.
  - Хорошо. Пригласи её на ланч, и я спрошу её сам.
  Но когда я сказал об этом Инге, она покачала головой.
  - Я не хочу идти.
  Я знал, что уговаривать её бесполезно, я чувствовал, что мысль об этом наполняет её тревогой и неуверенностью. Я предложил:
  - Я скажу ему, что ты спишь.
  К моему облегчению, врать не пришлось. Когда я присоединился к Траску в столовой, он выглядел неожиданно бодрым, а когда я сказал ему, что Инга не чувствует голода, он просто кивнул. Было очевидно, что его неисправимо активный ум уже переключился на другие дела.
  Как только я сел напротив него со своими сосисками и чипсами, он сказал:
  - Я был дураком. Нам с самого начала следовало взять эту девушку с собой.
  - Да? - Мне было интересно, о чём он говорит.
  - Она могла бы подсказать нам, с чего начать. Она может чувствовать, что находится подо льдом.
  Теперь я понял. Траск видел, как она находила монеты, спрятанные под чашками, и совершала другие чудеса экстрасенсорного восприятия. Затем он рассказал мне, как лозоискатель привёл его к одному из крупнейших месторождений нефти на Среднем Западе. Компания всё ещё финансировала его исследования.
  Ветряной Разрыв, по сути, был ледником - медленно движущимся потоком льда. Части ледника движутся с разной скоростью, центр движется быстрее всего. Если подо льдом и был город, то он, вероятно, разрушен. Мы можем потратить ещё три недели на то, чтобы спуститься на дно долины, и так ничего и не найти. Траск надеялся, что Инга скажет нам, не теряем ли мы зря время.
  - Как ты думаешь, она будет чувствовать себя достаточно хорошо, чтобы отправиться с нами сегодня днём?
  От этой мысли у меня сжалось сердце, но я сказал:
  - Пойду посмотрю, как она себя чувствует.
  Когда я вернулся, Инга спала. Услышав скрип двери, она проснулась, затем села в постели, протирая глаза, и выглядела такой бледной, что у меня едва хватило духу сказать ей, зачем я пришёл. Но когда я сел возле её кровати, раздумывая, с чего начать, она сказала:
  - Я знаю. Доктор Траск хочет, чтобы я пришла.
  Я и забыл, что у Инги были вспышки телепатии.
  - Что ты об этом думаешь?
  Она слегка пожала плечами.
  - Раз уж он привёз меня в такую даль, я не могу отказаться.
  И тут я у меня появилась идея.
  - Почему бы нам с тобой не пойти и не осмотреть то место? Я посмотрю, можно ли одолжить снегомобиль.
  Снегомобиль представлял собой нечто среднее между санями и миниатюрным трактором, который использовался для перевозки небольших грузов по лагерю. Дэйв Энг использовал его для перемещения замороженных продуктов, когда я нашёл его, но он позволил мне воспользоваться этим транспортом.
  Я никогда раньше не ездил на нём, но это было достаточно просто. Колёса с зимними шинами выступали всего на несколько дюймов из-под полозьев саней, так что они не могли провалиться даже в глубокий снег.
  Закутавшись по самые брови, мы помчались со скоростью двенадцать миль в час - примерно со скоростью велосипеда - по следам снегоуборочного трактора. Машина подпрыгивала и кренилась, нас обоих бросало из стороны в сторону, но меня это не беспокоило. У меня скрутило живот от дурного предчувствия, и удары были приятным отвлечением.
  Был тихий, ясный день, и ветер стих. Я остановил снегомобиль в нескольких футах от края траншеи. Теперь она простиралась примерно на половину долины, достигая глубины около трёхсот футов у северного склона утёса. В дальнем конце это был просто скат, спускающийся в траншею. Главная опасность, очевидно, заключалась в том, что снегоуборочный трактор мог соскользнуть по скату и оказаться на дне ямы, поэтому склон был сделан очень пологим. Я предполагал, что к тому времени, когда яма достигнет полумили в глубину, траншея должна будет протянуться через всю долину.
  Мы перешли на другую сторону и заглянули в яму - ужасающее зрелище. При мысли о том, как это будет выглядеть, когда яма станет в шесть раз глубже, у меня закружилась голова. Я посмотрел на Ингу и был потрясен её бледностью.
  - Ты в порядке? - забеспокоился я.
  - Я хотела бы присесть.
  Мы вернулись к снегомобилю, и Инга почти рухнула на пассажирское кресло. Она сидела с закрытыми глазами и выглядела очень больной.
  - Может, мне отвезти тебя обратно? - спросил я.
  Она покачала головой, затем откинулась на спинку сиденья. Я сел рядом с ней, боясь заговорить. Наконец она открыла глаза.
  - Что такое? - спросил я.
  Она сказала:
  - Это место отдаёт смертью.
  - Смертью?
  Это меня поразило.
  - Неужели ты этого не чувствуешь? - удивилась Инга.
  Я посмотрел на белый снег, сверкающий на солнце, лежащем позади нас, и развёл руками. Для меня местность выглядела мрачно, но довольно красиво. Инга сказала:
  - Сними перчатки.
  Недоумевая, что всё это значит, я сделал так, как она сказала. Она сняла свои меховые варежки, затем заставила меня повернуться к ней и взяла меня за обе руки.
  Внезапно я понял.
  Я совершал очевидную ошибку - смотрел на пейзаж и пытался представить, что находится под ним. Мне следовало заглянуть внутрь себя.
  Как только она взяла меня за руки, ощущение водянистости в животе усилилось и перешло в нечто похожее на тошноту. В то же время я почувствовал что-то вроде очень неприятного запаха - самого ужасного запаха, с которым я когда-либо сталкивался в своей жизни.
  Я говорю "что-то вроде", потому что прекрасно понимал, что это существовало только в моём собственном сознании. Я знал, что физически ощущаю запах новой кожи, исходящий от снегомобиля, и копчёного бекона, который Дэйв Энг вёз на пассажирском кресле, когда я одолжил эту машину. "Другой" запах каким-то образом остался во мне, как неприятное воспоминание, которое было настолько отчётливым, что при одной мысли о нём оно возвращалось.
  Это было похоже на гниющую плоть, но гораздо более тошнотворную, настолько тошнотворную, что я знал: если поддамся искушению закашляться, то в конце концов меня стошнит.
  Тогда я начал понимать, что имела в виду Инга, говоря о вкусе смерти. Вся эта долина, казалось, была пропитана этим ужасающим ощущением жестокости и зла. Здесь происходило нечто ужасное - и не один раз, а много раз.
  Ощущение стало настолько тошнотворным, что мне пришлось отпустить её руки. Это было всё равно что отвернуться от несчастного случая с чудовищно изуродованным трупом. Даже тогда ощущение продолжалось, наверное, с полминуты, прежде чем медленно исчезло.
  Теперь я понял, почему Инга выглядела такой бледной. Она осознавала это с тех пор, как приехала сюда.
  Не было смысла отворачиваться от этого. Я хотел понять причину. Поэтому я подавил тошноту в животе, потянулся и снова взял её за руки.
  Теперь я осознавал не только запах, но и жестокость. Вот что было так страшно. Это напомнило мне тот день, когда я учился в пятом классе: мы изучали "Тамерлана" Кристофера Марло, и меня заинтересовала эта история настолько, что я отправил в библиотеку за книгой. Тамерлан был монголом, потомком Чингисхана, и он был безумным садистом. Однажды он приказал замуровать заживо две тысячи пленников в кургане; в другой раз он приказал обезглавить три тысячи, а их головы сложить в пирамиду. После прочтения книги меня несколько недель мучили кошмары. Теперь кошмар, казалось, вернулся, но усилился до такой степени, что я чувствовал себя физически опустошённым.
  Инга убрала свои руки из моих, но на этот раз кошмар не уходил. Я "настроился" на него, и это было неизбежно.
  Я вылез из снегомобиля, чтобы подышать свежим воздухом, зная, что всю оставшуюся жизнь запах копчёного бекона и новой кожи будут вызывать у меня этот тошнотворный запах смерти. Теперь, когда я приготовился к ощущению, оно стало немного терпимее, как будто смотришь на останки человека, разорванного на части в результате несчастного случая, и понимаешь, что, в конце концов, это всего лишь мёртвая плоть. Но вонь оставалась ужасающей. Я не могу её описать, но, возможно, следующая картина даст вам некоторое представление: это было похоже на сочетание мяса, которому дали протухнуть, общественного туалета, который не чистили годами, и странно сладковатого запаха гари, как от какого-то пластика. Теперь мне казалось невероятным, что я когда-либо не мог ощутить этот запах.
  Мне очень хотелось убраться подальше от этого места, но я знал, что это невозможно. Нам пришлось ждать снегоуборочный трактор. Поэтому я пошёл пешком через долину к её южной стороне. От этого стало только хуже. Я попытался вернуться к лагерю пешком, и это немного улучшило ситуацию. Чем дальше я удалялся от этого места, тем лучше оно мне казалось.
  Меня позабавила мысль о том, как Лавкрафт описал бы всё это. Он бы сказал что-то вроде: "Мой разум погрузился в пучину богохульного ужаса". На самом деле всё было совсем не так. Особенно неприятным в этом месте был не богохульный ужас, а просто явная мерзость. Когда мой разум восстановил равновесие, я понял, что нет смысла испытывать отвращение. За долгую историю человечества Земля была свидетелем ужасающей жестокости. И всё же человек остаётся в основе своей порядочным, и цивилизация продолжается. Мы должны признать это и двигаться дальше.
  Инга подошла ко мне. От холода на её щеках появился лёгкий румянец.
  Я спросил:
  - Ну, и что ты об этом думаешь?
  - О чём?
  - Они копают в нужном месте?
  Инга посмотрела вниз на траншею и сухо сказала:
  - Они найдут то, что ищут.
  Было странно, что она могла определить, что находится подо льдом. Я спросил:
  - Что там внизу?
  - Остатки города. И кладбище под ним. Но я думаю, что там есть нечто большее, чем могилы.
  Не было необходимости спрашивать, что она имела в виду. Когда она говорила, даже я это почувствовал. Там, внизу, что-то было, и оно знало о нашем присутствии.
  Было бы бессмысленно спрашивать, доброжелательно оно или нет. Доброжелателен ли осьминог, притаившийся в подводной пещере, или питон, лежащий на ветке дерева? Я полагаю, ваше отношение будет зависеть от того, окажетесь ли вы тем, что ему понравится на ужин.
  Я указал на дыру.
  - Что они там найдут?
  Инга нахмурилась и опустила глаза.
  - Это что-то вроде научной лаборатории...
  - Обсерватория? - предположил я.
  Она посмотрела на меня с удивлением.
  - Да, обсерватория.
  Я указал на противоположную сторону долины.
  - Почему там место кажется хуже?
  Инга нахмурилась.
  - Не знаю.
  - Пойдём посмотрим.
  Прогулка по южной стороне долины стоила мне больших усилий; вскоре я начал задыхаться от вони и почувствовал искушение задержать дыхание, хотя и знал, что это ничего не изменит. В конце концов, я не смог идти дальше и был вынужден остановиться.
  - Ну? - спросил я.
  Лицо Инги тоже сморщилось от отвращения.
  - Да, здесь очень плохо. Это... место мучений.
  - Мучений?
  Но она, казалось, не могла или не хотела вдаваться в подробности.
  - Я имею в виду, оно опасно? - спросил я.
  К моему удивлению, Инга отрицательно покачала головой.
  - Нет. Я не думаю, что оно опасно.
  - И где конкретно это место мучений находится?
  - Где? - Сначала она, казалось, не поняла меня.
  - Это место у нас под ногами? - добавил я.
  - Нет, нет. - Она махнула рукой в сторону. - Это там, внизу, на склоне горы.
  Она указывала на участок, расположенный немного севернее того места, где прошёл оползень.
  - Насколько глубоко?
  Она задумалась, затем сказала:
  - Возможно, футов сто.
  - Не больше?
  - Нет.
  Даже сейчас было очевидно, что она не осознавала значения своих слов.
  Я услышал звук приближающегося к нам снегоуборочного трактора. Было уже поздно - около половины четвёртого. Я спросил:
  - Ты скажешь Траску про это?
  - Да.
  Но она явно была озадачена.
  Несколько мгновений спустя подъехал трактор, и Траск спрыгнул на землю, надев свой клетчатый шарф и бейсболку. Он объяснил, что они задержались, пока он связывался с Маленькой Америкой по спутниковой связи.
  - Что-нибудь случилось? - спросил Траск.
  - Инга кое-что нашла, - сказал я.
  - Хорошо. Что?
  - Она думает, что мы начали не с того места.
  Я предложил Инге самой всё объяснить. Она указала на противоположный конец долины.
  - Вам следовало начать оттуда.
  Траск спросил:
  - А что там?
  - Там что-то есть примерно в ста футах внизу.
  Я почувствовала себя почти виноватым, увидев выражение восторга на лице Траска.
  - Сто футов. Что это?
  - Я не знаю. Я не могу сказать. Нечто вроде пещеры в скале.
  Траск широко улыбнулся ей, затем мне. Затем он повернулся к Биллу Рагглзу:
  - Направь-ка наш трактор вон туда.
  Билл, который стоял недостаточно близко, чтобы слышать разговор, выглядел встревоженным.
  - Туда? Вы собираетесь начать всё сначала?
  Траск кивнул.
  - Верно.
  Билл знал его достаточно хорошо, чтобы не спорить.
  Мы с Ингой забрались в снегомобиль и последовали за трактором. В центре долины снег был менее уплотнён, чем по краям - ветер унёс его, как только он осел, - но снегомобиль был склонен к заносам на льду. Трактор остановился. Траск вернулся к снегомобилю.
  - Скажи нам, где искать.
  Инга вышла из машины и показала пальцем.
  - Где-то там, внизу.
  Они развернули трактор и направили лазер на склон горы, который в этом месте был почти вертикальным.
  Пока мы с Ингой наблюдали за происходящим из снегомобиля, Траск забрался в трейлер и помог Биллу и Элмо отрегулировать угол наклона лазера. Инга с ужасом наблюдала, как рубиновый луч вонзился в лёд, словно копьё, и в воздухе зашипел пар. Лёгкий ветерок унёс его вверх по долине. Но теперь пара было гораздо меньше, потому что Траск направлял луч под углом примерно в сорок пять градусов, так что он проходил сквозь лёд, который затем обрушивался на него и, в свою очередь, растворялся. Этот метод был разумным. Перегретый пар растопил лёд над ним, что, в свою очередь, уменьшило количество пара. Вместо того, чтобы тратить тепло впустую, Траск использовал его на практике. Сильные взрывы захваченного пара ускорили процесс.
  Мне было полезно сосредоточиться на лазере; я заметил, что это, казалось, уменьшало зловоние. Через несколько минут я понял, почему это произошло. Если я сильно концентрировался, сужая свои чувства, это каким-то образом снижало мою чувствительность. Инга заставила меня "открыться" психической атмосфере Ветряного Разрыва, и, если бы я захотел, я мог бы снова закрыть свой разум, сосредоточив свои чувства и напрягая волю. Это произвело точно такой же эффект, как рассеивание облаков - ощущение силы в глазах.
  Конечно, психические способности Инги были намного выше моих. Но у них был тот недостаток, что они были неподвластны её контролю. Она не могла закрыть свой разум, как я.
  В то же время я не мог открыть свой разум, как она. Когда я попробовал это, сидя рядом с ней и изо всех сил стараясь расслабиться и погрузиться в состояние восприимчивости, мой разум, казалось, заклинило, как дверь, которая отказывается открываться.
  Это навело меня на интересную мысль. С тех пор как семья Василевских научила меня рассеивать облака, я испытывал удивительное чувство оптимизма и силы - чувство, что я открыл секрет, о котором не подозревает остальная часть человечества: секрет в том, что мы можем творить чудеса.
  Чего я не мог понять, так это почему Василевские не знали об этом - в конце концов, это они научили меня. Теперь, сидя рядом с Ингой, я понял ответ. Их способности были естественными - они родились с ними. Поэтому они принимали их как должное. Я обнаружил свой собственный дар случайно. Я был похож на бедняка, который унаследовал состояние и поэтому чувствует себя намного богаче, чем человек, родившийся богатым.
  Когда я посмотрел на Траска, руководившего операцией в своей бейсболке и клетчатом шарфе, я увидел, что он тоже был в положении человека, который "родился богатым". Обладая потрясающей энергией, жизнестойкостью и целеустремлённостью, он использовал свои "секретные" способности совершенно автоматически, даже не осознавая, что он заставляет явления происходить. Траск мог бы рассеять облака, если бы захотел. Даже тогда я сомневаюсь, что он понял бы секрет. Он бы подумал, что это какая-то природная сила, которой мы обладаем, и, вероятно, счёл бы это гораздо менее интересным занятием, чем изобретение нового типа транзистора. Он бы не понял, что это самое важное открытие, которое только может сделать человек: открытие, которое может позволить ему взять в свои руки ответственность за свою судьбу и стать хозяином реальности.
  Я поговорил с Антоном Воронски - человеком, который тестировал Ингу, когда я познакомился с ней, - о некоторых его экспериментах с "экстрасенсорными способностями". Я заметил: мне кажется удивительным, что большинство учёных отказываются признавать существование психических способностей, таких как экстрасенсорное восприятие и психокинез, в то время как лабораторные данные неопровержимы. Воронски ответил:
  - Это потому, что они недостаточно сильны. Видишь ли, большинство людей обладают лишь двумя процентами экстрасенсорных способностей.
  Я попросил его рассказать подробнее.
  - Послушай, если я положу на стол две карты рубашкой вверх и попрошу тебя угадать, которая из них туз пик, у тебя будет пятьдесят процентов шансов угадать правильно. Если я повторю эксперимент тысячу раз, ты угадаешь правильно ровно пятьсот раз. Итак, если ты сделаешь пятьсот двадцать правильных предположений, это докажет, что ты обладаешь экстрасенсорным восприятием, но это не убедит скептиков - они найдут какую-нибудь причину, чтобы отмахнуться от этого.
  По моему опыту, два процента - это средний уровень экстрасенсорного восприятия. Большинство людей думают о своей тетё Милдред в то утро, когда получают от неё письмо, но они предполагают, что это случайность. Они не понимают, что используют свой природный дар.
  Теперь я понял, что Воронски дал мне важный ключ к разгадке. Когда вы делаете что-то в настроении счастья и ожидания, это почти всегда получается правильно. Это потому, что вы вкладываете в это "дополнительные два процента". Вы каким-то образом знаете, что всё получится как надо. Когда гонщик в хорошей форме, он каким-то образом знает, что не попадёт в аварию. И все же он не осознаёт, что использует свои два процента "секретных способностей", тех самых способностей, которые я использовал, чтобы рассеивать облака.
  Размышляя об этом, я начал испытывать удивительное чувство счастья и оптимизма. Я понял, что наткнулся на ответ на самые важные проблемы человеческого существования. Люди не осознают, что обладают "скрытыми способностями" точно так же, как несколько столетий назад они не осознавали, что кровь циркулирует по всему телу. Когда мы "склонны к несчастным случаям" и всё продолжает идти наперекосяк, мы не осознаём, что сами же и заставляем всё идти наперекосяк, негативно используя "скрытые силы".
  Если бы всё человечество узнало об этих скрытых силах, человек стал бы совершенно другим существом - чем-то вроде сверхчеловека.
  В этот момент меня вернуло в настоящий момент клубящееся облако пара, которое окружило нас и погрузило в своего рода белую тьму. Когда свет рассеялся, я увидел, что лазер перестал работать. Я подошёл к трейлеру, чтобы посмотреть, что происходит, и, как я и ожидал, обнаружил, что кристалл разбился вдребезги. По какой-то причине его мощность всегда увеличивалась перед тем, как он перегорал, - как при неисправном предохранителе.
  Я также воспользовался возможностью, чтобы заглянуть в дыру. Она была всего около двадцати футов в ширину, но уже более шестидесяти футов в глубину. Камень на поверхности утёса в том месте, куда попал луч лазера, окрасился в ярко-голубой цвет. Лёд спускался к обрыву под углом около тридцати градусов, и дно клиновидной ямы было заполнено дымящейся водой.
  Я заговорил с Траском, но он меня даже не услышал; он был так поглощён своим занятием, что совершенно не замечал окружающего мира. Я чувствовал, что ничто не сможет отвлечь его, пока он не найдёт то, что искал.
  В снегомобиле было невыносимо жарко из-за обогревателя. Я спросил Ингу:
  - Ты бы хотела вернуться?
  Инга мотнула головой.
  - Я хочу посмотреть, что они найдут.
  - Это может занять несколько часов, а может быть, даже до завтрашнего дня.
  Но я знал, что это случится не завтра. Траск закусил удила, он не сдастся, пока не получит то, что хочет.
  Новый рубиновый цилиндр оказался необычайно мощным; нас снова окутало облако пара, от которого ветровое стекло покрылось каплями.
  - Как ты думаешь, что они там найдут? - спросил я у Инги.
  - Не знаю.
  Я потянулся и взял обе её руки в свои. От этого действия немедленно вернуло тошнотворное зловоние - мне было трудно понять, как она могла его выносить. Ощущение зла и жестокости было всепоглощающим - я чувствовал себя так, словно попал в кошмарный сон. Я спросил ее:
  - Ты когда-нибудь сталкивалась с чем-то подобным раньше?
  - Да. Однажды я побывала в Бабьем Яру, где во время войны убивали евреев. Это было немного похоже на то, что сейчас происходит. Но не так ужасно.
  - Запах был тот же самый?
  - Просто запах страха и несчастья.
  Что меня больше всего беспокоило на этом месте в Антарктиде, это те, кто умер. Это были Древние? Или шогготы? Или и те и другие? Что бы это ни было, я чувствовал сильную ненависть и жестокость. Эта битва была долгой и ожесточённой. И всё же я не мог поверить, что Древние были способны на жестокость...
  Пытаясь избавиться от ощущения борьбы в ночном кошмаре, я отпустил руки Инги и сосредоточился, пока так же внезапно, как лопается мыльный пузырь, чувство беспомощности не исчезло.
  Облегчение было огромным. Вновь обретя способность ясно мыслить, я начал размышлять над проблемой. Если бы я пробыл в бутылке долгое время, что бы я хотел сделать, когда выйду оттуда? Я бы начал с того, что поблагодарил тех, кто освободил меня, и выяснил, что я мог бы для них сделать. Я бы хотел попытаться понять их и заставить их понять меня...
  Но сделал бы я это? Я вспомнил свой образ человека, возвышающегося над мышью. Как бы я себя чувствовал в мире разумных мышей? Должен признать, ответ был таков: скорее всего, мне было бы скучно. Возможно, я был благодарен и доброжелателен, но мне было бы скучно.
  Это была тревожная мысль. Следующая оказалась ещё более тревожной. Меня поразило, что всякий раз, когда цивилизованный человек обнаруживал более простое, примитивное общество, он разрушал его. Я сейчас говорю не об испанцах, которые вторглись в Мексику и поработили ацтеков, или об американцах, которые изгнали индейцев с земель их предков, но даже о современных студентах-антропологах, которые открыли неизвестные племена в самом сердце Борнео или Суматры. Несмотря на все их благие намерения, на всю их решимость не навязывать туземцам свои "цивилизованные" ценности, они всегда разрушали культуру, которую пытались сохранить точно так же, как первые европейские исследователи уничтожили народ Маори в Новой Зеландии, занеся оспу.
  Древние могли быть исключительно доброжелательными. Но могли ли они избежать бедствий, обрушившихся на человечество, просто став более могущественными и умными? С замиранием сердца я внезапно осознал, что это размышление изменило всю перспективу того, что мы делали.
  Чтобы избавиться от этих сомнений и растерянности, я пошёл посмотреть, как продвигаются работы. Они отвели трактор назад, чтобы врезаться в лёд под менее крутым углом, но, несмотря на это, теперь он составлял не менее сорока пяти градусов. Элмо, который теперь управлял лазером, направлял его в нижнюю часть склона, выпуская шипящее облако пара и сноп искр, когда луч лазера ударялся о скалу. Затем, когда яма углублялась футов на десять или около того, Элмо сосредоточивался на льду на склоне, срезая его поверхность до тех пор, пока она не становилась прямой и ровной до самого обрыва. Затем он уменьшал угол наклона лазера и вырезал ещё одно десятифутовое отверстие.
  Проблема, как я мог видеть, заключалась в том, что наклон вскоре должен был приблизиться к шестидесяти градусам. Когда это произойдёт, им придется снова отступить и выпарить тысячи тонн льда, чтобы сделать подъём менее крутым. Было уже почти семь часов вечера. При таких темпах работа продлится до полуночи.
  Я уже собирался повернуться обратно к снегомобилю, когда Элмо уменьшил угол наведения лазера и погрузил нас в невероятно густое облако тумана. Я замер, ожидая резкого шипения и снопа искр, когда луч ударил в скалу. Но на этот раз искр не было, хотя с того места, где я стоял, у восточного края отверстия, пар казался ещё гуще, чем когда-либо. Я крикнул Элмо, чтобы он остановился. Он выключил луч, и, когда туман рассеялся, я увидел, что лазер глубоко вонзился в поверхность скалы, образовав полость, которая выглядела так, словно её проделал огромный зубной бур.
  Я подбежал к снегомобилю, где Инга задремала, и встряхнул её.
  - Пойдём посмотрим.
  Я взял её за руку и подвёл к краю ямы.
  Траск спросил ее:
  - Ты это имела в виду?
  Она кивнула, всё ещё одурманенная сном.
  - Я не знаю. Думаю, да.
  Элмо спросил:
  - Может, мне спуститься туда?
  Даже мне было ясно, что он сломает себе шею на отвесном ледяном склоне.
  Траск ответил:
  - Нет. Нам нужно привезти верёвки.
  Но у Билла Рагглза была идея получше.
  - Если мы отведём лазер в сторону, то сможем вырезать канавки во льду, чтобы цепляться за них.
  Так мы и сделали. Лазер был направлен на восточный край ямы, поперёк склона. Затем он был уменьшен до десятой части мощности, и на льду был прорезан ряд параллельных канавок. На это ушло полчаса, но в конце концов мы вырыли несколько неглубоких канавок глубиной от шести дюймов до фута, расположенных с интервалом в несколько ярдов.
  Траск первым спустился с обрыва, Элмо и Билл Рагглз последовали за ним. Я заметил, что Инга колеблется.
  - Разве ты не хочешь посмотреть?
  Инга отрицательно помотала головой. Я был слишком взволнован, чтобы оставаться с ней, и последовал за остальными.
  Нам нужно было потратить больше времени на то, чтобы вырезать канавки; хотя они и не давали нам скатиться, как сани, на дно и, вероятно, сломать обе ноги о скалу, сами по себе они были гладкими, как каток, а ширина льда между ними означала, что мы приземлялись на каждую из них с сотрясением, от которого у нас перехватывало дыхание. К тому времени, как я спустился вниз, моё лицо было расцарапано, и я потерял обе перчатки.
  Остальные вглядывались в дыру, которая была шести футов в ширину и, возможно, десяти футов в глубину. Было трудно сказать, была ли это пещера или просто углубление в скале. В конце концов Траск приказал возвращаться наверх, что было ещё хуже, чем спуск. По крайней мере, по дороге я подобрал свои перчатки.
  Траск велел Элмо углубить дыру лучом малой мощности и одновременно расширить её. Через десять минут пар рассеялся, мы увидели выступающий карниз и поняли, что нашли пещеру.
  Должен признать, что я устал - недосыпание давало о себе знать. Инга казалась странно вялой и безразличной. Но Траск, очевидно, был одержим, как демон, и сильно взволнован - если бы мы все настояли на возвращении в лагерь, он остался бы в яме один.
  Мы снова полезли вниз по склону - Билл Рагглз упростил эту часть задачи, принеся ледорубы с шипами на обратной стороне, которые вонзались в лёд. Последние двадцать футов или около того были самыми опасными, так как приходилось спрыгивать на выступ. Было бы безопаснее оставить это занятие до утра - мы все слишком устали, чтобы уделять должное внимание технике безопасности, - но никто бы не осмелился предложить это.
  Наконец, мы все оказались у входа в пещеру. Свод возвышался над нами на высоту около двадцати пяти футов, а лёд был растоплен на глубину примерно в дюжину ярдов. Было очень темно - так как мы находились на дне ямы, - и уходящая вниз ледяная стена всё ещё загораживала пещеру.
  У всех нас мелькнула одна и та же мысль - что, возможно, после всех этих усилий мы просто нашли пустую пещеру, которая заполнилась водой, а затем замёрзла. И тут Элмо издал крик. Он посветил фонариком в лёд справа от пещеры и увидел, что в нём, на глубине нескольких футов, находится предмет, похожий на какой-то артефакт. Траск посветил на него своим мощным фонарем - лёд был прозрачным, как стекло, - и удовлетворённо хмыкнул. Перед нами был обломок топора - огромный, около трёх футов в поперечнике. Билл и Элмо проделали себе дорогу ледорубами. Когда находку освободили и подтащили ко входу в пещеру, мы увидели, что топор был достаточно велик, чтобы разрубить мамонта. Его поверхность была почерневшей, поэтому невозможно было сказать, из какого металла он сделан, но по весу можно было предположить, что это железо или бронза. Более того, мы увидели, что когда-то это был обоюдоострый топор, похожий на те, что были найдены во дворце Миноса на Крите.
  Когда мы осмотрели обломок, мы все осознали, что совершили одно из главных археологических открытий этого столетия. Это был один из тех моментов, когда общие эмоции, кажется, объединяют группу, что-то вроде телепатии. Билл сказал:
  - Поздравляю, доктор Траск. Вы снова это сделали.
  Траск скромно улыбнулся.
  - Только благодаря вашей помощи.
  Он осмотрелся.
  - Я думаю, это место заслуживает того, чтобы называться Пещерой Великанов.
  Пока Билл фотографировал Траска и Элмо, держащих топор, я взял фонарик Траска и отправился на разведку. Поскольку лазер срезал лёд под углом, поверхность льда прогнулась назад, образовав миниатюрную пещеру глубиной около восьми футов. Я забрался в неё и посветил фонариком на чистый лёд. У меня сложилось странное впечатление, что я смотрю сквозь ледяную стену - когда я двигал фонариком, свет, казалось, отражался от другой поверхности в нескольких футах от меня. Я позвал Траска и передал ему фонарик. Он посветил им сквозь лёд и подтвердил моё впечатление, что всего несколько футов льда отделяли нас от внутренней части пещеры.
  Самым простым способом получить доступ был бы лазер, но, к сожалению, он уже исчерпал свои возможности - нам пришлось бы опустить его на несколько футов, чтобы он мог проникнуть глубже в пещеру. Для этого нам потребовалось бы больше людей, и Траск связался по рации с лагерем, чтобы попросить Чета Морисона присоединиться к нам. Тем временем Элмо начал осторожно прорубать лёд чуть выше уровня пола - на случай, если из-за него лёд наверху обвалится. (Если бы это случилось, то его раздавило бы, как муху). Мы с Биллом убирали куски льда вручную. Когда стало ясно, что лёд устойчив, мы с Биллом тоже стали рубить лёд. Наверху Траск и Чет Морисон с помощью лазера создавали склон, ведущий к пандусу, но это было долгое и медленное дело.
  Затем, когда мы все втроем начали прорубать лёд, стало казаться, что лазер не понадобится. Мы проложили туннель высотой около шести футов (у входа) и шириной около шести футов - некоторые из отколотых нами кусков льда весили больше центнера.
  От наших ударов лёд стал непрозрачным, и мы уже не могли рассчитать, сколько нам осталось пройти. Но мы все знали, что лёд не простирался далеко, и рубили его с удвоенной энергией, каждый надеялся прорваться первым. Честь досталась Элмо. От мощного удара снизу образовалась дыра чуть выше уровня пола. Мы все начали громко кричать и смеяться.
  Траск спросил издалека, что случилось, и, когда мы ему рассказали, он начал спускаться вниз с опасной скоростью. К тому времени ещё несколько ударов расширили отверстие, пока оно не достигло трёх футов в поперечнике.
  Билл наклонился и посветил фонариком - затем, пошатываясь, попятился.
  - Боже, как здесь воняет!
  Когда тошнотворное зловоние начало рассеиваться, мы все отступили к выходу из пещеры, где был чистый воздух. Чета Морисона начало тошнить.
  Я пришёл в себя первым. Поскольку я ощущал этот запах большую часть дня, я уже более или менее привык к нему. Кроме того, эта вонь была далеко не такой отвратительной, как в тот раз, когда Инга впервые взяла меня за руки, - наверное, это было не хуже, чем в грязной мясной лавке, где кровь стала гнилой.
  Я взял фонарик Элмо, вернулся к дыре и посветил в неё. Мощный луч осветил заднюю стену пещеры, примерно в пятидесяти ярдах от меня, а затем что-то похожее на туши животных, наваленные у неё. Я постоял там несколько минут, водя фонариком по пещере, затем решил, что можно пролезть через отверстие. Сосредоточившись, чтобы справиться с тошнотой, я сделал несколько шагов по ровному полу.
  До меня донёсся голос Траска:
  - Боже мой, что это такое?
  Свет его фонаря падал на трупы.
  Я уже знал ответ на этот вопрос.
  - Думаю, их называют шогготами.
  Траск полез через дыру.
  - Откуда ты это знаешь?
  - Лавкрафт писал о них, - ответил я.
  - Лавкрафт? - Очевидно, Траск никогда не слышал этой фамилии. - Кто это?
  - Писатель, которому снились кошмары.
  Траск приближался ко мне, и я восхищался его мужеством. Увиденное наполняло меня тем же чувством гадливости, которое я испытывал ранее днём, и у меня не возникло желания подходить ближе. В конце концов, стыд заставил меня подавить отвращение и последовать за Траском. Он спросил:
  - Но кто это такие?
  - Монстры Франкенштейна.
  - А-а, чепуха...
  Затем его голос затих.
  Он смотрел на один из трупов, который лежал на полу. У животного не было головы и отсутствовала одна из верхних конечностей - она лежала рядом на полу.
  Описать шогготов практически невозможно, поскольку им не хватает симметрии человеческого тела. Они выглядели большими, и даже без головы этот экземпляр был двенадцати футов ростом. У шоггота имелось шесть конечностей, нижние из которых были приземистыми и мощными, как у карикатурной обезьяны, а верхние - длинными и извилистыми, больше похожими на щупальца. Но у "щупалец" были и щупальца поменьше, что придавало им вид какого-то корня. Всё тело имело беспорядочный бугристый вид, как какая-то гротескная картофелина, которая имела лишь отдалённое сходство с человеческим существом.
  Я наклонился и потрогал серо-зелёную мякоть. Я ожидал, что она будет замороженной, как туша в морозилке мясника, но она слегка поддалась под моими пальцами, как какая-нибудь кожа или пластик. Это было явно не похоже на мясо человека или говядину, и я вспомнил замечание Лейбера о том, что шогготы были сделаны из смеси животного и растительного сырья. Вещество, вытекшее из перерезанной шеи, выглядело как жёлтый гной. Элмо напугал нас, крикнув:
  - Вам лучше выйти - лёд трескается.
  Но прежде, чем мы успели сдвинуться с места, это случилось - огромная глыба льда над входом рухнула, сотрясая всю пещеру. Наши удары ослабили её прочность вверху, и нам повезло, что она не обрушилась в тот момент.
  Для нас с Траском это не имело никакого значения - нам ничего не угрожало. Без сомнения, мы могли бы вскарабкаться по льду и проползти через щель наверху. Но это было бы и опасно, и бессмысленно, поскольку мы просто должны были ждать, пока лазер в своё время освободит нас.
  Билл Рагглз крикнул, чтобы узнать, всё ли с нами в порядке. Траск отозвался:
  - Мы в порядке, просто вытащите нас, когда будете готовы.
  Затем он снова обратил своё внимание на труп.
  - Что это? Что-то вроде отвратительного Снежного Человека?
  - Насколько я знаю, это своего рода артефакт. Можно сказать, что это робот.
  - Ты хочешь сказать, что оно никогда не было живым?
  Мне пришлось признать:
  - Боюсь, я просто не знаю ответа на этот вопрос.
  Траск продвигался в глубь пещеры. Мы прошли мимо того, что выглядело как ещё два тела, затем поняли, что это было одно тело, разорванное пополам. Этот шоггот был огромен - первоначально он, должно быть, достигал двадцати футов в высоту. У него была голова - нечто вроде выпуклого бугра, возвышающегося над горбатыми плечами, а также глаза - несколько желтоватых шариков, расположенных в средней части головы. Казалось, у них были веки как снизу, так и сверху, и большинство из них были закрыты. Насколько я мог судить, рта у него не было, и единственное, что напоминало нос, - это отверстие прямо под глазами. Из верхней половины тела торчали странные внутренности, похожие на пучки синих верёвок, а нижняя половина была, соответственно, полой. Я поймал себя на том, что задаюсь вопросом, какая сила могла разорвать такое огромное существо надвое, как тряпичную куклу.
  У задней стены пещеры было складировано по меньшей мере две дюжины трупов. Они лежали, переплетя конечности, как будто их, словно листья, разметало каким-то страшным штормом. Это напомнило мне фотографию, на которой я однажды видел груду трупов в немецком концлагере в конце Второй Мировой войны.
  Траск, чей голос звучал неуместно бодро и по-деловому, спросил:
  - Но если это были роботы, то кто их создал?
  - Согласно Лавкрафту, исконные обитатели Земли - Древние, - объяснил я.
  Я понимал, что это звучит абсурдно, и что при обычных обстоятельствах Траск усомнился бы в моём здравомыслии. Но, столкнувшись с этими гротескными останками, я понял, что он поверил бы мне, если бы я сказал ему, что это марсиане.
  Самым странным в шогготах было то, что все они были непохожи друг на друга. Каждый из них чем-то отличался. У некоторых были тела в форме стержня, а средние конечности росли из боков. Некоторые из них были широкими и плоскими, а глаза напоминали прямоугольные прорези. У одного даже было две головы. Мне показалось, что они больше напоминают овощи, чем животных - какой-нибудь корнеплод, например, картофель, брюкву или даже топинамбур, с их шишковатым и непредсказуемым внешним видом. У некоторых из них нижние конечности даже выглядели как заостренные корни. У меня сложилось впечатление, что эти существа были созданы почти произвольно, как фигурки из пластилина, слепленные ребёнком.
  Траск спросил:
  - Как, по-твоему, они умерли?
  Мне ответ показался очевидным.
  - Я думаю, их убили Древние.
  - Есть идеи, почему?
  У меня возникло ощущение, что он был вынужден продолжать задавать мне вопросы, хотя и знал, что я могу только догадываться об ответах. В данном случае, однако, я знал ответ.
  - Потому что они подняли восстание.
  - А где сейчас эти Древние?
  Я указал вниз.
  - Где-то там, под толщей льда в полмили.
  Траску потребовалось некоторое время, чтобы осознать это. Я видел, что он был ошеломлён, и мог представить, что он чувствовал. Он ожидал обнаружить останки морской цивилизации, датируемой примерно 7000 годом до нашей эры. Вместо этого он увидел следы трагедии, которая произошла до появления Homo Sapiens на Земле.
  Наконец он спросил:
  - Как давно ты знаешь обо всём этом?
  - О Древних? С тех пор, как мы приехали сюда.
  - Откуда ты о них узнал?
  Сейчас было не время и не место объяснять, поэтому я сказал:
  - Я просто почувствовал их присутствие.
  - И Инга?
  - Да. Она тоже может чувствовать их.
  Траск опять погрузился в молчание. Наконец он спросил:
  - Как, по-твоему, умерли эти "Древние"?
  Казалось бессмысленным быть нечестным с ним.
  - Я не верю, что они умерли, - сказал я.
  - Не умерли? - Траск не был так поражён, как я ожидал. Или, возможно, у него просто было больше самообладания. - Как такое может быть?
  - Не забывайте, что эти существа - не люди. - Я указал на трупы. - Как и Древние.
  - Да, но ничто не могло остаться в живых под толщей льда в полмили, - засомневался Траск.
  - Некоторые рыбы могут.
  - Это только на зимний период. Ничто не может жить тысячи лет. Это противоречит всем законам природы.
  Я кивнул на трупы.
  - Но и эти противоречат.
  Траск начал чесать голову.
  - Этого просто не может быть. То, что ты говоришь, нелогично.
  Я заметил в его тоне нотки раздражения и решил не противоречить ему. Вместо этого я попытался обратить всё в шутку.
  - Я думаю, что замёрзну, если останусь здесь надолго.
  Пещера напоминала холодильник. Снаружи было холодно, но солнце и пар ото льда поддерживали температуру около точки замерзания. Здесь было, должно быть, минус двадцать. И мы были заперты там уже около получаса. Траск подошёл к обломкам упавшего льда, которые загораживали вход, и крикнул:
  - Там что-нибудь происходит?
  В ответ раздался голос Элмо:
  - Они почти готовы. Вам лучше отойти подальше.
  Мы отступили в дальний конец пещеры и встали у стены. Одно из существ, лишившееся двух конечностей, лежало в нескольких футах от нас, и жёлтое вещество, похожее на гной, образовало лужицу вокруг его тела, похожую на растаявшее мороженое. Я заметил между его нижними конечностями, которые были раскинуты в стороны, зияющую дыру, которая, казалось, была окружена более толстой плотью, как рот, а внутри торчали несколько удлиненных белых шипов, которые выглядели так, как будто они могли быть зубами. Я указал на него Траску, который опустился рядом с шогготом на колени и посветил фонариком.
  - Да, похоже, это что-то вроде рта. Интересно, не эти ли существа породили легенду о троглодитах...
  Мне показалось ироничным, что через полчаса мы оба воспринимали этих существ как нечто само собой разумеющееся, хотя первый взгляд на них был таким потрясением.
  Пока я стоял там в полутьме, мне внезапно стала ясна одна вещь. Эти искорёженные тела объясняли ощущение зла, которое Инга почувствовала, как только приехала. Я мог себе представить, что такая же бойня происходит по всей долине - шогготов убивают, как скот, но с преднамеренной жестокостью, порождённой яростью и мстительностью.
  В этот момент озарения я также был вынужден взглянуть правде в глаза, которую я пытался игнорировать с тех пор, как Инга взяла меня за руки: Древние не были мудрыми, доброжелательными существами, какими я их себе представлял, и Лавкрафт тоже заблуждался, представляя их таковыми. Они были способны на такую же звериную жестокость и садизм, которые потрясли меня, когда я прочитал о Тамерлане. Возможно, конечно, это было оправдано. Возможно, шогготы относились к ним точно так же. Но, глядя на эти ужасно изуродованные трупы, становилось ясно одно: Древние были чудовищами.
  Шипящий звук сообщил нам о том, что лазер был активирован. Должно быть, они использовали его на малой мощности, иначе луч прошёл бы прямо сквозь лёд. Теперь произошло то, что лёд внезапно осветился изнутри, словно в лучах красного заката, а затем начал разрушаться. В этот момент пещера наполнилась паром. Мы оба начали кашлять. Затем лазер выключился. Раздался голос Элмо:
  - Вы в порядке?
  Мы оба воскликнули: "Да!" Мгновение спустя лёд снова покраснел, и вокруг нас поднялось ещё больше пара. Это было неприятное ощущение, потому что мы оба промёрзли до костей, а пар превратил пещеру в нечто вроде сауны. Я заметил, что по полу течёт вода, а затем мои ноги начали согреваться. Я опустился на колени и опустил в воду палец, затем отдёрнул его - вода была близка к точке кипения.
  Я огляделся в поисках чего-нибудь, на что можно было бы опереться, но не было ни выступов, ни упавших камней. Я неохотно вскарабкался на ближайшее тело и почувствовал, как податлива упругая плоть под моими ботинками. Я чуть не упал и вынужден был прислониться спиной к стене пещеры. Из-за пара было невозможно разглядеть, что делает Траск.
  Элмо крикнул:
  - Всё по-прежнему в порядке?
  Траск выкрикнул:
  - Да.
  Ещё разок.
  Я заметил, что зловоние гниющей плоти внезапно усилилось, и почувствовал, как мои ботинки погружаются в тело подо мной. В этот момент я понял, что у трупа нет костей. Шогготы, как и Древние, были чем-то вроде моллюсков.
  Пещера снова наполнилась шипящим паром, на этот раз его было гораздо больше. По полу разлилась ещё одна волна горячей воды. Затем до меня донёсся голос Элмо, внезапно ставший отчётливым:
  - Где вы?
  Мы услышали, как его ботинки зашлёпали по воде.
  Я крикнул:
  - Будьте осторожны! Мне вдруг пришло в голову, что он может наткнуться на одного из шогготов и что это будет крайне неприятным потрясением. Мгновение спустя я понял, что это произошло - Элмо издал один из самых ужасных криков, которые я когда-либо слышал.
  Справа от меня Траск издавал такой звук, словно задыхался. Я позвал: "Доктор Траск", но ответа не последовало. Я решил, что мне лучше пойти и посмотреть, что происходит. Но, когда я попытался слезть с шоггота, я почувствовал, как что-то схватило меня за лодыжку. Я посмотрел вниз и увидел, что вокруг моей ноги обвилось щупальце, а жёлтые глаза существа, на котором я стоял, уставились на меня.
  В этот момент я тоже начал кричать и отчаянно брыкаться. Я закричал ещё громче, когда ещё одно щупальце обвилось вокруг другой моей ноги, сжимая её с пугающей силой. Я наклонился и ударил фонариком по одному из жёлтых глаз. Он хлюпнул, как желе, и, когда одно щупальце отпустило меня, я упал набок, высвободив вторую ногу, и побежал к отверстию во льду. В панике я налетел на кого-то - возможно, на Элмо - и продолжал бежать, пока не споткнулся и тяжело не упал на лёд у входа в пещеру. Я пытался подняться на ноги, когда понял, что Билл Рагглз преграждает мне путь. Когда он спросил: "Где доктор Траск?", я в отчаянии указал себе за спину.
  Когда Билл вбежал в пещеру, выкрикивая имя Траска, мне вдруг стало стыдно за свою панику, и я бросился за ним. И тут я понял, почему Траск не отвечает. Его схватило щупальце, овившееся вокруг его шеи, а его лицо стало багровым. Повсюду вокруг него масса шогготов колыхалась и боролась, как гигантская куча личинок, как будто те, что были внизу, пытались пробиться наружу. Даже разорванный на две половины шоггот, казалось, двигался, а обезглавленный - полз на четвереньках. Невероятно, но отрубленная конечность извивалась, как слепая змея.
  Я видел, как Билл рубанул ледорубом по щупальцу, овившемуся вокруг его лодыжки, затем бросил топор и схватил щупальце на горле Траска обеими руками. Я бросился вперёд, чтобы помочь ему, поднял упавший топор и перерубил щупальце, овившееся вокруг талии Траска, и другое, схватившее меня за ногу. На какой-то отчаянный миг у меня возникло внезапное убеждение, что мы все погибнем. Потом Билл потащил Траска по полу ко входу в пещеру, и кто-то помогал ему, а я вырвался, оставив ботинок, и помчался вверх по склону к трактору, как будто бежал под гору.
  Билл и Чет Морисоны появились несколько мгновений спустя, таща Траска. В последовавшей суматохе было трудно понять, что происходит, за исключением того, что Инга обхватила меня руками, а затем быстро отпустила, когда поняла, что я с головы до ног покрыт какой-то жёлтой слизью.
  Вспышка лазера почти ослепила меня - я стоял в шести дюймах от конца ствола, - и ещё одно огромное облако пара с шипением поднялось к небу. Элмо направил луч в сторону пещеры, и, судя по снопу искр, он, должно быть, включил лазер на максимальную мощность.
  Я сел на землю, стуча зубами, внезапно почувствовав сильную слабость. Инга пыталась схватить меня за руку, крича мне на ухо: "очнись!", но я отмахнулся от неё. Я просто хотел, чтобы меня оставили в покое.
  Сквозь клубящийся пар ничего нельзя было разглядеть, но мне показалось, что я увидел, как один из шогготов попытался вскарабкаться по склону, а затем растворился, как тающий воск, когда в него попал луч лазера. Затем, к моему изумлению, Элмо направил луч на вершину горы. Я понял причину, только когда лавина из снега и льда начала обрушиваться в долину. Кусок летящего льда порезал мне щеку, и я внезапно осознал, что разумнее вернуться к снегомобилю.
  Я попытался забраться на водительское сиденье, но Инга не позволила мне, и сама села за руль. Затем, подпрыгивая и кренясь, мы поехали по Ветряному Разрыву на такой скорости, что я ударялся головой о брезентовую крышу.
  Я всё еще сильно дрожал, а отвратительный запах слизи в ограниченном пространстве был настолько отвратителен, что мне пришлось бороться с тошнотой. Как только мы остановились перед моей хижиной, я выполз на четвереньках, и меня вырвало прямо на лёд. Затем я пошёл и лёг на пол своей хижины, отвергая все попытки Инги заставить меня раздеться и забраться в постель, и заснул. Когда я проснулся, она укрыла меня гагачьим пухом и подложила подушку мне под щёку. Моя голова раскалывалась на части, и я чувствовал себя так, словно у меня было худшее похмелье в моей жизни.
  Когда я взглянул на часы, то с изумлением увидел, что уже одиннадцать часов утра. В комнате стоял ужасный запах слизи, и я стащил с себя одежду и выбросил ее за дверь. В лагере, казалось, царила тишина, и вокруг никого не было. Я принял душ, вымыл руки и лицо, чтобы удалить слизь, которая превратилась в нечто вроде желатина - она забила выходное отверстие душа. Потом я бросил подушку и стёганое одеяло обратно на кровать, забрался под них и снова заснул.
  Инга разбудила меня в пять часов дня, угостила кофе. Я всё ещё чувствовал странную слабость, как будто меня отравили, но мне удалось выпить кофе. По крайней мере, вонь уменьшилась. Я спросил её:
  - Что происходит?
  - Ничего. Но доктор Траск в постели.
  - С ним всё в порядке? - поинтересовался я.
  - Да, но он не может говорить.
  Траска, похоже, всю ночь рвало, и теперь он спал. Похоже, Билл Рагглз подоспел как раз вовремя - Траск был без сознания, когда его вытаскивали из пещеры, и Чету пришлось сделать что-то вроде массажа сердца, прежде чем тот начал нормально дышать. Я спросил:
  - А как насчёт пещеры?
  - Она замурована.
  - Ты видела, что там внутри?
  - Нет. Но я слышала о них. Это и были Древние?
  Я уставился на Ингу в изумлении.
  - Древние? Конечно, нет. Это были их слуги, шогготы.
  Потом я понял, что она ничего не знала ни о Лавкрафте, ни о шогготах, и мне пришлось рассказать всё подробно.
  Именно по мере того, как я объяснял, я внезапно начал понимать. До сих пор у меня не было времени подумать, что всё это значит. Теперь я поймал себя на том, что задаю себе вопросы, которые в то время не приходили мне в голову, и понимаю, что ответы на них были ещё хуже, чем я предполагал.
  Например, я не задавался вопросом, что шогготы делали в пещере, расположенной почти в полумиле над дном долины. Теперь я понял, что это была тюрьма - практически неприступная тюрьма с отвесным обрывом внизу и отвесной скалой наверху. Древние могли добраться до неё, потому что у них было что-то вроде подошвы, предназначенной для того, чтобы цепляться за камни. Но для шогготов это было место, из которого они не могли сбежать.
  Зачем Древним мучить их? Этот ответ пришёл ко мне позже, когда я лежал без сна посреди ночи. Шогготов было практически невозможно убить. Подобно червям, ящерицам и другим примитивным организмам, они могли просто отращивать повреждённые конечности или ампутированные части тела. Теперь я вспомнил, что разорванный пополам шоггот был выше остальных - очевидно, он продолжал расти даже после того, как был слишком сильно повреждён, чтобы самостоятельно восстановиться.
  Как можно было держать "неубиваемых" существ в подчинении и, при необходимости, наказывать? Ответ был только один: с явной жестокостью, нанося чудовищный ущерб. Я не мог забыть, что даже после того, как ему оторвали голову, один шоггот остался жив. В таком случае, было ли это действительно жестокостью? Поразмыслив, я не стал сомневаться в этом. Эти существа, должно быть, обладали какой-то способностью чувствовать боль, поскольку боль - это механизм безопасности, без которого живое существо погибло бы. Чтобы подчинить себе свои практически неуничтожимые творения, их хозяева превратили жестокость в науку.
  За это приходилось платить. Невозможно стать экспертом в причинении боли, не превратившись при этом в садиста. Именно это и случилось с Древними. В их безжалостном дарвиновском мире не было места доброжелательности. Древние убивали и мучили шогготов, а шогготы, когда у них появлялась возможность, вероятно, убивали и мучили Древних. Вот почему долина пропиталась жестокостью.
  Именно поэтому человечество никогда не сможет позволить себе выпустить их на свободу. Природа заключила Древних в ледяную могилу, и там им пришлось остаться. Если когда-нибудь в будущем полярные ледяные шапки начнут таять, то нашим потомкам придется столкнуться с этой проблемой лицом к лицу и принять решение о том, уничтожать ли их или налаживать какое-то сотрудничество. Но последние долгосрочные прогнозы предполагают, что полярные ледяные шапки будут оставаться замороженными ещё как минимум сто тысяч лет. Возможно, к тому времени Древние уже не будут самыми разумными существами на Земле.
  Позже тем же вечером я почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы пойти в столовую и съесть тарелку супа. После этого я зашёл навестить Траска. Он сидел на кровати, и его лицо было покрыто точечными кровоизлияниями. Его голос был слабым и хриплым, но вскоре я почувствовал, что он более энергичен, чем выглядел.
  Он начал с того, что протянул мне руку и пожал её.
  - Я хочу сказать тебе спасибо.
  - За что? - Я был поражён. Я всё еще чувствовал себя виноватым из-за того, что оставил его в пещере.
  - Ты был прав, а я был неправ.
  Я неловко отреагировал:
  - Приятно, что вы так говорите.
  Но я чувствовал, что всё это было недоразумением.
  Траск сказал:
  - Завтра мы все возвращаемся в Маленькую Америку.
  - Вы уверены, что достаточно хорошо себя чувствуете? - спросил я.
  Он нетерпеливо пожал плечами.
  - Конечно. И я не хочу оставаться в этом месте ни на час дольше, чем это необходимо. Но прежде, чем мы уедем, я должен попросить тебя пообещать, что ты будешь хранить молчание.
  - Конечно.
  - Я имею в виду настоящее молчание. С твоим отцом, твоей матерью, твоим дедом. Ты понимаешь почему?
  У Траска начался приступ кашля, и мне пришлось уговаривать его замолчать. В любом случае, ему не нужно было ничего объяснять. Я точно знал, что он хотел этим сказать: если случившееся с нами просочится наружу, это вызовет мировую огласку и всеобщее любопытство. Через год или два, а может, и раньше, состоится ещё одна экспедиция в Ветряной Разрыв. И на этот раз они, возможно, выпустят джинна из бутылки.
  Этого, слава богу, не произошло. Теперь, сорок лет спустя, Траск мёртв, Элмо Ярнефельт только что скончался в Финляндии, Билл Рагглз - мультимиллионер на пенсии, Дэйв Энг купил ферму в Огайо, а Чет Морисон владеет рыболовецким флотом в Сан-Диего. И вот уже десять лет мы с Ингой живём в квартире над лабораторией, которая принадлежала Траску до того, как он женился.
  Почему я рассказываю эту историю, когда, возможно, было бы лучше промолчать? Потому что мне нужно объяснить, как я смог уехать из Антарктиды с чистой совестью. Когда на обратном пути в Америку я рассказал Траску о Древних, он был потрясён мыслью о том, что разумные существа могут остаться подо льдом, возможно, ещё на миллион лет. Однако, когда я поведал ему всю историю, он согласился, что альтернативы нет.
  Правда в том, что мы не имели права принимать решение об их освобождении, не посоветовавшись сначала с лучшими умами, с самыми проницательными представителями нашей расы. И когда они объективно рассмотрят проблему, я думаю, они согласятся, что мы приняли правильное решение.
  Ибо давайте на мгновение предположим, что Древние - это благожелательные, заслуживающие доверия, добрые существа, которых я себе представлял, и что мы можем доверять им в том, что они не будут использовать свою силу и интеллект для порабощения человечества.
  Попробуйте представить, что произошло бы, если бы мы освободили их, и они действительно оказались бы такими мудрыми и гуманными, как я думал. По закону высшей жизнеспособности и доминирования они вскоре стали бы доверенными советниками человечества, а через короткое время и нашими правителями. Мы, конечно, были бы рады переложить наши самые серьёзные социальные проблемы на их плечи. Все люди мечтают о том, чтобы у них был отец, который давал бы им советы, защищал и заботился о них. Больше не было бы войн, исчезла бы преступность, а богатства Земли распределялись бы мудро и справедливо...
  Но человечество также потеряло бы все достижения, достигнутые за десять тысяч лет эволюции, одним махом. Ибо эволюция заключается в способности контролировать себя, управлять собой, принимать последствия своих собственных действий. Цель человеческой эволюции состоит в том, чтобы каждый человек достиг высокой степени самообладания.
  В настоящее время мы дети, и наша цель - повзрослеть. Этого можно добиться, только взяв на себя ответственность и, прежде всего, научившись концентрироваться. Доктор Джонсон однажды заметил: "Сознание того, что через две недели его повесят, удивительным образом концентрирует разум человека". Я узнал, что человек обладает "неведомой силой" и что ключ к раскрытию этой неведомой силы лежит в концентрации.
  Вы можете возразить, что, передав наши постоянные проблемы в руки доброжелательных отцов, мы получили бы ещё больше времени для того, чтобы научиться концентрироваться. К сожалению, эволюция работает не так. История человечества была практически непрерывным кризисом - ледниковые периоды, наводнения, землетрясения, хищники, войны - и человек достиг своего нынешнего уровня сознания путём непрерывной борьбы. Без борьбы и усилий человек склонен впадать в лень и посредственность.
  Я абсолютно убеждён, что сейчас мы находимся на пороге эволюционного скачка к более высокой фазе - фазе, на которой мы осознаём, что сила, позволяющая управлять нашей собственной судьбой, заложена в самом разуме. И ключ к "неизвестной силе" находится буквально у нас перед глазами.
  Таким образом, даже если предположить наилучший из возможных сценариев, при котором Древние окажутся доброжелательными и заслуживающими доверия, их появление в истории человечества на данном этапе было бы катастрофой. По сути, человечество вернулось бы в детский сад.
  Но, бесконечно размышляя о событиях последних двадцати четырёх часов в Ветряном Разрыве, я не могу поверить, что мы могли столкнуться с таким "наилучшим возможным сценарием". Оглядываясь назад, становится ясно, что Первые меня обманули. Они пытались убедить меня, что они добрые и благожелательные существа, слишком умные, чтобы быть способными на жестокость. Пещера шогготов научила меня обратному - что Первые столь же нетерпеливы и безжалостны, как и любой тиран в истории человечества, и что они так же плохо реагируют на любую попытку воспрепятствовать их воле. Я верю, что человечество возненавидело бы Древних так же сильно, как и шогготов.
  Я также верю, что Древние почувствовали грядущие изменения в человеческом сознании, и это усилило их чувство неотложности. Они хотели сбежать, пока человечество не вышло из-под их контроля. Им помешал единственный шанс - появление Инги. Я считаю, и Траск со мной согласен, - что человечество поступило бы глупо, если бы решило снова пойти на такой риск.
  Мы вернулись и застали Нью-Йорк в тисках самой суровой зимы за последние двадцать лет. Однако по сравнению с Южным полюсом она казалась приятно мягкой. Как ни странно, никто никогда не проявлял ни малейшего любопытства к тому, что произошло в Антарктиде. Полковник Лерой поверил Траску на слово, что это была пустая трата времени. Акционеры Траска признали, что ему не удалось найти нефть. А пресса даже не удосужилась взять у нас интервью.
  Оглядываясь назад, можно сказать, что единственный проигравший - это Хэпгуд. Его затерянная цивилизация всё ещё находится подо льдами Антарктиды, и, поскольку его книга не издавалась более полувека, кажется маловероятным, что его древняя цивилизация когда-нибудь будет найдена.

1999


  Источник текста: антология "The Antarktos Cycle"
 
 
 

Перевод: Алексей Черепанов

Июль-Август, 2026

На поддержку автора:

Юmoney: 41001206384366

USDT (TRC20): TMDgWRkn9xTReJGcUFZ9zkK9ALsFfXziES


 
 
 
 
 
 
 
 
 
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"