Судя по возмущению Белинского, Христа исповедовал Достоевский и в докаторжный период, но слишком расплывчат был образ, слишком мутно стекло. Надо разделять понятия: одно дело -- "быть убеждённым христианином", вовсе иное -- "прослеживается христианское мировоззрение". Но и абстрактным "религиозным настроением" молодого Достоевского характеризовать нельзя, скорее, это детское христианство -- напоминающее восторг и умиление неофита, ещё не различающее конфессиональные тонкости, младенчески чистое и наивное, следовательно, особенно уязвимое для соблазнов. А дальше - надрыв, бесконечное сомнение, психологические перевёртыши в попытке постичь Ungrund души, чувство, что "право имею", надрыв, острейшее страдание, сладострастие, отчаянная борьба с грехом, снова и снова надрыв... Какая уж тут определённость, тем паче укоренённость в истинной вере? Чтобы стоять в истине, должно жить в Церкви. Понадобились неимоверное страдание 1850-х годов и духовно-интеллектуальный подвиг в 1870-х, чтобы укрепиться в православии. Действительно, а чем разумение молодого Достоевского отличается, скажем, от протестантства? Да, это не Хомяков, единственный с младых лет утверждённый в нашей вере. Но и не обыватель (имя ему легион), верящий во что-то там, где-то далеко...
-----
Идея страдания мира на пути к Голгофе чрезвычайно сильна у Достоевского. Живописание страданий -- его главная тема, причём независимо от того, преображают они или озлобляют. Пасхальная радость присутствует, но, увы, не превалирует ни в "Идиоте", ни в "Подростке", ни в "Бесах" (если брать только великое пятикнижие). Сие крайне важно: в ином случае его творчество спасало бы... Но - нет, а "красота порока" прельщает многих, и даже знающих, что это порок. Именно сила правды голгофских страданий завораживает. Ну да: "всё, что гибелью грозит..."
Человек страдающий -- только потенциально святой, и таковых у Достоевского каждый первый. Именно потому, что он знал: страдание -- сущность падшего мира и условие его спасения. Здесь разгадка пророческого определения Пушкина.
Страдают у Достоевского все герои, не исключая отчаянных негодяев и теплохладных (их классификация в этом аспекте -- достойный труд), а Фаворский свет вспарывает падшую плоть ой как редко. Оно и в быту так, но бытие не спасает... Страдания мятущихся душ вытекают из разлада с ним. Мира Божьего в его "реальности" они не принимают, насущной "грязи текущего", мира падшего и лежащего во зле. "Преступление и наказание", как и всё остальное, -- поэма страдания. Разумеется, автор его не воспевал, но ярко живописал мытарства души на этом свете. Творческий метод Достоевского -- явить в слове Голгофу человечества.
Несение креста -- единственная возможность следовать за Христом. Но подавляющее большинство героев "Братьев Карамазовых", как инквизитор и Иван, страдание отвергают (а не отрицают -- даже чорт отождествляет его с жизнью), теряя подобие Божие и отказываясь от рая. Таким образом, функции от одного аргумента -- страдания -- могут иметь разные значения. Нельзя подменять его наличие стандартным результатом - обязательным спасением. В противном случае мы имеем дело с разновидностью логической ошибки 3-го типа (non sequitur). Но разбойников на Голгофе было два!
Вывод прост. Центральная во всём творчестве Достоевского -- проблема принятия человеком страдания как обязательного условия преображения.
-----
Достоевский избрал эталоном пушкинскую позицию авторской безоценочности. Апофеозом же стала пресловутая фраза о красоте. Не решив вопрос в себе, спрятавшись за персонажей и пытаясь спровоцировать интерес к теме, прельстил он многих. Критикуя Достоевского, мы фатально недооцениваем духовный вред непродуманной фразы. Ах, если бы она явилась в форме вопроса, как у Шекспира в подобных случаях. Но утверждение (даже не подтверждённое!) вошло в массовое сознание, стало мифом (в лосевском понимании) и продолжает уродовать души. Наверное, фраза была нужна, чтобы мы сами всё обдумали и прошли порождаемые искушения на пути правильного понимания. Только мы их не прошли и понимания не достигли. А пуще того страшны слова Христа: "Горе миру от соблазнов, ибо надобно придти соблазнам; но горе тому человеку, чрез которого соблазн приходит" (Мф. 18, 7).
-----
Достоевский - крупнейший творец культа Пушкина. От иных его слов из речи летом 1880 года и "Дневника писателя" (1877, декабрь, гл. 2) волосы дыбом встают: это неприемлемо для любого монотеиста, до такого сумасшествия< додуматься можно только в состоянии одержимости (бесами). Тезис "величие Пушкина, как руководящего гения, состояло именно в том, что он... нашёл великий и вожделенный исход для нас... и указал на него" весьма комичен и напоминает славословия Ленина в совдепии. Утверждение "Пушкин любил всё, что любил народ, чтил всё, что тот чтил" ниже критики, а перл "Пушкин был... первым русским человеком" уместно сравнить: "есть первые, которые будут последними" (Лк. 13, 30). Глупо обвинять в сакрализации лишь предмет фанатизма, но и без развенчания культа пропадём.
-----
Фраза Достоевского о "поле битвы" пуста. В сражении за жизнь вечную страдает сердце человеческое. И бой будет продолжаться до скончания века, в каждом из нас. Кто не пожалеет душу свою, отсечёт гниль и восстановит цельность -- тот победит.