Эстетика неприметного, этика непрекрасного у Ольги Фокиной и Татьяны Бек

Мы говорили о стоическом философствовании Ольги Фокиной. Продолжим исследовать ее поэтику, сделав несколько сопоставлений в горизонтальной плоскости литературных полей. Татьяна Бек тоже стоик и не стремящийся к совершенству Диоген, как и Ольга Фокина. У обеих поэтесс есть тяга к непарадной реальности и эта неромантичность как раз и становится формой стоического взгляда на мир. Простота у них разная по природе, но работает на один эффект: снимает пафос, возвращает к правде.

Вечно манили меня задворки

И позабытые богом свалки

Не каравай, а сухие корки.

Не журавли, а дрянные галки.

Улицы те,

которые кривы,

Рощицы те,

которые редки,

Лица,

которые некрасивы,

И колченогие табуретки.

Журавль в небе тут мало при чем - аукнулось спустя века гоголевское лиротступление в Мертвых душах - явить миру неприметных персонажей, которыми кишит наша земля. Это у Гоголя улицы кривы, рожицы некрасивы, табуретки или, точнее, подсвечники колченоги. Есть в несовершенстве этого мира что-то библейски-заданное, не пугающее, человечное, как больная коленка Коробочки. Вот только наделять красотой Гоголь их не собирался в отличие от поэтессы:

Я красотой наделю пристрастно

Всякие несовершенства эти

То, что наверняка прекрасно,

И без меня проживет на свете!

У Татьяны Бек простота это сознательный отказ от красивости и выбор антиэстетики как этической опции честного художника вслед за Николаем Васильевичем. Не каравай, а сухие корки. / Не журавли, а дрянные галки. Фиксировали неприглядное многие, но не все его выбирали как родное себе она наделяет несовершенное гоголевски отточенной ценностью: Я красотой наделю пристрастно / Всякие несовершенства эти. Это уже интеллектуальная этика: красота не в том, что и так прекрасно, а в том, к чему ты относишься честно и внимательно.

Стихотворение Коктебельское Ольги Фокиной  отличный пример того, как птичий новерморовский образ из ужаса Э.По становится обратным. У Э. По в Вороне птица  вестник безысходности. Она повторяет роковое Nevermore и фиксирует необратимость утраты, нагнетая ужас и отчаяние. Образ работает на экзистенциальный надлом: прошлое не вернуть, боль не утихнет. Ворон здесь  голос мрачной метафизики, символ окончательного нет.

У Фокиной ворона  вестник реальности и памяти. Её Каррр! не несёт метафизического ужаса, а резко возвращает героев из крымского рая к правде: Родная серая ворона, / На крымской почве ставя крест, / Низвергла с царственного трона, / Напомнив: вечером  отъезд. Это не безысходность, но отрезвление не менее, чем у героя По после каждого крика ворона: иллюзия отдыха и забвения рушится, потому что нельзя забыть отца и мать, свой труд, свой долг.

Вороний крик у неё работает как знак и резкий топографический и этический маркер: соловьиный рай не настоящее, она не барыня, чтобы надолго забыть о своей северной трудовой земле. Романтизм не постоянное пристанище для реалиста так, небольшая дань. И обыгрывается пословица на чужой сторонушке рад своей воронушке как возвращение памяти из беспамятства, как отрезвление после солнечного морского изнеженного прозябания.

Все встает на свои места от одного грубого Каррр! вороны, и эта птица возвращает героев к правде, к памяти, к своему настоящему. У Э.По вспыхнувшая на мгновение надежда сменяется отрезвлением-разочарованием:

Но постой, вокруг темнеет, и как будто кто-то веет,

То с кадильницей небесной Серафим пришёл сюда?

В миг неясный упоенья я вскричал: Прости, мученье,

Это Бог послал забвенье о Леноре навсегда,

Пей, о, пей скорей забвенье о Леноре навсегда!

Каркнул Ворон: Никогда.

И отрезвление. Только не на долго, лиргерой снова и снова начинает мечтать, тогда как у Фокиной точка. У нее также никакого темного подтекста, у нее стоическая простота почти фольклорная, укоренённая в бытовой речи и народной этике. Она говорит о важном без усложнений, почти как пословицу складывает: В дому моём чисто. В дому моём честно. Ее простота это нравственная ясность: мир делится на честное и нечестное, и не нужно придумывать полутона, чтобы это объяснить. Татьяна Бек играет на полутонах и идет на компромисс ей нужно быть в той среде прекрасного, среди людей, которых она окрестила еретиками в стихотворении Властолюбие темная ересь. Потому в ее галках и задворках есть некая обреченность я хочу, но я не могу. У Фокиной такой проблемы вообще не стоит.

Родная серая ворона,

На крымской почве ставя крест,

Низвергла с царственного трона,

Напомнив: вечером отъезд.

Общий у них отказ от идеализации. И Фокина, и Бек не хотят видеть мир в розовом свете. У Фокиной это проявляется в жёсткой нравственной оптике: она не сглаживает углы, потому что для неё компромисс с совестью хуже любой бытовой тяжести. У Бек в намеренном смещении фокуса: она выбирает колченогие табуретки и улицы, которые кривы, потому что именно в них живёт настоящая, неприглаженная жизнь.

Обе поэтессы противостоят глянцевой риторике, обнаруживая для себя ценность неприметного.