Можно ли сойти с ума частично? Или это как-то иначе называется? Не важно. Но именно это с ним и произошло.
Его любимую девочку, его счастье, убил пьяный ублюдок на Дастере. Он врезался в правую заднюю дверь, где она и сидела. Удар был такой силы, что переломал ей большую часть костей, осколки которых повредили ей многие органы, что и вызвало смерть. Она истекла кровью внутри.
Когда он смотрел на неё в гробу, он знал, что её целостность исключительно внешняя. Целого в ней осталось очень мало. И вдруг ему подумалось, что та часть её, которую он так ценил, её самые интимные складки, целы. Но мертвы. Он презирал себя за эту мысль, но она сидела, представлением, в его голове, разрывая ему лёгкие изнутри.
На кладбище он, безудержно рыдая, подошёл к гробу и поцеловал её холодные губы. Пара его слёз упали ей на щёку, он нежно стёр их пальцами, и быстро пошёл прочь от гроба, закрывая рот обеими ладонями, чтобы заглушить вопль.
Он долго сидел в машине у входа на кладбище, ожидая, когда к нему вернётся хоть какая-то часть адекватности. На поминки он не поехал, поскольку считал это мерзким ритуалом. "Выпивать за упокой" было для него проявлением человеческого паскудства.
Как же он её любил! Его Анюту. И она его, как ни странно. Он был старше её на тринадцать лет. Да. У него уже была редкая проседь в волосах и не редкая седая щетина на подбородке. А она, в свои двадцать три, даже под определение "молодая женщина" ещё не подходила. Почему у них была любовь? Неизвестно. Непонятно. Но она была. В этом даже её родители не сомневались, хотя радости это у них, конечно, не вызывало.
Это были почти два года полного счастья. Радость. Приколы. Удовольствие. Много удовольствия. И он, вообще ничем не примечательный, доставлял ей реальное удовольствие. Это осознание делало его счастливым.
А теперь не было ничего. Он был давно разведён. У него был сын, но он был на стороне матери изначально, и не желал с ним общаться. С друзьями у него тоже по жизни не сложилось. Ни одного друга с детства у него не сохранилось, а во взрослой жизни "заводить друзей" у него не получалось. Работа, коллеги - всё пустота.
Убийце Анюты дали десять лет. Впрочем, это никак его не тронуло, поскольку кроме расстрела или повешения любой приговор был для него недостаточным. Он был на суде только один раз, чтобы увидеть, что скамья подсудимого огорожена решёткой.
Он больше не жил. И даже не существовал. Он знал несколько языков, поэтому был в курсе, что в испанском и итальянском по два глагола со значением "быть". Быть - являться кем-либо. И быть - являться каким-либо. К нему было не применимо ни то, ни другое.
Но в испанском есть неопределённый глагол hay - он имеет только одну форму, произносится "ай", и означает просто "есть", имеется в наличии, присутствует. Вот это относилось к нему в полной мере. Ай Геннадий Штуров. И не более того.
Он чётко осознавал, что у него, к сожалению, кишка тонка, чтобы покончить с собой. Так что ему придётся жить с этим до конца.
Однажды, изнурённый мыслями и отчаянием, он ночью вышел на улицу. И ему понравилось бродить по ночному городу. Отсутствие людей, машин, звуков, порождало покой и в его голове. Правда, кое-где ещё горели окна; а освещённое окно означало жизнь, тепло... и всё по полной программе. Так что он не смотрел на освещённые окна, оставляя их на периферии зрения.
Каждую ночь с субботы на воскресенье он выходил из дома и проходил довольно много, бездумно сворачивая с улицы на улицу. Он просто ходил и дышал. Его мозг опустошался от этих постоянных мыслей, ощущений, сожалений. Постоянная скорбь ложилась фоном в его сознании.
Как-то он проходил по парковке у ночного клуба, когда услышал звук сигнализации при открывании машины. Он обернулся, и увидел, как явно пьяный мужик подходит к своей машине. Его тут же пронзила мысль, что такой же урод убил Анюту.
Вообще не думая, он быстро подошёл к мужику сзади, перехватил локтём его горло и начал душить. У него хватило сил, удержать извивающегося мужика. Он душил до тех пор, пока мужик тяжело не обмяк у него в руках. После этого он опустил его на асфальт и быстро ушёл прочь.
Уже потом он подумал, что надо было проверить, на самом ли деле ублюдок сдох. Но через пару дней он услышал в новостях, что на одной парковке был обнаружен труп задушенного мужчины. Конечно, это произвело впечатление на жителей города. Он только сожалел, что среди множества версий не было высказано предположение о каре за намерение сесть в машину в пьяном виде, хотя об его алкогольном опьянении сказано было. Ну, конечно, кто же так подумает? Ведь смерть.
Он чувствовал удовлетворение. Ибо нехрен. Конечно, скорее всего, ничего бы не случилось, и этот бухарик доехал бы домой без происшествий. Но... Тот ублюдок надеялся на то же самое, и убил Анюту.
Припоминая случившиеся, он решил, что душить локтём не очень удобно и безопасно. И тогда он решил сделать удавку. Он взял басовую струну от гитары - когда-то он неплохо играл, и Анюте это очень нравилось, - обрезал её на полметра, и приделал на концы деревяшки в качестве ручек. Теперь, гуляя по ночам, он всегда носил в кармане удавку.
----------
К своим сорока он стал походить на шестидесятилетнего. Большинство его волос поседело. Он отпустил абсолютно седую бороду. Правда, она была не окладистая, поскольку щетина никогда не росла у него на щеках. Но это была не эспаньолка, а довольно длинная борода.
В нём изменился не только внешний вид. Изменились его убеждения, взгляды. В первую очередь, взгляд на женщин. Особенно ровесниц. Они, для него, стали какими-то... излишне плотскими. Слишком много тела. Не в смысле "толстые", а в смысле очень плотные. Слишком много плоти. Везде. Даже представлять было неприятно, среди чего находится их "самое-самое".
Впрочем, ему никогда не нравились женщины с широкими, плотными бёдрами. Это противное сознание, что с его размером такую женщину...
Его предпочтения в женщинах когда-то многих удивляли или забавляли. Например, все стебались, что ему не нравятся длинные женские ножки. "Но почему?!". А он говорил, что, на его взгляд, короткие ноги эстетичнее смотрятся. В любом положении.
Но при этом и в его взгляде на молодых женщин, или девушек, не было интереса. Если в его отношениях с Анютой его возраст не имел никакого значения, то теперь они казались ему кем-то из другого, чуждого ему, мира. Нет, он не видел в каждой третьей из них Анюту. Её больше не было. Уже четыре года.
Всё это время он продолжал гулять по ночам. Только не зимой и поздней осенью. За это время он никого не убил, но продолжал носить удавку в кармане. Мало ли.
В этот раз он проходил мимо закрывающегося ресторана. Группа людей разного возраста шумно вышла на крыльцо. Один из мужчин сразу начал спускаться.
- Мих, ты куда?
- Домой поеду.
- Ты чего?! Охренел?! Ты же пьяный!
- Нормально. Ночь, пусто, доеду без проблем.
- Спятил?! Вызови такси, как все. Машину завтра заберёшь.
- Ага! Буду я тут машину оставлять! Всё нормально будет.
Чуть покачиваясь, мужик пошёл к стоянке. Для Геннадия всё было очевидно. Во время разговора подгулявших он стоял чуть за углом, где дальше была парковка. Мужик прошёл мимо него, отчётливо сопя от усилий ходьбы. Отпустив его на несколько шагов, Геннадий двинулся следом, доставая из кармана удавку.