Над поселком нависла ночь. Дома и деревья обратились в размазанные по земле черные силуэты. Где-то глухо лаяли собаки и громыхали на железнодорожном переезде редкие автомашины. На улицах почти не было прохожих, а если кто и был, то кто ж его увидит, в такой темноте... У одного из рабочих бараков стоял грузовик - огромная, грязная, промасленная рабочая скотина с расшатавшимися бортами и изношенным тентом. В кабине, при свете запитанной от аккумулятора лампочки, выпивали два водителя. Легок ли, тяжек ли был день - в конце они всегда выпивали. Вот и сейчас, прикупив водки, они заливали стакан за стаканом - почти без разговоров - все сказано за день - заливали и не морщились. Когда водка кончилась, они вылезли из машины. Обойдя капот, они встретились под самым носом с своего трудяги-КрАЗа - сказать пару слов на прощанье. --
Дей.. Дей... - Никак не мог вспомнить один фамилию другого. - Егор! Будь здоров! Егор схватил его за руку, сжал своими пальцами - тисками, сграбастал левой рукой, потом хлопнул по плечу: --
Давай, шоферюга! До завтра! - И оттолкнул от себя. Тот ушел. На душе у Егора было тяжело. И от выпитого, и от чертова сегодняшнего дня, и от того, что дней этих будет еще до черта. И, кажется, он что-то забыл сделать. Ну и черт с ним! Егор двинулся домой. Вяло и не в такт шагам мотая головой, он преодолевал последнее на сегодня расстояние - до койки. Преодолевал, пока не наткнулся в темноте на два небольших белых пятна - сына и дочь. --
А... Гуляете... - лениво протянул он и оценил, сколько метров осталось до кровати - пятнадцать, не больше, надо только влезть в крыльцо, а дальше будет проще. Застряв на половине лестницы, Егор, поскольку надо было собраться с силами, перевел дух, а заодно и спросил: --
А где мать? --
Мама в огороде, - ответил тихонько мальчик. --
Она что там, грядки полет в темноте? - Криво усмехнулся Егор. --
Она лежит на земле, у нее сердечный приступ. --
Чего у нее? - Егор развернулся и сполз с крыльца. --
Мама просила валерьянки принести. --
Пошли в огород. Ноги Егора почти уже не слушалась. Он шел перед своими детьми на полусогнутых, болтая для равновесия руками - как обезьяна. В огороде между грядок виднелся светлый ситцевый халат жены. Егор отправился туда. Жена лежала на левом боку, вжавшись щекой в тропу между грядок. Егор, вцепившись в ее плечо, грубо повернул ее на спину. Вглядевшись в темноте в напряженные черты ее лица, он вдруг полуткнул - полуударил ее в грудь: --
Вставай! Позоришь меня! Она, как бы очнувшись от сна, похлопала ресницами и слабо проговорила: --
Оставь меня, я полежу немного и приду. --
Что? - Не расслышал он. На самом деле она не спала, а вслушивалась в себя. Где-то внизу грудной клетки, она не могла понять где, у нее скопилась тяжесть и мучила ее, не давала дышать. Она развернулась к земле и втянула вместе с пылью холодный и свежий, как ей казалось, воздух. Хотелось расплакаться, но она не могла - поперек горла стоял громадный ком, который надо было куда-то протолкнуть, но он не двигался с места. --
Валерьянка есть? - Повернулся Егор к детям. Мальчик молча протянул пузырек с желтенькими таблеточками. Егор, не веря ни в таблетки, ни в приступ, все же приподнял жене голову и дал ей две или три штуки. Та сглотнула их и снова припала к земле. --
Черт, что люди про нас подумают? - сквозь зубы, в себя, проговорил он и сказал сыну: --
Иди, двери открывай. Дети ушли. Егор согнулся к супруге, обхватил ее под спиной и скомандовал: --
Хватай за шею меня! Она обхватила его за шею, он поднялся и потащил ее к дому, шатаясь от тяжести и от выпитой водки. --
Черт! Ни хрена не видно! Ни хрена! - То и дело ругался он, спотыкаясь и натыкаясь во тьме на разные предметы. Наконец он поднялся на крыльцо и скрылся в глубине барака. На улице снова стало тихо и теперь пропало всякое движение, отчего ночь стала казаться еще чернее. Только в кабине КрАЗа продолжала гореть, сажая аккумуляторы, лампочка.