Прежде всего, оказалось, что он не так уж хорошо знает свой город. Хорош таксист, который, услышав адрес, спрашивает "А это где?"! Пришлось по-быстрому заполнять пробелы в знании городской планировки и топографии, запоминать названия улиц (частенько довольно нелепые) и их расположение в районах города. Город был разделён рекой на две неравные части. Виктор жил на правом берегу, где располагался "центр" и основные спальные районы. Вся основная "городская жизнь" протекала именно здесь. На левом же берегу, откуда город, вообще-то, и начался, очень мало, что изменилось с прежних времён. Казалось, что время там просто остановилось. По крайней мере, так казалось Виктору.
Когда он приезжал на тот берег, у него появлялось ощущение, что он совершил нырок во времени лет этак на пятьдесят назад. И ничего романтичного в этом не было. Двухэтажные кирпичные дома с облезлыми, некогда жёлтыми или красноватыми, стенами, крытые шифером, многие листы которого перекосились или даже переломались. Представлять, как людям живётся в этих домах со старыми окнами, которые разделялись рейками на шесть небольших квадратов - было довольно муторно. И от того, что в этих домах жили абсолютно современные люди, становилось ещё печальнее. Была там улица с такими домами и с совершенно неподходящим для неё названием - Прогрессивная. Просто издевательство! Всяческий прогресс там был похоронен несколько десятков лет назад. И, похоже, - заодно с календарём.
Когда Виктор проезжал по этой улице и смотрел на проходящих по ней людей, у него появлялось ощущение, что он видит не реальную жизнь, а какую-то глобальную инсталляцию; будто кто-то взял страницу с фотографией улицы из старого журнала "Работница" и наклеил на неё силуэты людей, вырезанные из современных глянцевых фотографий. Оригинально? На фонаре бы повесить этого "инсталлятора"! На современных фонарях, правда, вешать не очень удобно, но расстараться стоило бы.
И это всё - реальность, чёрт бы её побрал! Реальность, которая не поддаётся изменениям, и не меняется сама. Что может быть хуже?
В проёмах между домами можно было видеть запущенные дворы, где на погнутых и проржавевших турниках, качелях, и в развалившихся песочницах возились дети. Всё бы ничего, вот только их детский мир был точно таким же, как и у их родителей. И даже, как у их молодых бабушек. И это уже не "добрая традиция", это - стагнация.
Возможно, к достоинству этой улицы можно было отнести то, как над проезжей частью смыкаются кроны растущих на обочинах тополей, создавая этакий шатёр. Смотрелось это действительно довольно мило. Вот только было известно, что все эти тополя уже старые, больные, с легко ломающимися под резким ветром ветвями, и скоро их всех спилят. И тогда над всем этим распрострется небо, подчёркивая убогость "отороченной" пнями улицы.
Почему-то Виктору никак не удавалось оставаться безразличным, когда он смотрел на левобережные улицы из окна своей машины. Казалось бы, какое ему дело до этой чужой жизни? Но есть что-то печальное, когда видишь современных, модно одетых девушек и женщин, которые входят или выходят из подъездов с перекошенными дверями и выщербленными ступеньками. Им бы выходить из подъездов с кодовыми замками или с домофонами. А так появлялось ощущение, что они входят в эти кривые проёмы и тут же исчезают, потому что представить, что они живут (и как они живут) внутри этих гибридов домов с бараками было очень трудно.
Хуже этого был только частный сектор. Виктор и не подозревал, что в их городе так много частных домов с небольшими огородами. В этих обширных застройках не было ничего деревенского. Они скорее напоминали пригородные "садово-огороднические общества". Вот только люди там жили постоянно. И ещё - они искренне считали себя городскими жителями.
Но на самом деле они не были ни горожанами, ни "деревенским"; они были где-то между, неся на себе как бы смазанные друг другом печати жизни городской и жизни деревенской. В этом было что-то мутационное.
Был на левом берегу район, застроенный панельными пятиэтажками. Там "пахло" семидесятыми годами двадцатого века. По крайней мере, такое впечатление они производили на Виктора. Неширокие улицы, обсаженные осинами, за которыми видятся серые пупырчатые стены "хрущёвок" с некогда прокрашенными коричневой краской межпанельными швами. Этакая декорация для телефильма эпохи застоя. По таким улицам только на четыреста двенадцатом "москвиче" ездить. "Мерседесы" и "Ауди" смотрелись там просто нереалистично.
В простонародье этот район называли "Пасекой". Быть может потому, что в окружении, хоть и не плотном, двухэтажных домов и домов барачного типа пятиэтажки вызывали ассоциации с ульями.
И именно в тот район Виктору частенько приходилось отвозить клиентов. Автобусное сообщение между берегами оставляло желать лучшего, так что люди, особенно поздними вечерами, иногда в складчину, нанимали такси, чтобы добраться до дому. А те, кто не мог позволить себе тратить деньги на такси, а таких, скорее всего, большинство, должны были проживать свою жизнь в этом своём райончике? Виктору этот риторический вопрос добавлял тоскливости в его восприятие левобережной действительности.
Но и на его "родном" правом берегу было чему удивиться. Расширяясь, город поглощал близлежащие деревни, превращая их всё в тот же "частный сектор". И окраины в разных частях города были разными. Там, где город наползал на деревни, он как бы сходил на нет, теряя "этажность", будто истончаясь, как насыпь из песка, ссыпающаяся в стороны.
В других местах город "затаптывал" пригородные поля многоэтажками расширяющихся спальных районов. Может потому, что Виктор сам жил в таком районе, он так ярко воспринимал контраст между разными частями города. А может и не поэтому. В любом случае, ездить ему приходилось повсюду.
Постепенно Виктор перестал воспринимать городские районы с точки зрения "а как тут живётся?". Человек не может, да и не должен, примерять на себя атмосферу чужой жизни. Отчасти, наверное, на этом сказалось и то, что Виктор постоянно имел дело с людьми. Эти люди были разными, но эта разность не зависела от того, где они жили. Ему доводилось подвозить и "крутого братана", который жил в частном доме с туалетом в огороде, и зачуханного вида очкарика, живущего в элитном жилом комплексе. Догадайтесь, в ком из них было больше понта.
А ещё, люди по-разному вели себя во время поездки. Большинство, честь им и хвала, молчали, глядя в окно и думая (или не думая) о чём-то своём. Но ведь некоторые так и норовили завязать разговор. И вот тут приходилось выкручиваться. Жутко раздражало.
Немногим лучше было, когда клиенты общались между собой. Иногда они несли такую чушь, что Виктор с трудом подавлял в себе желание влезть в разговор и.... С какой горячей убеждённостью люди могут провозглашать невероятные глупости! А некоторые иногда ещё норовили получить подтверждение своей правоты у молчаливого таксиста, уверенные, что он непременно согласится с услышанными "умными" доводами.
Но хуже всего была "золотая молодёжь". Эти сопливые выпендрёжники иногда заставляли его скрипеть зубами. "Крутизна" некоторых деток состоятельных родителей доводила его до тихого бешенства. Но, в конце концов, Виктор нашёл отдушину в том, что начал забавляться, изящно сбивая спесь с чересчур заносчивых "элитных щенков и кошечек".
Однажды, у ночного клуба, к нему сели пьяные парень с девицей. Кое-как, путаясь в собственных ногах, они умастились на заднем сиденье, и парень театрально произнёс:
"Шеф, к "Светлым ручьям". И с ветерком!".
"Ты забыл сказать "два счетчика!". Не говоря уже о "пожалуйста", - не оборачиваясь, сказал Виктор, трогая машину.
"Чего?!", - с удивлённым возмущением протянул парень и не очень разумно подался по направлению к обнаглевшему водителю. Там он чуть не ткнулся носом в кулак, немногим меньше его головы. Всё так же, не отрывая глаз от дороги и внушительно покачав кулаком в воздухе, Виктор сказал:
"Сделай милость - захлопнись".
Остальной путь они проделали в тишине, нарушаемой лишь шорохом ткани и шепотом девушки. Перед тем, как выйти из машины, парень кинул на переднее сиденье мятые банкноты со словами "Сдачи не надо".
"А кто бы тебе ещё сдал!", - басовито усмехнулся Виктор.
Парень, уже наполовину выйдя из машины, не найдя ответных слов, вяло дёрнулся обратно, но девушка вытолкнула его наружу, бросив укоризненный взгляд в сторону Виктора. Дождавшись, пока они захлопнут дверцу, Виктор плавно взял с места, вяло гадая, сколько ещё засранцев может жить в этом "зассанном" комплексе.
Как-то, колеся по городу в ожидании клиентов, Виктор увидел стоящую на тротуаре группку из двух женщин и трёх девушек; одной из женщин оказалась тётя Марина. Она заметно прибавила в весе, но при этом отнюдь не выглядела растолстевшей. Наверное, потому, что её грудь стала ещё больше (!) и смотрелась просто невероятно. Чёрт-те в какой раз Виктору подумалось, какая же она красивая женщина.
Присмотревшись к девушкам, Виктор с некоторым удивлением осознал, что одна из них - Лиза. Он прикинул в уме, что сейчас ей должно быть лет шестнадцать. И уже в этом возрасте было очевидно, что она вся "пошла в маму". За исключением лица, она выглядела старше своего возраста.
На удивление зрелое тело (хотя, наверняка, оно всё ещё продолжало развиваться) с чётко выраженным бюстом, с плотными руками и ногами без торчащих локтевых и коленных косточек, и со слегка округлым животиком, обтянутым чёрной кожей не слишком короткой юбки.
Когда Виктор посмотрел на её красивые ноги плотно обтянутые светло-коричневыми чулками (всё-таки, скорее всего, колготками, при том - из модных), ему вспомнилась худенькая девчонка в жёлтых приспущенных колготках. Что не говорите, а есть что-то поразительное в человеческой природе.
Когда он вышел из машины и поздоровался, тётя Марина даже слегка приобняла его, что не смогла бы сделать, не прижавшись к нему своей грудью (только спокойно!), и с искренней улыбкой глядя на него снизу вверх:
"Какой же ты здоровый стал, Витюша! Просто не верится!".
Виктор улыбнулся и кивнул на Лизу:
"Вообще-то, вот с этой барышней - тоже самое. И даже круче".
"Да уж, что крутая, то крутая", - с напускной печалью сказала тётя Марина.
Лиза, скорее всего, привыкшая к таким "укольчикам" матери и пропустив его мимо ушей, указала глазами на такси и спросила Виктора:
"Значит ты теперь таксист?".
"Ага!", - утвердительно кивнул Виктор.
"Лучше призвания не нашлось?!.
"Мне так хотелось. Я вообще, наверное, счастливый человек: всегда делаю то, что мне хочется".
"И ты решил стать "бомбилой"! - перебила его Лиза. - Класс! С бухих допкэш имеешь", - спросила она с ехидцей.
Тётя Марина посмотрела на дочь с лёгким укором:
"Какая же ты злая и ехидная, Лизавета!".
Но Виктора позабавила эта полудетская заносчивость. Подойдя к Лизе поближе, так, что ей пришлось задрать голову, чтобы смотреть ему в лицо, а не в солнечное сплетение, он сказал, стараясь оставаться серьёзным:
"Ну, всё зависит от обстоятельств".
Так и не решив наверняка, шутит он или нет, Лиза, почти неощутимо оттолкнувшись руками от его груди (вроде коснулась, а вроде и...), отступила на пару шагов назад, что позволило ей посмотреть на Виктора почти прямо, что нередко позволяет представительницам женского пола смотреть на мужчин как бы свысока.
"Ты не боишься признаваться в склонности к преступлению, балабол?", - спросила она почти снисходительно.
"Не боюсь, - сказал Виктор с кривой ухмылкой. - Не докажешь".
Лиза обречённо закатила глаза и вздохнула:
"Наглый потенциальный преступник".
Наконец, Виктор позволил себе рассмеяться.
"Ну, ладно, со мной всё ясно. А ты сама-то решила, чем хочешь заниматься по жизни?".
Лиза тут же приняла гордый вид, по которому сразу стало понятно, что у неё уже есть твёрдое решение по этому вопросу.
"Думаю, чем-нибудь, связанным с рекламой. Конечно, не в качестве модели, - отмела она никем не высказанное предположение, - а в сфере менеджмента и всё такое. Там ведь такие бабки вертятся", - закончила она, то ли мечтательным, то ли обречённым тоном.
Тётя Марина только неопределённо покачала головой, а вторая женщина обратилась к Виктору:
"Вот об этом они только и думают - "бабки" и... хорошо хоть не дедки, а парни. Вот до твоего появления мы как раз спорили насчёт "рано - не рано". Они считают, что уже взрослые и им всё можно, но мы-то.... А ты что думаешь по этому поводу?". - Она посмотрела на Виктора с явной надеждой.
Одна из девушек раздражённо покачала головой, а другая вместе с Лизой посмотрели на Виктора с выражением "Ну-ну!".
Виктору не надо было "выкручиваться", поскольку на этот счёт у него было сложившееся мнение, которое он и высказал:
"Ну, знаете, если захотят и решатся - фиг, чем их остановишь. Пытаться - себе дороже. Только нервы потрепать".
Его ответ явно не понравился женщине, Зато девчонки-девки облицовались ехидно-довольными усмешками.
В этот момент из его машины донесся женский голос слегка искажённый шипением рации:
"Пятьдесят второй, ответь! Пятьдесят второй! Витька, бугай чёртов, где тебя там носит?!".
Наскоро попрощавшись, Виктор залез в машину и взял рацию.
"Я здесь, ласточка. Чего расчирикалась?!".
"Заказ на Мичурина, тридцать четыре "б". Бросай кадрить уличных девок \и ехай туда".
"Насчёт уличных девок - ты меня, да и их тоже, нещадно обижаешь, лапочка. Ты бы их видела! А так - я уже в пути".
"Так всё-таки это были девки!", - с напускной печалью в голосе констатировала "ласточка-лапочка".
"Если быть точным, это были две женщины, одну из которых я знаю с детства, и их малолетние дочери. Так что не с одной из сторон мне ничего не "светило". Исключительно визуальное удовольствие".
"Надеюсь, ты там не ослеп окончательно?". - Виктор хотел уже ответить, но тут в рации раздался возмущённый мужской голос:
"Кончайте балаболить в эфире, черти! Маша, к мужику неровно дышать надо в упор, а не сопеть на расстоянии".
"Очень надо! - возмутилась диспетчер. - Он вообще не в моём вкусе. Всё, отбой!".
Улыбнувшись, Виктор отключил рацию. Самое забавное было в том, что Маша, маленькая и худенькая особа лет двадцати пяти, действительно была равнодушна к Виктору, как к мужчине. Она вообще мужиков не очень жаловала. Не в силу какой-нибудь извращённости, а просто потому, что вот так у неё сложилось (или не сложилось). Но, зная это, все мужики, как ни странно, относились к ней очень хорошо. И они всегда предупреждали новичков (так было и с Виктором), чтобы те даже и не пытались "подваливать" к Маше. Она у них была как "дочь полка".
* * *
Сначала, письма, которыми обменивались (не часто) Виктор и Михаил Захарович, были, практически, никакими - что-то типа обзора произошедшего с ними или с их общими знакомыми. Но постепенно у них обоих накапливалось что-то, о чём хотелось поведать, высказаться. И их письма перестали быть вынужденными "писульками", превратившись в Письма.
Из письма Михаила Захаровича, написанного во второе лето его жизни в деревне:
"...Я не хочу сказать, что теперь я стал ближе к природе, приобщился, так сказать, вечному и исконному; я просто осознал, как далёк и даже чужд всему этому... изначальному. Мне, конечно, очень нравится гулять по окрестным лесочкам и лугам, ходить по наезженным двухколейным дорогам с заросшими травой межкалейными хребтами; но если для местных жителей это всё привычная обстановка, то для меня это почти экзотика. Наверное, постепенно, я привыкну к этому (привык же я к туалету во дворе), но не думаю, что смогу по-настоящему вжиться в это. Но это меня отнюдь не огорчает и не заставляет жалеть о сделанном мною выборе...
...Оказалось, что я, человек образованный, вроде бы даже интеллектуал, чертовски мало знаю об элементарных вещах, и ещё меньше, что умею делать! Благо, одна из местных жительниц, добрая душа, просветила меня насчёт того, как выращивать картошку и прочие овощи. Честно говоря, я подозреваю, что в этом году мне ещё не видать дельного урожая, и придётся, как в прошлую зиму, покупать овощи у местных, но зато мне теперь снова есть, чему учиться...
...Забавно, но мне не хватает кого-то, кого я мог бы учить. Я не имею в виду, что мне хочется вернуться к преподаванию в университете; но мне хотелось бы... помочь кому-нибудь сформироваться, как это получилось с тобой (ведь получилось?). Может быть в этом есть что-то патологическое? Не знаю. Но я намерен отучить себя от этого стремления. Я объявляю это признаком высокомерия и мании величия...".
- - - -
В то лето Виктор не смог съездить к Михаилу Захаровичу. Его просто накрыла волна мелких заморочек и проблем. И все они были, в соответствии со словами, женского рода.
Прежде всего - мать, вслед за одной из подруг, купила содовый участок в пригороде. К сорокету у неё, видите ли, появилась тяга к огородничеству. И конечно, по её твёрдому убеждению, Виктор был обязан помогать ей в её садоводческих делах. А поскольку Виктора не очень радовала перспектива проводить летние деньки, вкалывая на грядках, между ними нередко происходили порывистые ссоры. Мать несколько истерично заявляла, что она "вырастила, выкормила его такого здорового" и теперь... бла-бла-бла. Его доводы насчёт права на личную жизнь воспринимались как оскорбительная наглость. В конце концов, ему приходилось, зло сжав зубы, торчать на долбанном огороде, выполняя указания матери.
Но с уборкой урожая его мучения не кончились. Просто удивительно, как человек может зациклиться на плодах (в буквальном смысле) трудов своих. Отношение к собственноручно выращенному урожаю иногда может доходить до уровня лёгкого помешательства. Например, мать, прекрасно зная, что Виктор не любит огурцы и всяческую там "зелень", одуряюще регулярно предлагала ему именно это. А когда он отказывался, она начинала настаивать, чтобы он "распробовал", что это очень вкусно (а уж как полезно, и, главное, СВОЁ!), и что он просто ничего не понимает. Всё это нешуточно его бесило.
Вот, что значит "распробовать"? Будто он никогда огурцов не пробовал! Ну, не нравятся они ему, и всё тут! Или "распробовать" значит - пихать в себя до тех пор, пока не привыкнешь и не начнёшь жрать то, что тебе навязывают? Нет, некоторые люди умудряются и кота приучить жрать огурцы. Но ведь это неестественно! Он, конечно, не кот (а люди огурцы таки едят), но почему он должен есть то, что ему не нравится?!
А тут ещё Кристина начала "гнуть понты". К тому времени они встречались уже больше года, и всё было мило и приятно. Она была симпатичной, с красивым телом, и с неисчерпаемой сексуальной энергией. Секс она обожала. Причём, во всех видах. Так что встречаться с ней было... заебись.
Виктор познакомился с ней на одной вечеринке в модном развлекательном центре, куда друзья затащили его чуть ли не силой (честно говоря, сил на это ни у кого не хватило бы - он просто согласился от скуки). А поскольку парень он был видный (метр девяноста восемь: попробуй, не заметь!), интересом со стороны девушек он обижен не был. И хотя Кристина была нормального, для девушки, роста - чуть за метр семьдесят, - Виктору она казалась, как, впрочем, и большинство остальных, маленькой, что добавляло ей привлекательности в его глазах. "Маленькая", но с такой развитой грудью - что может быть лучше?! К тому же девушка оказалась "без комплексов" и...
И вот теперь эта "девушка без комплексов" явно начала претендовать на дальнейшее развитие их отношений. Участились разговоры насчёт того, сколько можно "встречаться, чтобы потрахаться, и потом разбежаться". Появились капризы, претензии, и даже отказы. Если раньше было что угодно, как угодно, и сколько угодно - то теперь требовалось не "предлагать и получать", а уговаривать и чуть ли не умолять.
Для Виктора стало очевидно, что таким, по его мнению - довольно нелепым, образом Кристина пытается перевести их отношения в "законно-семейные". Но, во-первых, какой дурак поведётся на условие "поженимся - тогда буду давать"? Если судить по разговорам с "женатиками" - всё там происходит с точностью до наоборот. А во-вторых, и это самое главное, Виктор просто не хотел создавать семью. Именно так - не "не был готов" (такое затасканное шаблонное оправдание для слабых), а элементарно НЕ ХОТЕЛ. Может быть, к нему подходил другой избитый шаблон - "не нагулялся", а может, всё было гораздо сложней. Как знать, как знать.
В конце концов, он решил, что с Кристиной, к некоторому его сожалению, надо расстаться. Сначала он пытался придумать, как бы это сделать поаккуратней, но потом, махнув рукой, при очередном напряге между ними, сказал на прямоту:
"Слушай, давай решать - или мы спокойно встречаемся, как раньше, или просто разбегаемся. Либо между нами есть нормальные отношения, либо их нет".
"Но я и хочу нормальных отношений, - выпалила Кристина, - а не только свиданий ради секса. Я обожаю секс, ты это прекрасно знаешь, но мне нужно что-то ещё. Так уж мы бабы устроены".
Виктор выдержал небольшую паузу, потом тяжело вздохнул:
"Но, понимаешь, я ещё не хочу жениться. Не потому, что на тебе, а вообще - не хочу".
"А ещё потому, что на таких, как я, не женятся, да? - криво усмехнулась Кристина, презрительно нахмурив брови над увлажнившимися глазами. - Конечно, приятно иметь дело с "давалкой", минетчицей, "блядью хоть куда", но иметь такую в качестве жены - боже упаси, так ведь?!".
Честно говоря, в глубине души, Виктор так и считал. И он не стал переубеждать Кристину, что всё совсем не так. Так и не позволив слезам просочиться сквозь накрашенные ресницы на пухлые щёки, Кристина кивнула на дверь и тихо сказала: "Пошёл к чёрту отсюда". Потом она отвернулась к окну и уставилась в одну точку на асфальте широкого проспекта, которая постоянно исчезала под проезжающими машинами.
Виктор тихо подошёл к ней сзади и обнял, привычно уместив ладонь на её груди. Не отрывая взгляд от асфальта, Кристина тихо спросила:
"Хочешь трахнуться, типа, на прощание? Перебьёшься. Проваливай".
Медленно разомкнув объятия, не говоря ни слова, Виктор пошёл к входной двери, испытывая печальное облегчение.
Поскольку жили они в разных районах, и Кристина работала продавщицей в магазине, который находился всего в двух остановках от её дома - вероятность их случайной встречи была невелика. Да и нельзя сказать, что Виктор перенёс бы этот их разрыв тяжелей, если бы им с Кристиной приходилось бы сталкиваться друг с другом. Следует признать, что он вообще не переживал по этому поводу. Было, конечно, что вспомнить приятного, связанного с Кристиной, но ведь всё проходит, как гласит мудрость.
* * *
Этим летом Виктор поехал к Михаилу Захаровичу. Добираться оказалось не так уж просто. Автобус до большого посёлка, потом другой автобус до большой деревни, а потом семь километров как повезёт. В буквальном смысле. Или не повезёт.
Виктора с полдороги к деревне подвёз - на вид "вневозрастной" - мужик на старой Ниве. Это была радостная встреча. И мужики могут соскучиться друг по другу. Они начали говорить во дворе, и продолжали, зайдя в дом, пока Виктор распаковывал сумку, когда они сели за стол в большой комнате.
Через некоторое время из сенец донеслись быстрые шаги, и послышался детский голосок:
"Дядя Миша, вы дома?!".
В комнату, где они сидели, влетела белобрысая девчушка лет десяти в развевающемся платьице из тонкой ткани. Увидев Виктора, она резко остановилась, явно смутившись перед незнакомцем. Михаил Захарович радостно улыбнулся юной гостье:
"Здравствуй, Катюша. Вот, познакомься, это тот самый двоечник и драчун, про которого я тебе рассказывал".
"Привет". - Виктор приветственно махнул рукой.
"Здрасьте, - поздоровалась девочка, всё ещё смущённо, но уже с некоторым интересом рассматривая Виктора.
Её взгляд был изучающий и слегка удивлённый. Он позабавил Виктора. Давненько он не сталкивался с девчонками - реальными, по возрасту, - и это подзабытое ощущение его присогрело.
"Я тебя пугаю что ли?", - спросил он, чуть улыбаясь.
"Да нет, - сказала она с некоторым сомнением. - Просто вы... похожи на комбайнёра, - сказала она, а потом, наверное, не сдержавшись, совсем тихо добавила: - Здоровый такой".
Тут мужчины расхохотались во всю мочь, отчего девчушка смущённо заулыбалась, не очень понимая, какой именно реакцией на её слова вызван этот смех. С этими взрослыми никогда не понятно, что они действительно имеют в виду, когда общаются с детьми. Отсмеявшись, Виктор сказал:
"Вообще-то, ты не далека от истины. Я собираюсь работать водителем; правда, не комбайна, а всего лишь такси".
Светлые бровки Кати взмыли вверх.
"Такси? После университета на такси?".
Виктор развёл руками, изображая смущение:
"Вот так!".
Катя только пожала худыми плечиками и покачала головой.
Тут из кухни донёсся тихий шорох. Это оказался стриженый ёжиком пацанёнок, меньше Кати, в замызганной одежонке и с практически такой же грязной мордашкой. Увидев его, Катя громко и возмущённо выдохнула:
"Опять ты?! Я же тебе сказала - не ходи за мной больше! Отстань!".
"Вы опять поссорились?", - несколько обречённо поинтересовался Михаил Захарович. Катя обернулась к нему с тем же возмущением:
"А он опять за своё! Надоел уже до смерти!".
Виктор рассматривал тщедушного пацанёнка, пытаясь угадать, что такого он мог отчебучить, чтобы "надоесть до смерти" девчонке, которая явно доминировала над ним. Поскольку ему в голову так ничего и не пришло, он решил спросить у Кати:
"И что же такого он "опять" натворил?".
Явно поколебавшись несколько мгновений, Катя, со вздохом, объяснила:
"Он постоянно подбегает ко мне и задирает мне платье. А потом хохочет, как дурак. Да он и есть дурак!".
На этот раз вздохнул Михаил Захарович:
"Катюша, я же говорил - не нужно постоянно твердить, что Слава - дурак. Плохо будет, если он сам в этом уверится и привыкнет к этому мнению".
Катя раздражённо пожала плечами:
"Тогда, пусть не ведёт себя как дурак. Да и кто он ещё, если делает что попало, и не понимает, когда ему говорят, что так нельзя?".
Виктор подошёл к Славке, присел перед ним на корточки, и попытался поймать взгляд его блуждающих глазёнок. От этого мальчишка ещё больше разнервничался и начал вертеть головёнкой, будто что-то ища. В конце концов, Виктор взял его за подбородок и "зафиксировал" его мордашку прямо перед собой.
"Тебе никто не говорил, что девочек обижать нельзя?", - спросил он спокойно.
Славка дёрнул плечами:
"Но я же её не бью".
"Попробовал бы только!", - возмущённо фыркнула Катя.
"Но обидеть можно и другим, - продолжал Виктор, пытаясь быть спокойно убедительным. - Задирая ей платье, ты унижаешь и оскорбляешь её".
Славка снова пожал плечами:
"А что такого? Подумаешь!".
"Ну, если в этом нет ничего "такого", зачем ты это делаешь?".
Славка расплылся в довольной улыбке, но ничего не ответил.
Не дождавшись вместе с Виктором Славкиного ответа, Катя обречённо махнула рукой и повернулась к Михаилу Захаровичу:
"Я что пришла - там в наш ларёк завезли сахар, и мама спрашивает, вам взять, и сколько? Если надо - она возьмёт, и вечером занесёт вам".
Михаил Захарович кивнул головой и полез в старый сервант, оставшийся от прежних хозяев.
"Я тебе сейчас дам денег, пусть мама купит мне пять килограмм. Но сама пусть не тащит. Мы заглянем к вам вечером и... - он заговорщицки кивнул на Виктора, - и пусть он тащит".
Катя, зажав деньги в кулачке, согласно кивнула и выбежала из дома. Славка суетливо поспешил за ней. Со двора донёсся Катин возмущённый голосок:
"Не ходи за мной, кому сказала?! Отстань! Не люблю тебя больше!".
Выглянув в окно, Виктор увидел, что Катя быстро вышагивает по улице, держа голову подчёркнуто прямо, гордо. Славка понуро плёлся за ней на некотором расстоянии. Михаил Захарович тоже подошёл к окну, посмотрел вслед удаляющимся детям, и печально покачал головой.
"Безнадёжно?", - спросил Виктор, как спрашивают об очевидном.
"Совершенно, - ответил Михаил Захарович, не отрывая взгляд от дороги. - Шесть лет, ни читать, ни писать не умеет, и никакого стремления учиться не наблюдается. И мать и отец у него алкоголики, так что никого он не заботит. Нина - Катюшина мать - подкармливает его, и иногда даже моет его в своей бане. Да и Катюшка, нет-нет, да присмотрит за ним, чтобы он чего не выкинул. Она вообще на удивление заботливая девочка, но с этим обормотом... ну, ты сам видел". - Виктор, промолчав, только понятливо кивнул.
Вечером они пошли, чтобы забрать сахар. Идти надо было совсем недалеко, но и пройденных ими дворов хватило, чтобы у Виктора сложилось довольно муторное впечатление о деревенской атмосфере. Большая часть дворов заросла высокой травой, из которой торчали всякие ржавые железяки с непознаваемым прошлым, но выразительно обозначающие настоящее. В этой траве были протоптаны узкие тропинки, ведущие от покосившихся калиток к так же покосившимся входным дверям. За давно немытыми стёклами сгущалась атмосфера такой утлой жизни, что Виктора даже слегка передёрнуло, когда он представил, как в ней живётся.
После этого дом Нины показался просто образцово-показательным. До блеска вымытые окна в обрамлении недавно выкрашенных ставен, чистый двор, поросший мелкой травкой, на которую так и хотелось завалиться, и всё, на что падал взгляд, несло печать чистоты и аккуратности. Прекрасное состоюDии недавно выкрашенных ставен, чистый двор, поросший мелкой травкой, на которую так и хотелось завалиться, и всё, на что падал взгляд, несло печать чистоты и аккуратности. Пр%ещё довольно молодой - чуть за тридцать, - симпатичной женщиной. Правда, при первом взгляде, она казалась несколько старше своего возраста, но это было обусловлено только непривычностью Виктора, городского жителя, к другой естественности, которую накладывает на женщин постоянная жизнь в деревне. Но при разговоре её симпатичное лицо так оживлялось, а голос был таким звонким, что становилось очевидно, как она молода.
Нина была одета в простенький, не доходящий до колен халатик; явно новый, и такой чистый, что было очевидно - она надела его специально к их приходу. Виктор не смог не заметить, что она была без лифчика и её объёмная, немного опущенная грудь тяжело колыхалась при движении из стороны в сторону. И вообще, с точки зрения Виктора, она была идеально сложенной женщиной. Плотные, но не толстые, руки и ноги, отнюдь не тонкая талия со слегка выступающим животом всё-таки подчёркивалась объёмными бёдрами и ягодицами. В меру пухлое, без всякой косметики лицо в обрамлении тонких светлых волос. У Виктора даже мелькнула шальная мыслишка, что ради такой женщины стоит переехать жить в деревню.
После того, как Михаил Захарович представил их друг другу, Нина пригласила их в дом. Несмотря на её протесты, они всё-таки разулись, не желая топтать свежевымытый пол. В доме, на кухне, сидел Славка и, сопя, уминал лапшу с мясной подливкой. Из комнаты, которых в доме было две - по разные стороны кухни, вышла Катя, держа в руке деньги - видимо, сдачу. Отдав деньги Михаилу Захаровичу, она указала Виктору на стоящий на полу пакет:
"Вот сахар".
Виктор кивнул и взял пакет в руку. Нина всплеснула руками:
"Да погоди ты, торопыжка, людей выпроваживать! - А потом обратилась к мужчинам: - Может быть, останетесь с нами поужинать? Особых разносолов, конечно, не обещаю, но всё разнообразие к вашей холостяцкой кухне".
Михаил Захарович отрицательно покачал головой:
"Нет, Нина, спасибо. Мы пойдём. А вот завтра милости просим к нам, на шашлыки. Часам, этак, к пяти".
Нина и Катя вышли, как были - босяком, на крыльцо, чтобы, попрощавшись до завтра, проводить мужчин. Нина некоторое время смотрела им вслед, а Катя переводила взгляд с удаляющихся мужчин на мать, чтобы посмотреть, с каким выражением та смотрит вслед этому здоровому дядьке. Ей было интересно, понравился он её маме, и если да, то насколько, и к этому примешивалось смутное опасение, что это может что-то изменить в их привычной жизни. Но по выражению Нининого лица невозможно было определить ничего конкретного.
Когда они немного отошли от Нининого дома, Виктор тихо спросил Михаила Захаровича про её мужа.
"Замёрз по пьяному делу несколько лет назад на полдороге из соседней деревни. А других кандидатов на роль её мужа здесь нет".
"Привлекательная, но одинокая несчастная женщина", - констатировал Виктор, запоздало почувствовав, что сказал банальность. Михаил Захарович неопределённо хмыкнул:
"Ну, насчёт "несчастной" мы не можем знать, а тем более - понимать, наверняка. Наш взгляд на женщин загружен таким множеством шаблонов, что, чисто по теории вероятности, мы иногда "попадаем в десятку" своими определениями, но это абсолютно ничего не значит".
Как ни странно, но для Виктора было что-то новое в этих словах его наставника. Вообще-то, они никогда специально не беседовали на тему противоположного пола. В подростковом возрасте Виктор стеснялся спрашивать о "запретных" вещах, связанных с женщинами, а потом он всё (как ему казалось) узнавал сам. И вдруг он понял, что его взгляд на женщин сформирован как у большинства остальных, а вот у Михаила Захаровича он очевидно иной, более расширенный и глубокий. Виктору подумалось, что в этой области он всё ещё "плавает в луже".
На следующее утро, замочив мясо с луком в майонезе, Михаил Захарович с Виктором пошли прогуляться на природе. Благо, чтобы попасть в лес, было достаточно пересечь огород и выйти в маленькую калитку. Правда, этот лесок был совсем небольшим; за ним начиналось луговое пространство с пологими спусками и подъёмами - этакие земляные волны, - с клочками небольших, по большей части - берёзовых, лесочков, состоявших иногда из трёх-пяти деревьев.
Когда они вошли в очередной лесок, Михаил Захарович остановился сам и остановил Виктора.
"Послушай, - сказал он совсем тихо, - настоящая природная стереофония. Такого больше нигде нет. Лучше вообще закрыть глаза".
Виктор так и сделал, и оказался просто в коконе звуков. Звуки шли отовсюду. Внизу шуршала трава, с боков, если медленно поворачивать голову, в ушах отдавались дуновения лёгкого ветерка, сверху шелестели листья и потрескивали ветки.
Звуковая палитра менялась, когда они выходили из-за деревьев на открытое пространство. Усиливался тембр ветра, приглушая уши для восприятия других звуков. А когда они спускались в небольшие ложки, их будто накрывало сверху мембраной, заглушающей звук оставшегося наверху ветра.
Пройдя совсем немного, они оказались на верху довольно крутого земляного взъёма, откуда открывался замечательный вид на протянувшуюся к горизонту природную перспективу. Небо залепляли ватообразные облака с серыми днищами, которые виднелись тем меньше, чем ближе облака опускались к горизонту. А обзор ставосьмидесятиградусной панорамы горизонта вселял в человека ощущение неизбывной грандиозности. Хотелось дышать как можно глубже.
Устроившись на этом пригорке, они довольно долго молчали, скользя взглядами по шедевру природного пейзажа. Казалось - этим можно заниматься бесконечно. Приятно было расслабленно лежать на травяном скате, обозревая природу, свободную от следов человеческой деятельности. Никаких построек, и даже обработанных полей.
Но, в конце концов, взгляд Виктора всё-таки наткнулся на следы человеческой жизни - повернувшись налево и чуть назад, он увидел берёзовую рощу, где в просветах между деревьями виднелись могильные оградки. Это было деревенское кладбище. Заметив, куда смотрит Виктор, Михаил Захарович сказал:
"Знаешь, чувствуешь что-то необъяснимо значительное, когда смотришь туда, где когда-нибудь будешь похоронен".
Виктор с лёгким удивлением взглянул на Михаила Захаровича.
"Разве вы хотите быть похороненным здесь?".
"Ну, если я доживу свою жизнь здесь, значит, и похоронят меня здесь".
"Но я думал, что вы хотите быть похороненным рядом с бабой Сарой".
Михаил Захарович слабо улыбнулся:
"Я, наверное, не очень правильный человек, потому что не вижу особой разницы в том, на каком расстоянии друг от друга будут покоиться наши бренные останки. Да и в загробную жизнь, как ты знаешь, я не верю, поэтому то, что я потерял Сарочку навсегда, мне уже ничто не облегчит".
Приятно проведя ещё пару часов на природе, ни о чём особо не разговаривая, поскольку было легко и приятно просто молчать, они решили вернуться домой, чтобы подготовиться к "званому" обеду.
Нина с Катей пришли, когда мужчины только разожгли дрова между несколькими кирпичами, которые должны были сыграть роль мангала. Нина, естественно, тащила целую сумку своей домашней снеди. Одета она была в простенькое светлое платье, с небольшим каплевидным воротом. Вообще-то, сначала она хотела надеть своё лучшее платье, которое обычно надевала по праздникам, но потом решила, что это будет... ни к чему, в общем.
А ещё в тот день её заботила одна вещь - чтобы никто не заметил, что она не выспалась. Прошлой ночью, печально ругая сама себя, она не могла уснуть до той самой поры, когда рассветная блеклость сначала вырисовывает окно в стене, а потом высвечивает предметы окружающей обстановки. Злясь на не дающие ей покоя ощущения, она, стараясь делать это как можно тише, чтобы не потревожить спящую дочь, вертелась в своей постели, пытаясь справиться с... господи, стыд то какой! Мужика ей, видите ли, захотелось!
Жила же себе спокойно столько лет, отмахиваясь от приставаний парочки вечно пьяных деревенских хмырей, и не испытывая потребности в "мужской ласке". А тут, на тебе! "Зачесалось", что ли?! Прям как.... Желание, злость, печаль, усталость. И она понятия не имела, как с этим справиться.
Но теперь, когда она сноровисто управлялась с продуктами, взяв, по сути дела, на себя распорядительные функции на кухне, ничто не выдавало её взвинченного состояния. А мелкую вибрацию в коленях, которая иногда, неожиданно, появлялась, заставляя напрягать ноги, чтобы они не подгибались, никто не замечал. И всё-таки Нина почувствовала некоторое облегчение, когда они, наконец, уселись за старый стол, вынесенный во двор.
Шашлыки получились отменные. И много. Даже Славке, который появился попозже, досталось до отвала; после двух шашлыков он ещё схавал полшашлыка, который, наевшись, отдала ему Катя. Виктор привёз с собой две бутылки хорошей водки, большую часть которой ему же и пришлось выпить. Михаил Захарович по жизни пил очень мало, а Нину, с непривычки да с недосыпу, довольно сильно "повело" после четвёртой рюмки, так что она сказала, что ей хватит.