Аннотация: В рассказе немало абсценной, так что...
Он никогда не бывал на могиле своей матери после её похорон. Не видел смысла. Он помнил её. Живой, нежной, тёплой, мягкой. Могила была точкой. А у точки одно значение - конец. Зачем ходить к концу кого-либо, кто бы это ни был?
Когда, потом, тётушка, чуть возмущённо, спросила его об этом, он пожал плечами:
- Зачем? Почему меня должно тянуть к земле, в которой разлагается её тело? Я помню её живой. Для меня это важнее.
- Значит, потом, ты не будешь ухаживать за её могилой?
- Нет.
Тётушка не знала, чем на это ответить, кроме как удивлённо-укоряющим взглядом.
Мать умерла от рака матки, когда ему было двенадцать. Это стало для него чем-то, для чего даже слово "катастрофа" кажется большим приуменьшением. Это порвало его внутри. Все, неудачные попытки лечения, наблюдение, как она истощается, будто умирая при жизни. Но его память хранила её живой, полной жизни, любимой и любящей.
Поэтому он стал онкологом. Он очень старательно учился в меде, был хорошим интерном, и теперь работал в большой онкологической клинике, считаясь очень хорошим врачом. Была единственная вещь, которая отличала его от коллег - если у них профессиональный цинизм был опцией, у него он был качеством.
Отношение с женщинами у него складывались ограничено. И образ матери из памяти тут не играл никакой роли. Просто его не тянуло к семейной жизни. Секс, конечно, штука приятная, но только из-за него семью не создашь.
Правда, однажды, в их клинике появилась новая врач. Она показалась ему очень симпатичной и привлекательной. Кольца на пальце у неё не было, так что он решил "подкатить" к ней. Но она, с доброй улыбкой, сказала, что у неё есть мужчина, который мил и ей и её дочери. Облом.
Победитель, да? Ему нравилось его имя - Виктор, - но не нравилось его значение. В этом было какое-то издевательство. Какой на хрен победитель?! В чём? Ладно, конченным лузером он не был, но и ощущать себя "продвинутым" он тоже не мог. Некоторые друзья называли его "красавчик" - и это было искренне, - но это очень расплывчатое понятие.
Она не была красавицей. Даже симпатичность её лица была, можно сказать, относительной. Да и телом не особо задалась. Худощавая, титьки еле-еле до второго размера дотягивали. Даже задница чуть выделялась только по причине худощавости остального тела.
Она работала экономистом в компании, занимающейся стрит-фудом, жила с матерью, и имела плохую репутацию. Без всяких на то причин, на её взгляд.
Ей просто нравился секс. Очень. Да, она любила получать сексуальное удовольствие. Да, ей нравились здоровые, где надо, мужики. С какого мохнатого она должна была этого стыдиться?! Она ведь не трахалась с кем попало, с каждым пятым. Но все равно большинство знакомых женщин относились к ней укоризненно. Некоторые с латентной завистью, правда.
Однажды одна знакомая сказала, что она не соответствует своему имени.
- Светлана - значит светлая. А ты...
- А я типа тёмная?! С чего это?
- Ты... гулящая.
- Чего?! С какого это я гулящая?! У меня отношения всегда только с одним мужиком.
- Но сколько их было?
- Не так уж и много, между прочим. Восемь или девять.
- Видишь! Ты даже не помнишь, скольким давала!
- Я не только давала, но и брала! В себя! Себе! Дура!
В двадцать восемь, при очередном приёме у гинеколога, она заметила озабоченное лицо врача.
- В чём дело?
- Не нравится мне это.
- Что такое?
- Очень похоже на опухоль шейки матки. Тебе надо к онкологу.
Визит в онкологическую клинику подтвердил диагноз. Когда она сказала об этом матери, та, с неприятным выражением лица, сказал:
- Это плата за твои грехи.
- Чего? Охренела что ли?! Какие грехи?!
- За то, что еблась без меры! За любовь к мужикам с большими хуями! У нормальной бабы в твоём возрасте уже должны быть муж и дети. А тебе только еблю подавай!
- Господи, даже ты, мать, считаешь меня блядью!
После этого она не хотела жить с матерью, так что, через знакомую, сняла комнату в семейном общежитии. Это, конечно, была другая атмосфера. Длинный коридор. Простая дверь. Постоянные звуки. Люди ходят, разговаривают, орут, ругаются и всё такое. И уйма детей. Впрочем, детям она понравилась. Особенно пацанам, чёрт их знает, почему.
Пройдя все анализы, она попала на приём к врачу. Им оказался, к её удивлению, довольно молодой и симпатичный мужчина.
- Здравствуйте. Меня зовут Виктор.
- Светлана. Только давай без "вы". Я даже от детей "вы" не приемлю.
- Лады.
- Ну, и что с моим раком делать?
- Есть варианты. Либо гормональная терапия. Но на это уйдёт примерно год.
- Либо?
- Удаление матки. Поскольку опухоль не эстрогеннозависимая, яичники можно оставить.
- А на кой яичники без матки?
- Если их удалить, получишь климакс в двадцать восемь. Гормональную старость. Оно тебе надо?
- Нет. На фиг не надо. А платить придётся?
- Нет. Пойдёт по ОМС. Если тебе особые условия не нужны, конечно.
- Не нужны.
Она не сказала матери, да и никому, что ложится на операцию. Об этом знали только на работе те, кто выдавал ей больничный. Операция прошла нормально, и уже через неделю она вернулась... да, домой. Она почувствовала, что это реально ощущение дома. Этот шум, базар и склоки, эти малолетние обалдуи, которые радостно приветствовали её возращение, искренне интересуясь, всё ли у неё нормально.
Среди пацанов был один - Мишка, - которому она очевидно очень нравилась. Однажды, в очередной раз увидев его взгляд, она, с доброй улыбкой, сказала:
- Не смотри на меня так. Я тебе не Диана Пуатье.
- А кто это?
- Любовница французского Генриха Второго. Они впервые встретились, когда ему было десять, а ей под тридцать. Увидев его восторженный взгляд - а она была очень красива; даже в старости, - она сказала "Вот подрастёшь, а там видно будет". Он подрос, стал королём, и они стали любовниками на много лет. И об этом все знали. Включая его жену - ту самую Екатерину Медичи. Она его пережила, кстати, погибнув, как и он - глупо, упав с лошади, на которой скакала, хотя ей было уже за шестьдесят.
- Фигасе бабушка!
- Да. И она всё ещё была очень красива.
- Откуда ты всё это знаешь?
- Я в юности очень увлекалась историей. Там очень много интересного и занятного.
Он стал человеконенавистником. Но не в общепринятом, искажённом значении этого слова. Принято считать, что человеконенавистник - это тот, кто ненавидит всех людей. Чушь. В корне - слово "человек". Один, конкретный, стало быть. Невозможно ненавидеть всех людей. Если не безумен, конечно. А вот одного человека... Или даже нескольких, но конкретных.
Он как-то был на дне рождении своей двоюродной сестры, с которой жил после смерти матери и которую, тогда, очень любил. К сожалению, за столом оказался "воцерковлённый по самую маковку" чувак. Он всех достал бесконечным базланием за бога.
В конце концов, Виктор не выдержал и резко сказал:
- Если бог и существует, то он - жуткий паскуда!
- Да как ты смеешь?! - с криком возмутился мужик, вылупив глаза.
- Смею, - спокойно сказал Виктор. - Если это - божий мир, какого хрена в нём умирают от жутких болезней дети? Маленькие дети! И на это воля его?
- Плата за грехи родителей, - уверенным тоном сказал чувак.
- Смерть ребёнка за какие-то там проступки родителей? И это, по-твоему, нормально? Да ты реально ебанутый! - Виктор встал и вышел на балкон.
- Да кто он такой?! - возмущённо спросил "у Богий".
- Витя - онколог, - сказала именинница - Лида. - Он такое видел, после чего верить в бога невозможно.
Человек собирался что-то сказать, но один из гостей рявкнул:
- Заткнись, ушлёпок! А то я тебя в тарелке утоплю на хрен!
Ну, и как не ненавидеть таких людей? Вера и абсолютная уверенность в её истинности. К этому - ощущение себя правильным, посве... (или ...свя...) ...щённым. Омерзительно.
Он видел разных людей - детей умерших родителей, родителей умерших детей, умирающих от рака, и не только, стариков и малолетних. И разных живых тоже.
И с отношениями с живыми получалось как-то не очень. Он так и не влезал в глубокие отношения с женщинами. Да, секс - штука приятная, но только ради него строить отношения казалось ему нелепым. Он был симпатичным - внешне, по крайней мере - молодым мужиком, так что проблем с потрахушками не было. Причём, по большей части, прямо в клинике. Его это устраивало.
Однажды он увидел, что в клинике появилась новая медсестра - молоденькая, на вид, невысокая девушка с короткими чёрными волосами. Он быстро выяснил, что зовут её Лиза, что ей двадцать три года, и она не замужем. Её возраст его чуть удивил и порадовал. Прикольно ведь, когда юная на вид оказывается вполне взрослой. Да, в этом есть чуть "извращенского", но это вполне позволительно. Кажется.
Вскоре они познакомились. В столовой. С Лизой оказалось приятно поболтать. Даже если ни о чём. С ней был тот случай, когда женщина хороша целиком, без выдающихся черт. Все части её тела - не большие - отлично сочетались.
Они встречались, время от времени, обменивались несколькими фразами, иногда даже доходило до лёгкого смеха. Это были приятные - ему - встречи. В конце концов, он с удивлением осознал, что ему хочется большего - отношений.
Не смотря на её предупреждение, у неё, со временем, сложились хорошие отношения с Мишкой. Его мать - Зинка - часто устраивала попойки в их комнате, так что Мишке, особенно зимой, приходилось кантоваться в коридоре. Она замечала это несколько раз и, в конце концов, пригласила его к себе, напоила чаем с курабье, и они просидели рядом на диване, смотря телек и периодически болтая на разные темы.
Занятно, но ей понравилось это. Она почти ощутила себя ровесницей Мишки - когда были просто "поболтушки", без малейшего намёка на вероятность секса. И в этом было равенство. Она давно такого не ощущала.
Как-то, при очередных посиделках, Мишка, чуть смущаясь, спросил:
- Ты чем-то болела?
- Да. По-женски, знаешь ли.
- Но теперь всё нормально?
- Ну да, в принципе.
- Ничего серьёзного не было?
- Было. Но с этим разобрались.
- Значит, дети могут быть?
Она помолчала несколько секунд.
- Нет. Не могут. Вырезано.
- Как жаль! - На его лице было искреннее сожаление, что для неё было приятно.
Уже собираясь уходить, он, внезапно, в порыве, обнял её, явно старательно прижавшись к ней всем телом. И ей это было приятно. Да, он прижал своими ключицами её титьки, но в этом их обоюдном ощущении не было ничего сексуального. Просто приятная близость.
Через пару месяцев она, снова увидев Мишку в дальнем конце коридора и услышав пьяный ор из их комнаты, призывно махнула ему рукой. Они дружно "приговорили" коробку роллов. Пока ели, он сказал:
- Сейчас упьётся, вырубится, и я пойду.
Но когда, почти в двенадцать, они открыли дверь, то услышали всё такой же ор.
- Нихрена она не вырубится! - раздражённо скривилась она. - Ладно, переночуешь у меня.
- Как?! - Он был явно очень удивлён.
- Разберём диван, ляжем валетом. Будем считать, что я твоя очень старшая сестра.
По его улыбке было понятно, что ему очень понравилось такое допущение. Когда они разбирали диван, Мишка спросил:
- У тебя есть покрывало? Я под покрывалом сплю обычно.
Покрывало было. Когда они всё постелили, Светлана сказала:
- Так, раздевайся, ложись и поворачивайся к стенке. На стриптиз не надейся.
Почти рассмеявшись, Мишка принялся раздеваться. Увидев, какие на нём трусы, она невольно брезгливо поморщилась. Когда он лёг и отвернулся к стене, она потушила свет и пошла в ванную, которую она, из-за маленького размера, называла мойкой. Там она переоделась в ночнушку, которая была короткой и полупрозрачной, так что даже в свете уличных фонарей было очевидно отсутствие лифчика и наличие трусов.
Когда она улеглась под одеялом, Мишка повернулся на спину. После минуты молчания, он неуверенно спросил:
- Можно нескромный вопрос?
- Если не боишься нескромного ответа.
После некоторой паузы он, всё-таки, решился:
- Правда, что вам нужен обязательно... ну... большой... член?
Она невольно рассмеялась:
- Предпочтительно, конечно! Хотя, кому как, вообще-то. Но всё-таки лучше... А с чего такой интерес?
- Просто... если на вас посмотреть... на ваши... размеры...
Тут она просто расхохоталась:
- Ты не представляешь, сколько в нас может влезть!
- И это приятно?
- Очень даже. Вот так мы устроены. Но почему тебя это волнует? Рановато ещё вроде.
- Ну... Мать сказала, что мой мизер никому не будет нужен.
- Сука драная! Забудь. Ты вырастешь, и что надо отрастёт. Будь уверен. Ты пацан не щуплый, ширококостный. Так что не волнуйся. А с чего она это вякнула?
- Ей нравится издеваться надо мной.
- Тварь! Не обращай внимания. - Через пару минут она сказала: - Миш, переляг сюда, ко мне.
Он, с радостной улыбкой невидимой в темноте, перекинул подушку и улёгся поближе к ней. Она повернулась на бок и обняла его. Он тоже обнял её и чмокнул в щёку. Это была приятная близость. В спокойном значении этого слова. Между ними были одеяло и покрывало, но ещё между ними было тепло. Не столько от тел, сколько от чувств. Безсексуальных чувств.
Когда она проснулась утром, Мишка уже не спал, глядя на неё с улыбкой. Она встала, спокойно дав ему оценить прозрачность своей сорочки. Он оценил. Но она, уходя в мойку, не видела выражение его лица.
Когда она вернулась в халате, он уже убрал почти всю постель. Они позавтракали бутербродами с колбасой и чаем, и Мишка, с явной неохотой, ушёл выяснять, что творится в его "пенатах".
Дня через три Светлана встретила Лизку в коридоре. Внезапно ощутив прилив гнева, она подошла к Лизке, схватила её за грудки и прижала к стене.
- Ты, сучка грёбанная! Ты как к сыну относишься, тварь?! Ты пацану всю жизнь засираешь! - Она тряхнула Зинку так, что та ударилась затылком о стену. - Ты о нём совсем не думаешь? Собственного сына не любишь? Хочешь, чтобы он в конце концов в детдоме оказался?! Тварь!
Она отпустила Зинку, отошла на шаг, и залепила той такую сильную пощёчину, что Зинка чуть завалилась в сторону. Всё это, одобрительно улыбаясь, наблюдали три соседки и один сосед.
Мишке, конечно, рассказали о случившемся, но он, вопреки ожиданиям Светланы, не сказал ей не слова по этому поводу. Ну и правильно, решила она.
Он попытался развить отношения с Лизой. Ну, а что тут делать? Он просто сказал, что она ему очень нравится, и он хотел бы... Лиза, с грустным выражением лица, отрицательно покачала головой:
- Не получится.
- Почему?
- Я не приемлю секс. Вообще.
- А что так? Убеждения?
Лиза несколько секунд колебалась.
- Нет. Страх. С детства остался.
- Травматический опыт?
- Нет, просто детские представления. Потом ещё и порнушка в двенадцать. В итоге - равный страх перед сексом и деторождением. Что внутрь, что изнутри. Ужас. Я понимаю, что глупо, но ничего не могу с собой поделать.
- Ну, сначала можно ласками обойтись.
Лиза искренне улыбнулась:
- Но для этого мужчина не нужен.
- А с языком?
Лиза игриво закатила глаза.
- С чего вы взяли, что это так значительно? Вы не допускаете, что женщина может подумать "Блин, какой извратный придурок!"?
Виктор рассмеялся.
- Да, верно. Когда такое делается, считается, что это должно быть как-то оценено. Ведь приятно делаешь. Ну, ведь реально приятно.
- Вероятно. Но я не могу.
Опять облом. Причина не имеет значения. Ощущение облома одинаково всегда. И в сожалении нет толка.
У стычки Светланы с Зинкой последствий не было. Попойки продолжались. Пока, во время очередной, Лизка не получила ножом в живот от собутыльника.
Светлана выглянула в коридор, услышав громкие крики, среди которых слышался голос Мишки. Ужас висел в воздухе. Скорая приехала быстрее полиции и Зинку, вроде ещё живую, унесли на носилках, рядом с которыми шёл Мишка. У него было такое лицо, что у Светланы перехватило дух.
Он вернулся часа через три. На вопросительные взгляды соседей он сказал:
- Зашили. Сказали, жить будет. Внутри повреждений нет.
Светлана затащила его к себе, закрыла дверь и крепко его обняла. Он заплакал ей в левое плечо. Стало очевидно, что он ещё ребёнок, а Зинка, какая-никакая, но всё-таки мать. Распаскудное положение дел.
На этот раз они легли спать под одним покрывалом, ибо было лето и слишком тепло для одеяла. У неё было чёткое сознание, что к её телу прижимается ребёнок. Не важно, что ему было почти тринадцать. Сегодня это был ребёнок, который чуть не потерял маму.
Наутро она сказала Мишке, что пока он поживёт у неё, а днём, когда она работает, сможет перекусить у тёти Лиды - они договорились, - которая сидела в декретном с полуторагодовалой Анюткой, которую Мишка обожал держать на руках.
Лизка вернулась где-то через неделю. Тихая, унылая, будто прибитая. У них теперь была спокойная жизнь. Было похоже, что Лизка если не одумалась, то точно притормозила.
Правда, через несколько дней раздались крики. Громче всего, на этот раз, был голос Мишки. Светлана выглянула в коридор и увидела, что перед дверью комнаты Мишки и Лизки стоят два мужика, один с пакетом. Мишка стоял в двери и кричал:
- Здесь бухания больше не будет! Проваливайте!
- Не залупайся, щенок! - буркнул один из мужиков.
Внезапно Мишка сделал несколько быстрых движений, и оба мужика получили по яйцам. Согнувшись от боли, оба получили по морде. Тут подошёл сосед Александр - здоровый мужик - добавил каждому в корпус и швырнул по коридору.
- Сказано - убирайтесь! Ещё раз увижу - расхерачу до инвалидности.
Всё это время Лизка стояла в глубине комнаты с растерянным выражением лица. Вообще возникало ощущение, что растеряна теперь постоянно. Как-то она, к удивлению Светланы, тихо-доверительно заговорила с ней в коридоре.
- Слушай, я просто не знаю, как с Мишкой быть. Мне кажется, что я его не знаю. Вот ты с ним как-то ладишь. Вы общаетесь. А я не знаю, о чём с ним говорить.
- С ним просто жить надо нормально. Вы - мать и сын.
- Я - никакая мать. Мне кажется, что он меня и за мать не считает.
- Ошибаешься! Тогда, когда он приехал из больницы, они плакал. Он был ребёнком, который чуть не потерял маму. Ему от тебя ничего не нужно, кроме любви и понимания.
- А ты его понимаешь?
- Да. Он хороший пацан, со всем пацанским.
- Кажется, он тебя любит.
- Возможно. Но никак женщину, поверь. Типа, как старшую сестру. А Анюту - как младшую. Он это может, и не стесняется.
Блин! Вот так понимающе рассуждать о чувствах других, а в своих - как во мраке на карачках. После операции почти год прошёл. Понятно, что всё зажило, уже можно, всё, что нужно, на месте. Казалось бы "Ну и вперёд!". А она не могла. Она реально соскучилась по сексу, по этим ощущениям. Очень соскучилась. Но что-то внутри тормозило её. Хотя эти мысли были нелепы, они работали как первоклассные тормоза. Наличие шва и "необходимость" его объяснять. Ну, бред ведь! А...
Но ощущений хотелось по-любому. Так что, издевательски надсмехаясь на собой, она купила вибратор (или как про себя выплёвывала самотык). Хотя, по большей части, всё обходилось поверхностным. Ну да, достаточно приятно, но все равно не то. Хотелось мужика, хоть убейся. Здорового мужика.
Его всё-таки вынудили поехать на могилу матери. Чёрт бы их подрал! И когда они подходили к могиле, на их лицах, и их урывистых взглядах на него было какое-то ожидание. И чего они ожидали? Что он, в слезах, упадёт на колени у могилы? Но это была просто могила с довольно большим гранитным памятником. И в нём была проблема. На памятнике было её лицо. Будучи неестественно большим - почти во всю ширину памятника, - оно выглядело неестественно. И из-за размера оно потеряло всю свою симпатичность. Он прекрасно помнил совсем небольшое, симпатичное, нежное лицо матери. В этом лице не было ни симпатичности, ни, тем более, нежности.
Он делал, что ему сказали - убрал ещё прошлогодние листья, вырвал траву по краям могилы, подмёл вокруг. Когда он увидел, как тётушка протирает памятник мокрой тряпкой, водя ею по пусть несимпатичному, но лицу его матери, он отвернулся. Потом тётушка сидела на примогильной скамейке, старательно выпирая на лицо скорбное выражение. Получалось не очень. Это было охренительно лицемерно. Девятнадцать лет прошло. Ту возможна грусть, но не скорбь.
Когда они уходили, он не обернулся. Тётушка спросила:
- Хороший памятник, да?
- Нет.
- Почему?!
- Слишком большое лицо. Это не мама.
Его дядя, автоматически, согласно кивнул.
- Но это она!
- Нет. Это её могила. Она - у меня в памяти. И это важнее.
Он до сих пор помнил, как это было приятно, когда она гладила его по голове. Неповторимое ощущение. Когда Настя - его женщина на данный момент - гладила его по волосам, ощущение было другое. Будто это только по волосам, а мама - именно по голове. "По головке", как говорила и осознавала она. И эти слова могут быть ласковыми только для ребёнка.
Он давно уже не был ребёнком. Девятнадцать лет. У него была память. И памятник - ни самим словом, ни назначением - никак не относился к этому. Поэтому он давно решил, что у него будет кремация и колумбарий.