Он был одиноким стариком пятидесяти семи лет со съезжающей крышей. Он никогда не хотел детей, но сейчас его обуревало желание внуков. Разве не шиза? Ему очень хотелось держать их на руках, обнимать, жулькать, тискать, ощущать маленькое тельце вплотную со своим. Практически, это сводило его с ума.
Напротив его квартиры жили молодые ребята - Вера и Саша - с четырёхлетней дочкой Алиной. Когда они встречались, здоровались, он улыбался Алине, и побыстрее отходил подальше, чтобы не схватить Алину на руки и не прижать к себе. Желание этого было невероятным.
Однажды, возвращаясь домой ранним вечером, он увидел Алину, стоящую у подъезда и растерянно оглядывающуюся по сторонам.
- Привет, Алина. Ты чего тут одна?
- Здрасте. Я гуляла с Мариной, но она меня бросила. А до домофона я не достаю.
- А дома кто есть?
- Мама.
- Ну, пойдём домой?
Он протянул ей руку, и она с готовностью вложила в неё свою ручонку. Когда они вошли в подъезд и подошли к лестнице, он, всё-таки, решился и взял её на руки. Она автоматически обняла его за шею, прижавшись к нему своим бочком. Ощущение этого заполонило его внутри.
В лифте он позволил Алине нажать кнопку их седьмого этажа, что её явно порадовало. Когда Вера открыла им дверь, на её лице проступило удивление:
- Чего это?
- Вот, - он с улыбкой чуть приподнял Алину на локте. - У подъезда в одиночестве стояла.
Алина тут же потянулась к матери, та взяла её и, посмотрев дочери в лицо, спросила:
- А Маринка где?
- Ушла. С мальчишками.
- Так! Завтра я ей головёнку отвинчу! Наполовину. - Вера обернулась к нему: - Спасибо, Григорий Петрович.
- Да не за что. - Он улыбнулся Алине, махнул им рукой и повернулся к своей двери.
Он успел закрыть дверь до того, как разрыдался.
Не разуваясь, он вбежал в спальню, закрыл дверь и, рыдая, рухнул на кровать, зажимая рот руками. Слёзы просто лились, будто внутри их было с пол-литра. Эти ощущения, о которых он мечтал, в реальности оказались намного мощнее. Ощущение ребёнка на руках было ни с чем не сравнимо. В этом была жизнь. Стало очевидно, что у него жизни нет.
Он был военным пенсионером, так что жил безбедно. Готовить он практически не умел. Максимум - сварить пельмени или вареники, или пожарить готовые котлеты. Но есть отличная вещь - доставка еды. Так что с "нормально похавать" у него был порядок.
В армии он был вертолётчиком, так что теперь ему очень не хватало ощущения полёта. Это - ни с чем не сравнимое чувство. Практически - "уровень Бог". Ты летишь. И не имеет значения "в чём-то". Это ты летишь.
После того случая Алина, при встречах, здоровалась с ним, радостно улыбаясь. Будто то, что она побывала у него на руках, сделало их ближе друг к другу. Эта мысль ему очень нравилась.
Ему с юности нравились книги Монтеня "Опыты" (хотя, зная французский, он понимал, что реальное их название "Заметки о жизненном опыте"). Особенно глава о том, что философствовать значит готовиться к смерти. Ему нравились рассуждения о бессмысленности страха смерти. И убеждённость в том, что никакого "послесмертия" нет. Да, его жизнь нельзя назвать "полной смыслов и значений", но кто сказал, что она должна быть таковой перед фактом смерти?
Старость предполагает сексуальное равнодушие. Именно так - в первую очередь, равнодушие, а не бессилие. Он полагал, что, при случае, ещё может... Или нет? Выяснять не хотелось.
И его взгляд на женский пол изменился. Например, для него больше не было разницы между двенадцатилетней малолеткой и девятнадцатилетней оторвой. Метки "не ебабельная" и "ебабельная" больше не имели смысла. Хотя, к двенадцатилетней подходила метка "внучка". Такую, конечно, уже не пожулькаешь, но поболтать, на удивление, очень даже можно.
У его младшей сестры было двое внуков - десятилетняя Катя и шестилетний Лёшка. Замечательные ребята. Встречались они редко, но каждый раз это его очень радовало. Для Лёшки деда Гена был почти героем. Военный лётчик! Мальчишка с огромным интересом расспрашивал его о вертолётах - как они летают, зачем маленький пропеллер на хвосте, и многое другое. Объяснять всё светящемуся любопытством пацану было здорово.
А вот для Кати он был немного странным. Из-за отсутствия семьи. В его-то возрасте. Он был согласен с ней, что это не нормально, но объяснить причину не мог. То есть мог, конечно, но не хотел признаваться в собственной... Чём? Да, ребёнку такого не скажешь.
Хотя, ему казалось, что Катя уже не очень ребёнок. Иногда в её словах было столько зрелого, что появлялась мысль - определение "девочка" к ней уже не очень подходит; слишком уж оно детское. А тут никак не ребёнок, с такими зрелыми рассуждениями.
Занимаясь французским, он узнал, что в нём нет слов "девочка" и "девушка". Французы всех называют дочками. Маленькими, юными. Тогда это его позабавило. А теперь казалось славным.
В последнее время он заметил, что стал больше пить. Пива. Водка ему никогда не заходила - он считал, что удовольствие опьянения не стоит таких напрягов, как глотание водки. А вот пивко...
Но он понимал, что в любом случае это скатывается к алкоголизму. Это ведь должно заботить? Но не заботило. Чувство одиночества его, наконец, стало тяготить. И он понимал, что решения этому нет. В его возрасте семья не создаётся. А если что и создаётся, то уж точно не нормальная семья, а "союз дожития". Этого он не хотел.
У него было ощущение, что жизнь заканчивается. Приходит не к смерти, а к отсутствию жизни. "Где бы ваша жизнь ни закончилась...". Вопрос - где? И даже не "Как?". Она просто сходит на нет. Поэтому - пиво.
Он хотел как можно реже встречать Алёну, чтобы душу не травить. Однажды, он уже подходил к своей двери, когда соседи, всей семьёй, вышли на площадку. Поздоровавшись, он заметил, что у Алины довольно мрачное личико. Присев перед ней на корточки, он спросил:
- Ты чего такая хмурая?
- В гости идём, - чуть покривившись, сказала Алина.
- Но ведь в гости - это здорово!
- Нет, - твёрдо сказала Алина. - Дядя Игорь опять будет за коленки трогать.
- Так не позволяй. Бьёшь его кулаком по руке и говоришь "Руку убрал! Кому говорю?!". Ну, и пересядь от него. Поменяйся местом с какой-нибудь тётей. Пусть он её попробует полапать. Я бы посмотрел. - Алина невольно улыбнулась на эти слова.
Он поднялся на ноги и обратился к родителям:
- А вы куда смотрите?
Те, оба, пожали плечами, типа "А что такого?". Он закатил глаза. Потом наклонился к Алине и погладил её по голове.
- Никто не имеет права трогать тебя. Ну, разве что только за голову. Но не подзатыльником, конечно! Ты имеешь право защищаться. Так что, если что - руку в кулак и со всей силы.
Войдя в квартиру, он был очень раздражён. Он считал лапание маленьких детей жутким паскудством. Третьим видом педофилии. Самым мерзким, поскольку делающие так считали, что это нормально. Но ведь очевидно, что в поглаживании коленки, у женщины, есть не хилый оттенок сексуальности. И с таким же к ребёнку?! Вешать козлов! Ну, и отношение родителей тоже...
Через пару дней он встретился с Верой и та, смеясь, рассказала, что Алина сделала, как он сказал, и бедный чувак огрёб по самое некуда от двух молодух, возмущённых его рукоблудием.
Он был рад узнать это. Получается, что сыграл роль настоящего деда - дал совет, девчушка ему последовала, и всё вышло как надо. В этом была жизнь.
Через некоторое время, будучи в гостях у сестры, он рассказал об этом случае, что вызвало смех, и одобрение от Кати.
- Правильно, деда Гриш! С этими уродами так и надо. А то, дай им волю - до трусов долезут.
- Тоже сталкивалась?
- Конечно! С полгода назад где-то.
- И что ты сделала?
- Дала ему по морде. Ты бы видел его рожу! А потом пришлось объяснять причину, прикинь! Он просто не понимал что не так. И, кажется, никто не понимает. Типа "А что такого?!". Дебилы, блин!
Он улыбнулся, обнял Катю за плечи и поцеловал в волосы.
- А почему ты никогда не целуешь меня в лоб или щёку? - спросила она с некоторой подначкой.
Он чуть смутился.
- Ну, сомневаюсь, что хочешь ощущать мои губы своей кожей.
- Глупенький деда Гриша! - сказала она с улыбкой и поцеловала его в щёку.
Это было замечательное чувство. Очень живое. Будто она поделилась с ним чем-то своим, молодо живым. Чем-то, что допустимо от неё получить. Такое, что давало ощущение жизни.
Таковы были вспышки жизни в его нежизни. Заказанная еда и пиво с одной, доминирующей, стороны, и проблески чего-то очень живого с другой. Монтень писал, что мера жизни не в её длительности, а в том, как ты использовал её. И тут ему хвалиться было нечем. Оставалось только смотреть на девчонок, и радостно удивляться, сколько жизни у них.